/
Автор: Кизи К.
Теги: литература литературоведение художественная литература сша художественная литература американская литература библиотека всемирной литературы
ISBN: 5-699-16631-9
Год: 2006
Текст
Библиотека Всемирной Литературы
Кен Кизи
Над кукушкиным гнездом
Гаражная распродажа
Библиотека Всемирной Литературы
Серия основана издательством
ЭКСМО В 2002 году
Кен Кизи
Над кукушкиным гнездом
Гаражная распродажа
Перевод с английского
Москва
Эксм^
2ОО6
УДК 82(1-87)
ББК84(7США)
К 38
Перевод с английского ВТолышева, Н.Караева
Вступительная статья В.Нугатова
В оформлении использованы рисунки
КенаКизи
Оформление серии А.Бонда/кнхо
Оформление суперобложки А Меламеда
КизиК.
К 38 Над кукушкиным гнездом. Гкражная распродажа / Кен Кизи; [пер. с англ.
В.Голышева, Н.Караева; вступ. ст. В.Нугатова]. — М.: Эксмо, 2006. —
864 с.: ил. — (Библиотека всемирной литературы).
УДК 82(1-87)
ББК84(7США)
ISBN 5-699-16631-9
One Flew Over the Cuckoo's Nest © 1962 by Ken Kesey
Kesey's Garage Sale © 1967,1970, 1973 by Ken Kesey
AU rights reserved including the right of reproduc-
tion in whole or in part in any form. This edition
published by arrangement with Viking Penguin, a
member of Penguin Group (USA) Inc.
© Вступ. статья. В.Нугатов, 2006
© Перевод. В.Голышев, 2006
© Перевод. Н.Караев, 2006
© Издание на русском языке.
ООО “Издательство “Эксмо", 2006
Содержание
Сны Орегона
Валерий Нугатов
7
Над кукушкиным гнездом
Перевод В.Голышева
25
Гаражная распродажа
Кена Кизи
Перевод Н. Караев а
№
Сны Орегона
“...Все, что вижу, выглядит ...как внутренность громадной плоти-
ны. Огромные медные трубы уходят вверх, во тьму. Тянутся про-
водах невидимым вдали трансформаторам. На все налипло масло
и шлаковая пыль — на моторы, муфты, генераторы, красные и
угольно-черные.
Все рабочие движутся одинаково, скользящей легкой поход-
кой, плавными бросками. Никто не спешит. Он останавливается
на секунду, поворачивает регулятор, нажимает кнопку, включает
рубильник, искры от контактов озаряют одну сторону его лица бе-
лым светом, как молния, и он бежит дальше вверх по стальным
ступенькам, по шишковатому железному мостику—проходят друг
мимо друга стремительно и вплотную, шлепнув мокрым боком о
мокрый бок, как лосось хвостом по воде, опять останавливается,
высекает молнию из другого выключателя, бежит дальше. Они
мелькают со всех сторон, насколько хватает глаз, — эти картины-
вспышки с неживыми сонными лицами рабочих.
Рабочий закрыл глаза на бегу и упал как подкошенный; два
его товарища, бежавшие мимо, хватают его и на ходу забрасыва-
ют боком в топку. Печь ухает огненным жаром, и слышу, как лопа-
ются тысячи радиоламп, словно шагаешь по полю со стручками.
Этот звук смешивается с рычанием и лязгом остальных машин.
В нем слышен ритм, громовой пульс...”
Это отрывок из удивительного сна, приснившегося Вождю Шваб-
ре — индейцу Бромдену, одному из главных персонажей романа
“Над кукушкиным гнездом”, от лица которого ведется повествова-
7
Валерий Нугатов
ние. Книга вышла в свет в 1962 году в нью-йоркском издательстве
“Вайкинг” (ее перевод на русский, выполненный В. Голыше-
вым, — лишь в 1989-м, в “Новом мире”, с прискорбным опоздани-
ем почти на тридцать лет), а написал ее Кен Кизи — сын фермера,
великий американский писатель и одна из икон психоделической
революции 60-х. Позднее Дэйл Вассерман адаптировал роман для
сцены (в этой бродвейской постановке играл Кёрк Дуглас), а в
1975 году Милош Форман снял по нему известный фильм с голли-
вудской звездой Джеком Николсоном в роли Рэндла Макмерфи.
Подобно самой книге, картина имела феноменальный успех у
критиков, получив (впервые за всю историю) целых пять “Оска-
ров” — приз за лучший фильм, лучшую игру актера (Николсон),
лучшую игру актрисы (Луиза Флетчер, сыгравшая мисс Гнусен),
лучшую режиссуру и лучший сценарий (Лоуренс Хобен, Бо Голд-
ман). Сам Кизи утверждал, что фильма никогда не видел: передав
авторские права на экранизацию, он получил всего-навсего 20 000
долларов и, естественно, никак не мог быть этим доволен. Глав-
ная его эстетическая претензия к создателям кинокартины состо-
яла в том, что они отодвинули Вождя Швабру на задний план и
что повествование не велось от лица индейца. Думается все же,
разногласия между Кизи и съемочной группой были намного бо-
лее глубокими и принципиальными. Кизи написал прежде всего
визионерское, галлюцинаторно-сновидческое произведение — в
фильме же Формана не осталось и следа от неповторимой, сюрре-
алистической атмосферы книги, которая подверглась обидной,
уродующей прозаизации. Кино не просто не отвечало, оно во
многом искажало сам дух этого знакового романа, что, скорее все-
го, и вызвало раздражение и резкое неприятие писателя. Нельзя,
конечно, недооценивать объективных достоинств киноверсии и
блестящей актерской игры: если рассматривать фильм как от-
дельное произведение, в отрыве от первоисточника, это несо-
мненный шедевр, однако шедевр реалистического искусства. По-
казательно, что с другим культовым произведением бурной
психоделической эпохи—романом Хантера С. Томпсона “Страх и
отвращение в Лас-Вегасе” (1971) — подобной накладки не произо-
шло, и его экранизация, осуществленная Терри Гиллиамом в 1998
году, с феерической игрой лысого Джонни Деппа в роли Рауля
8
Сны Орегона
Дюка, оказалась конгениальной оригиналу (возможно, это во
многом объясняется удачным совпадением темпераментов писа-
теля, режиссера и исполнителей). Именно своим сухим и ‘‘труп-
ным” (по выражению самого Кизи) реализмом фильм Формана
радикально отличается от романа — плода загадочных, порой
кошмарных видений, галлюцинаций и снов. Снов Орегона.
Так какой же человек эти сны видел? Кем он был и откуда взялся?
Кен Элтон Кизи родился 17 сентября 1935 года в провинци-
альной Ла-Хунте, штат Колорадо, но еще в раннем детстве пере-
ехал вместе с семьей в Орегон — в город Спрингфилд. (Отметим
для справки, что американский Северо-Запад в целом был не так
уж богат писательскими талантами, однако, помимо самого Ки-
зи, с Орегоном связаны по крайней мере еще два автора миро-
вой величины — писательница-фантаст Урсула К. Ле Гуин и зна-
менитый современный прозаик Чак Паланик, автор культового
романа “Бойцовский клуб”. Кроме того, штат всегда славился
своими вольнодумными, анархистскими веяниями.) Кизи был
младшим сыном, и юность его прошла на отцовской ферме в до-
лине Уилламетт. Будущий идеолог контркультуры рос в деревен-
ской атмосфере и воспитывался в добропорядочной, набожной
американской семье, чей патриархальный уклад основывался на
традиционных протестантских ценностях. В школе, а затем в
колледже Кизи был первоклассным спортсменом и даже стал
чемпионом штата по борьбе. Преподаватели утверждали, что
Кен подает большие надежды и, “несомненно, преуспеет в жиз-
ни”. Вряд ли они имели в виду тот успех среди поколения “детей-
цветов”, которого их питомец впоследствии добился. Этот пери-
од жизни Кизи затронул Чак Кайндер в романе “Медовый месяц”
(2001), посвященном немного более позднему поколению авто-
ров, закончивших Стэнфорд. В молодом Кизи поражает прежде
всего это физическое и моральное здоровье и благополучие, не
предполагающее никаких интеллектуальных или спиритуалисти-
ческих вывертов и перверсий. Его часто сравнивали с джеклондо-
новскими персонажами, называли этаким Мартином Иденом с
Северо-Запада. Внешне в провинциальном юноше ничто не пред-
вещало появления бунтаря против косных схем жизни и восприя-
9
Валерий Нугатов
тия действительности, нарушителя послевоенного американско-
го спокойствия. Навсегда сохранился у Кизи и тягучий деревен-
ский говорок, которым он затем намеренно щеголял: фермер-ви-
зионер так никогда и не встретил подлинного понимания и
поддержки у “яйцеголовых интеллектуалов”, хотя при этом пре-
красно ладил и находил общий язык с Ангелами Ада—байкерами-
беспределыциками из самой экстремальной молодежной группи-
ровки тех лет.
По окончании школы Кизи сбежал из дома с одноклассницей
Фэй Хэксби—бессменной своей спутницей, от которой у него бы-
ло четверо детей, в том числе сын Джед (погибший в 1984 году в
автокатастрофе), дочери Зейн и Шэннон, а затем поступил в Уни-
верситет Орегона на журналистский факультет, который закон-
чил в 1957-м. В следующем году он был награжден Национальной
стипендией Вудро Уилсона и зачислен на курсы писательского ма-
стерства в Стэнфордский университет. Так определились предпо-
чтения: Кен решил стать писателем. По словам Тома Вулфа (кото-
рому далеко не во всем можно доверять), автора знаменитой
эпопеи в жанре “истерического реализма” “Электропрохлади-
тельный кислотный тест” (1968), с большой любовью живописую-
щей психоделические приключения Кизи и его единомышленни-
ков, молодой прозаик даже написал роман о студенческом спорте
“Конец осени” — книгу, судьба которой неизвестна. Именно в
Стэнфорде произошло эпохальное событие, оказавшее решающее
влияние на самого Кизи, его судьбу и творчество. Один из друзей
предложил ему немного подзаработать: на факультете психологии
проводились опыты с использованием психоактивных веществ, в
том числе ЛСД, псилоцибина, мескалина и ИТ-290(АМТ). С их
помощью американские психиатры стремились искусственно вы-
звать у подопытных состояние острого психоза, чтобы узнать о
внутренних переживаниях душевнобольных как бы из первых
рук, но в то же время — от психически нормальных людей. Затея
была рискованная, но Кизи, с одной стороны, привлекла ее аван-
тюрность, а с другой — возможность удовлетворить свою потреб-
ность в расширении рамок собственного сознания (финансовая
подоплека, очевидно, играла второстепенную роль: студентам
платили всего 20 баксов за сеанс). Ученые-психологи из Стэн-
1О
Сны Орегона
фордского университета даже предположить не могли, что акаде-
мические опыты, проводившиеся в его стенах, в скором времени
приведут к глобальному перевороту в сознании не только населе-
ния США, но и всего Западного мира. По иронии судьбы у исто-
ков этого переворота стояли обычные студенты, решившие сов-
местить полезное с приятным: слегка поправить финансы и в то
же время получить новые, небывалые впечатления (впрочем, не
все из них оказались на поверку приятными). Придя в восторг от
своих нечаянных открытий, эти пассионарные личности захоте-
ли рассказать о них всем и наконец-таки осчастливить погрязшее
в скуке и рутине человечество — желание понятное, похвальное,
но, как и многие увлечения молодости, достаточно наивное.
“Психоделическая революция” 60-х, конечно, не выполнила (да и
не могла выполнить) своих сверхзадач, но мир после нее стал со-
вершенно другим (хуже или лучше — вопрос сложный), и немалая
заслуга в этом, несомненно, принадлежала Кену Кизи — Писате-
. лю и Человеку.
Вождь Швабра явился к нему в одной из галлюцинаций, вы-
званных мескалином, в Госпитале для ветеранов Менло-Парк —
психушке, где Кизи дежурил в ночную смену. Завеса привычной
реальности приоткрылась, и он увидел картины и персонажей,
сокрытые от непробужденных глаз, затянутых спасительной пе-
леной, но от этого не менее реальные, по-особому реальные и да-
же в чем-то сверхреальные. Видение Вождя Швабры стало от-
правной точкой великого романа и затем сопровождало Кизи
всю жизнь. Оно пришло из потустороннего мира — того Зазерка-
лья, откуда по-настоящему одаренные писатели и художники из-
влекают свои неповторимые и потрясающе живые образы.
Вспомним “легкие галлюцинации”, о которых твердил Набоков,
называя их — их, а вовсе не жизнь — первоисточником всех своих
романов. Набоков, как и большинство других больших писате-
лей, вполне обходился без внешних химических средств стимуля-
ции этих магических видений, но Кизи с самого начала “облегчи-
ли задачу”: ЛСД и другие галлюциногены позволили ему сразу
увидеть главное, не задерживаясь взглядом на мелочах. Фактичес-
ки вскрыть один из глубинных, основных архетипов образной со-
кровищницы американского континента, которым была симво-
11
Валерий Нугатов
лическая и в то же время поразительно живая фигура индейца
Бромдена, сочетающего в себе черты краснокожего отца и белой
матери. Галлюциногены позволили Кизи заглянуть вглубь зага-
дочной, притягательной и чаще всего необъяснимой реальности
снов, которыми он затем поделился со своим персонажем, рож-
денным из этих же сновидений. И вот сну снятся сны:
“Пол спальни выезжает из шахты в машинный зал. Сразу ви-
жу, что над нами подвесной транспортер вроде тех, которые на
бойне, — ролики на рельсах, чтобы перевозить туши от холодиль-
ника к мяснику, не особенно утруждаясь. Двое в брюках, белых ру-
башках с засученными рукавами и узких черных галстуках стоят
над нашими кроватями, прислонясь к перилам железного мости-
ка, разговаривают, жестикулируют, сигареты в длинных мундшту-
ках рисуют огненные красные петли. Они разговаривают, но сло-
ва их тонут в размеренном грохоте зала. Один щелкнул пальцами,
и ближайший рабочий круто поворачивается и подбегает к нему.
Тот показывает мундштуком на одну из кроватей, рабочий — ры-
сью к стальному трапу, сбегает к нам, скрывается между двумя
трансформаторами, громадными, как картофельные погреба.
Появляется снова, тащит крюк, подвешенный к потолочному
рельсу, держась за крюк, несется гигантскими шагами мимо моей
кровати. И ревущая где-то топка вдруг освещает его лицо прямо
надо мной. Лицо красивое, грубое и восковое, как маска, оно ни-
чего не хочет. Я видел миллионы таких лиц” (И куда же вы их все
задевали, пан Форман?).
Кизи видел миллионы таких и других лиц, и, вероятно,
лишь некоторые обрели в его воображении ту степень плотнос-
ти и осязаемости, что необходима правдоподобным персона-
жам романа. Это и Рэндл П. Макмерфи — бунтарь и борец с Сис-
темой, или Комбинатом, как называется она в книге, и его
главный враг — старшая сестра мисс Гнусен, которая этот Ком-
бинат воплощает, и пестрая галерея пациентов психушки, от
Хроников до Острых, лечащихся там в основном добровольно:
интеллектуал Хардинг, инфантильный Билли Биббит, впавший в
маразм полковник Маттерсон и все остальные. Нередко отмеча-
ют сходство художественной манеры Кизи с приемами массовой
литературы, в частности комиксов, и его герои действительно
12
Сны Орегона
нередко превращаются в сознании описывающего их Бромдена
в забавных мультяшных персонажей: они то гротескно уменьша-
ются до размеров махоньких зверушек, то гипертрофически вы-
растают, приобретая невиданный вес и значение. Однако не сто-
ит забывать, что это не просто “прием”, а одна из особенностей
восприятия в измененном состоянии (в котором пребывал не
только сам Кизи при написании книги, но и рассказчик Швабра,
галлюцинирующий то ли вследствие психического расстройст-
ва, то ли под воздействием лечебных “облаток”). Полностью из-
меняется и восприятие времени: оно то непомерно растягивает-
ся — и тогда одна минута может длиться днями, неделями и
месяцами, то фантастически ускоряется, и при этом в одну секун-
ду без труда укладываются целые дни. Бромден обвиняет в подоб-
ных манипуляциях со временем старшую сестру — олицетворе-
ние всесильного Комбината, которая также с помощью
специальных приспособлений пускает в палаты и другие поме-
щения больницы особый туман, мешающий пациентам видеть и
даже беспрепятственно передвигаться. И снова-таки — вряд ли
это просто метафора или “аллегория”: туман у Кизи вполне ося-
заемый, плотный, сверхреальный, писатель его явственно ви-
дит, и это ощущение передается нам. Греза длится, временами
сгущаясь в кошмар, а порой разрежаясь до прозрачности яви, но
это “прояснение” обманчиво — действие от начала до конца про-
исходит в параллельном, потустороннем мире...
Глупо было бы отрицать тот пафос социального обличения,
который в романе, безусловно, присутствует и на котором многие
критики в первую очередь акцентировали внимание, называя
книгу шедевром реализма и, следовательно, совершенно не улав-
ливая подлинной ее сути. Наследуя богатым традициям американ-
ской реалистической литературы, включая того же Джека Лондо-
на, Уильяма Фолкнера (чья принадлежность к реалистической
школе тоже во многом спорна, хотя и по другим причинам), Эр-
неста Хемингуэя, Ф. Скотта Фицджералда и многих других, Кизи
взглянул на освященный их именами романный “фрейм” сквозь
открытую им новую галлюцинаторную призму. В результате ему
удалось создать произведение, парадоксально сочетающее в себе
старательно выстроенный по всем законам жанра реалистичес-
!3
Валерий Нугатов
кий сюжет и совершенно непривычную, призрачно-фантастичес-
кую его подачу. Такие писатели поколения битников, как Джек
Керуак или Уильям Берроуз, сознательно отказывались в своем
творчестве от сдерживающих ограничений традиционной сю-
жетной прозы и, стремясь достоверно отразить современное со-
знание, создавали каждый на свой лад разновидность “свободной
прозы”, по аналогии со “свободным стихом” — верлибром. Чрез-
вычайная оригинальность и неповторимость художественного
метода Кизи, его феномен заключаются в том, что ему удалось
влить новое, невиданное содержание в старые мехи повествова-
тельных форм, которые заиграли при этом иными, неожиданны-
ми гранями и красками.
Возможно, роман “Над кукушкиным гнездом” не превратился
в беспросветный экзистенциальный кошмар еще и благодаря теп-
лому, народному в истинном смысле слова и лукавому юмору, ни-
когда не изменявшему его автору. Парадоксальность этого произ-
ведения и его судьбы также проявилась в том, что, несмотря на
свой недвусмысленный трагизм, книга оказалась как нельзя более
созвучна умонастроениям не в меру оптимистического поколе-
ния хиппи. Невзирая на пресловутую “интоксикацию” психоак-
тивными препаратами, Кизи-писатель сохраняет удивительную
трезвость и ясность ума и ни на йоту не отступает от правдоподо-
бия: в этом тоже выражается величие автора и его творения, ко-
торое, вопреки своей острой злободневности и актуальности, до
сих пор не утратило эстетической и эмоциональной свежести.
Как уже было сказано, первый роман Кизи имел огромный успех
у критиков и читателей. Его полюбили сразу и надолго. Кизи тот-
час решил перебраться в Калифорнию и поселился в Ла-Хонде
(не путать с его родной Ла-Хунтой), расположенной в горах неда-
леко от Сан-Франциско. Там он пишет новый роман “Порою
блажь великая”, где изображает жизнь свободолюбивых лесоруб
бов, но одновременно с этим устраивает знаменитую хипповскую
коммуну, беспокойный быт которой с симпатией описан Алленом
Гинзбергом в нескольких его стихотворениях, ну и, конечно, То-
мом Вулфом в уже упомянутом романе. Само название последнего
заимствовано из новояза Кизи и его друзей: “кислотными теста-
ч
Сны Орегона
ми” они называли шумные, необузданные вечеринки в Ла-Хонде с
употреблением ЛСД и использованием других разнообразных
“психеделиков”. На этих безумных оргиях играла любимая рок-
группа Кизи “Чародеи” (позже переименованная в “Благодарных
мертвецов”) с фронтменом Джерри Гарсия и активно использова-
лись всевозможные средства воздействия на психику и сознание:
магнитофоны. микрофоны и громкоговорители, развешанные в
лесу; стробоскопы и флуоресцентные краски, которыми сам Кизи
выкрашивал не только стены построек, но даже деревья; медита-
ции и различные духовные практики... “Олдовые” (бывалые) хип-
пи устраивали кислотные тесты для “пионеров”, или новичков, и
залетных “цивилов”. ЛСД иногда незаметно подсыпали в пунш, и
ни о чем не подозревавшие гости отправлялись в свой первый
психоделический “полет”... (На новом историческом витке “кис-
лотные тесты” Кизи возвратились к нам в 90-е годы прошлого ве-
ка, правда, в другой, видоизмененной ипостаси: тогда появились
и стали приобретать растущую популярность рейв-дискотеки,
уже, конечно, лишенные шестидесятнической лихости и новиз-
ны, но технологически—да и химически — более оснащенные.) В
Ла-Хонду частенько наведывался впоследствии душа любой “ото-
рванной” компании, великий американский поэт Аллен Гинзберг
и другие весьма экстравагантные личности. Как уже говорилось,
боевое крещение “кислотой” прошли здесь и легендарные Анге-
лы Ада (что описано Хантером Томпсоном в одноименной кни-
ге), которых Кизи специально пригласил к себе в гости. Вот как
описал происходившее Гинзберг в стихотворении “Первая вече-
ринка у Кена Кизи с Ангелами Дда”:
Прохладная темная ночь сквозь мамонтовые деревья
стоят машины снаружи в тени
за воротами, тусклые звезды над
оврагом, на склоне горит костер
крыльцо и несколько утомленных душ сгорбились
в черных кожаных куртках. В огромном
деревянном доме, желтый подсвечник
в 3 ночи грохот динамиков
хай-фай Роллинг Стоунз Рэй Чарльз Битлз
15
Валерий Нугатов
Скачущий Джо Джексон и двадцать парней
танцуют под вибрацию пола
немного травки в ванной, девицы в алых
колготках, один мускулистый мужчина с гладкой кожей
часами танцует, вспотев, пивные банки
мятые разбросаны во дворе, повешенный
скульптура свисает с высокой ветки у ручья,
дети спокойно спят на кроватках в спальне
И 4 полицейских машины стоят за раскрашенными
воротами, красные мигалки вращаются в листве.
Трудно себе представить, как в такой веселенькой обстановке
можно было создавать величавую сагу о семейном клане лесору-
бов Стэмперов, — для этого нужно было по меньшей мере быть
Кеном Кизи! Но тем не менее книга была написана и опубликова-
на в 1964 году. Второй роман тоже получил широкое признание,
его экранизировали еще в 1971-м, в главных ролях снялись Пол
Ньюмен и Генри Фонда, а фильм был номинирован на две награ-
ды Киноакадемии. Несмотря на восторженные отзывы многих
критиков традиционного направления, второй роман Кизи во
многих отношениях уступает первому, и его можно даже рассмат-
ривать как своеобразный откат на позиции ортодоксального эпи-
ческого реализма. К сожалению, в последующие годы Кизи так и
не удалось создать произведения, равного по силе и оригинально-
сти “Кукушкину гнезду”. Складывается впечатление, что сама
жизнь становится для писателя интереснее литературы, да он и
сам неоднократно заявлял в интервью (которые, несмотря на дек-
ларируемую к ним нелюбовь, давал довольно часто) о своем неже-
лании становиться профессиональным литератором. Возможно,
в этом и была доля лукавства, но Кизи действительно оставался
всю жизнь скорее профессиональным фермером, да еще запис-
ным хохмачом, а писательство (которое так или иначе все же при-
носило ему немалый доход) считал своим хобби. Скорее всего,
это одна из форм противостояния Системе, хитроумного усколь-
зания от ее диктата и навешиваемых ею ярлыков, которые, по
мнению самого орегонского гуру, выхолащивают творческое на-
чало в жизни человека. Зрелый Кизи всегда придерживался фило-
16
Сны Орегона
софии здорового “пофигизма” и предлагал единственный и наи-
более действенный способ борьбы с теми жизненными явления-
ми, которые вас не устраивают (например, с войной во Вьетна-
ме): просто “начхать на них”.
В 1964 году, после публикации романа “Порою блажь великая”,
Кизи пригласили в Нью-Йорк. К тому времени вокруг него уже
сплотилась целая группа друзей и единомышленников, которые
называли себя “Веселыми проказниками” (точнее сказать — “при-
колистами”). Их объединяло стремление преодолеть социаль-
ные, духовные, эстетические, сексуальные, бытовые ограниче-
ния, навязываемые благонравным американским обществом,
чтобы ощутить полноту жизни, расцветив ее всеми красками сво-
их психоделических грез. В то же время, в отличие от предыдуще-
го поколения битников, они старались не замыкаться в себе, а хо-
тели подарить невиданные ощущения и впечатления всем
желающим, надеясь тем самым изменить весь мир. Задача, конеч-
но, была претенциозная и невыполнимая в том объеме, в каком
она изначально, в экстазе шестидесятнической эйфории, задумы-
валась. Но так или иначе, молодым бунтарям все же удалось изме-
нить окружающий мир (пусть даже многие из них и погибли в во-
довороте духовных исканий) — правда, результат оказался не
совсем тот, на который они рассчитывали...
Но тогда, в 1964-м, все еще виделось в радужном свете. У Про-
казников (трудно сейчас сказать, кто был главным инициатором,
ведь они занимались в буквальном смысле “коммунальным” твор-
чеством) появилась сногсшибательная идея — купить старый
шкальный автобус “Интернэшнл Харвест” 1989 года выпуска, ра-
зукрасить его кричащими флуоресцентными красками и именно
на нем отправиться из Ла-Хонды через всю страну во Флашинг,
штат Нью-Йорк — на Международную выставку. В качестве води-
теля пригласили Нила Кэссади — прототипа Дина Мориарти, пер-
сонажа культового романа Джека Керуака “На дороге” — кумира
предыдущего поколения, ставшего символическим связующим
звеном между битниками и хиппи. Смена поколений ознаменова-
лась забавным смещением приоритетов: если хипстеры и битни-
ки разъезжали по стране в большом старом “хадсоне” и взятом на-
17
Валерий Нугатов
прокат “кадиллаке”, то проказники безумствовали на крыше разу*
крашенного кислотными цветами школьного автобуса. Спиртно-
му они предпочитали ЛСД. С женщинами общались на равных,
тогда как битники считали их не более чем сексуальными объек-
тами. Наконец, джазовые импровизации сменились психоделиче-
ским драйвом “Чародеев”. Мало того, участники знаменитой по-
ездки на автобусе, названном “Далше” (Furthur), поставили перед
собой дерзкую, хотя и утопическую цель: стереть границы между
жизнью и искусством и превратить серые буцни в нескончаемый
хэппенинг, втягивая всех на своем в пути в это фантастическое
действо. Хотя проводилось четкое деление на тех, кто “в автобу-
се”, и тех, кто “не в автобусе” — “цивилов”, добропорядочных, “ква-
дратных” граждан, Проказники пытались перетянуть как можно
больше людей на свою сторону. Взобравшись на крышу едущего ав-
тобуса, они часами исполняли “музыку толпы”, стремясь настро-
ить окружающих на свою сумасшедшую волну, которая, как выяс-
нилось, импонировала многим их зрителям и слушателям,
пожелавшим стать не просто наблюдателями, а полноправными
участниками этого разудалого спектакля. Кроме того, практичес-
ки вся поездка снималась на пленку, и в результате получился
очень необычный многочасовой фильм — этакий шизовый “роуц-
муви”, отдельные эпизоды которого Кизи впоследствии показы-
вал новым участникам своих “кислотных тестов”. Трансконтинен-
тальная одиссея Веселых Проказников явилась подлинным
триумфом жизнелюбия, любви и взаимопонимания — подобные
эмоционально-духовные всплески очень редки в мировой исто-
рии, и они, к сожалению, весьма недолговечны. Однако неуемной
компании “отъехавших” пассажиров все же удалось хотя бы на
краткое время превратить жизнь в сон, и наверное, это все же
большая удача. Позднее Кизи опубликовал “Дальнейшее рассле-
дование” (The Further Inquiry) — киносценарий с многочисленны-
ми фотографиями, сделанными во время поездки на одноимен-
ном автобусе. Сюжет там чрезвычайно запутанный: Кизи,
Кэссади и другие Проказники дают показания на некоем сверхъ-
естественном судебном процессе.
Уже в Нью-Йорке Кэссади познакомил Кизи с Гинзбергом и
Керуаком. Гинзберг пришел в восторг от увиденного, но Керуак
18
Сны Орегона
отнесся к этому представлению скептически. Видимо, он так и
не смог осознать всю глубину и новизну изменений, стремитель-
но происходивших в сознании общества, и навсегда остался
убежденным хипстером. Возможно также, Кизи и Керуак просто
не подходили друг другу по темпераменту. Между тем воодушев-
ленный Гинзберг решил свести Кизи с другой иконой психодели-
ческой революции 60-х — интеллектуальным гуру Тимоти Лири,
проводившим академические опыты с ЛСД и другими галлюци-
ногенами в Милбруке. Лири ненадолго вышел к Проказникам, по-
сидел с ними пару минут в автобусе и, сославшись на напряжен-
ный график научной работы, вскоре их покинул. Стало быть, и с
ним диалога у Кизи не получилось. Кизи, несомненно, отпугивал
утонченную публику с Восточного побережья своей мускулистой
фигурой борца, показным провинциальным выговором, кажу-
щейся простоватостью и фермерскими ухватками. Намного сво-
боднее чувствовал он себя в демократичной Калифорнии, а легче
всего дышалось ему на просторах Северо-Запада — в родном Оре-
гоне...
Сказка не могла длиться вечно, и отрезвление наступило
очень скоро. Вначале правительство США признало ЛСД неле-
гальным наркотиком и запретило ее употребление. Затем Кизи
был арестован за хранение марихуаны и, наконец, почувствовал
себя в шкуре своего героя Макмерфи. Он совершил издеватель-
ский побег в Мексику все на том же пестром автобусе “Далше”, по-
ставив полицию в идиотское положение. В Мексике он симулиро-
вал самоубийство, а сам тем временем тайно вернулся в Штаты и
даже успел выступить по американскому телевидению. На всевоз-
можные проказы и “приколы” он был в самом деле неистощим.
Как бы то ни было, Кизи арестовали повторно, и, несмотря на все
усилия адвокатов, ему пришлось отсидеть четырехмесячный
срок. Выйдя на волю, Кизи решил вместе с семьей вернуться на
родину, в Орегон, и поселился на ферме родителей в Плезант-
Хилле, расположенном в долине Уилламетт. Остаток жизни он
провел здесь.
Угодив в лапы правосудия, Кизи решил переменить тактику и
начал призывать своих соратников “выйти за пределы кислоты”.
Многие фактически восприняли это как ренегатство: мол, Кизи
19
Валерий Нугатов
спасовал перед Системой. А сам он между тем утверждал, что
“кислотный” период в действительности миновал и теперь необ-
ходимо уже обходиться без ЛСД, которая вызывает многочислен-
ные негативные последствия и может со временем принести
больше вреда, чем пользы. Отношение Кизи к наркотикам с года-
ми претерпело большие изменения. Он утверждал, что по-насто-
ящему чистую ЛСД принимал лишь в самом начале в психушке, ко-
гда этой “страшной антиамериканской дрянью” его потчевало
само Федеральное правительство. Поэтому он и советовал впредь
воздерживаться от “грязного”, смешанного продукта. В зрелом
возрасте Кизи также не одобрял употребление псилоцибина, “бы-
строго”, кокаина, седатиков и транквилизаторов. В конце концов
он остановил свой выбор на “старой доброй” травке, позволяю-
щей “быть справедливым, но при этом не быть сумасшедшим,
быть спокойным, но при этом не быть дураком, быть увлечен-
ным, но при этом не быть назойливым, и быть счастливым, но
при этом не впадать в истерику”. Еще один парадокс: пострадав в
свое время за хранение марихуаны, именно ей Кизи остался ве-
рен до конца. Но так или иначе, Кизи все же не был Макмерфи:
как уже говорилось, он избрал другой, ненасильственный способ
противостояния Системе. Кизи не желал быть раздавленным ею,
подобно своему свободомыслящему герою. Благодаря крестьян-
ской трезвости ума, Кизи прекрасно понимал, что силы слишком
уж неравны, и, изобразив в своем первом романе неизбежное по-
ражение, ожидающее всякого бескомпромиссного бунтаря, вос-
ставшего против Комбината, он, возможно, подспудно хотел пре-
достеречь своих читателей от опрометчивых действий, хотя
обаяние рыжего ирландца все равно оказалось сильнее. Во вто-
рой половине жизни Кизи предпочел просто не замечать всевла-
стных механизмов подавления, сумев таким путем сохранить сво-
боду и достоинство.
Обосновавшись на ферме в Плезант-Хилле, Кизи стал вести
более размеренную, уединенную жизнь, внешне как бы остепе-
нился и вплотную занялся сельским хозяйством, однако по-преж-
нему продолжал писать. Из-под его пера вышел, в частности, тре-
тий роман “Песня моряка”, опубликованный лишь в 1992 году.
Это аллегорическая книга, в которой фигурирует писатель сред-
20
Сны Орегона
них лет, напоминающий самого Кизи, и рок-группа под названи-
ем Dreadful Great (ироничная анаграмма Grateful Dead, “Благо-
дарных мертвецов”). Широкого успеха этот роман не имел. По-
мимо указанных произведений, библиография Кизи включает
т^тяке эксцентричный сборник “Гаражная распродажа Кена Ки-
зи” (1972) — его русский перевод впервые публикуется в настоя-
щем томе. Книга насквозь пропитана головокружительным духом
60-х и, в отличие от “Кукушкина гнезда”, представляет главным
образом исторический интерес, однако она, несомненно, доста-
вит огромное удовольствие русским поклонникам Кизи и любите-
лям раскованного психоделического творчества. Центральное
место занимает в ней другой киносценарий под названием “По ту
сторону границы” — плод коллективной фантазии самого Кизи и
его друзей: Пола Фостера, Кати Вагнер и Кена Бэббса. Следует
также упомянуть такие произведения, как “Сундук Дьявола”
(1986), “Пещеры” (1990), наконец, книги для детей, в частности,
сатирическую пьесу “Обманщик” (1999), написанную по мотивам
“Волшебника страны Оз” Л. Фрэнка Баума.
В 1990-е, на волне возрожденного интереса к контркультуре,
ценностям и идолам шестидесятых, Кен Кизи вновь стал изредка
появляться на публике. Так, например, в 1995 году, когда Тимоти
Лири узнал, что смертельно болен раком, он решил пригласить к
себе старых знакомых и по-дружески проститься с ними перед по-
следним “бестрепетным трипом” на тот свет. Кизи и Проказники
вновь Собрались вместе, отыскали на болотистом пастбище про-
ржавевший автобус “Далше”, заново его разукрасили и, как в бы-
лые времена, отправились на фестиваль “Hog Farm Pig-Nick”. Вы-
ступления Кизи, Лири, музыкантов и других ветеранов движения
были увековечены на кинопленке. В последний раз Кизи вышел
на сцену вместе с Веселыми Проказниками в 1997 году, на концер-
те группы “Phish”, во время исполнения песни “Восхождение пол-
ковника Форбина”. В последние годы жизни Кизи сценарист и
писатель Дэвид Уэддл решил навестить его на знаменитой ферме
с большим красным сараем и затем опубликовал об этом матери-
ал в журнале “Роллинг Стоун”. “С ним невозможно договориться
о встрече, — писал Уэддл, — ведь он неуловим. Нужно просто по-
ехать и встретиться с ним. Поэтому я и отправился на ферму, на-
21
Валерий Нугатов
деясь, что он со мной поговорит”. Уэддл провел в Плезант-Хилле
все выходные. Дом Кизи был полон его друзей и родственников.
В поле стоял полуразвалившийся автобус Проказников. Вся ут-
варь на ферме, а также музыкальные инструменты выкрашены в
разные цвета. Из динамиков в доме и на улице лились умиротво-
ряющие звуки рэггей, которым внимали не только люди, но и ко-
ровы. Уэддл рассказывает, как они вместе с Кизи бродили по го-
рам, причем старик знал названия всех растений, встречавшихся
на пути. После обеда они смотрели футбол, а затем вышли в поле,
чтобы подвинуть дождеватели для скота. “Он любил физический
труд, — пишет журналист, — и любил землю”. Такая вот северо-за-
падная буколическая идиллия, вероятно, призванная исторгнуть
у благонамеренного американского читателя слезу умиления. Од-
нако с трудом верится, что в жизни и душе постаревшего бунтаря
действительно царила такая уж деревенская простота и безмя-
тежность. На официальном веб-сайте писателя по-прежнему вы-
вешивались сводки о его очередных “бестрепетных трипах” и
его репортажи “прямо из пасти аллигатора”. “Мне кажется, те-
перь уже можно без опаски раскрыть действительную причину
бегства Бесстрашного Путешественника во Флориду, — сообщал
Пророк. — На прошлой неделе он принял паленой виагры, и во
сне, вызванном изнурением, его посетило видение: географиче-
ская карта, выцарапанная на внутренней стороне его век Испан-
ским Духом — самим Понсом де Леоном! То был путь к Источни-
ку Вечной Молодости, и Бесстрашен путешественник, что
избран для поиска этого мифического ключа...” Проказники ни-
когда, никогда не сдаются.
Еще в 1992-м Кизи заболел диабетом, затем перенес инсульт
и, наконец, у него обнаружили рак печени. Опухоль была инкап-
сулирована, и врачи решились на операцию. Все прошло вполне
успешно, писателю оставили около 60 % печени, с которой он
мог еще прожить несколько лет. Однако наутро после операции,
10 ноября 2001 года, Кен Кизи умер во сне в возрасте 66 лет.
“Мы хоронили Кена Кизи, — написал на его сайте ближай-
ший друг и сподвижник Кен Бэббе. — Могилу рыли три дня. Он
был крупным мужчиной. Рыли все. Я — 42 заступа, по количеству
лет, что я его знал. Это было в первый день. Ночью я проснулся и
22
Сны Орегона
вспомнил, что знал его 43 года... На следующий день я вырыл 43
заступа...
Мы хоронили Кена Кизи. Он лежал в гробу перед могилой.
Все мы, кто знал его, его друзья и родственники, рассказывали
свои истории о Кизи. Мы читали стихи. Пели. “Я больше не буду
войну изучать”. Проходили мимо гроба и клали в него памятные
вещицы. “Мы сойдемся у реки”. Заколотили крышку. “Разомкнется
ли круг?” Опустили его в могилу. “Качайся, милая повозка”. Броси-
ли веревки для спуска на гроб. “У нас в краю не знает смерть поща-
ды”. Мы по очереди засыпали могилу землей. “Возьми пять”. Я
бросил 43 лопаты. “Этого им не отнять у меня ”.
Мы плакали. Обнимались. Ели. Пили. Разговаривали. Игра-
ли. Мы похоронили Кена Кизи”.
Редко появляются на свет люди, способные этот свет, этот мир
хоть немного изменить, причем изменить в лучшую сторону, сде-
лать его ярче, богаче, полнее и сказочнее. Зачастую это “выходцы
из глубинки”, словно бы выношенные, взлелеянные и рожденные
самою Землей, страдающей от циничного и потребительского от-
ношения своих детей — большинства представителей рода люд-
ского. Эти несущие свет и радость люди — мечтатели и фантазе-
ры, неисправимые шалуны и проказники, они не от мира сего,
для них не существует никаких законов и преград, и если кто-то и
способен злоупотребить этой их врожденной свободой, то не они
сами, а разве что их менее одаренные и скудоумные подражатели.
Прекрасно видя все роковые изъяны и неизлечимые язвы этого
мира, они тем не менее создают свою собственную сказку, свой
собственный миф — в противовес серой, однообразной, законо-
послушной и губительной обыденности; они заставляют окру-
жающих поверить в собственные силы, в свои творческие спо-
собности, чтобы сбросить с себя хоть на время рабские путы
вселенского Комбината, пусть даже заплатив за эту кратковремен-
ную вспышку свободы собственным здоровьем и земной жизнью.
Эти визионеры приоткрывают перед нами иллюзорную завесу уп-
рощенного и закабаленного современного существования и пока-
зывают мир таким, “каков он на самом деле”: невероятно слож-
ный, нередко пугающий и непостижимый, но чарующий, далеко
28
Валерий Нугатов
не всегда безмятежный, светлый и радостный, но главное — не ис-
кусственный, не кукольный, а настоящий. Чудо в том, что без по-
добных людей (до них) сам этот настоящий мир был немного дру-
гим. И одно лишь осознание, что такие люди есть или были,
вселяет уверенность: за бесконечными шпалерами унылых подо-
бий и видимостей можно все же нащупать нечто подлинное, —
уверенность, которую мы, оставленные наедине с самими собой,
поминутно теряем, впадая в безысходное отчаяние.
Одним из таких чародеев, весельчаков и забавников был Кен
Кизи. Когда он ушел от нас, в мире стало немного темнее, солнеч-
ный свет слегка потускнел, а краски чуть-чуть поблекли. Но с нами
остались его книги, рисунки, фотографии, аудиозаписи и киломе-
тры кинопленки, на которых фантастический, сюрреальный
школьный автобус, гремя и неистовствуя, будет вечно мчаться —
дальше.
Валерий Нугатов
Над кукушкиным
гнездом
Вику Ловеллу,
который сказал мне, что дра-
конов не бывает, а потом при-
вел в их логово.
...Кто из дому, кто в дом,
кто над кукушкиным гнездом.
Считалка
Часть I
Они там.
Черные в белых костюмах, встали раньше меня, справят
половую нужду в коридоре и подотрут, пока я их не накрыл.
Подтирают, когда я выхожу из спальни: трое, угрюмы,
злы на все — на утро, на этот дом, на тех, при ком работают.
Когда злы, на глаза им не попадайся. Пробираюсь по сте-
ночке в парусиновых туфлях, тихо, как мышь, но их специ-
альная аппаратура засекает мой страх: поднимают головы,
все трое разом, глаза горят на черных лицах, как лампы в
старом приемнике.
— Вон он, вождь. Главный вождь, ребята. Вождь Шваб-
ра. Поди-ка, вождек.
Суют мне тряпку, показывают, где сегодня мыть, и я
иду. Один огрел меня сзади по ногам щеткой: шевелись.
— Вишь, забегал. Такой длинный, яблоко у меня с голо-
вы зубами может взять, а слушается, как ребенок.
Смеются, потом слышу, шепчутся у меня за спиной, го-
ловы составили. Гудят черные машины, гудят ненавистью,
смертью, другими больничными секретами. Когда я рядом,
все равно не побеспокоятся говорить потише о своих злых
секретах — думают, я глухонемой. И все так думают. Хоть
тут хватило хитрости их обмануть. Если чем помогала мне
в этой грязной жизни половина индейской крови, то помо-
гала быть хитрым, все годы помогала.
Мою пол перед дверью отделения, снаружи вставляют
ключ, и я понимаю, что это старшая сестра: мягко, быстро,
З1
Кен Кизи
послушно поддается ключу замок; давно она орудует этими
ключами. С волной холодного воздуха она проскальзывает
в коридор, запирает за собой, и я вижу, как проезжают на-
последок ее пальцы по шлифованной стали — ногти того
же цвета, что губы. Оранжевые прямо. Как жало паяльни-
ка. Горячий цвет или холодный, даже не поймешь, когда
они тебя трогают.
У нее плетеная сумка вроде тех, какими торгует у горя-
чего августовского шоссе племя ампква, — формой похожа
на ящик для инструментов, с пеньковой ручкой. Сколько
лет я здесь, столько у нее эта сумка. Плетение редкое, я ви-
жу, что внутри: ни помады, ни пудреницы, никакого жен-
ского барахла, только колесики, шестерни, зубчатки, отпо-
лированные до блеска, крохотные пилюли белеют, будто
фарфоровые, иголки, пинцеты, часовые щипчики, мотки
медной проволоки.
Проходит мимо меня, кивает. Я утаскиваюсь следом за
шваброй к стене, улыбаюсь и, чтобы понадежней обмануть
ее аппаратуру, црячу глаза — когда глаза закрыты, в тебе
труднее разобраться.
В потемках она идет мимо меня, слышу, как стучат ее
резиновые каблуки по плитке и брякает в сумке добро при
каждом шаге. Шагает деревянно. Когда открываю глаза,
она уже в глубине коридора заворачивает в стеклянный се-
стринский пост — просидит там весь день за столом, восемь
часов будет глядеть через окно и записывать, что творится
в дневной палате. Лицо у нее спокойное и довольное перед
этим делом.
И вдруг... Она заметила черных санитаров. Они все еще
рядышком, шепчутся. Не слышали, как она вошла в отделе-
ние. Теперь почувствовали ее злой взгляд, но поздно. Хва-
тило ума собраться и лясы точить перед самым ее прихо-
дом. Их лица отскакивают в разные стороны, смущенные.
Она, пригнувшись, двинула на них — они попались в конце
коридора. Она знает, про что они толковали, и, видно, се-
бя не помнит от ярости. В клочья разорвет черных парази-
тов, до того разъярилась. Она раздувается, раздувается —
32
Над кукушкиным гнездом
белая форма вот-вот лопнет на спине — и выдвигает руки
так, что может обхватить всю троицу раз пять-шесть. Огля-
дывается, крутанув громадной головой. Никого не видать,
только вечный Швабра Бромден, индеец-полукровка, пря-
чется за своей шваброй и не может позвать на помощь, по-
тому что немой. И она дает себе волю: накрашенная улыбка
искривилась, превратилась в оскал, а сама она раздувается
все больше, больше, она уже размером с трактор, такая
большая, что слышу запах механизмов у нее внутри — вроде
того, как пахнет мотор при перегрузке. Затаив дыхание, ду-
маю: ну все, на этот раз они не остановятся. На этот раз они
нагонят ненависть до такого напряжения, что опомниться
не успеют — разорвут друг друга в клочья!
Но только она начала сгребать этими раздвижными ру-
ками черных санитаров, а они потрошить ей брюхо ручками
швабр, как из спален выходят больные посмотреть, что там
за базар, и она принимает прежний вид, чтобы не увидели ее
в натуральном жутком обличье. Пока больные протерли гла-
за, пока кое-как разглядели спросонок, из-за чего шум, перед
ними опять всего лишь старшая сестра, как всегда спокой-
ная, сдержанная, и с улыбкой говорит санитарам, что не сто-
ит собираться кучкой и болтать, ведь сегодня понедельник,
первое утро рабочей недели, столько дел...
— ...понимаете, понедельник, утро...
— Да, мисс Гнусен...
— ...а у нас столько назначений на это утро... так что ес-
ли у вас нет особой надобности стоять здесь вместе и бесе-
довать...
— Да, мисс Гнусен...
Замолкла, кивнула больным, которые собрались вокруг
и смотрят красными, опухшими со сна глазами. Кивнула
каждому в отдельности. Четким, автоматическим движени-
ем. Лицо у нее гладкое, выверенное, точной выработки, как
у дорогой куклы, — кожа будто эмаль телесного цвета, бело-
кремовая, ясные голубые глаза, короткий носик с маленьки-
ми розовыми ноздрями, все в лад, кроме цвета губ и ногтей
да еще размера груди. Где-то ошиблись при сборке, постави-
33
Кен Кизи
ли такие большие женские груди на совершенное во всем
остальном устройство, и видно, как она этим огорчена.
Больные еще стоят, хотят узнать, из-за чего она напала
на санитаров; тогда она вспоминает, что видела меня, и го-
ворит:
— Поскольку сегодня понедельник, давайте-ка для раз-
гона раньше всего побреем бедного мистера Бромдена и
тем, может быть, избежим обычных... э-э... беспорядков —
ведь после завтрака в комнате для бритья у нас будет стол-
потворение.
Пока они оборачиваются ко мне, я ныряю обратно в чу-
лан для тряпок, захлопываю дочерна дверь, перестаю ды-
шать. Хуже нет, когда тебя бреют до завтрака. Если успел по-
жевать, ты не такой слабый и не такой сонный, и этим
гадам, которые работают в Комбинате, сложно подобраться
к тебе с какой-нибудь из своих машинок. Но если до завтра-
ка бреют — а она такое устраивала, — в половине седьмого, в
комнате с белыми стенами и белыми раковинами, с длинны-
ми люминесцентными трубками в потолке, чтобы теней не
было, и лица всюду вокруг тебя кричат, запертые за зеркала-
ми, — что ты тогда можешь против ихней машинки?
Схоронился в чулане для тряпок, слушаю, сердце сту-
чит в темноте, и стараюсь не испугаться, стараюсь ото-
гнать мысли подальше отсюда, подумать и вспомнить что-
нибудь про наш поселок и большую реку Колумбию,
вспоминаю, как в тот раз, ох, мы с папой охотились на
птиц в кедровнике под Даллзом... Но всякий раз, когда ста-
раюсь загнать мысли в прошлое, укрыться там, близкий
страх все равно просачивается сквозь воспоминания. Чув-
ствую, что идет по коридору маленький черный санитар,
принюхиваясь к моему страху. Он раздувает ноздри черны-
ми воронками, вертит большой башкой туда и сюда, нюха-
ет, втягивает страх со всего отделения. Почуял меня, слы-
шу его сопение. Не знает, где я спрятался, но чует, нюхом
ищет. Замираю...
(Папа говорит мне: замри; говорит, что собака почуяла
птицу; где-то рядом. Мы одолжили пойнтера у одного чело-
34
Над кукушкиным гнездом
века в Даллз-Сити. Наши поселковые псы — бесполезные
дворняги, говорит папа, рыбью требуху едят, низкий класс;
а у этой собаки — у ней инстинкт! Я ничего не говорю, но
уже вижу в кедровом подросте птицу — съежилась серым
комком перьев. Собака бегает внизу кругами — запах повсю-
ду не понять уже откуда. Птица замерла, и покуда так, ей
ничего не грозит. Она держится стойко, но собака кружит
и нюхает, все громче и ближе. И вот птица поднялась, рас-
правив перья, и вылетает из кедра прямо на папину дробь.)
Не успел я отбежать и на десять шагов, как маленький
санитар и один из больших ловят меня и волокут в комнату
для бритья. Я не шумлю, не сопротивляюсь. Закричишь —
тебе же хуже. Сдерживаю крик. Сдерживаю, пока они не
добираются до висков. До сих пор я не знал, может, это и
вправду бритва, а не какая-нибудь из их подменных маши-
нок, но, когда они добрались до висков, уже не могу сдер-
жаться. Какая тут воля, когда добрались до висков. Тут...
кнопку нажали: воздушная тревога! Воздушная тревога! — и
включает она меня на такую громкость, что звука уже будто
нет, все орут на меня из-за стеклянной стены, заткнув уши,
лица в говорильной круговерти, но изо ртов ни звука. Мой
шум впитывает все шумы. Опять включают туманную ма-
шину, и она снежит на меня холодным и белым, как снятое
молоко, так густо, что мог бы в нем спрятаться, если бы ме-
ня не держали. В тумане не вижу на десять сантиметров и
сквозь вой слышу только старшую сестру, как она с гикань-
ем ломит по коридору, сшибая с дороги больных плетеной
сумкой. Слышу ее поступь, но крик оборвать не могу. Кри-
чу, пока она не подошла. Двое держат меня, а она вбила мне
в рот плетеную сумку со всем добром и пропихивает глубже
ручкой швабры.
' (Гончая лает в тумане, она заблудилась и мечется в испу-
ге, оттого что не видит. На земле никаких следов, кроме ее
собственных, она водит красным резиновым носом, но за-
пахов тоже никаких, пахнет только ее страхом, который
ошпаривает ей нутро, как пар.) И меня ошпарит так же, и я
расскажу наконец обо всем — о больнице, о ней, о здешних
35
Кен Кизи
людях... И о Макмерфи. Я так давно молчу, что меня про-
рвет, как плотину в паводок, и вы подумаете, что человек,
рассказывающий такое, несет ахинею, подумаете, что та-
кой жути в жизни не случается, такие ужасы не могут быть
правдой. Но прошу вас. Мне еще трудно собраться с мысля-
ми, когда я об этом думаю. Но все — правда, даже если это-
го не случилось.
Когда туман расходится и я начинаю видеть, я сижу в днев-
ной комнате. На этот раз меня не отвели в Шоковый шал-
ман. Помню, как меня вытащили из брильни и заперли в
изолятор. Не помню, дали завтрак или нет. Наверно, нет.
Могу припомнить такие утра в изоляторе, когда санитары
таскали объедки завтрака — будто бы для меня, а ели сами—
они завтракают, а я лежу на сопревшем матрасе и смотрю,
как подтирают яйцо на тарелке поджаренным хлебом. Пах-
нет салом, хрустит у них в зубах хлеб. А другой раз прине-
сут холодную кашу и заставляют есть, без соли даже.
Нынешнего утра совсем не помню. Насовали в меня
столько этих штук, которые они называют таблетками, что
ничего не соображал, пока не услышал, как открылась
дверь в отделение. Дверь открылась — значит, время во-
семь или девятый, значит, провалялся без памяти в изоля-
торе часа полтора, техники могли прийти и установить что
угодно по приказу старшей сестры, и я даже не узнаю, что!
Слышу шум у входной двери, в начале коридора, отсю-
да не видно. Эту дверь начинают открывать в восемь, от-
крывают-закрывают по сто раз на дню, тыт-тыр, щелк. Каж-
дое утро после завтрака мы рассаживаемся вдоль двух стен
в дневной комнате, складываем картинки-головоломки,
слушаем, не щелкнет ли замок, ждем, что там появится.
Болыпе-то и делать особенно нечего. Иногда один из моло-
дых врачей, живущих при больнице, приходит пораньше
посмотреть на нас до приема лекарств—ДПЛ у них называ-
ется. Иногда жена кого-нибудь навещает, на высоких каблу-
ках, сумочку притиснув к животу. Иногда этот дурачок по
связям с общественностью приводит учительниц началь-
З6
Над кукушкиным гнездом
ной школы; он всегда прихлопывает потными ладошками и
говорит, как ему радостно оттого, что лечебницы для ду-
шевнобольных покончили со старорежимной жестоко-
стью: “Какая душевная обстановка, согласитесь!” Учитель-
ницы сбились в кучку для безопасности, а он вьется вокруг,
прихлопывает ладошками: “Нет, когда я вспоминаю преж-
ние времена, грязь, плохое питание и, что греха таить, же-
стокое обращение, я понимаю, дамы: мы добились боль-
ших сдвигов!” Кто бы ни вошел в дверь, это всегда не тот,
кого хотелось бы видеть, но надежда всегда остается, и,
только щелкнет замок, все головы поднимаются разом, как
на веревочках.
Сегодня замки гремят чудно, это не обычный посети-
тель. Rwioc сопровождающего, раздраженный и нетерпели-
вый: “Новый бальной, идите распишитесь”. И черные под-
ходят.
Новенький. Все перестают играть в карты и “монопо-
лию”, поворачиваются к двери в коридор. В другой день я
бы сейчас мел коридор и увидел, кого принимают, но сего-
дня, я вам объяснял уже, старшая сестра насовала в меня
сто килограммов, и я не в силах оторваться от стула. В дру-
гой день я бы первым увидел новенького, посмотрел бы,
как он просовывается в дверь, пробирается по стеночке,
испуганно стоит, пока санитары не оформят прием; потом
они поведут его в душевую, разденут, оставят, дрожащего,
перед открытой дверью, а сами с ухмылкой забегают по ко-
ридорам, разыскивая вазелин. “Нам нужен вазелин, — ска-
жут они старшей сестре,—для термометра”. А она то на од-
ного глянет, то на другого: “Не сомневаюсь, что нужен, — и
протянет им банку чуть ли не в полведра, — только смотри-
те не собирайтесь там все вместе”. Потом я вижу в душе
Двоих, а то и всех троих, вместе с новеньким, они намазы-
вают термометр слоем чуть ли не в палец толщиной, при-
певая: “О так от, мама, о так от”, — потом захлопывают
Дверь и включают все души, чтоб ничего не было слышно,
кроме злого шипения воды, бьющей в зеленые плитки. Ча-
ще всего я в коридоре и все вижу.
37
Кен Кизи
Но сегодня сижу на стуле и только слышу, как его приво-
дят. И хотя ничего не видать, чувствую, что это не обычный
новенький. Не слышу, чтобы он испуганно пробирался по
стеночке, а когда ему говорят о душе, не подчиняется с роб-
ким, тихим “да”, а сразу отвечает зычным смелым голосом,
что он и так довольно чистый, спасибо, черт возьми.
— С утра меня помыли в суде и в тюрьме вчера вечером.
И в такси сюда промыли бы до дыр, ей-богу, если бы душ
там нашли. Эх, ребята, как меня куда-нибудь переправлять,
так драят и до, и после, и во время доставки. До того до-
шел, что услышу воду — сразу бросаюсь собирать вещички.
Да отвали со своим градусником, Сэм, дай хоть оглядеться
в новой квартире. Сроду не был в институте психологии.
Больные озадаченно смотрят друг на друга и опять на
дверь, откуда доносится голос. А говорит зачем так громко —
ведь черные ребята рядом? Голос такой, как будто он над ни-
ми и говорит вниз, как будто парит метрах в двадцати над
землей и кричит тем, кто внизу. Сильно говорит. Слышу, как
идет по коридору, и идет сильно, вот уж не пробирается; у
него железо на каблуках и стучит по полу, как конские подко-
вы. Появляется в дверях, останавливается, засовывает боль-
шие пальцы в карманы, ноги расставил и стоит, и больные
смотрят на него.
— С добрым утром, ребята.
Над его головой висит на бечевке бумажная летучая
мышь — со Дня всех святых; он поднимает руку и щелчком
закручивает ее.
— До чего приятный осенний денек.
Разговором он напоминает папу, голос громкий и озор-
ной; но сам на папу не похож: папа был чистокровный ко-
лумбийский индеец, вождь — твердый и глянцевый, как ру-
жейный приклад. А этот рыжий, с длинными рыжими
баками и всклокоченными, давно не стриженными кудря-
ми, выбивающимися из-под шапки, и весь он такой же ши-
рокий, как папа был высокий: челюсть широкая, и плечи, и
грудь, и широкая зубастая улыбка, — и твердость в нем дру-
гая, чем у папы, — твердость бейсбольного мяча под обшар-
38
Над кукушкиным гнездом
панной кожей. Поперек носа и через скулу у него рубец -
кто-то хорошо ему заделал в драке, — и швы еще не сняты.
Он стоит и ждет, но никто даже не подумал ему отвечать, и
тогда он начинает смеяться. Всем невдомек, почему он сме-
ется: ничего смешного не произошло. А смеется не так, как
этот, по связям с общественностью, — громко, свободно
смеется, весело оскалясь, и смех расходится кругами, ши-
ре, шире, по всему отделению, плещет в стены. Не ватный
смех по связям с общественностью. Я вдруг сообразил, что
слышу смех первый раз за много лет.
Он стоит, смотрит на нас, откачиваясь на пятки, и сме-
ется, заливается. Большие пальцы у Него в карманах, а ос-
тальные он оттопырил на животе. Я вижу, что руки у него
большие и побывали во многих переделках. И больные и
персонал — все в отделении ошарашены его видом, его сме-
хом. Никто и не подумал остановить его или что-нибудь
сказать. Насмеявшись вдоволь, он входит в дневную комна-
ту. Теперь он не смеется, но смех еще дрожит вокруг него,
как звук продолжает дрожать в только что отзвонившем
большом колоколе, — он в глазах, в улыбке, в дерзкой по-
ходке, в голосе.
— Меня зовут Макмерфи, ребята, Р.П. Макмерфи, и я
слаб до картишек. — Он подмигивает, запевает: — ...И стоит
мне колоду увидать, я денежки на стол мечу... — И опять сме-
ется.
Потом подходит к какой-то кампании картежников,
толстым грубым пальцем трогает карты у одного острого,
смотрит в них, прищурясь, и качает головой.
— Ага, за этим ям прибыл в ваше заведение — развлечь и
повеселить вас, чудаки, за картежным столом. На пендлтон-
ской исправительной ферме уже некому было скрасить мне
Дни, и я потребовал перевода, понятно? Хо-хо, ты смотри,
как этот гусь держит карты — всему бараку видно. Я обстри-
гу вас, ребята, как овечек.
Чесвик сдвигает свои карты. Рыжий подает ему руку.
— Здорово, друг, во что играем? В “тысячу”? Того ты не
очень стараешься прятать карты. У вас тут не найдется нор-
39
Кен Кизи
мольной колоды? Тогда поехали — я свою захватил на вся-
кий случай, в ней не простые картинки... Да вы их проверь-
те, а? Все разные. Пятьдесят две позиции.
У Чесвика и так вытаращены глаза, и от того, что он
сейчас увидел, лучше с ним не стало.
— Полегче, не мусоль; у нас полно времени, наиграемся
вдоволь. Я почему люблю играть своей колодой — не мень-
ше недели проходит, пока другие игроки хотя бы масть раз-
глядят.
На нем лагерные брюки и рубаха, выгоревшие до цвета
снятого молока. Лицо, шея и руки у него темно-малиновые
от долгой работы в Поле. В волосах запуталась мотоциклет-
ная шапочка, похожая на черный капсюль, через руку пере-
брошена кожаная куртка, на ногах башмаки, серые, пыль-
ные и такие тяжелые, что одним пинком можно переломить
человека пополам. Он отходит от Чесвика, сдергивает ша-
почку и выбивает ею из бедра целую пыльную бурю. Один са-
нитар вьется вокруг него с термометром, но его не пойма-
ешь: только негр нацелился, как он влезает в кучу острых и
начинает всем по очереди пожимать руки. Разговор его, под-
мигивание, громкий голос, важная походка — все это напо-
минает мне автомобильного продавца, или скотного аукци-
онщика, или такого ярмарочного торговца — товар у него,
может, и не главный и стоит он сбоку, но позади него разве-
ваются флаги, и рубашка на нем полосатая, и пуговицы жел-
тые, и все лица поворачиваются к нему, как намагниченные.
— Понимаете, какая история: вышло у меня, по правде
сказать, на исправительной ферме несколько теплых разго-
воров, и суд постановил, что я психопат. Что же я — с судом
буду спорить? Да боже упаси. Хоть психопатом назови, хоть
бешеной собакой, хоть вурдалаком, только убери меня с го-
роховых полей, потому что я согласен не обниматься с их
мотыгой до самой смерти. Вот говорят мне: психопат — это
кто слишком много дерется и слишком много... кхе... Тут
они не правы, как считаете? Где это слыхано, чтобы у чело-
века случился перебор по части баб? Здорово, а тебя как
кличут? Я — Макмерфи и спорю на два доллара, что не зна-
40
Над кукушкиным гнездом
ешь, сколько очков у тебя сейчас на руках, — не смотри! Два
доллара, ну? Черт возьми, Сэм! Можешь ты хоть полминуты
не тыкать своим дурацким градусником?
С минуту новенький оглядывал дневную комнату.
С одной стороны больные помоложе — они называются
острыми, потому что доктора считают их еще достаточно
больными, чтобы лечить, — заняты ручной борьбой и кар-
точными фокусами, где надо столько-то прибавить, столь-
ко-то отнять и отсчитать, и получается правильная карта.
Билли Биббит пробует свернуть самокрутку, Мартини рас-
хаживает и находит вещи под столами и стульями. Острые
много двигаются. Они шутят между собой, прыскают в ку-
лак (никто не смеет засмеяться в полный голос — вся меди-
цина сбежится с блокнотами и кучей вопросов) и пишут
письма желтыми изжеванными огрызками карандашей.
Они стучат друг на друга. Иногда кто-то сболтнет о се-
бе что-нибудь ненароком, а сосед его по столику зевнет,
встанет, шасть к большому вахтенному журналу возле сест-
ринского поста и пишет, что услышал, что представляет те-
рапевтический интерес для всего отделения, — для этого,
дескать, и заведен вахтенный журнал, говорит старшая се-
стра, но я-то знаю, что она просто собирает улики, чтобы
кого-то из нас послать на правеж в главный корпус, и там
ему капитально переберут мозги, чтобы не барахлили.
А кто записал сведения в вахтенный журнал, тому про-
тив фамилии в списке ставят птичку и завтра позволят
спать допоздна.
Напротив острых с другой стороны — отходы комби-
натского производства, хроники. Этих держат в больнице
не для починки, а просто чтобы не гуляли по улице, не по-
зорили марку. Хроники здесь навсегда, признаются врачи.
Хроники делятся на самоходов вроде меня — эти еще пере-
Двигаются, если их кормить, — на катальщиков и овощей.
Мы, хроники, то есть большинство из нас, это машины с
внутренними неисправностями, которые нельзя почи-
нить, — врожденными неисправностями или набитыми, от-
того что человек много лет налетал лицом на твердые ве-
41
Кен К и з и
щи и к тому времени, когда больница подобрала его, он уже
догнивал на пустыре.
А есть среди нас, хроников, и такие, с которыми меди-
цина оплошала сколько-то лет назад, — пришли они остры-
ми, но туг преобразовались. Хроник Эллис пришел острым,
и его крепко попортили — поддали лишку в мозгобойной
комнате, которую негры зовут Шоковый шалман. Теперь он
прибит к стене в том же состоянии, в каком его стащили в
последний раз со стола, и в той же позе: руки распялены, ла-
дони согнуты, и тот же ужас на лице. Он прибит к стене, как
охотничий трофей. Гвозди выдергивают, когда надо есть,
когда хотят прогнать его в постель, когда мне надо подте-
реть под ним лужу. На прежнем месте он простоял так дол-
го, что моча проела пол и перекрытия, и он то и дело про-
валивался в нижнюю палату, и там сбивались со счета на
каждой проверке.
Ракли тоже хроник, поступил несколько лет назад как
острый, но с ним перестарались по-другому: неправильно
перемонтировали чтото в голове. От него тут спасу не бы-
ло: санитаров пинал, практиканток кусал за ноги — и его от-
правили на ремонт. Его пристегнули к столу, и, после того
как закрылась дверь, мы его довольно долго не видели, а
перед тем, как дверь закрылась, он подмигнул и сказал ухо-
дящим санитарам: “Вы поплатитесь за это, вороные”.
Привезли его в отделение через две недели обритого,
вместо лба жирный лиловый синяк, и над глазами вшито
по пробочке размером с пуговку. По глазам было видно, как
его выжгли внутри: глаза задымленные, серые и опустелые,
как перегоревшие предохранители. Теперь он целый день
только тем и занят, что держит перед своим выжженным
лицом старую фотокарточку, вертит, вертит ее в холодных
пальцах, а карточка давно замусолилась, с обеих сторон
стала серой, как его глаза, не поймешь, что на ней и было.
Персонал считает Ракли своей неудачей, а я, напри-
мер, не знаю, может, он и хуже был бы, если бы у них все
удалось. Теперь они чинят почти без ошибок. Техники ста-
ли опытнее и ловчее. Никаких больше петличек во лбу, ни-
42
Над кукушкиным гнездом
каких разрезов — проникают через глазницы. Забирают
другой раз такого перемонтировать: из отделения уходит
алой, бешеный, на весь мир огрызается, а через несколько
недель прибывает обратно с синяками вокруг глаз, как по-
сле драки, и милее, смирнее, послушнее человека ты не ви-
дывал. Случается, месяца через два его отпускают домой —
в низко надвинутой шляпе, а под ней — лицо лунатика, как
будто ходит и смотрит простой счастливый сон. Прошла
успешно, говорят они, а я скажу—еще один робот для Ком-
бината, и лучше бы он был неудачей, как Ракли, сидел бы,
мусолил свою фотокарточку и пускал слюни. Санитару-кар-
лику иногда удается раздразнить его: он наклоняется по-
ближе и спрашивает: “Слушай, Ракли, как думаешь, чем
сейчас твоя жена в городе занимается?” Ракли поднимает
голову. Память шуршит о чем-то в попорченном механиз-
ме. Он краснеет, и сосуды закупориваются с одного конца.
От этого его распирает так, что он едва может протиснуть
свистящий звучок сквозь горло. В углах рта вздуваются пу-
зыри, он сильно двигает подбородком, пытается что-то
сказать. Когда ему удается выдавить несколько слов, это —
тихий хрип, и от него мороз идет по коже: “Н-н-на... жену!
Н-н-на... жену!” От натуги он тут же теряет сознание.
Эллис и Ракли — самые молодые хроники. Полковник
Маттерсон — самый старший; это старый окостенелый ка-
валерист с первой войны, а занимается тем, что задирает
тростью юбки проходящим сестрам и обучает какой-то ис-
тории по письменам, которые у него на ладони, — любого,
кто согласится слушать. В отделении он старше всех, но не
дольше всех—жена сдала его всего несколько лет назад, ко-
гда самой стало невмоготу ухаживать.
Дольше всех в отделении я — со второй мировой вой-
ны. Дольше меня — никого. Из больных никого. Старшая
сестра тут дольше.
Острые с хрониками почти не общаются. Одни у одной
стены дневной комнаты, другие — у другой, так велят сани-
тары. Санитары говорят, что так больше порядка, и всем
дают понять, что они так хотят. Они вводят нас после завт-
43
Кен Кизи
рака, смотрят, как мы распределимся, и кивают: “Вот пра-
вильно, джентльмены, так и надо. Так и оставайтесь”.
Вообще-то они могли бы и не приказывать: хроники,
кроме меня, двигаются мало, а острые говорят, что им и у
своей стены неплохо, у хроников, мол, пахнет хуже, чем от
грязной пеленки. Но я^го знаю, не из-за вони держатся по-
дальше от хроников, а просто не хотят вспоминать, что та-
кое же может случиться и с ними. Старшая сестра угадыва-
ет этот страх и умеет сыграть на нем: если острый начинает
дуться, она говорит: ребятки, будьте хорошими ребятками,
сотрудничайте, поддерживайте курс учреждения, он выра-
ботан, чтобы вас излечить, или кончите на той стороне.
(Все в отделении гордятся тем, как сотрудничают боль-
ные. У нас есть медная табличка, прибитая к кленовой до-
щечке: “Поздравляем отделение, обходящееся наимень-
шим количеством персонала”. Это приз за сотрудничество.
Он висит на стене над вахтенным журналом точно посре-
дине между хрониками и острыми.)
Рыжий новичок Макмерфи живо смекнул, что он не
хроник. За минуту осмотрелся в дневной комнате, увидел,
что его место среди острых, и сразу шагает туда, ухмыляясь
и всем по пути пожимая руки. Чувствую, что всем им там не
по себе — из-за шуток его и подначек, из-за того, как он по-
крикивает на негра, который еще гоняется за ним с термо-
метром, а главное, из-за этого зычного, нахального смеха.
Стрелки на контрольном пульте и те от него подергивают-
ся. Острые струхнули, как ребята в классе, когда учительни-
ца вышла, а самый шебутной мальчишка начинает ходить
на голове и они ждут, что сейчас она вбежит и оставит всех
после уроков. Они ерзают и дергаются вместе со стрелка-
ми на контрольном пульте; я вижу, что Макмерфи заметил
их смущение, но это его не останавливает.
— До чего унылая команда, черт возьми. Ребята, ка-
жись, вы не такие уж сумасшедшие. — Он старается расше-
велить их вроде того, как аукционщик сыплет шутками,
чтобы расшевелить публику перед началом торгов. — Кто
тут называет себя самым сумасшедшим? Кто у вас главный
44
Над кукушкиным гнездом
псих? Кто картами заведует? Я здесь первый день, поэтому
хочу сразу представиться нужному человеку—если докажет
мне, что он нужный человек. Так кто здесь пахан-дурак?
Говорит он это Билли Биббиту. Он наклонился и смот-
рит на него так пристально, что Билли вынужден ответить
и отвечает с запинкой, что он еще не па-пахан-д-дурак, а
п-пока только за-за-замести-тель.
Макмерфи сует ему большую руку, и Билли ничего не
остается, как пожать ее.
— Ладно, друг, — говорит Макмерфи, — я, конечно, рад,
что ты за-за-заместитель, но, поскольку эту лавочку со все-
ми потрохами я намерен прибрать к рукам, мне желатель-
но потолковать с главным. — Он оглядывается на острых,
которые прервали карточные игры, накрывает одну руку
другой и щелкает всеми суставами. — Видишь ли, друг, я за-
думал сделаться здесь игорным королем и наладить злую
игру в очко. Так что отведи-ка меня к вашему атаману, и мы
с ним решим, кому из нас быть под кем.
Всем невдомек, дурака валяет этот широкогрудый чело-
век со шрамом на лице и шалой улыбкой, или он в самом де-
ле такой ненормальный, или и то и другое, но они с боль-
шим удовольствием включаются в эту игру. Они видят, как
он кладет свою красную лапу на тонкую руку Билли Бибби-
та, и ждут, что скажет Билли. Билли понимает, что отве-
чать должен он, поэтому оборачивается и выбирает одного
из тех, кто играет в “тысячу”.
— Хардинг, — говорит Билли, — п-по-моему, это к тебе.
Ты п-председатель совета па-пациентов. Этот человек хо-
чет с тобой г-говорить.
Острые заулыбались, они уже не смущаются, а рады,
что происходит что-то необыкновенное. Дразнят Хардин-
га, спрашивают, он ли пахан-дурак. Он кладет карты.
Хардинг весь плоский, нервный, и кажется, что его ли-
цо ты видел в кино — чересчур оно красивое для обыкновен-
ного мужчины. У него широкие худые плечи, и он заворачи-
вает в них грудь, когда хочет спрятаться в себя. Ладони и
пальцы у него длинные, белые, нежные—мне кажутся выре-
45
Кен Кизи
занными из мыла; иногда они выходят из повиновения, па-
рят перед ним сами по себе, как две белые птицы, и он, спо-
хватившись, запирает их между коленями: стесняется своих
красивых рук.
Он председатель совета пациентов, потому что у него
есть документ, где сказано, что он окончил университет.
Документ в рамке стоит на его тумбочке рядом с фотогра-
фией женщины в купальнике, про которую тоже подума-
ешь, что видел ее в кино — у нее очень большая грудь, и она
пальцами придерживает на ней лифчик купальника, а сама
смотрит вбок на фотоаппарат. Позади нее на полотенце си-
дит Хардинг и выглядит в плавках довольно тощим, будто
ждет, что какой-нибудь здоровый парень набросает на него
ногой песок. Хардинг всегда хвастается тем, что у него та-
кая жена, самая, говорит, сексуальная женщина в мире и не
нарадуется ему по ночам.
Когда Билли указал на него, Хардинг развалился на сту-
ле, принял важный вид и говорит потолку, а не Биббиту и
Макмерфи:
— Этот... джентльмен записан на прием?
— М-мистер М-Макмерфи, вы записаны на прием? Мис-
тер Хардинг занятой человек и без за-записи никого не
принимает.
— Этот занятой человек Хардинг — он и есть ваш глав-
ный псих? — Смотрит на Билли одним глазом, и Билли час-
то-часто кивает. Доволен, что все обратили на него внима-
ние. — Тогда скажи главному психу Хардингу, что его желает
повидать Р.П.Макмерфи и что больница тесна для них дво-
их. Я привык быть главным. Я был главным тракторным на-
ездником на всех лесных делянках северо-запада, я был
главным картежником аж с корейской войны, и даже глав-
ным полольщиком гороха на этой гороховой ферме в
Пендлтоне — так что если быть мне теперь психом, то буду,
черт возьми, самым отъявленным и заядлым. Скажи ваше-
му Хардингу, что либо он встретится со мной один на один,
либо он трусливый койот и чтобы к заходу солнца духу его
не было в городе.
46
Над кукушкиным гнездом
Хардинг развалился еще сильнее и подцепил большими
пальцами лацканы.
— Биббит, сообщи этому молодому из ранних Макмер-
фи, что я встречусь с ним в полдень в главном коридоре, и
пусть два дымящихся либидо скажут последнее слово в на-
шем споре. — Хардинг тоже растягивал слова на ковбой-
ский манер, как Макмерфи; но голос тонкий, задыхающий-
ся, и получается смешно. — Можешь честно предупредить
его, что я главный псих отделения уже два года и ненор-
мальнее меня нет человека на свете.
— Мистер Биббит, можешь предупредить вашего мис-
тера Хардинга, что я такой ненормальный, что голосовал
за Эйзенхауэра.
— Биббит! Скажи мистеру Макмерфи, что я такой не-
нормальный, что голосовал за Эйзенхауэра дважды.
— А ты передай в ответ мистеру Хардингу, — он кладет
обе руки на стол, наклоняется и говорит тихим голосом, —
я такой ненормальный, что собираюсь голосовать за Эй-
зенхауэра и в нынешнем ноябре!
— Снимаю шляпу, — говорит Хардинг, наклоняет голову
и жмет Макмерфи руку.
Мне ясно, что Макмерфи выиграл, хотя не совсем по-
нимаю, что именно.
Все острые побросали свои занятия и подошли поти-
хоньку — разобраться, что за птица этот новенький. Ниче-
го похожего в нашем отделении не видели. Расспрашивают
его, откуда он и чем занимается, я ни разу не видел, чтобы
кого-нибудь так расспрашивали. Он отвечает, что у него
призвание. Говорит, что был обыкновенным бродягой, ко-
чевал по лесоразработкам, пока не попал в армию, и армия
определила, к чему у него природная склонность: одних
она выучивает на сачков, других — на зубоскалов, а его вы-
учила покеру. После этого он остепенился и посвятил себя
карточным играм всех рангов.
— Играть в карты, быть холостым, жить где хочешь и
как хочешь, если люди не помешают, — говорит он, — но вы
же знаете, как общество преследует человека с призвани-
47
Кен Кизи
ем. С тех пор как я нашел свое призвание, я обжил столько
тюрем в малых городах, что могу написать брошюру. Гово-
рят — закоренелый скандалист. Дерусь, значит. Хреновина
это. Когда я был глупым дровосеком и попадал в драку, они
не очень-то возражали — это, мол, извинительно, рабочий,
мол, человек, он так разряжается. А если ты игрок, и про-
знали, что ты разок-другой втихаря перекинулся в картиш-
ки, ну тут уж и сплевывай только наискось, иначе ты как
есть уголовник. Одно время там прямо разорились, катая
меня с дачи на дачу.
Он трясет головой, надувает щеки.
— Но это только поначалу. После я освоился. Честно го-
воря, до этого срока в Пендлтоне — припаяли за оскорбле-
ние действием — я не залетал почти целый год. Почему и
сгорел. Потерял навык: малый сумел встать с пола и клик-
нуть полицию раньше, чем я свалил из города. Упорный по-
пался...
Он опять хохочет и пожимает руки, а всякий раз, когда
негр подступает к нему с термометром, садится к кому-ни-
будь за стол меряться силой — и скоро он уже знаком со все-
ми острыми. Пожал руку последнему и тут же перешел к
хроникам, как будто между нами и разницы нет. Не пой-
мешь, то ли он вправду такой дружелюбный, то ли из-за
игорного интереса знакомится с людьми, которые так пло-
хи, что другой раз даже фамилии своей не знают.
Он уже отрывает от стены руку Эллиса и трясет так,
словно он политик и хочет, чтобы его куда-то выбрали, и
голос Эллиса не хуже прочих.
— Друг, — внушительно говорит он Эллису, — меня зовут
Р.П.Макмерфи, и мне не нравится, когда взрослый человек
делает лужу и полощется в ней. Не пора ли тебе просох-
нуть?
Эллис смотрит на лужу у ног с большим удивлением.
— Ой, спасибо, — говорит он и даже делает несколько ша-
гов к уборной, но гвозди отдергивают его руки назад к стене.
Макмерфи движется вдоль цепочки хроников, пожи-
мает руки полковнику Маттерсону, Ракли, старику Питу.
48
Над кукушкиным гнездом
Он пожимает руки катальщикам, самоходам, овощам, по-
жимает руки, которые приходится поднимать с колен, как
мертвых птиц, заводных птиц — из косточек и проволочек,
чудесные игрушки, сработавшиеся и упавшие. Пожимает
руки всем подряд, кроме большого Джорджа, водяного
психа: Джордж улыбнулся и отстранился от негигиенич-
ной руки, а Макмерфи отдает ему честь и, отходя, говорит
своей правой:
— Рука, как он догадался, что на тебе столько грехов?
Всем понятно, куда он гнет и к чему эта канитель с все-
общими рукопожатиями, но это все равно интересней, чем
разбирать головоломки. Он твердит, что это необходимое
дело, обязанность игрока—пройти и познакомиться с буду-
щими партнерами.
Но не сядет же он с восьмидесятилетним органиком,
который только одно умеет с картами — взять их в рот и по-
сосать? И все-таки похоже, что он получает от этого удо-
вольствие и что он такой человек, который умеет рассме-
шить людей.
Последний — я. Все еще приклеен к стулу в углу. Дойдя
до меня, Макмерфи останавливается, опять зацепляет боль-
шими пальцами карманы и, закинув голову, хохочет, словно
я показался ему смешнее всех остальных. Сижу, подтянув ко-
лени к груди, обхватив их руками, уставился в одну точку,
как глухой, а самому страшно от его смеха: вдруг догадался,
что я симулирую?
— У-ху-ху, — говорит он, — что мы видим?
Эту часть помню ясно. Помню, как он закрыл один
глаз, откинул голову, поглядел на меня поверх малинового,
только-только затянувшегося рубца на носу и захохотал. Я
сперва подумал, ему смешно оттого, что у такого, как я, и
вдруг индейское лицо, черные, масленые индейские воло-
сы. Или — что я такой слабый. Но тут же, помню, подумал,
что он из-за другого смеется: сразу смекнул, что я играю глу-
хонемого, и пусть даже ловко играю, он раскусил меня и
смеется, подмигивает, понятно, мол.
49
Кен Кизи
—А ты что скажешь, вождь? Ты прямо как Сидящий
Бык1 на сидячей забастовке. — Оглянулся на острых — за-
смеются ли шутке; но они только хихикнули, и он снова по-
вернулся ко мне, подмигнул: — Как звать тебя, вождь?
Через всю комнату ответил Билли Биббит:
— Ф-фамилия Бромден. Вождь Бромден. Но все зо-зовут
его вождь Швабра, потому что санитары заставляют его
м-много подметать. П-пожалуй, он мало на что еще годится.
Глухой. — Билли опустил подбородок на руки. — Если бы я
оглох, — он вздохнул, — я б-бы покончил с собой.
Макмерфи все смотрел на меня.
— Вырастет — довольно высокий будет, а? Интересно,
сколько в нем сейчас?
— Кажется, ему намеряли два метра один сантиметр;
большой, а собственной тени боится. П-просто большой
глухой индеец.
— Я увидел, как он тут сидит, тоже подумал, похож на
индейца. Но Бромден не индейское имя. Из какого он пле-
мени?
— Не знаю, — сказал Билли. — Когда меня положили, он
уже был здесь.
— У меня сведения от врача, — сказал Хардинг, — что он
только наполовину индеец, колумбийский, кажется, инде-
ец. Это вымершее племя из ущелья Колумбии. Врач сказал,
что его отец был вождем племени, откуда и прозвище
“вождь”. А что касается фамилии Бромден, мои познания в
индейской этнографии так далеко не идут.
Макмерфи наклонил голову прямо ко мне, так что при-
шлось смотреть на него.
— Это верно? Ты глухой, вождь?
— Он г-глухонемой.
Макмерфи собрал губы трубочкой и долго смотрел мне
в лицо. Потом выпрямился и протянул руку.
— Какого лешего, руку-то пожать он может? Хоть глу-
хой, хоть какой. Ей-богу, вождь, пускай ты длинный, но ру-
1 С и д я щ ий Бык (1834-1890) — вождь индейцев племени сиу. С нача-
ла 60-х годов до 1877 года воевал с белыми. Убит полицией. — Здесь и дат
лее примечания переводчика.
50
Над кукушкиным гнездом
ку мне пожмешь, или буду считать за оскорбление. А ос-
корблять нового главного психа больницы — не стоит.
Сказав это, он оглянулся на Хардинга и Билли и скор-
чил рожу, но рука была по-прежнему протянута ко мне,
большая, как тарелка.
Очень хорошо помню эту руку: под ногтями сажа—с тех
пор как он работал в гараже; пониже костяшек — наколка,
якорь; на среднем пальце пластырь, отставший по краям. Су-
ставы остальных покрыты шрамами и порезами, старыми,
новыми. Помню, что ладонь была ровная и твердая, как де-
рево, от долгого трения о ручки топоров и мотыг — не поду-
маешь, что ладонь игрока. Ладонь была в мозолях, мозоли
потрескались, в трещины въелась грязь. Дорожная карта его
странствий по западу. Его рука с шершавым звуком прикос-
нулась к моей. Помню, как сжали мою руку его толстые силь-
ные пальцы, и с ней произошло что-то странное, она стала
разбухать, будто он вливал в нее свою кровь. В ней заиграла
кровь и сила. Помню, она разрослась почти как его рука...
— Мистер Макморри.
Это старшая сестра.
— Мистер Макморри, вы не могли бы подойти?
Это старшая сестра. Черный с термометром сходил за
ней. Она стоит, постукивая этим термометром по своим ча-
сам, глаза жужжат, обмеривая нового пациента. Губы сер-
дечком, как у куклы, готовы принять пластмассовый сосок.
— Мистер Макморри, санитар Уильямс говорит, что вы
не выразили желания принять душ после прихода. Это
правда? Поймите, пожалуйста, мне приятно, конечно, что
вы взяли на себя труд познакомиться с остальными пациен-
тами отделения, но всему свое время, мистер Макморри.
Мне жаль разлучать вас с мистером Бромденом, но пойми-
те: каждый должен... выполнять правила.
Он закидывает голову, подмигивает, показывая, что
она его не обманет, так же как я не обманул. И с минуту смо-
трит на нее одним глазом.
— Знаете, — говорит он, — так вот мне всегда кто-нибудь
объясняет насчет правил...
51
Кен Кизи
Он улыбается ей, она — ему обратно, примериваются
друг к другу.
— ...когда понимает, что я поступлю как раз наоборот.
И отпускает мою руку.
На стеклянном посту старшая сестра открыла пакет с иност-
ранной надписью и набирает в шприц травянистомолоч-
ную жидкость из пузырька. Одна из младших сестер, барыш-
ня с блуждающим глазом, который опасливо заглядывает
через плечо, пока другой занят обычным делом, взяла под-
носик с полными шприцами, но не уходит.
— Мисс Гнусен, какое у вас впечатление от нового паци-
ента? Он симпатичный, общительный и все такое, но, из-
вините, мне кажется, что он хочет здесь верховодить.
Старшая сестра проверяет острие иглы на пальце.
— Боюсь, — она протыкает резиновую пробку пузырька
и вытягивает поршень, — что намерение у нового пациента
именно такое: верховодить. Он из тех, кого мы называем
манипуляторами, мисс Флинн, эти люди используют все и
вся для своих целей.
— Да? Но... В психиатрической больнице? Какие же мо-
гут быть цели?
— Самые разные. — Она спокойна, улыбается, сосре-
доточенно наполняет шприц. — Комфорт, удобная жизнь,
например; возможно, власть, уважение; денежные приоб-
ретения... Возможно, все вместе. Иногда цель манипуля-
тора — развал отделения ради развала. Есть такие люди в
нашем обществе. Манипулятор может влиять на других
пациентов и разложить их до такой степени, что месяцы
уйдут на восстановление налаженного когда-то порядка.
При нынешнем либеральном подходе в психиатрических
больницах это сходит им с рук. Несколько лет назад было
иначе. Помню, несколько лет назад у нас в отделении был
больной — некий мистер Тейбер, это был невыносимый ма-
нипулятор. Недолгое время. — Она отрывается от работы и
держит полузаполненный шприц перед лицом, как малень-
52
Над кукушкиным гнездом
кий жезл. Глаза рассеянные — в них приятное воспомина-
ние. — Мистер Тейбер, — повторяет она.
— Нет, правда, мисс Гнусен, — говорит младшая, — чего
ради разваливать отделение? Какие мотивы...
Старшая сестра обрывает ее, снова вонзив иглу в проб-
ку; наполняет шприц, выдергивает, кладет на поднос. Я ви-
жу, как ее рука тянется к следующему пустому шприцу: вы-
пад, роняет кисть, опускается.
— Вы, кажется, забываете, мисс Флинн, что наши паци-
енты - сумасшедшие.
Если что-то мешает ее хозяйству действовать, как точной,
смазанной, отлаженной машине, старшая сестра выходит
из себя. Малейший сбой, непорядок, помеха, и она превра-
щается в белый тугой комок ярости, и на комок этот натяну-
та улыбка. Она ходит по отделению, лицо ее между носом и
подбородком надрезано все той же кукольной улыбкой, то
же спокойное жужжание идет из глаз, но внутри она напря-
жена, как сталь. Я знаю это, потому что чувствую. И не рас-
слабится ни на грамм, пока нарушителя не обротают, — как
она говорит, не приведут в соответствие.
Под ее руководством внутренний мир — отделение —
почти всегда находится в полном соответствии. Но беда в
том, что она не может быть в отделении постоянно. Часть
ее жизни проходит во внешнем мире. Так что она не прочь
и внешний мир привести в соответствие. Трудится она вме-
сте с другими такими же, я их называю Комбинатом — это
громадная организация, которая стремится привести в со-
ответствие внешний мир так же, как приведен внутренний.
Старшая сестра—настоящий ветеран этого дела, занимает-
ся им бог знает сколько лет: давным-давно, когда я посту-
пил к ним из внешнего мира, она уже была старшей сест-
рой на прежнем месте.
Я замечаю, что с каждым годом умения у нее прибавля-
ется и прибавляется. Опыт закалил и укрепил ее, и теперь
она прочно держит власть, распространяющуюся во все
стороны по волосковым проводам, невидимым для посто-
53
Кен Кизи
ронних глаз, только не моих: я вижу, как она сидит посе-
редь этой паутины проводов, словно сторожкий робот,
нянчит свою сеть со сноровкой механического насекомо-
го, зная, куда тянется каждый проводок, в какую секунду и
какой ток надо послать по нему, чтобы добиться нужного
результата. В армейском учебном лагере, до того как меня
наладили в Германию, я был помощником электрика, да и
за год колледжа кое-что узнал об электронике — мне извест-
но, как образуются такие штуки.
А мечтает она, сидя в середке этой сети, о мире, дейст-
вующем исправно и четко, как карманные часы со стеклян-
ным донцем, о месте, где расписание нерушимо и пациен-
ты, которые находятся не во внешнем мире, смирны под ее
лучом, потому что все они хроники-каталыцики с катетера-
ми в штанинах, подсоединенными к общему стоку под по-
лом. Тодами она подбирала свой идеальный персонал: вра-
чи всех возрастов и мастей появлялись перед ней со
своими идеями о том, как нужно вести отделение, у иных
даже характера не хватало, чтобы постоять за свои идеи, и
каждый из них, изо дня в день обжигаясь о сухой лед ее
глаз, отступал в необъяснимом ознобе. “Говорю вам, я не
понимаю, в чем дело, — жаловались они кадровику. — С тех
пор, как я работаю в отделении с этой женщиной, мне ка-
жется, что в жилах у меня течет аммиак. Меня бьет дрожь,
мои дети не хотят сидеть у меня на коленях, жена не хочет
со мной спать. Настаиваю на переводе — нервный уголок,
алкодром, педиатрия, мне все равно!”
И так шло у нее год за годом. Врачи держались кто три
недели, кто три месяца. Наконец она остановилась на этом
маленьком человеке, у которого широкий лоб и широкие
мясистые щеки, а на уровне глазок голова сужена так, слов-
но он носил слишком узкие очки, носил так долго, что при-
мял виски, и теперь он привязывает свои окуляры шнур-
ком к пуговице на воротничке; они качаются коромыслом
на малиновом седельце его маленького носа, кренятся то
влево, то вправо, и, чтобы сидели ровно, он должен накло-
нять голову, когда говорит. Вот этот доктор — по ней.
54
Над кукушкиным гнездом
Трех своих дневных санитаров она подбирала еще
дольше и перепробовала тысячи. Они проходили верени-
цей черных, угрюмых, толстоносых масок, и каждый начи-
нал ненавидеть ее, кукольную ее белизну с первого взгляда.
С месяц она проверяла их ненависть, потом спроваживала,
потому что мало ненавидели. Наконец, она собрала эту
тройку — не враз, а по одному, за несколько лет, вплела в
свою схему, в свою сеть и теперь вполне уверена, что они
годны — ненависти хватит.
Первого она добыла лет через пять после того, как я
поступил в отделение, — это жилистый покоробленный
карлик цвета холодного асфальта. Его мать изнасиловали
в Джорджии, а отец в это время стоял рядом, привязан-
ный плужными постромками к горячей чугунной печке, и
кровь текла у него по ногам в ботинки. Мальчик же, пяти
лет от роду, наблюдал из чулана одним глазом в дверную
щелку и с тех пор не вырос ни на миллиметр. Теперь его
тонкие дряблые щеки свисают из-подо лба так, словно на
переносице уселась летучая мышь. Веки из тонкой серой
замши, и он чуть-чуть поднимает их при появлении каж-
дого нового белого — глянет из-под них, осмотрит челове-
ка с ног до головы и кивнет, вроде: ага, так оно и есть, как
я думал. Он вышел на работу с носком, набитым мелкой
дробью — пациентов приводить в чувство, но она ему ска-
зала, что теперь так не принято, велела оставить глушил-
ку дома и обучила своему методу: не показывай ненавис-
ти, будь спокойным и жди, жди маленькой форы,
маленькой слабины, а уж тогда накидывай веревку и тяни,
не отпускай. Все время. Вот как их приводят в чувство,
учила она.
Остальные появились двумя годами позже с промежут-
ком в месяц, и до того похожие, что я подумал, она заказа-
ла копию с того, который пришел, раньше. Оба высокие,
узкие, костлявые, и на лицах их высечено выражение, ко-
торое никогда не меняется, — как кремневые наконечники
стрел. Глаза — шила. Коснешься волос, и они сдирают с те-
бя кожу.
55
Кен Кизи
Все трое черные, как телефоны. Это она по прошлым
санитарам поняла: чем они чернее, тем охотней занимают-
ся мытьем, и уборкой, и наведением порядка в отделении.
Форма, например, у всех троих всегда белее снега. Белая,
холодная и жесткая, как у нее самой.
Все трое носят белоснежные крахмальные штаны, бе-
лые рубашки с кнопками на боку и белые туфли, отполиро-
ванные, как лед; туфли бесшумного хода, на красном каучу-
ке. Идут по коридору, и — ни звука. Только пациент задумал
побыть сам с собой или с другим пошептаться, туг же отку-
да ни возьмись этот в белом. Пациент забился в уголок, и
вдруг — писк, и щека заиндевела, он оборачивается, а там
перед стеной парит холодная каменная маска. Он видит
только черное лицо. Тела нет. Стены белые, как их форма,
вылизаны, как дверца холодильника, только черное лицо и
руки парят перед ней, словно призрак.
Их натаскивают годами, и они все лучше настраивают-
ся на волну старшей сестры. Один за другим они отключа-
ются от прямого провода — работают по лучу. Она никогда
не отдает приказов громким голосом, не оставляет пись-
менных распоряжений, которые могут попасться на глаза
посетителю — чьей-нибудь жене или той же учительнице.
Нужды нет. Они держат связь на высоковольтной волне не-
нависти, и санитары исполняют ее приказание раньше,
чем оно придет ей в голову.
Персонал ее подобран, и отделение — в тисках четко-
сти, как часы вахтенного. Все, что люди подумают, сдела-
ют, скажут, расчислено на несколько месяцев вперед по за-
меткам, сделанным старшей сестрой в течение дня. Их
отпечатают и введут в машину — слышу, гудит за стальной
дверью в тылу сестринского поста. Машина выбросит кар-
ты дневного распорядка с узором из перфораций. В начале
каждого дня карту ДР с сегодняшней датой сунули в про-
резь стальной двери — и загудели стены: шесть тридцать,
вспыхивает в спальне свет, санитары растолкали острых, и
они слезают с постелей — натирать полы, вытряхивать пе-
пельницы, зашлифовывать царапины на стене, где вчера
56
Над кукушкиным гнездом
закоротился один старик и отбыл в жуткой спирали дыма и
запаха жженой резины. Катальщики спускают на пол мерт-
вые ноги-колоды и как сидячие статуи ждут, чтобы кто-ни-
будь подогнал кресло. Овощи писают в постель, замыкают
цепь звонка и электрошока, их сбрасывает на кафель, сани-
тары обдают их из шланга, одевают в новое зеленое.
Шесть сорок пять, зажужжали бритвы, острые выстро-
ились по алфавиту перед зеркалами: А, Б, В, Г, Д... Кончи-
лись острые, подходят самоходы-хроники вроде меня, по-
том катят катальщики. Остались три старика с желтой
плесенью на дряблых подбородках — этих бреют в дневной
комнате прямо в шезлонгах, пристегнув лбы ремнями, что-
бы головы не мотались под бритвой.
Иногда по утрам, особенно в понедельник, прячусь,
увиливаю от расписания. В другие дни думаю, что хитрее
будет встать на свое место в алфавите между “А” и “В” и ид-
ти маршрутом, как все, не поднимая ног, — мощные магни-
ты в полу таскают людей по отделению, как кукол за шир-
мой.
Семь, открывается столовая, тут очередь задом напе-
ред: катальщики, потом самоходы, потом острые берут
подносы, кукурузные хлопья, бекон, яйца, поджаренный
хлеб — а нынче утром персик-консерв на драной зеленой Са-
латине. Некоторые острые подают подносы катальщикам.
Катальщики по большей части просто обезножевшие хро-
ники, едят сами, но у тех троих ниже щек ничего не дейст-
вует да и выше — мало что. Называются овощами. Санита-
ры ввозят их, когда все уселись, подкатывают к стене и
берут одинаковые подносы со слякотной снедью и белым
диетлистком. На листке у этой беззубой тройки значится
“мягкая механическая”: яйца, ветчина, хлеб, бекон, все пе-
режевано по двадцать два раза нержавеющей машиной на
кухне. Видел, как она вытягивает суставчатые губы вроде
пылесосного шланга и с коровьим звуком плюхает комок
жеваной ветчины на тарелку.
Санитары кочегарят слишком быстро, розовые жевал-
ки овощей не поспевают глотать, и мягкая механическая
57
Кен Кизи
выдавливается на их подбородочки, капает на зеленое. Са-
нитары ругают овощей, растягивают им рты пошире, вер-
танув ложкой, словно глазок на картофелине вырезают:
“Этот старый бздун Бластик разваливается у меня на глазах.
Не пойму, то ли он у меня ветчинный кисель глотает, то ли
свой язык по кускам”.
Семь тридцать, обратно в дневную комнату. Старшая
сестра глядит сквозь свое спецстекло — до того отмыто,
что не знаешь, есть оно или нет его, — поглядела, кивнула
про себя, отрывает листок календаря, еще одним днем
ближе к цели. Нажимает кнопку запуска всего. Слышу, бур-
рум, тряхнули где-то железный лист. Все по местам. Ост-
рые: сесть вдоль своей стены, ждать, когда принесут карты
и “монополию”. Хроники: сесть вдоль своей стены, ждать
складных головоломок из коробки красный крест. Эллис:
на место у стены, руки поднять, ждать гвоздей, писать по
ноге. Пит: качай головой, как болванчик. Сканлон: шевели
на столе корявыми руками, собирай воображаемую бомбу,
чтобы взорвать воображаемый мир. Хардинг: начинай го-
ворить, маши голубиными руками, запирай их ₽ подмыш-
ках — взрослым не положено так махать красивыми рука-
ми. Сефелт: ныть, что зубы болят и волосы выпадают. Все
разом: вдох... выдох... По порядку; частота сердцебиения
задана в карте ДР. Слышно, шарики на местах, все катают-
ся в обойме.
Как в мире комикса, где фигурки, плоские, очерченные
черным, скачут сквозь дурацкую историю... Она была бы
смешной, да фигурки — живые люди.
Семь сорок пять, санитары идут вдоль цепи хроников,
ставят катетеры тем, кто сидит спокойно. Катетеры — пре-
зервативы б/у. с отстриженными макушками; резиновыми
кольцами их крепят к резиновой трубке, которая идет под
штаниной к пластиковому мешку с надписью: ПОВТОРНО-
МУ ИСПОЛЬЗОВАНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ; моя работа - спола-
скивать их в конце дня. Презервативы крепят пластырем к
волосам, на ночь сдирают, и старые катетерные хроники —
безволосые, как младенцы.
58
Над кукушкиным гнездом
Восемь часов, стены жужжат, гудят вовсю. Репродуктор в
потолке говорит: “Лекарства” — голосом, одолженным у
старшей сестры. Смотрим на ее стеклянный ящик, но она
далеко от микрофона, за три метра от микрофона, учит од-
ну из младших аккуратно и по порядку раскладывать лекар-
ства на подносе. Перед стеклянной дверью выстраиваются
острые: А, Б, В, Г, Д, за ними самоходы, за ними катальщи-
ки (овощам дадут позже в ложке яблочного пюре). Подхо-
дят по одному, получают облатку в бумажном стаканчике, за-
кидывают ее в горло, младшая сестра наливает в стаканчик
воду, и они запивают облатку. Иногда какой-нибудь бестол-
ковый спросит, что ему велят глотать.
— Секундочку, детка, что это за красненькие две, кроме
витамина?
Знаю его. Это высокий ворчливый острый, его и так
уже считают смутьяном.
— Лекарство, мистер Тейбер, оно вам полезно. Давайте
примем.
— Нет, я спрашиваю, какое лекарство. Сам вижу, черт
возьми, что таблетки...
— Примите их, мистер Тейбер... ну, ради меня, хоро-
шо? — Бросила взгляд на старшую сестру — как воспримут
ее тактику улещивания — и опять поворачивается к боль-
ному. Он все еще не хочет принимать неизвестное лекар-
ство.
— Я не люблю склок. Но и не люблю глотать неизвест-
ные предметы. Почем я знаю, может, это из тех хитрых ле-
карств, которые делают тебя не тем, кто ты есть?
— Не волнуйтесь, мистер Тейбер.
— Не волнуйтесь. Господи, спаси, я просто узнать хочу...
Но тихо подошла уже старшая сестра, взяла его за руку
и парализовала до самого плеча.
— Ничего, мисс Флинн, — говорит она. — Если мистер
Тейбер решил вести себя как ребенок, то и обращаться с
ним будут соответственно. Мы старались быть вниматель-
ными и ласковыми. Очевидно, это не метод. Враждебность
и враждебность, вот чем он нас отблагодарил. Можете ид-
59
Кен К и з и
ти, мистер Тейбер, если не хотите принять лекарство ора-
льно.
— Я просто хотел узнать, чер...
— Можете идти.
Она отпускает его руку, он уходит, ворча, и все утро моет
уборную, недоумевая насчет облаток, Однажды я сделал вид,
что проглотил облатку, а сам спрятал под языком и потом
разломил в чулане для тряпок. За секунду, прежде чем она
рассыпалась в белую пыль, я увидел, что это — миниатюрная
электронная схема вроде тех, с какими я возился в радарных
частях, — микроскопические проводки, шины, транзисто-
ры, сделано так, чтобы разложиться при соприкосновении
с воздухом...
Восемь двадцать, вносят карты и головоломки...
Восемь двадцать пять, один острый вспоминает, как
подглядывал за своей сестрой в ванной; трое соседей по
столу, сбивая друг друга с ног, бросаются записывать это в
вахтенный журнал...
Восемь тридцать, открылась дверь отделения, рысью
вбегает пара техников, пахнут вином; техники всегда
идут быстрым шагом или рысью, потому что всегда силь-
но клонятся вперед и надо быстро подставлять под себя
ноги. Всегда клонятся вперед и всегда пахнут вином так,
как будто стерилизовали свои инструменты в вине. Захло-
пывают за собой лабораторную дверь, а я мету рядом и
слышу их голоса сквозь яростное ззз-т, ззз-т, ззз-т стали по
бруску.
— Что за ремонт тут у нас в такую несусветную рань?
— Какому-то интересану поставить встроенный обтека-
тель любопытства. Она говорит, срочная работа, а я даже
не уверен, есть ли у нас хоть штука в запасе?
— Можно позвонить в ИБМ, чтобы подослали, дай-ка я
справлюсь в инструменталке...
— Эге, и прихвати там бутылку этой пшенной: до того
дошел, что простейшего сопротивления сменить не могу,
пока не поправлюсь. A-а, черт, все равно лучше, чем в гара-
же работать...
6о
Над кукушкиным гнездом
Речь у них слишком быстрая и звонкая на воспроизве-
дении — как в мультипликации. Я отхожу со щеткой даль-
ше, чтобы не застали за подслушиванием.
Два больших санитара поймали Тейбера в уборной и во-
локут в матрацную. Одному он заехал по щиколотке. Кричит
как резаный. Удивляюсь, до чего беспомощен в их руках —
словно стянут черными обручами.
Они заваливают его ничком на матрац. Один сел ему
на голову, другой рванул штаны на заду и растаскивает ма-
терию: персиковый зад Тейбера смотрит из продранной
салатины. Он задушенно ругается в матрац, а тот, что си-
дит у него на голове, приговаривает: “О так от, миста Тей-
ба, о так от...” По коридору подходит старшая сестра, об-
мазывая длинную иглу вазелином, закрывает за собой
дверь, секунду их не видно, потом выходит, вытирая иглу
лоскутом от штанов Тейбера. Банку с вазелином оставила
в комнате. Пока санитар не закрыл за ней дверь, я вижу,
что тот, который еще сидит на голове у Тейбера, промока-
ет его бумажной салфеткой. Они там долго, наконец дверь
открывается и Тейбера переносят в лабораторию напро-
тив. Все зеленое с него сорвано, и он завернут в мокрую
простыню.
Девять, молодые врачи-стажеры, все с кожаными лок-
тями, пятьдесят минут расспрашивают острых, что они де-
лали, когда были мальчиками. Старшей сестре их короткая
стрижка подозрительна, и эти пятьдесят минут для нее —
тяжелое время. Пока они здесь, в механизмах сбои, а сама
хмурится и делает заметки — проверить личные дела этих
ребят, не было ли нарушений за рулем и тому подобного...
Девять пятьдесят, молодые врачи уходят, механизмы
снова заработали ровно. Сестра наблюдает за дневной ком-
натой из стеклянного ящика; в картине перед ней — снова
чистота вороненой стали, четкое упорядоченное движе-
ние, как в цепочке комиксов.
Тейбера выкатывают из лаборатории на каталке.
— Пришлось сделать еще укол, когда очнулся во время
пункции, — говорит ей техник. — Как считаете, раз уж заня-
61
Кен Кизи
лись им, может, его прямо в первый корпус, прозвонить на
ЭШ — и снотворное сэкономим?
— Прекрасная мысль. А потом, пожалуй, на энцефало-
графию, проверим голову, нет ли показаний к тому, чтобы
радикально заняться мозгом.
Техники рысцой убегают, толкая каталку с пациентом,
как в комиксах или в кукольном представлении, где должно
быть смешно, когда куклу лупцует черт или заглатывает улы-
бающийся крокодил...
Десять часов, приносят почту. Иногда дают надорван-
ный конверт.
Десять тридцать, приходит во главе дамского клуба этот,л
по связям с общественностью. Хлопает толстыми ладонями
в дверях дневной комнаты.
— А, привет, ребята; не вешать носа, не вешать... Огля-
дитесь, девочки, правда, светло, правда, чисто? Это мисс
Гнусен. Я выбрал это отделение, потому что это ее отделе-
ние. Девочки, она как мать. Не в смысле возраста, вы пони-
маете, девочки...
Воротничок у связей с общественностью такой тесный,
что у него распухает лицо, когда он смеется, — а смеется он
почти все время, не понимаю над чем, смеется дробно, вы-
соким голосом, как будто сам хотел бы перестать, но не мо-
жет. Лицо раздутое, красное, круглое — прямо шарик с нари-
сованным лицом. Лицо без волос, да и на голове их столько,
что даже считать не стоит; кажется, что он их когда-то на-
клеил, а они не держатся и падают, какие — в манжеты, ка-
кие — за шиворот, какие — в карман рубашки. Поэтому, на-
верно, и воротничок носит тугой — чтобы поменьше волос
набивалось.
Потому, может, и смеется все время, что шею щекочут.
Водит экскурсии — серьезные женщины в клубных жа-
кетах кивают головами, а он показывает, насколько тут все
усовершенствовалось в последние годы. Показывает теле-
визор, кожаные кресла, гигиенические фонтанчики для
питья; потом идут на пост пить кофе. А иногда стоит один
и хлопает в ладоши (слышно, что влажные), хлопнет раза
62
Над кукушкиным гнездом
два-три, тут они совсем слипнутся, и, держа их под одним
из своих подбородков, как молельщик, он начинает вер-
теться. Вертится, вертится посреди комнаты, дико глядит
на телевизор, на стены с новыми картинками, на фонтан-
чик для питья. И смеется.
Что он увидел смешного, нам никогда не говорит; я
смешного ничего не вижу — только что он вертится вроде
резиновой игрушки... толкнешь его, а у него низ утяжелен-
ный, он сразу откачнулся назад — и дальше вертеться. Ни-
когда-никогда не смотрит людям в лицо.
Десять сорок, сорок пять, пятьдесят, больные входят и
выходят — на ЭТ, на ТТ, на ФТ, на процедуры в странных
комнатках, где стены никогда не бывают одинаковыми, а
полы наклонные. Машины вокруг набрали обороты, гудят
дружно.
Помню, так же как отделение, гудела прядильная фабрика,
когда наша футбольная команда прилетела на матч с кали-
форнийской школой. Сезон у нас был удачный, и городские
патриоты так увлеклись и возгордились, что отправили нас
самолетом в Калифорнию сыграть с местной школой. После
прилета нам надо было сходить на предприятие. Наш тре-
нер любил доказывать, что спорт способствует образован-
ности — поездки расширяют кругозор, и в каждой поездке
перед матчем вел команду на молочный завод, на консерв-
ный завод или на свекольную ферму. А в Калифорнии это
оказалась прядильная фабрика. Когда мы пришли на фабри-
ку, большинство ребят быстренько посмотрели там кое-что
и убрались в автобус играть в карты на чемоданах, а я остал-
ся в углу, чтобы не мешать негритянкам, бегавшим туда-сюда
в проходах между машинами. Фабрика, весь этот гул, стук,
стрекот машин и людей, это упорядоченное снование нагна-
ли на меня какой-то сон. Вот почему я остался, а еще потому,
что вспомнил, как под конец мужчины нашего племени по-
дались из поселка на плотину — работать у камнедробилки.
Тот же лихорадочный порядок, усыпленные однообразной
работой лица... Я хотел уйти с командой, но не мот.
63
Кен Кизи
Дело было утром в начале зимы, и я еще не снял куртку,
нам их дали за первое место в чемпионате, красно-зеленые
куртки с кожаными рукавами и вышитым на спине фут-
больным мячом — эмблемой победителей, и вот многие не-
гритянки стали поглядывать на мою куртку. Я снял ее, но
они все равно поглядывали. Тогда я был гораздо больше.
Одна девушка бросила свою машину, огляделась в про-
ходе — нет ли поблизости мастера — и подошла ко мне.
Спросила, будем ли мы играть сегодня вечером с местной
школой, сказала, что брат ее играет у них центральным за-
щитником. Мы поговорили о футболе, о том о сем, и я заме-
тил, что ее лицо кажется нечетким, как в тумане. Это хлоп-
ковый пух носился в воздухе.
Я сказал ей про пух. Сказал, что глядишь на ее лицо как
будто в тумане утром во время охоты на уток; она повела гла-
зами и прыснула в кулак. “Скажи, зачем бы это я тебе пона-
добилась в шалаше на охоте?” Я сказал, что дал бы ей поиг-
рать моим ружьем, и девушки по всей фабрике тоже
прыснули в кулаки. Я и сам немного посмеялся своему на-
ходчивому ответу. Так мы болтали и смеялись, и вдруг она
схватила мои запястья, впилась в них пальцами. Лицо ее
стало четким-четким, и я увидел, что ей очень страшно.
“Да, — зашептала она,—да, большой, увези меня. С этой
фабрики, из этого города, от жизни этой. Куда-нибудь, на
охоту, в шалаш. Все равно куда. А, большой?”
Ее темное красивое лицо сияло передо мной. Я разинул
рот, не знал, что ответить. Мы стояли, сцепившись, секун-
ды две; потом в фабричном гуле послышался сбой, и что-то
потащило ее от меня. Какая-то струна, которой я не видел,
была прицеплена к цветастой красной юбке и теперь утас-
кивала девушку назад. Ногти ее проскребли по моим ладо-
ням, и, как только мы расцепились, темное лицо снова сма-
залось за летучей пеленой волокон, стало мягким и
поплыло, как тающий шоколад. Она засмеялась, поверну-
лась, и под взлетевшей юбкой мелькнуло желтое бедро.
Подмигнула мне через плечо и побежала к машине, где лен-
та хлопка уже стекала на пол, подхватила ее, легко и без-
64
Над кукушкиным гнездом
звучно кинулась в проход между машинами, чтобы сунуть
ленту в приемник, и скрылась за углом.
Крутились, вертелись веретена, мелькали челноки, ка-
тушки захлестывали удавками воздух, среди беленых стен,
серо-стальных машин сновали девушки в цветастых юбках,
сплошная паутина бегучих белых нитей стягивала фабрику
в одно целое — все это засело в голове, нет-нет да и вспом-
нится, как погляжу на наше отделение.
Да. Это я знаю точно. Отделение — фабрика в Комбина-
те. Здесь исправляют ошибки, допущенные в домах по со-
седству, в церквах и школах, — больница исправляет. Когда
готовое изделие возвращают обществу полностью почи-
ненное, не хуже нового, а то и лучше, у старшей сестры
сердце радуется; то, что поступило вывихнутым, неродным,
теперь исправная, пригнанная деталь, гордость всего кол-
лектива, наглядное чудо. Смотри, как он скользит по земле
с припаянной улыбкой и плавно входит в жизнь уютного
квартальчика, где как раз роют траншеи под городской во-
допровод. И счастлив этим. Наконец-то приведен в соответ-
ствие...
“Ох, никогда не видела, чтобы человек так переменил-
ся, как Максвелл Тейбер после больницы; небольшие синя-
ки вокруг глаз, чуть осунулся, но вы знаете — это другой че-
ловек. Ей-богу, современная американская наука просто...”
И свет в полуподвальном окне у него горит за полночь,
элементы замедленного действия, установленные техника-
ми, придали его пальцам нужную ловкость и проворство, и
он склоняется над усыпленными телами жены, обеих доче-
рей, четырех- и шестилетней, соседа, с которым играет в
кегли по понедельникам, — приводит их в соответствие,
как привели его. Так это распространяют.
Через заданное число лет, когда он сработался, город
любит его, как родного, газета печатает прошлогодний
снимок, где он помогает бойскаутам в день уборки кладби-
ща, жена получает от директора школы письмо о том, что
Максвелл Уилсон Тейбер заражал своим примером нашу
прекрасную молодежь.
65
Кен К и з и
Даже бальзамировщики, эта парочка выжиг и крохобо-
ров, и те не устояли. “Нет, ты глянь: а все-таки Макс Тейбер
был правильный мужик. Давай-ка пустим его под дорогой
тридцаткой и разницу с жены не возьмем. Гори оно огнем,
давай за наш счет”.
Такая удачная выписка — это изделие, которое радует
старшую сестру, говорит о ее мастерстве и успехах произ-
водства в целом. Такая выписка — общая радость.
А первично поступивший — другое дело. Даже над са-
мым смирным поступившим надо потрудиться, чтобы вошел
в колею, а кроме того, неизвестно же, когда поступит имен-
но такой чересчур вольный, который станет все портить на-
лево и направо, устроит черт знает что, нарушит плавность
работы в отделении. А я ведь говорю, что, если что-то нару-
шает плавность, старшая сестра выходит из себя.
Перед полуднем опять завели туманную машину, но пустили
не на полную мощность — он не такой густой, кое-что вижу,
если напрягусь. Когда-нибудь перестану напрягаться, сдамся
окончательно, заблужусь в тумане, как случалось уже с неко-
торыми хрониками, — но пока что меня занимает этот но-
венький, интересно, как ему понравится групповое собра-
ние.
Десять минут первого, туман совсем рассеялся, санита-
ры велят острым расчистить место для собрания. Из днев-
ной комнаты все столы переносят в ванную напротив, пол
свободен, говорит Макмерфи, можно начинать танцульку.
Старшая сестра наблюдает через окно. Вот уже три часа
она не сходит со своего места перед окном — даже пообе-
дать. Столы из комнаты вынесены, и в час из своего кабине-
та в конце коридора идет доктор, проходит мимо наблюда-
тельного окна, кивает сестре, садится на стул слева от двери.
Больные садятся после него, потом собираются младшие се-
стры и молодые врачи. Все уселись, старшая сестра встает за
окном, уходит в глубину поста к стальному пульту с кнопками
и ручками, переводит все хозяйство на какой-то автопилот —
пока сама в отлучке — и является в дневную комнату с вахтен-
66
Над кукушкиным гнездом
ным журналом и корзиной записей. Она пробыла тут пол-
дня, но форма на ней по-прежнему такая накрахмаленная и
жесткая, что нигде не гнется, а только ломается на суставах
с треском мороженой холстины.
Села справа от двери.
Только села, поднимается на ноги старик Пит Банчи-
ни, качает головой и хрипит:
— Я устал. Ох боже мой. Ох, ужасно устал...
Каждый раз так, когда в отделении появился новый че-
ловек, который будет его слушать.
Старшая сестра не оглядывается на Пита. Просматри-
вает бумажки из корзины.
— Пусть кто-нибудь сядет рядом с мистером Банчини, —
говорит она. — Успокойте его, чтобы мы могли начать со-
брание.
Отправляется Билли Биббит. Пит повернулся к Мак-
мерфи и наклоняет голову то налево, то направо, как крас-
ный сигнал на железнодорожном переезде. Он проработал
на железной дороге тридцать лет, полностью износился, но
еще действует — по памяти.
— Я уста-ал, — говорит он и качает головой перед Мак-
мерфи.
— Успокойся, Пит, — говорит Билли и кладет веснушча-
тую руку ему на колено.
— Ужасно устал...
— Я знаю, Пит. — Похлопал по костлявому колену, и
Пит убирает голову, понимает, что сегодня никто не при-
слушается к его жалобе.
Сестра снимает с руки часы, смотрит на настенные, заво-
дит свои, кладет в корзину, чтобы видеть циферблат. Выни-
мает из корзины папку.
— Итак. Начнем собрание?
Обводит взглядом публику — не вздумает ли кто-нибудь
прервать ее еще раз, — лицо с застывшей улыбкой повора-
чивается над воротником. Люди прячут глаза, все ищут у се-
бя заусеницы. Кроме Макмерфи. Он добыл себе кресло в уг-
67
Кен Кизи
лу, уселся так, словно завладел им навеки, и наблюдает за
каждым ее движением. Шапочка туго натянута на рыжую
голову, как будто он сейчас поедет, на мотоцикле. Колода
карт у него на коленях разваливается надвое, снятая одной
рукой, и со звучным хлопком в тишине соединяется вновь.
Рыщущий взгляд сестры задержался на нем. Она видела,
что все утро он резался в покер, и, хотя деньги в игре не хо-
дили, она подозревает, что он не из тех, кто вполне удовле-
творится здешним правилом играть только на спички. Ко-
лода с шелестом распадается и снова захлопывается, после
чего вдруг исчезает под одной из широких ладоней.
Сестра смотрит на свои часы, вытягивает из папки бу-
мажную полоску, смотрит на нее и всовывает обратно в
папку. Кладет папку, берет вахтенный журнал. Эллис, при-
битый к стене, закашлялся; она ждет, когда он перестанет.
— Итак. В пятницу мы закончили собрание разговором
о том, что у мистера Хардинга... сложности с его молодой
женой. Он заявил, что его жена наделена необычайно
большой грудью и это смущало его, так как привлекало на
улице взгляды мужчин. — Она раскрывает вахтенный жур-
нал на страницах, заложенных бумажными полосками. —
Согласно записям, оставленным в журнале нашими паци-
ентами, от мистера Хардинга слышали, что она “дает мер-
завцам все основания смотреть”. Слышали также его при-
знание, что он, возможно, давал ей основания искать
внимания на стороне. Слышали и такое его высказывание:
“Моя милая, но малограмотная жена считает, что любое
слово или жест, лишенные налета портовой грубости и жи-
вотной силы, — это слово и жест изнеженного декадента”.
Дальше читает про себя, потом закрывает журнал.
— Кроме того, он заявлял, что большая грудь жены ино-
гда вызывала у него ощущение собственной неполноценно-
сти. Итак. Кто-нибудь желает коснуться этой проблемы?
Хардинг закрыл глаза, все молчат. Макмерфи огляды-
вает их — не хочет ли кто ответить, — потом поднимает ру-
ку, как мальчишка на уроке, щелкает пальцами; сестра ки-
вает ему.
68
Над кукушкиным гнездом
— Мистер... ээ... Макмерри?
— Чего коснуться?
— Что? Коснуться...
— По-моему, вы спросили: "Хочет ли кто-нибудь кос-
нуться...”
— Коснуться... этого вопроса, мистер Макмерри, слож-
ностей с женой, которые беспокоят мистера Хардинга.
— A-а. Я думал, коснуться... ну, этой, как ее...
— Так о чем вы хотели...
Она осеклась. И чуть ли не смутилась на секунду. Кое-
кто из острых прячет ухмылку, а Макмерфи мощно потяги-
вается, зевает, подмигивает Хардингу. Тогда сестра с камен-
ным лицом опускает журнал в корзину, берет оттуда другую
папку и читает:
— Макмерри Рэндл Патрик. Переведен органами штата
из пендлтонской сельскохозяйственной исправительной
колонии для обследования и возможного лечения. Тридца-
ти пяти лет. Женат не был. Крест “За выдающиеся заслуги”
в Корее — возглавил побег военнопленных из лагеря. Затем
уволен с лишением прав и привилегий за невыполнение
приказов. Затем уличные драки и потасовки в барах, неод-
нократно задерживался в пьяном виде, аресты за наруше-
ние порядка, оскорбление действием, азартные игры —
многократно — и один арест... за совращение ма...
— Совращение? — встрепенулся доктор.
— Совращение малолетней...
— Хе. Это им воткнуть не удалось. Девчонка не стала по-
казывать.
— ...девочки пятнадцати лет.
— Сказала, что ей семнадцать, док, и очень хотела.
— Судебный эксперт установил факт сношения... в про-
токоле сказано, неоднократного.
— Честно сказать, так хотела, что я стал брюки заши-
вать.
— Ребенок отказался давать показания, несмотря на ре-
зультаты экспертизы. Очевидно, подвергся запугиванию.
Обвиняемый сразу после суда покинул город.
69
Кен Кизи
— Да, поди не покинь... Док, я вам честно скажу. — Он на-
клонился и, облокотившись на колено, тихим голосом, че-
рез всю комнату говорит доктору: — К тому времени, когда
ей стукнуло бы законных шестнадцать, эта маленькая дрянь
оставила бы от меня одни шкварки. До того дошло, что под-
ставляла мне ногу, а на пол поспевала первая.
Сестра закрывает папку и перед дверью протягивает
доктору.
— Доктор Спайви, это наш новый больной, — Как будто
в желтую бумагу заложила человека и передает для осмот-
ра. — Я собиралась ознакомить вас с его делом чуть позже,
но, поскольку он, видимо, хочет заявить о себе на групповом
собрании, можно заняться им и сейчас.
Доктор вытягивает за шнурок очки из кармана, усажи-
вает их на нос. Они немного накренились вправо, но он на-
клоняет голову влево и выравнивает их. Листает бумаги с
легкой улыбкой — наверно, его, как и нас, насмешила на-
хальная манера этого новенького, но, как и мы, он боится
засмеяться открыто. Перелистал до конца, закрыл папку,
прячет очки в карман. Смотрит на Макмерфи — тот сидит в
другом конце комнаты, все так же подавшись к нему.
— Насколько я понял, мистер Макмерри, раньше пси-
хиатры вами не занимались?
— Мак-мер-фи, док.
— Да? Мне послышалось... сестра назвала...
Опять открыл папку, выуживает очки, с минуту смот-
рит в дело, закрывает, прячет очки в карман.
— Да, Макмерфи. Верно. Прошу прощения.
— Ничего, док. Это с дамы началось, она ошиблась. Зна-
вал людей, которые делают такие ошибки. Был у меня дядя
по фамилии Халлахан, гулял с одной женщиной, а она все
прикидывалась, будто не может правильно запомнить его
фамилию, звала Хулиганом, дразнила, значит. И не один ме-
сяц — но он ее научил. Хорошо научил.
— Да? Как же он научил? — спрашивает доктор.
Макмерфи улыбается и трет нос большим пальцем.
— Ха-ха, это я не скажу. Способ дяди Халлахана я держу
70
Над кукушкиным гнездом
в большом секрете, на всякий случай, вы поняли меня? Са-
мому может пригодиться.
Говорит он это в лицо сестре. Она улыбается в ответ, а
он переводит взгляд на доктора.
— Так что вы там спрашивали про психиатров, док?
— Да. Я хотел выяснить, занимались ли вами раньше
психиатры. Беседовали, помещали в другие учреждения?
— Ну, если считать окружные и штатные тюряги...
— Психиатрические учреждения.
— A-а. Вы об этом? Нет. Вы первые. Но я ненормальный,
док. Честное слово. Вот тут... Дайте покажу. По-моему, врач
в колонии...
Он встает, опускает карточную колоду в карман куртки,
идет через всю комнату к доктору, наклоняется над ним и
начинает листать папку у него на коленях.
— По-моему, он что-то написал, вот тут вот где-то, сзади.
— Да? Я не заметил. Минутку. — Доктор опять выужива-
ет очки, надевает, смотрит, куда показал Макмерфи.
— Вот тут, док. Сестра пропустила, когда читала мое
дело. Там говорится: “У Макмерфи неоднократно отмеча-
лись, — док, я хочу, чтобы вы меня поняли до конца, — неод-
нократно... Эмоциональные взрывы, позволяющие предпо-
ложить психопатию”. Он сказал, психопат означает, что я
дерусь и... — извиняюсь, дамы, — означает, он сказал, что я
чрезмерно усердствую в половом отношении. Доктор, это
что, очень серьезно?
На его широком задубелом лице такая простодушная
детская тревога, что доктор, не совладав с собой, наклоня-
ет голову и хихикает куда-то в воротник; очки падают с но-
са прямехонько в карман. Все острые заулыбались и даже
кое-кто из хроников.
— Чрезмерно усердствую — а вы, док, никогда этим не
страдали?
Доктор вытирает глаза.
— Нет, мистер Макмерфи, признаюсь, никогда. Любо-
пытно, врач в колонии сделал такую приписку: “Следует
иметь в виду, что этот человек может симулировать психоз,
71
Кен К и з и
дабы избежать тяжелой работы в колонии”. — Он поднима-
ет голову. — Что скажете, мистер Макмерфи?
— Доктор... — Макмерфи выпрямился, наморщил лоб и
раскинул руки — мол, я весь перед вами, смотрите. — Похож
я на нормального?
Доктор так старается сдержать смех, что не может от-
ветить. Макмерфи круто поворачивается к старшей сестре
и спрашивает то же самое:
— Похож?
Не ответив, она встает, забирает у доктора папку и кладет в
корзину под часы. Садится.
— Доктор, наверно, стоит ознакомить мистера Макмер-
ри с порядком ведения наших собраний.
— Сестра, — вмешивается Макмерфи, — говорил я вам
про моего дядю Халлахана, как женщина коверкала его фа-
милию?
Она смотрит на него долго и без обычной улыбки. Она
умеет превратить улыбку в любое выражение, какое ей нуж-
но для разговора с человеком, но от этого ничего не меняет-
ся — выражение все равно такое же механическое, специаль-
но сделанное для определенной цели. Наконец она говорит:
— Прошу извинить меня, Мак-мер-фи. — И поворачива-
ется к доктору. — Да, если бы вы объяснили...
Доктор складывает руки и откидывается на спинку.
— Что ж. Коль скоро об этом заговорили, я, пожалуй,
должен объяснить теорию нашей терапевтической общи-
ны. Хотя обычно приберегаю ее к концу. Да. Отличная
мысль, мисс Гнусен, превосходная мысль.
— И теорию, разумеется, но я имела в виду правило: во
время собрания пациенты должны сидеть.
— Да. Конечно. А потом я объясню теорию. Мистер Мак-
мерфи, одно из первых условий: во время собрания пациен-
ты должны сидеть. Иначе, понимаете ли, мы не сможем под-
держивать порядок.
— Понял. Я встал только показать это место в моем де-
ле. — Он отходит к своему креслу, опять с наслаждением по-
72
Над кукушкиным гнездом
тягивается, зевает, садится и устраивается поудобнее, как со-
бака. Наконец умостился и выжидательно смотрит на док-
тора.
— Итак, теория... — Начинает доктор с глубоким доволь-
ным вздохом.
— На... жену, — говорит Ракли.
Макмерфи приставляет ладонь ко рту и скрипучим ше-
потом спрашивает его через всю комнату:
— Чью жену?
А Мартини вздергивает голову и таращит глаза.
— Да, — говорит он, — чью жену? A-а. Ее. A-а, вижу ее.
Да!
— Дорого бы я дал, чтобы иметь его глаза, — говорит
Макмерфи и больше ничего не говорит до конца собрания.
Только сидит, смотрит, слушает, не упуская ни единой мело-
чи, ни единого слова.
Доктор все рассказывает свою теорию; наконец, стар-
шая сестра решила, что с него хватит, просит его замол-
чать, ведь надо все-таки заняться Хардингом, и они толкуют
о нем до конца собрания.
Во время собрания Макмерфи еще раза два наклоня-
ется вперед, будто хочет что-то сказать, но передумывает
и откидывается обратно. На лице его озадаченность. Тут
творится что-то странное, смекает он. Но не может взять
в толк, что именно. Например, никто не смеется. Когда
спросил у Ракли: “Чью жену?” — он думал, точно засмеются,
но никто даже не улыбнулся. Воздух сжат стенами, слиш-
ком туго, не до смеха. Странное место, где люди не позво-
ляют себе засмеяться, странное дело, как они пасуют перед
этой улыбчивой мучнистой мамашей с красными-красны-
ми губами и болыпими-болыпими сиськами. Надо подо-
ждать, разобраться, что к чему в этом месте, думает он, не
лезть в игру с бухты-барахты. Хороший игрок всегда по-
мнит это правило: к игре присмотрись, а потом уж за кар-
ты берись.
Теорию терапевтической общины я слышал столько
раз, что могу рассказывать спереди назад и задом наперед —
73
Кен Кизи
и что человек должен научиться жить в группе, прежде чем
сможет функционировать в нормальном обществе, и что
группа в состоянии помочь ему, показывая, где у него непо-
рядок, и кто нормальный, а кто нет, общество само решает,
а ты уж изволь соответствовать. И всякая такая штука. Сто-
ит только появиться новому больному, доктор сразу — на
свою теорию, и поехали; только тут он, кажется, и бывает
главным, сам ведет собрание. Рассказывает, что цель тера-
певтической общины — демократическое отделение, полно-
стью управляемое пациентами, их голосами, и стремится
оно выпустить нас обратно на улицу, во внешний мир, до-
стойными гражданами. Всякое мелкое недовольство, вся-
кую жалобу, все, что тебе хотелось бы изменить, надо выска-
зывать перед группой и обсуждать, а не гноить в себе. И ты
должен чувствовать себя свободно среди окружающих до
такой степени, чтобы без утайки обсуждать эмоциональные
проблемы с больными и медицинским персоналом. Бесе-
дуйте, говорит он, обсуждайте, признавайтесь. А если друг'
что-то сказал в обычном разговоре — запишите в вахтенный
журнал, чтобы знали врачи и сестры. Это не стук, как выра-
жаются на жаргоне, это помощь товарищу. Извлеките ста-
рые грехи на свет божий, чтобы омыться в глазах людей. И
участвуйте в групповом обсуждении. Помогите себе и друзь-
ям проникнуть в тайны подсознательного. От друзей не
должно быть секретов.
Кончает он обыкновенно тем, что их задача — сделать
отделение похожим на те свободные демократические мес-
та, где вы жили: пусть внутренний мир станет масштабной
моделью большого внешнего, куда в один прекрасный день
вам предстоит вернуться.
Он рассуждал бы, наверно, и дальше, но тут старшая се-
стра обыкновенно его затыкает, среди молчания встает
старик Пит, семафорит своим помятым медным котелком
и говорит всем, как он устал, а сестра велит кому-нибудь ус-
покоить его, чтобы можно было продолжать собрание. Пи-
та успокаивают, и собрание продолжается. Только однаж-
ды, один раз на моей памяти, года четыре назад или пять,
74
Над кукушкиным гнездом
получилось не так. Доктор кончил разливаться, и тут же се-
стра:
— Ну? Кто начнет? Открывайте ваши секреты.
Все острые впали в столбняк—двадцать минут она сиде-
ла молча после этого вопроса, тихо, настороженно, как эле-
ктрическая сигнализация, дожидаясь, чтобы кто-нибудь на-
чал рассказывать о себе. Двадцать долгих минут комната
была в тисках тишины, и оглушенные пациенты сидели не
шевелясь. Когда прошло двадцать минут, она посмотрела на
часы и сказала:
— Следует ли понять так, что среди вас нет человека,
совершившего поступок, в котором он никогда не призна-
вался? — Она полезла в корзинку за вахтенным журналом. —
Сверимся с тем, что у нас записано?
Тут что-то сработало, какое-то акустическое устройство
в стенах, настроенное так, чтобы включаться, когда ее го-
лос произнесет именно эти слова. Острые напряглись. Рты
у них раскрылись разом. Рыщущий ее взгляд остановился на
ближнем человеке у стены.
Он зашевелил губами:
— Я ограбил кассу на заправочной станции.
Она посмотрела на следующего.
— Я хотел затащить сестренку в постель.
Ее взгляд щелкнул по третьему; каждый из них дергал-
ся, как мишень в тире.
— Я... один раз... хотел затащить в постель брата.
— В шесть лет я убил мою кошку. Господи, прости меня,
я забил ее камнями, а свалил на соседа.
— Я соврал, что только хотел. Я затащил сестру!
— И я тоже. И я тоже!
— Ия!Ия!
О таком она и мечтать не могла. Все кричали, старались
перещеголять друг друга, накручивали и накручивали, без
удержу, вываливали такое, что после этого в глаза друг другу
стыдно смотреть. Сестра кивала после каждой исповеди и
говорила: да, да, да.
Тут поднялся старик Пит.
75
Кен Кизи
— Я устал! — закричал он сильным, сердитым, медным
голосом, какого прежде не слышали.
Все смолкли. Им стало почему-то стыдно. Словно он
произнес что-то верное, стоящее, важное — и все их ребяче-
ские выкрики показались чепухой. Старшая сестра пришла
в ярость. Она свирепо повернулась к нему, улыбка ее стека-
ла с подбородка: только-только дело пошло на лад...
— Кто-нибудь, займитесь бедным мистером Банчини.
Встали несколько человек. Они хотели успокоить его,
похлопывали по плечу. Ио Пит не желал молчать.
— Устал! Устал! — твердил он.
Наконец сестра велела одному санитару вывести его из
комнаты силой. Она забыла, что над такими, как Пит, сани-
тары не имеют власти.
Пит был хроником всю жизнь. Хотя в больницу он по-
пал на шестом десятке, он всегда был хроником. На голове
у него две большие вмятины, с одной стороны и с другой, —
врач, принимавший роды, прихватил ему череп щипцами,
когда вытаскивал наружу. Пит сперва выглянул, увидел, ка-
кая аппаратура дожидается его в родильном отделении,
как-то понял, куда он рождается, и стал хвататься за что по-
пало, чтобы не родиться. Врач залез туда, взял его за голо-
ву затупленными щипцами для льда, выдернул наружу и ре-
шил, что все в порядке. Только голова у Пита была совсем
еще сырая, мягкая, как глина, а когда затвердела, две вмяти-
ны от щипцов так и остались. И сам он стал придуркова-
тым, ему нужно было напрячься, сосредоточиться, собрать
всю силу воли, чтобы сделать работу, с которой шутя справ-
ляется шестилетний.
Но нет худа без добра: оттого что дурак, он не попал в
лапы Комбинату. Им не удалось отформовать его. И ему да-
ли простую работу на железной дороге, где ему надо было
только сидеть в маленьком дощатом домике, в глуши, у да-
лекой стрелки, и махать поездам красным фонарем, если
стрелка стояла в одну сторону, зеленым, если в другую, и
желтым, если путь был занят другим поездом. И он делал
это изо всех сил, на одном характере, которого не смогли в
76
Над кукушкиным гнездом
нем истребить, без помощников, на безлюдной стрелке. И
никаких регуляторов ему так и не вживили.
Вот почему черный санитар не мог им командовать. Но
санитар вовремя не подумал об этом, да и сама сестра не по-
думала, когда велела вывести Пита из комнаты. Санитар по-
дошел прямо к Питу и дернул за руку к двери, как дергают
вожжу, чтобы повернуть лошадь на пахоте.
— О так от, Пит. Пошли в спальню. Всем мешаешь.
Пит стряхнул его руку.
— Я устал, — предупредил он.
— Пошли, старик, скандалишь. Ляжешь в кроватку ти-
хо, как хороший мальчик.
— Устал...
— А я говорю, пойдешь в спальню!
Санитар опять дернул его за руку, и Пит перестал качать
головой. Он стоял прямо и твердо, и глаза у него вдруг про-
яснились. Обычно глаза у него полузакрытые и мутные,
словно молоком налиты, а сейчас они стали ясными, словно
аргоновые трубки. И кисть руки, за которую держался сани-
тар, стала набухать. Персонал и большинство больных раз-
говаривали между собой, не обращали внимания на старика
и на старую песню “устал” и думали, что сейчас его утихоми-
рят, как обычно, и собрание продолжится. Не видели, что
он сжимает и разжимает кулак и кулак раздувается все боль-
ше и больше. Один я увидел. Я увидел, как он набух и затвер-
дел, вырос у меня на глазах, сделался гладким... Крепким.
Ржавый чугунный шар на цепи. Я смотрел на него и ждал, а
санитар в это время опять дернул Пита за руку к двери.
— Старик, я сказал...
Увидел кулак. Со словами “хороший мальчик, Пит” хо-
тел отодвинуться, но чуть-чуть опоздал. Чугунный шар
взвился чуть ли не от колена. Санитар хрястнулся плашмя о
стену и прилип, а потом сполз на пол, как будто она была
смазана. Я услышал, как лопнули и позамыкались лампы в
стене, а штукатурка треснула прямо по форме его тела.
Двое других — маленький и большой — опешили. Сестра
Щелкнула пальцами, и они пришли в движение. Снялись с
77
Кен Кизи
места, скользнули к Питу. Маленький рядом с большим, как
отражение в выпуклом зеркале. Подошли почти вплотную
и вдруг поняли, что должен был бы понять и первый, — что
Пит не подключен к регуляторам, как остальные, что он не
начнет исполнять, если просто дать команду или дернуть
его за руку. Брать его придется так, как берут дикого медве-
дя или быка, а при том, что один из их команды уже валяет-
ся у плинтуса, такая работа им не улыбалась.
Смекнули они это одновременно и застыли, большой и
его маленькое отражение, в одинаковых позах: левая нога
вперед, правая рука вытянута — на полдороге между стар-
шей сестрой и Питом. Перед ними раскачивался чугунный
шар, позади них кипела белоснежная ярость, они задрожа-
ли, задымились, и я услышал, как скрежещут внутри шесте-
ренки. Я видел, что их колотит от растерянности, как ма-
шину, которой дали полный газ, не отпустив тормоза.
Пит стоял посреди комнаты, раскачивал у ноги чугун-
ный шар, изогнувшись под его тяжестью. Теперь на него
смотрели все. Он перевел взгляд с большого санитара на
маленького, увидел, что они не намерены приближаться, и
повернулся к больным.
— Понимаете... Все это — сплошная ахинея, — сказал
Пит, — сплошная ахинея.
Старшая сестра тихонько слезла со стула и продвига-
лась к плетеной сумке, прислоненной возле двери.
— Да, да, мистер Банчини, — курлыкала она... — только
надо успокоиться.
— Сплошная ахинея, и больше ничего. — Голос его поте-
рял медную зычность, стал напряженным и настойчивым,
как будто у Пита оставалось мало времени, чтобы догово-
рить. — Понимаете, я-то ничего не могу... Не могу, понима-
ете. Я родился мертвым. А вы — нет. Вы не родились мерт-
выми. Ох, это было тяжело...
Пит заплакал. Он больше не мог выговаривать слова
как надо, он открывал и закрывал рот, но не мог сложить из
слов фразу. Он помотал головой, чтобы она прояснилась,
и, моргая, смотрел на острых.
78
Над кукушкиным гнездом
— Ох, я... говорю... вам... говорю вам.
Он снова начал оседать, и чугунный шар сократился до
размеров обыкновенной руки. Он сложил ее перед собой
чашечкой, словно что-то предлагал больным.
— Ничего не могу поделать. Я родился по ошибке. Снес
столько обид, что умер. Я родился мертвым. Ничего не мо-
гу поделать. Я устал. Опустил руки. У вас есть надежда. Я
снес столько обид, что родился мертвым. Вам легко доста-
лось. Я родился мертвым, и жизнь была тяжелой. Я устал.
Устал говорить и стоять. Я пятьдесят пять лет мертвый.
Старшая сестра уколола его через всю комнату, прямо
сквозь зеленые брюки. Она отскочила, не выдернув иглу
после укола, и шприц повис на штанах, как стеклянно-
стальной хвостик, а старик Пит все сильней оседал и кло-
нился вперед, не от укола, а от усталости; последние мину-
ты вымотали его окончательно и бесповоротно, навсегда —
стоило посмотреть на него, и становилось понятно, что он
человек конченый.
Так что укол был лишним; голова у него и так уже мота-
лась, а глаза помутнели. К тому времени, как сестра под-
кралась к нему снова, чтобы вынуть иглу, он уже совсем со-
гнулся и плакал прямо на пол, качая головой, — слезы не
смачивали лица, а брызгали в разные стороны: кап-кап, вле-
во-вправо, как будто он сеял.
— Ох, — сказал он. И даже не вздрогнул, когда она вы-
дернула иглу.
Он вернулся к жизни, может быть, на минуту и попы-
тался что-то нам сказать, но нам либо слушать было неохо-
та, либо вдумываться лень, а его это усилие опустошило на-
чисто. Укол в ягодицу был напрасен, с таким же успехом
она могла засадить его мертвецу — ни сердца, чтобы разо-
гнать его с кровью, ни жил, чтобы донести до головы, ни
мозга, чтобы оглушить его этой отравой. Все равно что уко-
лола высохший труп.
— Я... устал...
— Так. Если вы двое наберетесь смелости, мистер Бан-
чини тихо и мирно ляжет спать.
79
Кен Кизи
— ...ужасно устал.
— Доктор Спайви, санитар Уильямс приходит в себя.
Займитесь им, пожалуйста. У него разбились часы и поре-
зана рука.
Ничего такого Пит больше не устраивал и уже не устро-
ит. Теперь, когда он начинает шуметь на собрании и его ус-
покаивают, он успокаивается. По-прежнему он иногда вста-
ет, и качает головой, и докладывает, как он устал, но это
уже не жалоба, не оправдание и не предупреждение — все
давно кончено; это — как старинные часы, которые време-
ни не показывают, но все еще ходят, стрелки согнуты бог
знает как, цифры на циферблате стерлись, звонок заглох
от ржавчины, — старые ненужные часы, они еще тикают и
хрипят, но без всякого смысла.
До двух часов группа дерет бедного Хардинга.
В два часа доктор начинает ерзать на стуле. На собра-
ниях, когда он не рассказывает свою теорию, ему неуютно;
ему бы лучше в это время сидеть у себя в кабинете, рисо-
вать диаграммы. Он ерзает, наконец откашливается, и то-
гда сестра смотрит на свои часы и велит нам вносить столы
из ванной, а обсуждение мы продолжим завтра в час. Ост-
рые, разом выйдя из столбняка, украдкой глядят на Хар-
динга. Лица у них торят от стыда, как будто они только сей-
час сообразили, что их опять водили за нос. Одни идут
через коридор в ванную за столами, другие плетутся к пол-
кам и прилежно рассматривают старые выпуски журнала
“Макколс”, а на самом деле просто хотят быть подальше от
Хардинга! Опять их науськали на товарища, заставили до-
прашивать, будто он преступник, а они прокуроры, судьи и
присяжные. Сорок пять минут они кромсали его на части и
как бы даже с удовольствием бросали ему вопросы: как он
думает, почему он не может удовлетворить свою женушку?
Почему он так настаивает, что никогда не имел дела с муж-
чинами? Как надеется выздороветь, если не отвечает чест-
но? — вопросы, намеки, так что им самим теперь тошно, и
они не хотят к нему приближаться — будет еще стыднее.
8о
Над кукушкиным гнездом
Глаза Макмерфи наблюдают за всем этим без отрыва.
Он не встал с кресла. Вид у него опять озадаченный. Он про-
должает сидеть в кресле, наблюдает за острыми, почесыва-
ет колодой карт щетину на подбородке, наконец встает, зе-
вает и потягивается, скребет по пуговице на животе углом
карты, потом опускает колоду в карман и шагает туда, где си-
дит один-одинешенек потный Хардинг.
С минуту он смотрит на Хардинга, потом обхватывает широ-
кой ладонью спинку соседнего стула, поворачивает его спин-
кой к Хардингу, садится верхом, как на лошадку. Хардинг ни-
чего не замечает. Макмерфи хлопает себя по карманам.
Находит сигареты, вытаскивает одну и закуривает; он дер-
жит ее перед собой, нахмурясь, смотрит на кончик, облизы-
вает большой палец и указательный и подравнивает огонек.
Все стараются не смотреть друг на друга. Не могу по-
нять даже, заметил ли Хардинг Макмерфи. Хардинг почти
совсем завернул грудь в свои худые плечи, словно в зеле-
ные крылья, и сидит на краешке стула очень прямо, зажав
руки между коленями. Смотрит куда-то вперед, напевает
про себя, хочет выглядеть спокойным, а сам прикусил ще-
ки — получается улыбка черепа, вовсе не спокойная.
Макмерфи снова берет сигарету в зубы, складывает ру-
ки на спинке стула и, зажмуря один глаз от дыма, опускает
на руки подбородок. Другим глазом смотрит на Хардинга, а
потом начинает говорить, и сигарета прыгает у него в губах.
— Слушай-ка, эти собраньица всегда у вас так проходят?
— Всегда? — Хардинг перестает напевать. Он больше не
жует свои щеки, но по-прежнему смотрит куда-то вперед,
над плечом Макмерфи.
— Эти посиделки с групповой терапией всегда у вас так
проходят? Побоище на птичьем дворе?
Хардинг рывком повернул голову, и глаза его наткну-
лись на Макмерфи так, как будто он только сейчас заметил,
что перед ним кто-то сидит. Он опять прикусывает щеки,
лицо у него проваливается посередине, и можно подумать,
что он улыбается. Он расправляет плечи, отваливается на
спинку и принимает спокойный вид.
81
Кен Кизи
— На птичьем дворе? Боюсь, что ваши причудливые
сельские метафоры не доходят до меня, мой друг. Не имею
ни малейшего представления, о чем вы говорите.
— Ага, тогда я тебе объясню. — Макмерфи повышает го-
лос; он не оглядывается на других острых, но говорит для
них. — Стая замечает пятнышко крови у какой-нибудь кури-
цы и начинает клевать и расклевывает до крови, до костей
и перьев. Чаще всего в такой свалке кровь появляется еще
на одной курице, и тогда — ее очередь. Потом еще на других
кровь, их тоже заклевывают до смерти; дальше — больше.
Вот так за несколько часов выходит в расход весь птичник,
я сам видел. Жуткое дело. А помешать им — курям — можно,
только если надеть наглазники. Чтобы они не видели.
Хардинг сплетает длинные пальцы на колене, подтяги-
вает колено к себе, откидывается на спинку.
— На птичьем дворе. В самом деле приятная аналогия,
друг мой.
— Вот это самое я и вспомнил, пока сидел на вашем со-
брании, если хочешь знать грязную правду. Похожи на
стаю грязных курей.
— Так получается, это я — курица с пятнышком крови?
— А кто же?
Они по-прежнему улыбаются друг другу, но голоса их
стали такими сдавленными, тихими, что мне приходится
мести совсем рядом, иначе не слышу. Другие острые подхо-
дят поближе.
“ А еще хочешь знать? Хочешь знать, чей клевок пер-
вый?
Хардинг ждет продолжения.
— Сестры этой, вот чей.
В тишине тонкий вой ужаса. Слышу, как в стенах под-
хватились и заработали машины. Хардингу трудно удержи-
вать руки на месте, но он старается вести себя спокойно.
— Вот, оказывается, как просто, — говорит он, — до глу-
пости просто. Вы в палате шесть часов, а уже упростили всю
работу Фрейда, Юнга и Максвелла Джонса и свели ее к од-
ной аналогии: побоище на птичьем дворе.
82
Над кукушкиным гнездом
— Я говорю не про юнгу Фрейда и Максвелла Джонса, я
говорю про ваше вшивое собрание, про то, что с тобой де-
лала сестра и остальные паразиты. Тебе наклали.
— Мне?
— Да, да, тебе. Наклали от души. В хвост и в гриву. Что-
то ты тут сделал, браток, если нажил свору врагов, потому
что гоняли тебя сворой.
— Нет, это просто невероятно! Вы совершенно не учи-
тываете, совершенно игнорируете и не учитываете тот
факт, что все это они делали для моего блага! Что всякая
дискуссия, всякий вопрос, поднятый персоналом и в част-
ности мисс Гнусен, преследует чисто лечебные цели. Вы,
должно быть, не слышали ни слова из речи доктора Спай-
ви о теории терапевтической общины, а если и слышали,
то в силу непросвещенности не способны понять. Я разоча-
рован в вас, друг мой, да, весьма разочарован. Утром, когда
мы познакомились, вы показались мне умнее — да, может
быть, безграмотным вахлаком, определенно — деревен-
ским фанфароном с впечатлительностью гуся, но, в сущно-
сти, неглупым. При всей своей наблюдательности и прони-
цательности я тоже порой ошибаюсь.
— Иди ты к черту, братец.
— А, да, я забыл добавить, что ваша первобытная гру-
бость тоже бросилась мне в глаза. Психопат с несомнен-
ными садистскими склонностями, руководящийся, по-ви-
димому, слепой эгоманией. Да. Как видите, все эти
природные таланты безусловно сделали вас толковым ме-
диком и позволяют критиковать систему мисс Гнусен, хо-
тя она — психиатрическая сестра с высокой репутацией и
двадцатилетним стажем. Да, при ваших талантах, мой
друг, вы можете творить чудеса в подсознательном, уте-
шить ноющий Id1, исцелить раненое сверх-я. Наверно, вы
могли бы вылечить все отделение, овощей и прочих. Все-
1 Id (лат.) — оно, в психологии Фрейда область бессознательного, источ-
ник инстинктивной энергии, стремящейся реализовать себя на основе
принципа удовольствия. Сверх-я — часть психики, являющаяся посред-
ником между сознательными влечениями и социальными идеалами,
нечто вроде совести.
83
Кен Кизи
го за шесть месяцев, дамы и господа, или требуйте деньги
назад!
Макмерфи в спор не вступает, а только смотрит на Хар-
динга и наконец ровным голосом спрашивает:
— И ты правда думаешь, что эта фигня, как на сего-
дняшнем собрании, кого-то лечит, приносит пользу?
— А для чего бы еще мы себя этому подвергали, друг
мой? Персонал желает нашего выздоровления так же, как и
мы. Они не изверги. Пусть мисс Гнусен — строгая немолодая
дама, но она отнюдь не чудище с птичьего двора, садистски
выклевывающее нам глаза. Вы ведь не заподозрите ее в
этом, правда?
— В этом — нет. Не глаза она вам клюет, браток. Она
клюет не это.
Хардинг вздрагивает, я вижу, что руки его, зажатые
между коленями, выползают, как два белых паука из-за двух
замшелых сучьев, и — вверх по сучьям к рогатке ствола.
— Не глаза? — говорит он. — Умоляю вас, так что же клю-
ет мисс Гнусен?
Макмерфи улыбнулся.
— А ты не знаешь?
— Разумеется, не знаю! Но если вы так наста...
— Яйца твои, браток, золотые твои яички.
Пауки сползлись в рогатку ствола и там, дрожа, остано-
вились. Хардинг пробует улыбнуться, но лицо и губы у него
такие белые, что улыбка не похожа на улыбку. Он не сводит
глаз с Макмерфи. Макмерфи вынимает сигарету изо рта и
повторяет:
— Твои яйца. Нет, браток, сестра ваша — никакая не ку-
ра-чудище, яйцерезка она. Я их тысячу видел, старых и мо-
лодых, мужиков и баб. И на улице видел и в домах — эти лю-
ди хотят сделать тебя слабым, чтобы держался в рамочках,
выполнял ихние правила, жил, как они велят. А как это луч-
ше сделать, как тебя скрутить, как стреножить? А так: уда-
рить коленом где всего больнее. Тебе в драке не давали ко-
леном? Вырубаешься начисто, а? Хуже нет. Сил ни капли не
остается. Если против тебя такой, который хочет побе-
84
Над кукушкиным гнездом
дить, но не тем, чтобы самому быть сильнее, а тем, чтобы
тебя слабее сделать, тогда следи за его коленом, будет бить
по больному месту. Вот и старшая стервятница тем же зани-
мается: бьет по больному.
В лице Хардинга по-прежнему ни кровинки, но с рука-
ми он совладал: вяло всплескивает ими, отталкивая от себя
слова Макмерфи.
— Наша милая мисс Гнусен. Наша улыбчивая, ласковая,
нежная мамочка Гнусен, этот ангел милосердия — яйцерез-
ка? Полно, друг мой, ничуть не похоже.
— Этой брехни про нежную мамочку мне, браток, не на-
до. Может, она и мамочка, но она большая, как бульдозер,
и вся железная, как молоток. И этим номером с доброй ста-
рой мамочкой она обманула меня сегодня, когда я пришел,
минуты на три, не больше. Думаю, что и вас, ребята, она во-
дила за нос не год и не полгода. Уй, видал я сук на своем ве-
ку, но эта всех обскачет.
— Сука? Но минуту назад она была яйцерезка, потом
стервятница... или курица? У вас метафоры прямо с ног
сшибают друг дружку.
— Ну и черт с ним; она сука, стервятница и яйцерезка,
и не морочь мне голову — знаешь, про что я говорю.
Лицо и руки Хардинга двигаются еще быстрее, чем все-
гда, — жесты, улыбки, усмешки, гримасы мелькают, как в ус-
коренном кинофильме. Чем больше он старается остано-
вить это, тем быстрее они сменяют друг друга. Когда он
позволяет рукам и лицу двигаться так, как они хотят, и не
пытается совладать с ними, тогда за его жестами, за игрой
лица наблюдать приятно, но, когда он думает о них и стара-
ется с собой совладать, он превращается в дерганую куклу,
занятую дикой пляской. Двигается все быстрей, быстрей, и
голос тоже не отстает.
— Послушайте, мистер Макмерфи, мой друг, мой психо-
патический коллега, наша мисс Гнусен — истинный ангел
милосердия, это же всем известно. Она бескорыстна, как
ветер, день за днем совершает свой неблагодарный труд,
пять долгих дней в неделю. Для этого нужно мужество, друг
85
Кен Кизи
мой, мужество. Кроме того, из надежных источников мне
известно — я не вправе раскрывать мои источники, но могу
сказать, что с этими же людьми поддерживает отношения
Мартини, — она и в выходные дни продолжает служение че-
ловечеству, безвозмездно выполняя общественную работу в
городе. Приготовляет богатый ассортимент даров — кон-
сервированные продукты, сыр для вяжущего действия, мы-
ло — и преподносит какой-нибудь молодой чете, стесненной
в средствах. — Его руки мелькают в воздухе, рисуя эту карти-
ну. — О, посмотрите. Вот она, наша сестра. Нежно стучится
в дверь. Корзиночка в лентах. Молодая чета онемела от ра-
дости. Муж с раскрытым ртом, жена плачет без утайки. Она
озирает их жилище. Обещает прислать им деньги на... сти-
ральный порошок, да. Ставит корзинку посреди комнаты.
И когда наш ангел уходит — с воздушными поцелуями и не-
земными улыбками, — она буквально опьянена сладким мо-
локом сердечных чувств, которое образовалось в ее боль-
шой груди, она изнемогает от великодушия. Изнемогает,
сльппите? Остановившись в дверях, она отзывает в сторону
застенчивую юную новобрачную и предлагает ей двадцать
долларов от себя лично: “Иди, мое бедное, несчастное, го-
лодное дитя, иди и купи себе приличное платье. Я пони-
маю, твой муж не может себе этого позволить, но вот тебе
деньги, возьми и купи”. И чета навсегда в долгу перед ней за
это благодеяние.
Он говорит все быстрее и быстрее, на шее у него набух-
ли жилы. Кончил; в отделении мертвая тишина. Не слышу
ничего, только с тихим шуршанием вращается где-то ка-
тушка — наверно, пишут все на магнитофон.
Хардинг озирается, видит, что все наблюдают за ним, и
выдавливает из себя смех. Звук такой, как будто гвоздь вы-
дирают из свежей сосновой доски: иии-иии-иии. Не может
остановиться. Заламывает руки, как муха, и жмурит глаза
от этого ужасного визга. Но остановиться не может. Смех
все пронзительней и пронзительней, и наконец, всхлип-
нув, Хардинг опускает голову на ладони.
— Сука, сука, сука, — шепчет он сквозь зубы.
86
Над кукушкиным гнездом
Макмерфи зажигает еще одну сигарету и протягивает
ему; Хардинг берет ее, не говоря ни слова. Макмерфи по-
прежнему рассматривает лицо Хардинга, удивленно, озада-
ченно, как будто видит лицо человека первый раз в жизни.
Он смотрит, Хардинг дергается и трепыхается уже медлен-
нее и наконец поднимает лицо с ладоней.
— Вы все правильно сказали, — начинает Хардинг. И об-
водит взглядом других пациентов. Все наблюдают за ним. —
Никто еще не осмеливался сказать это вслух, но нет среди
нас человека, который думал бы по-другому, относился бы
не так, как вы, — и к ней и к этой лавочке, — не таил бы тех
же чувств в своей испуганной душонке.
Макмерфи спрашивает, нахмурясь:
— А что эта шмакодявка, доктор? Он, может, туго сооб-
ражает, но видит же он, что она делает и как всеми крутит.
Хардинг глубоко затягивается и говорит, выпуская
дым:
— Доктор Спайви... в точности такой же, как мы: ясно
сознает свою неполноценность. Это испуганный, отчаяв-
шийся, беспомощный кролик, он совершенно не способен
руководить отделением без помощи нашей мисс Гнусен и
понимает это. Скажу больше, она понимает, что он это по-
нял, и напоминает ему при каждом удобном случае. Пред-
ставьте себе, что стоит ей найти небольшую оплошность в
записях или, например, в диаграммах, она непременно ты-
чет его туда носом.
— Правильно, — это Чесвик подошел к Макмерфи, —
тычет нас носом в наши ошибки.
— Почему он ее не выгонит?
— В этой больнице, — говорит Хардинг, — врач не име-
ет права нанимать и увольнять. Это делает инспектор, а
инспектор — женщина, старинная подруга нашей мисс Гну-
сен; в тридцатые годы они служили сестрами в армии. Мы
жертвы матриархата, друг мой, и врач так же бессилен пе-
ред этим, как любой из нас. Он знает, что ей достаточно
снять трубку с телефона, который висит у нее под рукой,
позвонить инспектриссе и обронить в разговоре, ну, ска-
87
Кен Кизи
жем, что доктор делает многовато заказов на метил пипе-
ридин...
— Погоди, Хардинг, я вашей химии не понимаю.
— Метилпиперидин, друг мой, это синтетический нар-
котик, вызывающий привыкание вдвое быстрее, чем геро-
ин. В том числе и у врачей.
— Эта шмакодявка? Наркоман?
— Ничего не знаю.
— А тогда что толку обвинять его в...
— Вы невнимательно слушаете, мой друг. Она не обви-
няет. Ей достаточно намекнуть, просто намекнуть, понима-
ете? Вы не заметили сегодня? Подзывает человека к двери
поста, встает навстречу и спрашивает, почему у него под
кроватью нашли бумажную салфетку. Спрашивает, и толь-
ко. И он уже чувствует себя лгуном, что бы ни ответил. Ес-
ли скажет, что обтирал авторучку, она говорит: “Понимаю,
ручку”, — а если у него насморк, она говорит: “Понимаю, на-
сморк”, — кивнет своей аккуратной седой прической, улыб-
нется аккуратной улыбочкой, повернется, уйдет в стекляш-
ку, а больной будет стоять и думать, что же он все-таки
делал этой салфеткой.
Хардинг снова начинает дрожать, и плечи у него скла-
дываются.
— Нет. Обвинять ей незачем. Она гений намека. Вы
слышали на сегодняшнем обсуждении, чтобы она хоть раз
меня в чем-нибудь обвинила? А впечатление такое, будто
меня обвинили во множестве пороков, в ревности и пара-
нойе, в том, что я не могу удовлетворить жену, в странных
сношениях с друзьями, в том, что я кокетливо держу сига-
рету, и, кажется, даже в том, что между ног у меня ничего
нет, кроме клочка шерстки, причем мягкой, шелковистой
белесой шерстки! Холостилыцица? О, вы ее недооценивае-
те!
Хардинг вдруг умолкает, нагибается и обеими руками
берет за руку Макмерфи. Его лицо в странном наклоне, оно
заострилось, все из красных и серых углов, разбитая вин-
ная бутылка.
88
Над кукушкиным гнездом
— Мир принадлежит сильным, мой друг! Ритуал нашего
существования основан на том, что сильный становится
слабее, пожирая слабого. Мы должны смотреть правде в
глаза. Так быть должно, не будем с этим спорить. Мы долж-
ны научиться принимать это как закон природы. Кролики
приняли свою роль в ритуале и признали в волке сильней-
шего. Кролик защищается тем, что он хитер, труслив и
увертлив, он роет норы и прячется, когда рядом волк. И со-
храняется, выживает. Он знает свое место. Никогда не
вступит с волком в бой. Какой в этом смысл? Какой смысл?
Он отпускает руку Макмерфи, выпрямляется, закиды-
вает ногу на ногу, делает глубокую затяжку. Потом вынима-
ет сигарету из растянутого улыбкой рта и снова смеется —
иии-иии-иии, словно гвоздь выдирают из доски.
— Мистер Макмерфи... друг мой... я не курица, я кролик.
Врач — кролик. Вот Чесвик — кролик, Билли Биббит — кро-
лик. Все мы тут кролики разных возрастов и категорий и
скачем — прырскок — по стране Уолта Диснея. Только пой-
мите меня правильно, мы здесь не потому, что мы кролики
— кроликами мы были бы повсюду, — мы здесь потому, что
не можем приспособиться к нашему кроличьему положе-
нию. Нам нужен хороший волчище вроде сестры — чтобы
знали свое место.
— Ты говоришь как дурак. Выходит, сложил лапки и
жди, пока эта с голубыми волосами не уговорит тебя, что
ты кролик?
— Нет, не она меня уговорит. Я кроликом родился. По-
смотрите на меня. Сестра нужна мне только для того, чтоб
я был счастлив своей ролью.
— Какой ты, к черту, кролик?
— Уши видите? А как носик ерзает? И хвостик пуговкой?
— Ты говоришь как ненорма...
— Ненормальный? Какая проницательность.
— Иди ты к черту, Хардинг, я не об этом. Не такой не-
нормальный. В смысле... Черт, я удивляюсь, до чего вы все
нормальные. Если меня спросить, вы ничем не хуже любо-
го оглоеда с улицы...
89
Кен Кизи
— Ах вот как, оглоеда с улицы.
— Да нет, понимаешь, ненормальные — как их в кино
показывают, ненормальных... А вы просто смурные и...
вроде...
— Вроде кроликов, да?
— Ни черта не кролики! Какие, к лешему, кролики.
— Мистер Биббит, попрыгайте перед мистером Мак-
мерфи. Мистер Чесвик, покажите ему, какой вы пушистый.
У меня на глазах Билли Биббит и Чесвик превращают-
ся в понурых белых кроликов, но им стыдно делать то, что
велел Хардинг.
— Ах, они стесняются, Макмерфи. Правда, мило? А мо-
жет быть, им не по себе оттого, что они не постояли за дру-
га. Может быть, они чувствуют себя виноватыми оттого,
что их снова вынудили вести допрос. Не унывайте, друзья,
вам нечего стыдиться. Все шло как надо. Кролику не поло-
жено заступаться за сородича. Это было бы глупо. А вы по-
ступили разумно — трусливо, но разумно.
— Послушай, Хардинг, — говорит Чесвик.
— Нет, нет, Чесвик. Не сердись на правду.
— Но послушай, было время, когда я говорил про нашу
мадам то же, что Макмерфи.
— Да, но ты говорил очень тихо, а потом взял свои сло-
ва назад. Ты тоже кролик, не отворачивайся от правды.
Поэтому я и не в обиде на тебя за те вопросы, которые ты
задавал мне сегодня на собрании. Ты просто исполнял
свою роль. Если бы тебя вытащили на ковер, или тебя,
Билли, или тебя, Фредриксон, я нападал бы на вас так же
безжалостно, как вы на меня. Мы не должны стыдиться
своего поведения: нам, мелким животным, так и подобает
вести себя.
Макмерфи поворачивается в кресле и оглядывает ост-
рых.
— Не понял, почему им не надо стыдиться. Мне, напри-
мер, показалось большой пакостью, что они поперли на те-
бя с ней заодно. Мне показалось, что я опять в китайском
лагере для пленных...
9°
Над кукушкиным гнездом
— Вот что, Макмерфи, — говорит Чесвик, — слушай меня.
Макмерфи повернулся и слушает, но Чесвик не продол-
жает. Чесвик никогда не продолжает — он из тех, которые
поднимают большой шум, как будто бросятся впереди всех,
кричат “В атаку!”, с минуту топают ногами на месте, делают
три шага и останавливаются, Макмерфи, увидя, как он скис
после такого грозного начала, говорит:
— Прямо как в лагере у китайцев.
Хардинг поднимает руки, призывая к миру.
— Нет, нет, нет, это неправильно. Не осуждайте нас,
мой друг. Нет. Наоборот...
Снова вижу в глазах у Хардинга хитрый лихорадочный
блеск; думаю, что сейчас засмеется, но он только вынимает
изо рта сигарету и указывает ею на Макмерфи — в его руке
она кажется еще одним тонким белым пальцем, дымящим-
ся на конце.
— ...и вы, Макмерфи, при всем вашем ковбойском фан-
фаронстве и ярмарочной удали, вы тоже под этой грубой
оболочкой — такой же пушистый, мяконький кролик, как
мы.
— Ага, точно. Длинноухий. Интересно, почему же это я
кролик? Потому что психопат? Потому что дерусь или пото-
му что кобель? Кобель — поэтому, наверное? Ну, это, трах-
трах, извините вгорячах. Ага, наверно, поэтому я кролик...
— Постойте. Боюсь, вы подняли вопрос, который тре-
бует некоторого размышления. Кролики известны этой
склонностью, правда? Можно сказать, скандально извест-
ны. Да. Хм. Во всяком случае, упомянутое вами обстоятель-
ство просто показывает, что вы — здоровый, активный и
полноценный кролик, в то время как мы даже в этом смыс-
ле не можем считаться полноценными кроликами. Неудач-
ные экземпляры — хилые, чахлые, слабые представители
слабого народца. Кролики без траха: жалкая категория.
— Постой секунду, ты все время перевертываешь мои
слова...
— Нет. Вы были правы. Помните, ведь именно вы обра-
тили наше внимание на то место, куда стремится клевать
91
Кен Кизи
нас сестра? Вы не ошиблись. Здесь нет человека, который
не боялся бы, что он теряет или уже потерял эти способно-
сти. Мы, смешные зверьки, не можем быть самцами даже в
мире кроликов, вот до чего мы слабы и неполноценны. Все.
Мы, можно сказать, из кроликов кролики!
Он снова наклоняется вперед, и напряженный скрипу-
чий смех, которого я ждал, вырывается из его рта, руки
порхают, лицо передергивается.
— Хардинг! Заткни хлебало!
Это — как пощечина. Хардинг опешил, умолк с кривой
улыбкой на раскрытых губах, руки его повисли в облаке та-
бачного дыма. Так он застывает на секунду; потом глаза его
суживаются в хитрые щелки, он скашивает их на Макмер-
фи и говорит так тихо, что мне приходится подогнать щет-
ку вплотную к его стулу, иначе не слышно.
— Друг... а вы... может быть, и волк.
— Ни черта я не волк, и ты не кролик. Тьфу, в жизни не
слышал такой...
— Рычите вы совсем по-волчьи.
С шумом выдохнув, Макмерфи поворачивается к ост-
рым, которые обступили его кольцом.
— Слушайте, вы. Что с вами, черт возьми? Неужто вы
такие ненормальные, что считаете себя животными?
— Нет, — говорит Чесвик и становится рядом с Макмер-
фи. — Я — нет. Я не кролик, елки-палки.
— Молодец, Чесвик. А вы, остальные? Кончайте это де-
ло. Посмотрите на себя, до того договорились, что бегаете
от пятидесятилетней бабы. Да что она с вами сделает?
— Да, что? — говорит Чесвик и свирепо оглядывает ос-
тальных.
— Высечь вас кнутом она не может. Каленым железом
жечь не может. На дыбу вздернуть не может. Теперь на
этот счет есть законы — не средние века. Да ничего она с
вами не...
— Т-т-ты видел, что она м-м-может сделать! С-с-сегодня на
собрании. — Билли Биббит сбросил кроличью шкуру. Он на-
клоняется к Макмерфи, хочет сказать еще что-то, на губах у
92
Над кукушкиным гнездом
него слюна, лицо красное. Потом поворачивается и отхо-
дит. — A-а, б-б-бесполезно. Лучше п-п-покончить с собой.
Макмерфи кричит ему вслед:
— На собрании? Что я видел на собрании? Ни черта я
не видел, задала пару вопросов, да и вопросы-то легкие,
вежливенькие. Вопросом кость не перебьешь, не палка и
не камень.
Билли оборачивается.
— Но к-к-как она их задает...
— Ты ведь отвечать не обязан?
— Если н-н-не ответишь, она улыбнется, сделает з-замет-
ку в книжечке, а потом... Потом...
К Билли подходит Сканлон.
— Если не отвечаешь на ее вопросы, Мак, этим самым
ты признался. Вот так же тебя давят правительственные га-
ды. И ничего не сделаешь. Единственное, что можно, — взо-
рвать, к свиньям, все это хозяйство... все взорвать.
— Ладно, она задает тебе вопрос — почему ты не пош-
лешь ее к черту?
— Да, — говорит Чесвик и грозит кулаком, — пошли ее к
черту.
— Ну и что с того, Мак? Тогда она тебе: “Почему вас так
расстроил именно этот вопрос, пациент Макмерфи?”
— А ты опять пошли ее к черту. Всех пошли к черту. Те-
бя же пока не бьют.
Острые столпились вокруг него. Теперь отвечает Фре-
дриксон:
— Ладно, послал ее, а тебя запишут в потенциально аг-
рессивные и отправят наверх в буйное отделение. Со мной
так было. Три раза. Этих несчастных дураков даже в кино
по воскресеньям не водят. У них даже телевизора нет.
— Да, мой друг, а если враждебные проявления, такие,
как посылание к черту, продолжаются, вы на очереди в
Шоковый шалман, а может быть, и кое-куда подальше, к хи-
рургам, на...
— Стой, Хардинг, говорил же я тебе, я вашей музыки не
знаю.
93
Кен Кизи
— Шоковый шалман, мистер Макмерфи, это жаргонное
название аппарата ЭШТ — электрошоковой терапии. Аппа-
рат, можно сказать, выполняет работу снотворной таблет-
ки, электрического стула и дыбы. Это ловкая маленькая
процедура, простая, очень короткая, но второй раз туда ни-
кто не хочет. Никто.
— А что там делают?
— Пристегивают к столу в форме креста, как это ни
смешно, только вместо терний у вас венок из электричес-
ких искр. К голове с обеих сторон подключают провода.
Жик! На пять центов электроэнергии в мозг, и вы подверг-
лись одновременно лечению и наказанию за ваши враждеб-
ные “иди к черту”, а вдобавок от шести часов до трех дней,
в зависимости от вашей конституции, ни у кого не будете
путаться под ногами. А придя в себя, вы еще несколько
дней пребываете в состоянии дезориентированности. Вы
не можете связно думать. Многого не можете вспомнить.
Если на процедуры не скупятся, человека можно превра-
тить в подобие мистера Элвиса, которого вы видите у сте-
ны. В тридцать пять лет — слюнявый идиот с недержанием.
Или в бессмысленный организм, который ест, испражняет-
ся и кричит “На... жену!” — вроде Ракли. Или взгляните на
вождя Швабру рядом с вами, обнимающего свою тезку.
Отходить поздно—Хардинг показал на меня сигаретой. Де-
лаю вид, что ничего не заметил. Подметаю.
— Я слышал, что много лет назад, когда электрошок был
в моде, вождь получил их более двухсот. Вообразите, как это
скажется на сознании, и без того расстроенном. Взгляните
на него: гигант-уборщик. Перед вами коренной американец,
двухметровая подметальная машина, которая шарахается от
собственной тени. Вот чем нам угрожают, мой друг.
Макмерфи смотрит на меня, потом поворачивается к
Хардингу.
— Слушай, как вы это терпите? А что это за парашу тут
доктор пустил про демократические порядки? Почему не
устроите голосование?
94
Над кукушкиным гнездом
Хардинг улыбается ему и не спеша затягивается сига-
ретой.
— Против чего голосовать, мой друг? Чтобы сестра
больше не имела права задавать вопросы на групповом со-
брании? Чтобы она на нас больше так не смотрела? Скажи-
те мне, Макмерфи, против чего голосовать?
— Черт, какая разница? Голосуйте против чего угодно.
Неужели непонятно: вам надо как-то показать, что вы еще
не всю храбрость растеряли. Неужели непонятно: нельзя,
чтобы она села вам на голову. Посмотрите на себя: гово-
ришь, вождь шарахается от собственной тени, а я такой на-
пуганной компании, как ваша, отродясь не видел.
— Я не боюсь! — говорит Чесвик.
— Ты, может, и нет, браток, а остальным страшно даже
рот открыть и засмеяться. Знаешь, чем меня сразу удивила
ваша больница? Тем, что никто не смеется. С тех пор, как я
перешагнул порог, я ни разу не слышал нормального смеха,
ты понял? Кто смеяться разучился, тот опору потерял. Ес-
ли мужчина позволил женщине укатать себя до того, что не
может больше смеяться, он упустил один из главных своих
козырей. И не успеешь оглянуться, он уже думает, что она
крепче его, и...
— Ага. Кажется, мой друг начинает смекать, братцы-
кролики. Скажите, мистер Макмерфи, как показать жен-
щине, кто из вас главный, — помимо того, чтобы смеяться
над ней? Как показать ей, кто царь горы? Такой человек,
как вы, должен знать ответ. Лупить же ее не будете, правда?
А то она вызовет полицию. Беситься и кричать на нее не бу-
дете: она победит тем, что станет просто умасливать свое-
го большого сердитого мальчика: “Мой маленький раска-
призничался, а?” Неужели не покажется глуповатым ваш
благородный гнев перед таким утешением? Так что, види-
те, мой друг, все почти так, как вы сказали: у мужчины есть
лишь одно действенное оружие против чудища современ-
ного матриархата, но это отнюдь не смех. Единственное
оружие, и с каждым годом в нашем сверхискушенном, мо-
тивационно обследуемом обществе все больше и больше
95
Кен Кизи
людей узнают, как сделать это оружие бессильным и побе-
дить тех, кто раньше был победителем...
— Ну, ты разошелся, Хардинг, — говорит Макмерфи.
— ...и вы думаете, что при всех ваших прославленных
психопатических доблестях вы можете действенно приме-
нить это оружие против нашей властительницы? Думаете,
что сможете применить его против мисс Гнусен? Когда бы
то ни было?
Широким жестом он указывает на стеклянный ящик.
Все головы поворачиваются туда. Она там, смотрит через
стекло, записывает все на потайной магнитофон—уже при-
думывает средство от этого.
Сестра видит, что все повернулись к ней, кивает, и они
отворачиваются. Макмерфи снимает шапочку и запускает
обе руки в рыжие волосы. Теперь все смотрят на него: ждут,
как он ответит, и он понимает это. Чувствует, что попался
в какую-то ловушку. Надевает шапку, трет швы на носу.
— Ну, если ты спрашиваешь, смогу ли я отодрать старую
стервятницу, то нет, это вряд ли...
— А ведь она недурна собой, Макмерфи. Лицо интерес-
ное, и хорошо сохранилась. И несмотря на все старания
спрятать грудь, несмотря на официальное обмундирова-
ние, мы видим нечто вполне выдающееся. В молодости
она, наверное, была красивой женщиной. И все-таки —
рассуждая умозрительно, могли бы вы это сделать, даже ес-
ли бы она не была старой, была молода и прекрасна, как
Елена?
— Елену не знаю, но куда ты гнешь, понял. И ты прав,
ей-богу. С этой старой обледенелой мордой я ничего бы не
мог, будь она красивая, как Мэрилин Монро.
— То-то. Она победила.
И все. Хардинг откидывается назад, и острые ждут, что
скажет Макмерфи. Макмерфи видит, что его загнали в угол.
С минуту он смотрит на их лица, потом пожимает плечами
и встает со стула.
— Ну и черт с ней, мне от этого ни жарко ни холодно.
— Вот видите, ни жарко ни холодно.
96
Над кукушкиным гнездом
— Не желаю, черт возьми, чтобы старая ведьма угости-
ла меня тремя тысячами вольт. Тем более и удовольствия
там никакого, так, из спортивного интереса.
— Вот именно.
Хардинг победил в споре, но никого это не радует. Мак-
мерфи зацепил большими пальцами карманы и пробует за-
смеяться.
— Нет, ребята, конец у нас один, и задаром состоять
при яйцерезке не согласен.
Все улыбаются вслед за ним, но особого веселья нет. Я
рад, что Макмерфи себе на уме и его не втравят в историю,
которая плохо кончится, но мне понятно, что чувствуют
остальные: мне самому невесело. Макмерфи снова закури-
вает. Никто не сдвинулся с места, все стоят вокруг него и
смущенно улыбаются. Макмерфи снова трет нос, отворачи-
вается от больных, смотрит назад, на сестру, и прикусыва-
ет губу.
— Но ты говоришь... она не может отправить в ту пала-
ту, пока не доведет тебя? Пока ты не стал закидываться, ма-
терить ее, бить стекла и так далее?
— Да, только тогда.
— Нет, ты точно говоришь? Потому что у меня появи-
лась мыслишка, как вас тут маленько ощипать. Только сго-
реть, как фраер, не хочу. Я из той дыры насилу выбрался;
из огня да в полымя не получилось бы.
— Совершенно точно. Пока вы не сделаете что-то в са-
мом деле достойное буйного отделения или ЭШ, она бес-
сильна. Если хватит характера и не дадите себя раздраз-
нить, она ничего не сделает.
— Значит, если буду хорошо себя вести и не буду мате-
рить ее...
— И материть санитаров.
— ...и материть санитаров и вообще скандалить, она
мне ничего не сделает?
— Да, это правила нашей игры. Конечно, выигрывает
всегда она — всегда, мой друг. Сама она неуязвима, и при
том, что время работает на нее, она может растрепать лю-
97
Кен Кизи
бого. Вот почему ее считают в больнице лучшей сестрой и
дали ей такую власть: она мастер снимать покровы с трепе-
щущего либидо...
— Плевал я на это. Мне вот что надо знать: могу я без
опаски сыграть с ней в эту игру? Если я буду шелковый, то
из-за какого-нибудь там намека она не взовьется и не отпра-
вит меня на электрический стул?
— Пока вы владеете собой, вы в безопасности. Пока вы
не сорветесь и не дадите ей настоящий повод потребовать
для вас узды в виде буйного отделения или целительных
благ электрошока, вы в безопасности. Но это требует преж-
де всего самообладания. А вы? С вашими рыжими волосами
и черным послужным списком? Не тешьте себя иллюзиями.
- Хорошо. Ладно. — Макмерфи потирает руки. — Вот
что я думаю. Вы, чудаки, кажется, думаете, что она у вас
прямо чемпионка. Прямо — как ты ее назвал? — ага, неуяз-
вимая женщина. Интересно знать, сколько из вас так креп-
ко уверены в ней, что готовы поставить на нее денежку?
— Так крепко уверены?..
— Ну да, я говорю: кто из вас, жучки, хочет отобрать у
меня пятерку, которой я ручаюсь за то, что сумею до конца
недели достать эту бабу, а она меня не достанет? Через не-
делю она у меня на стену полезет; не сумею — деньги ваши.
— Предлагаете такой спор? — Чесвик переминается с
ноги на ногу и потирает руки, как Макмерфи.
— Да, такой.
Хардинг и еще двое-трое говорят, что им непонятно.
— Очень просто. Ничего тут нет благородного и слож-
ного. Я люблю играть. И люблю выигрывать. И думаю, что
тут я выиграю, так? В Пендлтоне дошло до того, что ребя-
та на цент не хотели со мной спорить — так я у них выигры-
вал. Между прочим, я потому еще сюда устроился, что мне
нужны были свежие лопухи. Скажу вам: раньше чем нала-
диться сюда, я кое-что узнал про вашу лавочку. Чуть ли не
половина из вас получает пособие, три-четыре сотни в ме-
сяц, и деньги только пылятся, истратить их не на что. Я ре-
шил этим попользоваться и, может быть, немного скрасить
98
Над кукушкиным гнездом
жизнь и себе и вам. Морочить вас не буду. Я игрок и проиг-
рывать не привык. И я сроду не видел бабы, чтобы была
большим мужиком, чем я. Неважно, сгодится она для меня
или нет. На нее, может, время работает, зато у меня доволь-
но давно полоса везения.
Он стаскивает шапочку, раскручивает ее на пальце и с
легкостью ловит сзади другой рукой.
— И еще одно: я здесь потому, что сам так устроил, по-
тому просто-напросто, что здесь лучше, чем в колонии. Су-
масшедшим я сроду не был, по крайней мере за собой это-
го не замечал. Сестра ваша думает по-другому; она не
ожидает, что ей попадется человек с таким быстрым умом,
как я. Вот такой у меня козырь. Поэтому я говорю: пятерку
каждому из вас, если я за неделю не насыплю ей соли на
хвост.
— Я все-таки не совсем...
— Вот так. Соли на хвост, перцу под нос. Доведу ее. Так
укатаю, что она у меня лопнет по швам и покажет вам хоть
разок, что она не такая непобедимая, как вы думаете. За не-
делю. А выиграл я или нет, судить будешь ты.
Хардинг достает карандаш и записывает что-то в кар-
тежном блокноте.
— Вот. Доверенность на десять долларов из моих денег,
которые пылятся здесь в фонде. Готов уплатить вдвое, мой
друг, лишь бы увидеть такое неслыханное чудо.
Макмерфи смотрит на листок и складывает его.
— Кто еще готов уплатить за это?
Острые выстраиваются в очередь к блокноту. Он берет
листки и складывает на ладони, прижимая загрубелым
большим пальцем. Пачечка на ладони растет. Он оглядыва-
ет спорщиков.
— Доверяете мне хранить расписки?
— Думаю, мы ничем не рискуем, — отвечает Хардинг. —
В ближайшее время вы никуда от нас не денетесь.
Однажды в Рождество, точно в полночь, в прежнем отделе-
нии дверь с грохотом распахивается и входит бородатый
99
Кен Кизи
толстяк с красными от холода веками и вишневым носом.
Черные санитары поймали его в коридоре лучами фонари-
ков. Я вижу, что он весь опутан мишурой, которую развесил
повсюду этот по связям с общественностью, спотыкается
из-за нее в темноте. Он заслоняет красные глаза от лучей и
сосет усы.
— Хо-хо-хо, — говорит он. — Я бы с удовольствием остал-
ся, но надо бежать. Понимаете, очень плотное расписание.
Хо-хо. Тороплюсь...
Санитары надвигаются с фонариками. Его держали
здесь шесть лет, пока не выпустили — бритого, тощего, как
палка.
Простым поворотом регулятора на стальной двери стар-
шая сестра может пускать стенные часы с такой скоростью,
как ей надо: захотелось ей ускорить жизнь, она пускает их
быстрее, и стрелки вертятся на циферблате, как спицы в ко-
лесе. В окнах-экранах — быстрые смены освещения, утро,
день, ночь — бешено мелькают свет и темнота, и все носят-
ся как угорелые, чтобы поспеть за фальшивым временем;
страшная сутолока помывок, завтраков, приёмов у врача,
обедов, лекарств и десятиминутных ночей, так что едва ус-
певаешь закрыть глаза, как свет в спальне орет: вставай и
снова крутись, как белка в колесе, пробегай распорядок це-
лого дня раз по двадцать в час, покуда старшая сестра не уви-
дит, что все уже на пределе, и сбросит газ, сбавит скорость
на своем задающем циферблате, — как будто ребенок бало-
вался с кинопроектором, и наконец ему надоело смотреть
фильм, пущенный в десять раз быстрее, стало скучно от это-
го дурацкого мельтешения и насекомого писка голосов, и
он пустил пленку с нормальной скоростью.
Она любит включить скорость в те дни, например, ко-
гда тебя навещают или когда передают встречу ветеранов
из Портленда — словом, когда охота задержаться и растя-
нуть удовольствие. Вот тут она включает на полный ход.
Но чаще — наоборот, замедляет. Ставит регулятор на
“стоп” и замораживает солнце на экране, чтобы оно неделя-
100
Над кукушкиным гнездом
ми не двигалось с места, чтобы не шелохнулся его отблеск
ни на древесном листе, ни на луговой травинке. Стрелки ча-
сов уперлись в без двух минут три, и она будет держать их
там, пока мы не рассыплемся в прах. Сидишь свинцовый и
не можешь пошевелиться, не можешь встать и пройтись,
чтобы разогнать кровь, сглотнуть не можешь, дышать не
можешь. Только глаза еще двигаются, но видеть ими нечего,
кроме окаменевших острых в другом конце комнаты, кото-
рые смотрят друг на друга, решая, кому ходить. Старый хро-
ник, мой сосед, мертв седьмой день и пригнивает к стулу. А
случается, вместо тумана она пускает в отдушины прозрач-
ный химический газ, и все в палате затвердевает, когда он
превращается в пластик.
Бог знает, сколько мы так сидим.
Потом она понемногу отпускает регулятор, и это еще
хуже. Мертвую остановку мне легче выдержать, чем сироп-
но-медленное движение руки Сканлона в другом конце ком-
наты —у него три дня уходит на то, чтобы выложить карту.
Мои легкие втягивают густой пластмассовый воздух с та-
ким трудом, как будто он проходит через игольное ушко. Я
пытаюсь пойти в уборную и чувствую, что завален тоннами
песка, жму мочевой пузырь, покуда зеленые искры не за-
трещат у меня на лбу.
Напрягаю каждый мускул, чтобы встать со стула и пой-
ти в уборную, тужусь до дрожи в руках и ногах, до зубной бо-
ли. Силюсь, силюсь и отрываю зад от кожаного сиденья на
какие-нибудь полсантиметра. И падаю обратно, сдаюсь—те-
чет по левой ноге, под током горячий соленый провод, от
него срабатывают унизительные звонки, сирены, мигал-
ки, все кричат и бегают вокруг, и большие черные санита-
ры, разбрасывая толпу налево и направо, вдвоем бросаются
ко мне, размахивают страшными космами медной прово-
локи, которые трещат и сыплют искрами, замыкаясь от
воды.
Отдыхаем мы от этого управления временем, пожалуй,
только в тумане; тогда время ничего не значит. Оно теряет-
ся в тумане, как все остальное. (Сегодня полный туман в от*
1О1
Кен Кизи
деление ни разу не давали — с тех пор как пришел Макмер-
фи. Если бы стали туманить, наверняка заревел бы, как бык.)
Когда ничего другого не происходит, нас донимают ту-
маном и штуками со временем, но сегодня что-то произош-
ло: после бритья ни того ни другого не устраивали. После
обеда все идет как по писаному. Когда заступает вторая сме-
на, часы показывают четыре тридцать, как полагается.
Старшая сестра отпускает санитаров и в последний раз ог-
лядывает отделение. Она вытаскивает из синестального уз-
ла волос на затылке длинную серебряную булавку, снимает
белую шапочку и аккуратно кладет в картонную коробку (в
коробке шарики нафталина), потом опять вгоняет булавку
в волосы.
Вижу, как она прощается за стеклом. Она дает сменщи-
це, маленькой сестре с родимым пятном, записку; потом
протягивает руку к пульту на стальной двери, включает
громкоговоритель в дневной комнате: “До свидания, маль-
чики. Ведите себя...” И пускает музыку громче прежнего.
Потерла внутренней стороной запястья свое окно; брезг-
ливая мина показывает заступившему на дежурство толсто-
му черному санитару: займись им, пока не поздно, — и не ус-
пела она запереть за собой дверь отделения, он уже орудует
там полотенцем.
Аппаратура в стенах свищет, вздыхает, сбавляет обо-
роты.
Потом до отбоя мы едим, моемся в душе и опять сидим
в дневной комнате. Старик Бластик, старейший овощ, дер-
жится за живот и стонет. Джордж (санитары зовут его Руко-
мойник) моет руки в фонтанчике для питья. Острые сидят,
играют в карты и таскают с места на место телевизор, куда
позволяет шнур, пробуют получить хорошую картинку.
Громкоговорители в потолке все еще играют музыку.
Музыку эту передают не по радио, вот почему нет помех от
аппаратуры в стенах. Музыка идет с поста, она записана на
большой бобине, всю пленку мы знаем наизусть, и никто ее
уже не слушает, кроме новеньких вроде Макмерфи. Он еще
не привык. Он играет в очко на сигареты, а динамик — пря-
102
Над кукушкиным гнездом
мо над картежным столом. Шапочку он натянул почти на
нос и, чтобы увидеть свои карты, задирает голову и смог-
рит из-под нее. Он говорит, не вынимая сигареты изо рта,
помню, так говорил один аукционер на скотной ярмарке в
Даллз-Сити.
— ...эге-ге-гей, давайте, давайте, — говорит он быстро,
пронзительно, — я слушаю вас, пижоны. Просим или мимо
проносим? Просим, говоришь? Так, так, так, десяткой
кверху, и мальчик еще просит. Скажи на милость. Получай
себе на чай, плохо твое дело, единожды восемь, доктора
просим. Единожды девять, доктор едет. Получай и ты, Скан-
лон, и хорошо бы какой-нибудь идиот в парнике у сестры
привернул эту собачью музыку! Уй! Хардинг, эта штука день
и ночь играет? В жизни не слышал такого сумасшедшего
грохота.
Хардинг смотрит на него с недоумением.
— О каком конкретно шуме вы говорите, мистер Мак-
мерфи?
— Об этом собачьем радио. Ух! Как я пришел утром, с
тех пор играет. Только не заливай мне, что ты его не слы-
шишь.
Хардинг поворачивает ухо к потолку.
— A-а, да, это так называемая музыка. Нет, мы, пожалуй
слышим ее, когда сосредоточимся, но ведь и сердцебиение
свое можно услышать, если сильно сосредоточиться. — Он
с улыбкой смотрит на Макмерфи. — Понимаете, мой друг,
это проигрывается запись. Радио мы редко слышим. По-
следние известия не всегда оказывают лечебное действие.
А мы слышали эту запись столько раз, что она просто не за-
девает слуха, примерно так же, как не слышит шума чело-
век, живущий у водопада. Если бы вы жили у водопада, как
думаете, вы бы долго его слышали?
(Я до сих пор слышу шум водопада на Колумбии, всегда
буду слышать... всегда... слышу, как гикнул Чарли Медвежий
Живот, когда ударил острогой большую чавычу, плеск ры-
бины в воде, смех голых детей на берегу, женщин у сушиль-
ни... — вон с каких пор.)
103
Кен Кизи
— И она у них все время как водопад? — спрашивает Мак-
мерфи.
— Когда спим — нет, — говорит Чесвик, — а все осталь-
ное время играет.
— Да пошли они. Сейчас скажу черному, чтобы выклю-
чил, а то получит!
Он поднимается, Хардинг трогает его за руку.
— Друг мой, именно такое заявление расценивают как
агрессивное. Вам не терпится проиграть спор?
Макмерфи смотрит на него.
— Вот как, значит? Давит на мозги? Прищемляет?
— Именно.
Макмерфи медленно опускается на стул и говорит:
— Хреновина какая-то.
Хардинг оглядывает других острых вокруг картежного
стола.
— Джентльмены, я уже замечаю в нашем рыжеволосом
задире весьма негероический спад киноковбойского стои-
цизма.
Улыбаясь, смотрит на Макмерфи через стол. Макмер-
фи кивает ему, потом задирает голову, чтобы подмигнуть, и
слюнит большой палец.
—Ага, наш профессор Хардинг, похоже, начал заносить-
ся. Выиграл партию-другую и уже дерет нос. Так, так, так, вот
он сидит двойкой кверху, а вот пачка “Мальборо” показыва-
ет, что он пас. Ого, он даже ставит, ладненько, профессор,
вот тебе тройка, он хочет еще, получай еще двойку, набира-
ем целых пять, профессор? Будешь удваивать, или сыграем
скромненько? Еще одна пачка говорит: удваивать не будем.
Так, так, так, профессор сравнивает, все понятно, дело швах,
единожды восемь, и профессор на бобах...
Из динамика — новая песня, громкая, с лязгом, много
аккордеона. Макмерфи глянул на репродуктор и замолол
громче прежнего, не уступает ему:
— ...эге-гей, следующий, черт возьми, берешь или даль-
ше плывешь... опа, держи...
И так — до девяти тридцати, когда погасили свет.
104
Над кукушкиным гнездом
Я бы наблюдал за игрой Макмерфи всю ночь — как он
сдает, болтает, заманивает их, доводит до того, что они уже
готовы бросить, потом уступает партию или две, чтобы вер-
нуть им уверенность, и тянет дальше. Один раз во время пе-
рекура он отвалился вместе со стулом назад, закинул руки за
голову и сказал:
— В чем секрет хорошего афериста—он соображает, че-
го пижону надо и как внушить пижону, что он это получает.
Я это понял, когда работал лето на разъездных аттракцио-
нах. Подходит к тебе фраер, ты щупаешь его глазами и гово-
ришь: “Ага, вот этот хочет думать про себя, что никому не
даст спуску”. И каждый раз, когда ты обдурил его и он на те-
бя рявкает, ты пугаешься до смерти, дрожишь, как заяц, и
говоришь ему: “Ради бога, уважаемый, не волнуйтесь. Следу-
ющая попытка за наш счет, уважаемый”. И оба получаете то,
что вам надо.
Он наклоняется вперед, и передние ножки стула со сту-
ком встают на пол. Он берет колоду, с треском пропускает
под большим пальцем, выравнивает о стол, слюнит два
пальца.
— Про вас же, фраера, я понял, что вам нужна приман-
ка в виде большого банка. Вот вам десять беленьких на кон.
Эге-гей, поехали, кому страшно, может не смотреть...
Он закидывает голову и хохочет, глядя, как они торо-
пятся делать ставки.
Этот хохот гремел в комнате весь вечер, и, сдавая кар-
ты, он болтал и сыпал прибаутками, старался рассмешить
игроков. Но они боялись дать себе волю: давно отвыкли.
Тогда он перестал смешить их и начал играть серьезно. Ра-
за два они отбирали у него банк, но он тут же откупал его
или отыгрывал, и штабеля сигарет по обе стороны от него
росли и росли.
Потом, перед самым отбоем, он стал проигрывать, дал
им все отыграть так быстро, что они и забыли о проигры-
шах. Он расплачивается последними двумя сигаретами,
кладет колоду, со вздохом откидывается назад, сдвигает с
глаз шапочку, игра окончена.
105
Кен Кизи
— Ну, уважаемые, как говорится, немного выиграл, ос-
тальное проиграл. — Очень грустно качает головой. — Не
знаю... в очко я всегда был специалист, но, видно, вы, ребя-
та, чересчур востры доя меня. У вас какие-то жуткие улов-
ки, человеку прямо не терпится сыграть завтра с такими
арапами на живые деньги.
Он ни секунды не думает, что они клюнут на это. Он дал
им выиграть, и все мы, наблюдавшие за игрой, это понима-
ем. Игроки тоже понимают. Но у тех, кто сейчас сгребает к
себе сигареты — не выигранные, а только отыгранные, по-
тому что это с самого начала были их сигареты, — у всех до
одного такая усмешка на лице, как будто они самые ловкие
шулера на Миссисипи.
Толстый санитар и санитар, которого зовут Гивер, вы-
гоняют нас из дневной комнаты и начинают выключать
лампы ключиком на цепочке, и чем гуще сумерки в отделе-
нии, тем больше и ярче становятся глаза у маленькой сест-
ры с родимым пятном. Она в дверях стеклянного поста вы-
дает ночные облатки, больные проходят очередью, и она
изо всех сил старается не спутать, кого чем травить сего-
дня. Не смотрит даже, куда льет воду. А отвлекает так ее
внимание этот рыжий детина с отвратительным шрамом, в
ужасной шапочке — он приближается к ней. Она увидела,
что Макмерфи отходит от картежного стола в темной ком-
нате, крутя мозолистыми пальцами клок шерсти, высунув-
шийся из расстегнутого ворота лагерной рубашки, и по то-
му, как она отпрянула, когда он подошел к двери поста, я
догадываюсь, что старшая сестра, наверно, ее предупреди-
ла. (“Да, перед тем, как сдать вам отделение, мисс Пилбоу,
еще одна деталь: новый пациент — вон он сидит, вон тот, с
вульгарными рыжими баками и рваной раной на лице, — у
меня есть все основания полагать, что он сексуальный ма-
ньяк”.)
Макмерфи заметил, что она смотрит на него большими
испуганными глазами, поэтому просовывает голову в дверь
поста и для знакомства улыбается ей широкой дружелюб-
ной улыбкой. Она приходит в смятение и роняет на ногу
ю6
Над кукушкиным гнездом
графин с водой. Она вскрикивает, прыгает на одной ноге,
дергает рукой, и облатка, которую она мне протягивала, вы-
летает из стаканчика прямо ей за ворот, туда, где родимое
пятно сбегает, как винная речка, в долину.
— Сестра, позвольте вам помочь.
И рука цвета сырого мяса, вся в шрамах и наколках, ле-
зет в дверь поста.
— Не входите! Со мной в отделении два санитара!
Она скашивает глаза на санитаров, но они далеко, при-
вязывают хроников к кроватям и быстро прийти на по-
мощь не успеют. Макмерфи ухмыляется и переворачивает
ладонь — показывает, что он без ножа. Она видит только ту-
склый восковой блеск мозолистой кожи.
— Сестра, я ничего не хотел, просто...
— Не входите! Пациентам запрещено входить в... Ой,
не входите, я католичка! - И дергает цепочку на шее так,
что крестик вылетает из-за пазухи и выстреливает вверх
пропавшей облаткой! Макмерфи взмахивает рукой перед
самым ее носом. Она визжит, сует крестик в рот и зажмури-
вается, словно сейчас ее оглоушат, и так замирает, белая,
как бумага, если не считать родимого пятна — а оно стало
еще темнее, буцто всосало в себя всю кровь из тела. Когда
она наконец открывает глаза, прямо перед ними все та же
мозолистая рука и на ней — красная облатка.
— ...поднять эту лейку, что вы уронили. — И подает дру-
гой рукой.
Воздух выходит из сестры с громким свистом. Она бе-
рет у него графин.
— Спасибо. Спокойной ночи, спокойной ночи. — И за-
крывает дверь перед носом следующего, с облатками на се-
годня все.
В спальне Макмерфи бросает облатку мне на постель.
— Хочешь свой леденчик, вождь?
Я трясу головой, и он щелчком сбрасывает ее с крова-
ти, будто это вредное насекомое. Она скачет по полу и тре-
щит, как кузнечик. Макмерфи раздевается на ночь. Под ра-
бочими брюками у него угольно-черные шелковые трусы,
107
Кен Кизи
сплошь покрытые большими белыми красноглазыми кита-
ми. Увидел, что я смотрю на трусы, и улыбается.
— Подарила одна студентка из Орегонского универси-
тета — с литературного отделения, вождь. — Он щелкает по
животу резинкой. — Потому, говорит, что я символ.
Руки, шея и лицо у него загорелые, все заросли курча-
выми оранжевыми волосами. На широких плечах наколки:
на одном — “Боевые ошейники”1 и черт с красным глазом,
красными рогами и винтовкой “М-1”, На другом — веером
покерная комбинация, тузы и восьмерки. Он кладет скатан-
ную одежду на тумбочку рядом с моей кроватью и взбивает
свою подушку. Кровать ему дали рядом со мной.
Залезает в постель и говорит мне:
— Давай на боковую, а то вон черный идет вырубать
свет.
Оглядываюсь: идет санитар Гивер, — скидываю туфли и
забираюсь в постель, как раз когда он подходит, чтобы при-
вязать меня простыней поперек тела. Кончив со мной, он в
последний раз оглядывает спальню, хихикает и гасит свет.
В спальне почти темно, только свет с поста в коридоре
припорошил ее белым. Я различаю рядом Макмерфи, он
дышит глубоко и ровно, одеяло на нем приподымается и
опадает. Дышит все медленней и медленней, и мне кажет-
ся, что он уже спит. Потом с его кровати доносится тихий
горловой звук, как будто всхрапнула лошадь. Он не спит и
тихо смеется над чем-то. Потом перестает смеяться и шеп-
чет:
— Ну ты и встрепенулся, вождь, когда я сказал тебе, что
черный идет. А говорили, глухой.
Первый раз за много-много времени я лег спать без крас-
ной облатки (если прячусь, чтобы не принимать ее, ночная
сестра с родимым пятном посылает на охоту за мной сани-
тара Гивера, он держит меня лучом фонаря, покуда она го-
товит шприц), поэтому, когда проходит санитар со своим
фонарем, прикидываюсь спящим.
1 “Ошейники” или “кожаные шеи” — прозвища морских пехотинцев.
ю8
Над кукушкиным гнездом
Если принял красную облатку, ты не просто засыпаешь:
ты парализован сном и, что бы вокруг тебя ни творилось,
проснуться не можешь. Потому они и дают мне облатку — в
старом отделении я просыпался по ночам и видел, какие
злодейства они творят над спящими больными.
Лежу тихо, дышу медленно, жду, что будет. До чего же
темно, слышу, потихоньку ходят там на резиновых подош-
вах; раза два заглядывают в спальню, светят на каждого фо-
нариком. Я с закрытыми глазами, не сплю. Слышу вопли
сверху, из буйного: уу-уу-уу-у — кого-то подключили для при-
ема кодовых сигналов.
— Эх, пивка, что ли, ночь впереди длинная, — слышу,
шепчет один санитар другому. Резиновые подошвы уписки-
вают к сестринскому посту, там холодильник. — Любишь
пиво, штучка с родинкой? Ночь-то длинная.
Человек наверху замолк. Низкий вой машин в стенах
все тише, тише? и сгуделся вовсе. Тишина в больнице —
только мягкий, войлочный рокот где-то далеко в утробе до-
ма, звук, которого я раньше не замечал, — вроде того, что
слышишь ночью на плотине большой электростанции. Ба-
совитая, неуемная, зверская мощь.
Толстый черный санитар стоит в коридоре, мне его
видно, оглядывается вокруг и хихикает. Медленно идет к
двери в спальню, вытирает влажные серые ладони о под-
мышки. Свет с сестринского поста рисует его фигуру на
стене спальни — большая, как слон, и становится меньше,
когда он подходит к двери и заглядывает к нам. Опять хихи-
кает, отпирает шкафчик с предохранителями у двери, ле-
зет туда.
— О так от, детки, спите крепко.
Поворачивает ручку, и весь пол уходит из-под двери,
где он стоит, опускается вниз, как платформа в элеваторе!
Ничего не движется, кроме пола спальни, и мы уплыва-
ем от стен, от двери и окон палаты быстрым ходом — крова-
ти, тумбочки и остальное. Механизмы — наверно, зубчатые
колеса и зубчатые рельсы по всем четырем углам шахты —
смазаны до полной бесшумности. Слышу только дыхание
109
Кен Кизи
больных да рокот под нами все ближе. Свет из двери за пол-
километра от нас — всего лишь крупинка — осыпал стены
шахты наверху тусклой пылью. Тускнеет, тускнеет, а потом
далекий крик доносится к нам, отражаясь от стен шахты:
“Не входите!” — и полная темнота.
Пол ложится на какое-то твердое основание глубоко в
земле и с легким толчком останавливается. Кромешная
тьма: простыня не дает мне вздохнуть. Отвязываю ее, и в
это время пол, слегка дернувшись, трогается вперед. На ка-
ких-то роликах, я их не слышу. Не слышу даже дыхания со-
седей и вдруг понимаю — это рокот незаметно стал таким
громким, что все заглушает. Мы прямо посередине его. Я
уже деру ногтями проклятую простыню и почти отвязался,
как вдруг вся стена уходит вверх и открывает огромный ма-
шинный зал, которому нет ни конца ни края, а по желез-
ным мостикам в отсветах пламени сотен доменных печей
снуют потные, до пояса голые люди с застывшими сонны-
ми лицами.
Все, что вижу, выглядит так, как звучало, — как внутрен-
ность громадной плотины. Огромные медные трубы уходят
вверх, во тьму. Тянутся провода к невидимым вдали транс-
форматорам. На все налипло масло и шлаковая пыль — на
моторы, муфты, генераторы, красные и угольно-черные.
Все рабочие движутся одинаково, скользящей легкой
походкой, плавными бросками. Никто не спешит. Он оста-
навливается на секунду, поворачивает регулятор, нажимает
кнопку, включает рубильник, искры от контактов озаряют
одну сторону его лица белым светом, как молния, и он бе-
жит дальше вверх по стальным ступенькам, по шишковато-
му железному мостику — проходят друг мимо друга стреми-
тельно и вплотную, шлепнув мокрым боком о мокрый бок,
как лосось хвостом по воде, опять останавливается, высека-
ет молнию из другого выключателя, бежит дальше. Они
мелькают со всех сторон, насколько хватает глаз, — эти кар-
тины-вспышки с неживыми сонными лицами рабочих.
Рабочий закрыл глаза на бегу и упал как подкошенный;
два его товарища, бежавшие мимо, хватают его и на ходу за-
11O
Над кукушкиным гнездом
брасывают боком в топку. Печь ухает огненным жаром, и
слышу, как лопаются тысячи радиоламп, словно шагаешь
по полю со стручками. Этот звук смешивается с рычанием
и лязгом остальных машин.
В нем слышен ритм, громовой пульс.
Пол спальни выезжает из шахты в машинный зал. Сра-
зу вижу, что над нами подвесной транспортер вроде тех, ко-
торые на бойне, — ролики на рельсах, чтобы перевозить ту-
ши от холодильника к мяснику, не особенно утруждаясь.
Двое в брюках, белых рубашках с засученными рукавами и
узких черных галстуках стоят над нашими кроватями, при-
слонясь к перилам железного мостика, разговаривают, жес-
тикулируют, сигареты в длинных мундштуках рисуют огнен-
ные красные петли. Они разговаривают, но слова их тонут
в размеренном грохоте зала. Один щелкнул пальцами, и
ближайший рабочий круто поворачивается и подбегает к
нему. Тот показывает мундштуком на одну из кроватей, ра-
бочий — рысью к стальному трапу, сбегает к нам, скрывает-
ся между двумя трансформаторами, громадными, как карто-
фельные погреба.
Появляется снова, тащит крюк, подвешенный к пото-
лочному рельсу, держась за крюк, несется гигантскими ша-
гами мимо моей кровати. И ревущая где-то топка вдруг’ ос-
вещает его лицо прямо надо мной. Лицо красивое, грубое
и восковое, как маска, оно ничего не хочет. Я видел милли-
оны таких лиц.
Подходит к кровати, одной рукой хватает старого ово-
ща Бластика за пятку и поднимает в воздух, как будто Блас-
тик весит килограмма два; другой рукой рабочий всаживает
крюк под пяточное сухожилие, и старикан уже висит вниз
головой, его замшелое лицо разбухло, полно страха, глаза
налиты немым ужасом. Он машет обеими руками и свобод-
ной ногой, и полы пижамы сваливаются ему на голову. Рабо-
чий хватает пижамную куртку, комкает и скручивает, как
горловину мешка, тянет тележку с подвешенным грузом к
мостику и поднимает голову к двоим в белых рубашках.
Один вынимает скальпель из ножен на поясе. К скальпелю
111
Кен Кизи
приварена цепь. Он спускает скальпель рабочему, а другой
конец цепи захлестывает за поручень, чтобы рабочий не
убежал с оружием.
Рабочий берет скальпель, одним движением взрезает
Бластика вдоль груди, и старик перестает биться. Я боюсь,
что меня затошнит, но потроха не вываливаются, как я ду-
мал, кровь не течет — только сыплется струей зола и ржав-
чина, изредка мелькнет проводок или стекляшка. Рабочий
уже по колено в этой трухе, похожей на окалину.
Где-то топка разевает пасть, слизывает кого-то.
Я хочу вскочить, побежать и разбудить Макмерфи,
Хардинга, всех, кого можно, но смысла нет. Растрясу кого-
нибудь, а он скажет: ну ты, дурак ненормальный, чего заго-
ношился? Пожалуй, еще поможет рабочему вздернуть и ме-
ня на такой крюк, скажет: а ну посмотрим, что у индейцев
внутри.
Слышу свистящий холодный влажный выдох туманной
машины, первые струйки выползают из-под кровати Мак-
мерфи. Даст Бог, сообразит спрятаться в тумане.
Слышу дурацкую болтовню, напоминает кого-то знако-
мого, немного поворачиваюсь, чтобы посмотреть в другую
сторону. Это лысый по связям с общественностью, лицо на-
брякшее, бальные еще всегда спорят, почему оно набрякло.
“Я бы сказал, что носит”, — спорят они. “А я скажу, нет; ты
когда-нибудь слышал, чтобы мужик носил?” — “Это да, но ты
когда-нибудь слышал про такого мужика, как он?” Первый
больной пожимает плечами, кивает: “Интересный довод”.
Сейчас он раздет, на нем только длинная нижняя рубаш-
ка с диковинными красными монограммами на груди и спи-
не. И наконец-то я вижу (рубашка чуть задралась сзади, ко-
гда он проходит мимо, глянув на меня), что он в самом деле
носит, зашнурован так туго, что вот-вот, кажется, лопнет.
А к корсету подвешено с пяток вяленых штучек, подве-
шены за волосы, как скальпы.
У него фляжка с чем-то, отпивает из нее — смазать гор-
ло для разговора, и сморкалка камфорная — эту он подно-
сит к носу, чтобы перебить вонь. За ним трусит стайка учи-
112
Над кукушкиным гнездом
тельниц, студенток и так далее. Они в синих фартуках, Го-
ловы с кудрями и заколками. Он ведет их и дает пояснения.
Вспомнил что-то смешное и прервал пояснения, глота-
ет из фляжки, чтобы не хихикать. В это время одна его сту-
дентка рассеянно оборачивается и видит потрошеного
хроника, который подвешен за пятку. Она ахает и отскаки-
вает. По связям с общественностью поворачивается, видит
труп и бросается вперед, чтобы крутануть его за бескост-
ную руку. Студентка подалась за ним, опасливо смотрит, но
на лице восторг.
— Видите? Видите? — Верещит, вращает глазами, перха-
ет жидкостью из фляжки — такой его разбирает смех. Ка-
жется, лопнет от смеха.
Наконец задавил смех, идет дальше вдоль ряда машин,
продолжает пояснения. Вдруг остановился и хлопнул себя
по лбу.
— Ах, вылетело из головы! — Бегом возвращается к под-
вешенному хронику, чтобы отхватить еще один трофей и
прицепить к корсету.
Направо и налево творятся такие же непотребные де-
} ла... Сумасшедшие, жуткие дела, такие глупые и дикие, что
не заплачешь, и так похожи на правду, что не засмеешься...
Но туман уже густеет, можно больше не смотреть. И кто-то
дергает меня за руку. Я уже знаю, что произойдет: кто-то
вытащит меня из тумана, и мы снова очутимся в палате, и
ни следа того, что творилось ночью, — а если буду таким ду-
раком, что попытаюсь рассказать им об этом, они скажут:
идиот, у тебя просто был кошмар, не бывает таких диких
вещей, как большой машинный зал в недрах плотины, где
людей кромсают рабочие-роботы.
Но если не бывает, как же их видишь?
Это мистер Теркл тащит меня за руку из тумана, трясет ме-
ня и улыбается. Он говорит:
— Вам приснился плохой сон, миста Бромден. — Он са-
нитар, один дежурит долгую ночную смену с одиннадцати
до семи, старый негр с широкой сонной улыбкой и длин-
113
Кен Кизи
ной шаткой шеей. Запах от него такой, как будто он немно-
го выпил. — Ну-ка, усните, миста Бромден.
Иной раз он отвязывает на мне простыню — если затя-
нули так туго, что я ворочаюсь. Он не отвязал бы, если бы
боялся, что дневная смена подумает на него, — за это могут
уволить; но они наверняка подумают, что я сам отвязался.
Мне кажется, он делает это по доброте, хочет помочь — ес-
ли только ему самому ничего не грозит.
На этот раз он не отвязывает меня, а уходит, чтобы по-
мочь двум санитарам, которых я раньше не видел, и моло-
дому врачу — они перекладывают Бластика на носилки и
уносят под простыней, обращаются со стариком так береж-
но, как при жизни с ним не обращались.
Утро, и Макмерфи на ногах раньше меня, первый раз по-
сле дяди Джулза Стенохода кто-то поднялся раньше, чем я.
Джулз был старый хитрый седой негр, и у него была тео-
рия, что ночью черные санитары наклоняют мир набок; он
норовил пораньше вылезти из постели, чтобы накрыть их.
Я, как Джулз, встаю пораньше проследить, какую аппарату-
ру подсовывают в палату или настораживают в брильне,
так что, пока не встанет следующий, минут пятнадцать я
один с санитарами в коридоре. А сегодня утром еще только
вылезаю из-под одеяла, а Макмерфи, слышу, уже в уборной.
Поет! Поет, и горя ему мало. Голос ясный, сильный, хлещет
по цементу и стали.
“У меня ты своих покормил бы коней...”
Он получает удовольствие от того, как резонирует в
уборной его голос.
“И побыл бы со мной как с подругой своей”.
Он переводит дыхание, берет выше и все прибавляет
громкости, так что трясется проводка в стенах.
“Мои кони овса твоего не едят. — Он держит ноту, запу-
скает трель и слетает вниз, к концу стиха: — Дорогая, про-
щай и не жди назад”.
Поет! Всех огорошил. Ничего подобного в этом отделе-
нии не слышали многие годы. Большинство острых в спаль-
114
Над кукушкиным гнездом
не приподнялось на локтях, моргают и слушают. Они пере-
глядываются и вздергивают брови. Как это санитары его
не заткнули? Почему они обращаются с новеньким не как
со всеми? Он же человек, из плоти и крови, так же может
слабеть, бледнеть и умирать, как все мы. Живет при тех же
законах, налетает на такие же неприятности; ведь из-за все-
го этого он так же беззащитен перед Комбинатом, как ос-
тальные.
Но он не такой, и острые видят это, не такой, как все,
кто приходил в отделение за последние десять лет. Не такой,
как все, кого они знали на воле. Может, он такой же безза-
щитный, только Комбинат его почему-то не обработал.
“Фургоны погружены, — поет он, — кнут в руке...”1
Как он сумел отбрыкаться? Может быть, Комбинат не
успел вовремя добраться до него — так же как до старика
Пита — и вживить регуляторы. Может быть, он рос непри-
рученным, где попало, гонял по всей стране, мальчишкой
не жил в одном городе больше нескольких месяцев, поэто-
му и школа не прибрала его к рукам, а потом валил лес, иг-
рал в карты, кочевал с аттракционами, двигался быстро и
налегке и ускользал от Комбината, так что ему не успели
ничего вживить. Может быть, в этом все и дело — он усколь-
зал от Комбината, как вчера утром от санитара ускользал,
не давая ему вставить градусник, — потому что в движущую-
ся мишень трудно попасть.
Жена не требует новый линолеум. Не сосут водянисты-
ми старыми глазами родственники. Заботиться не о ком,
поэтому свободы столько, что можно быть хорошим мо-
шенником. Поэтому, наверно, санитары не бросились в
уборную, чтобы прекратить пение, — знают, что он не-
управляемый, и помнят по старику Питу, на что способен
неуправляемый человек. И они видят, что Макмерфи на-
много больше Пита: если придется брать его силой, то
только всем троим и еще чтобы старшая сестра стояла тут
же со шприцем наготове. Острые кивают друг другу; вот по-
1 Здесь и далее перевод стихов Андрея Сергеева.
“б
Кен Кизи
чему, решают они, санитары не запретили ему петь, как за-
претили бы любому из нас.
Выхожу из спальни в коридор, и тут же из уборной вы-
ходит Макмерфи. На нем шапочка и почти ничего кроме —
только полотенце придерживает на бедрах. В другой руке
зубная щетка. Он стоит в коридоре, смотрит налево и на-
право, поднимается на цыпочки, спасая пятки от холодного
каменного пола. Выбирает себе санитара, маленького, под-
ходит к нему и шарахает его по плечу, как будто они прияте-
ли с колыбели.
— Эй, браток, где бы тут надыбать пасты пасть почис-
тить?
Голова карлика поворачивается и утыкается носом в ко-
стяшки руки. Хмурится на них, потом быстро оглядывается,
далеко ли остальные двое, коснись какое дело, и говорит
Макмерфи, что шкаф отпирают только в шесть сорок пять.
— Такой порядок, — говорит он.
— Вот как? Там, что ли, пасту держат? В шкафу?
— Так, заперто в шкафу.
Санитар хочет протирать плинтус дальше, но эта рука
по-прежнему стягивает ему плечи, как большая красная
скоба.
— В шкафу, говоришь, заперто? Ну, ну, ну, и зачем же ее
запирают, как думаешь? Она вроде не опасная, а? Человека
ей не отравишь, а? Тюбиком по голове не огреешь, точно?
Так по какой причине, ты думаешь, прячут под замок безо-
пасную вещь — маленький тюбик с зубной пастой?
— Такой порядок в отделении, мистер Макмерфи, вот
по какой причине. — И, увидев, что эта причина не убедила
Макмерфи, он опять хмурится на руку, которая лежит у не-
го на плече, и добавляет: — На что это будет похоже, если
каждый начнет чистить зубы, когда вздумается?
Макмерфи отпускает его плечо, дергает клок рыжей
шерсти у себя на груди, думает.
— Угу, угу, кажись, понял, на что ты намекаешь: порядок
в отделении—для тех, которые не чистят после каждой еды.
— Господи, неужто не понятно?
116
Над кукушкиным гнездом
— Не, теперь понятно. Говоришь, люди станут чистить
зубы, когда в голову взбредет?
— Ну да, поэтому-то...
— Нет, ты представляешь? Кто в шесть тридцать чистит
зубы, кто в шесть двадцать... А того и гляди, в шесть начнут.
Не, ты правильно сказал.
Стою у стенки, и он подмигивает мне над плечом негра.
— Мне надо плинтус дотереть, Макмерфи.
— Ой! Не хотел отрывать тебя от работы. — Он отступа-
ет, а санитар наклоняется к плинтусу. Но Макмерфи подхо-
дит опять и, нагнувшись, заглядывает в жестяную банку са-
нитара. — Э, глянь, что у нас тут насыпано?
Санитар смотрит.
— Куда глянь?
— В банку глянь, малый. Что за порошок у тебя в банке?
— Это... мыльный порошок.
— Ну, вообще-то я чищу пастой, но... — Макмерфи сует
зубную щетку в порошок, вертит ею там, вынимает и обива-
ет о край банки, — но сойдет и это. Благодарю. А о порядке
в отделении потолкуем после.
И отправляется обратно в уборную, и снова слышу пес-
ню, прерываемую поршневым действием зубной щетки.
С минуту санитар стоит и, смотрит ему вслед, а в серой
руке безжизненно висит тряпка. Потом он моргает, огляды-
вается, видит, что я наблюдаю за ним, подходит, тянет меня
за завязку по коридору, пихает на то самое место, где я толь-
ко вчера мыл пол.
— Вот! Здесь вот, черт тебя подери! Здесь работай, а не
лялься, как корова никчемная! Здесь! Здесь!
Я наклоняюсь и начинаю протирать пол, спиной к нему,
чтобы не видел моей улыбки. Я доволен, что Макмерфи до-
вел санитара, это немногие могут. Отец мой умел — приеха-
ли тогда правительственные начальники откупаться от до-
говора, а отец ноги расставил, бровью не ведет, щурится на
небо. Щурится на небо и говорит: “Канадские казарки ле-
тят”. Начальники смотрят, шелестят бумагами: “Что вы?..
Не бывает... э-э... гусей в это время года. Э-эх... гусей — нет”.
117
Кен Кизи
Они говорили, как туристы с восточного побережья, —
те тоже думают, с индейцем надо разговаривать по-особен-
ному, иначе не поймет. Папа будто и не замечает, как они
разговаривают. Смотрит на небо. “Гуси летят, белый чело-
век. Знаете они какие? В этом году гуси. И в прошлом году
гуси. И в позапрошлом году, и в позапозапрошлом году”.
Переглядываются, кашляют: “Да. Может быть так,
вождь Бромден, ладно. Отвлекитесь от гусей. Познакомь-
тесь с контрактом. То, что мы предлагаем, принесет боль-
шую пользу вам... вашему народу... изменит жизнь красно-
кожего”.
Папа сказал: “И в позапозапозапрошлом, и в позапоза-
позапозапрошлом...”
Пока до начальников дошло, что над ними потешаются,
весь совет — сидят на крыльце нашей хибарки и то засунут
трубки в карманы своих черно-красных клетчатых шерстя-
ных рубашек, то вытащат и друг другу улыбаются и папе, --
весь совет чуть не лопнул со смеху. Дядя Б. и П. Волк катал-
ся по земле и задыхался от хохота: “Знаете они какие, бе-
лый человек”.
Подразнили тогда начальников; они повернулись, не
говоря ни слова, и ушли к шоссе с красными затылками, а
мы смеялись. Забываю иногда, что может сделать смех.
Ключ старшей сестры втыкается в замок, и не успевает
она войти, как санитар уже около нее, переминается с но-
ги на ногу, словно ему захотелось по-маленькому. Я недале-
ко от них, слышу, что он раза два назвал имя Макмерфи,
догадываюсь, что он рассказывает ей про то, как Макмер-
фи чистил зубы, и совсем забывает сказать о старом ово-
ще, который умер ночью. Машет руками, докладывает, что
вытворял спозаранку этот рыжий шут, — все нарушает,
подрывает порядок в отделении, пусть она на него подей-
ствует.
Она сверлит санитара глазами, пока он не перестает су-
етиться, потом она смотрит на дверь уборной, где громче
прежнего раздается песня Макмерфи.
118
Над кукушкиным гнездом
Твой отец погнушался таким бедняком,
Дескать, я не достоин войти в его дом.
Сперва лицо у нее озадаченное; как и мы, она очень дав-
но не слышала песен и не сразу понимает, что это за звуки.
А меня не заботит моя нужда.
А кому я не нравлюсь — его беда.
Еще с минуту она слушает, не померещилось ли ей, по-
том начинает разбухать. Ноздри раздуваются, с каждым
вздохом она становится больше, такой большой и грозной
я не видел ее со времен Тейбера. Она двигает шарнирами
в плечах и пальцах. Слышу тихий скрип. Трогается с мес-
та, я прижимаюсь к стене, и, когда она с грохотом прохо-
дит мимо, она уже большая, как грузовик, и плетеная сум-
ка тащится за ней в выхлопном дыму, как полуприцеп за
дизелем. Губы у нее раздвинулись, и улыбка едет перед
ней, как решетка радиатора. Чую запах горячего масла,
искр от магнето, когда она проходит мимо и с каждым тя-
желым шагом становится все больше, раздувается, разбу-
хает, подминает все на своем пути! Страшно подумать, что
она сделает.
И вот когда она раскатилась до самой большой свире-
пости и размера, прямо перед ней из уборной выходит
Макмерфи, держа на бедрах полотенце, — и она останавли-
вается как вкопанная! И съеживается до того, что головой
едва достает до его полотенца, а он улыбается ей сверху. Ее
улыбка вянет, провисает по краям.
— Доброе утро, мисс Гнус-сен. Как там, на воле?
— Почему вы бегаете... в полотенце?
— Нельзя? — Он смотрит на ту часть полотенца, с кото-
рой она нос к носу, полотенце мокрое и облепило. — Поло-
тенце — тоже непорядок? Ну тогда ничего не остается, как...
— Стойте! Не смейте. Немедленно идите в спальню и
оденьтесь!
Она кричит, как учительница на ученика, и Макмерфи,
повесив голову, как школьник, отвечает со слезой в голосе:
119
Кен Кизи
— Я не могу, мадам. Ночью, пока я спал, какой-то вор сви-
стнул мои вещи. Ужасно крепко сплю на ваших матрасах.
— Свистнул?
— Стырил. Спер. Увел. Украл, — радостно говорит он. —
Понял, браток, кто-то свистнул мое шмотье. — Это так сме-
шит его, что он приплясывает перед ней босиком.
— Украл вашу одежду?
— Ага, похоже.
— Тюремную одежду? Зачем?
Он перестает плясать и опять понурился.
— Ничего не знаю, только когда я ложился, она была, а
когда проснулся — ее не стало. Как корова языком слизнула.
Нет, я понимаю, мадам, ничего в ней хорошего нет, тюрем-
ная одежда, грубая, линялая, некрасивая, это я понимаю...
И тому, у кого есть лучше, тюремная одежда — тьфу. Но го-
лому человеку...
— Да, — вспоминает она, — эту одежду и должны были
забрать. Сегодня утром вам выдали зеленый костюм.
Он качает головой, вздыхает, но по-прежнему потупясь.
— Нет. Почему-то не выдали. Утром — ни лоскутка, кро-
ме вот этой шапочки, что на мне.
— Уильямс! — кричит она санитару; он стоит у входной
двери так, будто хочет удрать. — Уильямс, не могли бы вы по-
дойти?
Он подползает к ней, как собака за косточкой.
— Уильямс, почему пациенту не выдана одежда?
Санитар успокаивается. Выпрямляет спину, улыбается,
поднимает серую руку и показывает на одного из больших
санитаров в другом конце коридора.
— Сегодня за белье отвечает мистер Вашингтон. Не я.
Нет.
— Мистер Вашингтон? — Она пригвождает большого к
месту, он замирает со шваброй над ведром. — Подойдите
сюда, пожалуйста!
Швабра беззвучно опускается в ведро, и осторожным
медленным движением он прислоняет ручку к стене. По-
том поворачивается и смотрит на Макмерфи, на маленько-
го
Над кукушкиным гнездом
го санитара и сестру. Потом оглядывается налево и напра-
во, словно не понимает, кому кричали.
— Подойдите сюда!
Он засовывает руки в карманы и шаркает к ней. Он во-
обще быстро не ходит, а сейчас я вижу, что, если он не будет
пошевеливаться, она его может заморозить и раздробить к
чертям одним только взглядом; вся ненависть, все бешенст-
во и отчаяние, которые она накопила для Макмерфи, на-
правлены теперь на черного санитара, летят по коридору,
стегают его, как метель, еще больше замедляя шаг. Он дол-
жен идти против них, согнувшись и обхватив себя рутами.
Брови и волосы у него покрыты инеем. Он согнулся еще
сильнее, но шаги замедляются; он никогда не дойдет.
Тут Макмерфи начинает насвистывать “Милую Джорд-
жию Браун”, и сестра, слава Богу, отводит взгляд от санита-
ра. Она еще больше расстроена и обозлена — в такой злобе
я ее никогда не видел. Кукольная улыбка исчезла, вытяну-
лась в раскаленную докрасна проволоку. Если бы больные
сейчас вышли и увидели ее, Макмерфи мог бы уже соби-
рать выигранные деньги.
Санитар наконец дошел до нее, это отняло два часа.
Она делает глубокий вдох.
— Вашингтон, почему бальному не выдали утром одеж-
ду? Вы видите, что на нем ничего нет, кроме полотенца?
— А шапка? — шепчет Макмерфи и трогает краешек
пальцем.
— Мистер Вашингтон!
Большой санитар смотрит на маленького, который ука-
зал на него, и маленький опять начинает ерзать. Большой
смотрит долго, глаза похожи на радиолампы, поквитается
с ним позже; потом поворачивает голову, измеряет взгля-
дом Макмерфи, оглядывает сильные, твердые плечи, кри-
вую улыбку, шрам на носу, руку, удерживающую полотенце
на месте, а потом переводит взгляд на сестру.
— Я думал... — начинает он.
— Думали! Думать на вашей должности — мало! Немед-
ленно принесите ему костюм, мистер Вашингтон, или две
121
Кен Кизи
недели будете работать в гериатрическом отделении! Да.
Может быть, пробыв месяц при суднах и грязевых ваннах,
вы станете ценить то, что здесь у санитаров мало работы. В
любом другом отделении кто бы, вы думаете, драил пол с ут-
ра до вечера? Мистер Бромден? Нет, вы сами знаете кто.
Вас, санитаров, мы избавили от большей части хозяйствен-
ных работ, чтобы вы следили за больными. В частности, за
тем, чтобы они не разгуливали обнаженными. Вы представ-
ляете, что случилось бы, если бы одна из молодых сестер
пришла раньше и увидела пациента, бегающего по коридо-
ру без пижамы? Вы представляете?
Большой санитар не знает, что надо представить, но
смысл речи ему понятен, и он плетется в бельевую взять для
Макмерфи костюм — размеров на десять меньше, чем на-
до, — потом плетется обратно и подает ему с такой чистой
ненавистью во взгляде, какой я отродясь не видел. А у Мак-
мерфи вид растерянный, словно он не знает, чем взять у са-
нитара костюм, если в одной руке зубная щетка, а другая
держит полотенце. В конце концов он подмигивает сестре,
пожимает плечами, разворачивает полотенце и стелет ей
на плечи, как будто она — вешалка.
Я вижу, что все это время под полотенцем были трусы.
По-моему, она даже меньше обозлилась бы, если бы он
был голый под полотенцем; а не в этих трусах. Онемев от
возмущения, она смотрит на больших белых китов, кото-
рые резвятся у него на трусах. Это перенести она уже не в
силах. Целая минута проходит, прежде чем ей удается со-
владать с собой; наконец она поворачивается к маленькому
санитару; она в такой злобе, что голос не слушается ее, дро-
жит.
— Уильямс... кажется... сегодня утром вам полагалось
протереть окна поста до моего прихода. — Он убегает, как
черно-белая букашка. — А вы, Вашингтон... Вы...
Вашингтон чуть ли не рысью возвращается к ведру.
Она снова озирается — на кого бы еще налететь. Заме-
чает меня, но к этому времени несколько человек уже вы-
шли из спальни и недоумевают, почему мы собрались куч-
122
Над кукушкиным гнездом
кой в коридоре. Она закрывает глаза, сосредоточивается.
Нельзя, чтобы они видели ее с таким лицом, белым и поко-
робившимся от ярости. Она изо всех сил старается овла-
деть собой. Постепенно губы ее опять собираются под бе-
лый носик, сбегаются, как раскаленная проволока, когда ее
нагрели до плавления и она померцала секунду, а потом
опять вмиг отвердела, стала холодной и неожиданно туск-
лой. Губы разошлись, между ними показался язык, лепешка
шлака. Глаза опять открылись, такие же неожиданно туск-
лые, холодные и бесцветные, как губы, но она начинает
здороваться со всеми по заведенному порядку, словно ниче-
го с ней не было, — думает, что люди не заметят спросонок.
— Доброе утро, мистер Сефелт, как ваши зубы, не луч-
ше? Доброе утро, мистер Фредриксон, вы с мистером Се-
фелтом хорошо спали ночью? Ваши кровати рядом, правда?
Кстати, мое внимание обратили на то, как вы распоряжае-
тесь своими лекарствами — вы отдаете свои лекарства
Брюсу, так ведь, мистер Сефелт? Обсудим это позже. Доб-
рое утро, Билли; по дороге сюда я видела вашу маму, и она
просила непременно передать вам, что все время о вас дума-
ет и уверена, что вы ее не огорчите. Доброе утро, мистер
Хардинг... о, смотрите, кончики пальцев у вас красные и
ободранные. Вы опять грызли ногти?
И не успели они ответить — если есть что отвечать, —
поворачивается к Макмерфи, который так и стоит в одних
трусах. Хардинг увидел трусы и присвистнул.
— А вы, мистер Макмерфи, — говорит она с улыбкой
слаще сахара, — если вы кончили демонстрировать ваши
мужские достоинства и кричащие подштанники, вам стоит
вернуться в спальню и надеть костюм.
Он дотрагивается до шапки, приветствуя ее и больных,
которые радостно глазеют на белых китов и обмениваются
шутками, а потом, не говоря ни слова, уходит в спальню.
Сестра поворачивается, идет в другую сторону, холодную
красную улыбку несет перед собой; она еще не успела за-
крыть за собой дверь стеклянного поста, а из спальни в ко-
ридор уже несется его песня.
123
Кен Кизи
— В гостиную к себе ввела и веерочком обмахнула... —
Слышу, как он шлепает себя по голому пузу. — Мне этот жу-
лик в самый раз, мамаше на ухо шепнула.
Подметая спальню после ухода больных, залез под его кро-
вать, чтобы выгрести пыльные катышки, и вдруг чем-то пах-
нуло на меня, и я понял — в первый раз с тех пор, как попал
в больницу, — что эта большая спальня, заставленная крова-
тями, где спят сорок взрослых мужчин, всегда была напол-
нена сотнями липких запахов: здесь пахло дезинфекцией,
цинковой мазью, присыпкой для ног, мочой, старческим ка-
лом, молочной смесью и глазными примочками, лежалыми
носками и трусами, затхлыми даже после прачечной, жест-
ким крахмальным бельем, прокисшими за ночь ртами, бана-
новым запахом машинного масла, а порой и паленым воло-
сом, — но никогда прежде, до его появления, не пахло здесь
мужским запахом грязи и пыли с широких полей, потной
работы.
Весь завтрак Макмерфи смеется и болтает со скоростью
километр в секунду. После утреннего он думает, что стар-
шая сестра теперь — легкая добыча. Не понимает, что про-
сто захватил ее врасплох и после этого она разве что еще
больше укрепится.
Паясничает, старается хоть кого-нибудь рассмешить.
Но они только вяло улыбаются или изредка хихикают, и
это его беспокоит.
Он толкает Билли Биббита через стол и говорит сек-
ретным голосом:
— Эй, Билли, помнишь, как мы с тобой подобрали двух
баб в Сиэтле? Вот погуляли так погуляли!
Билли с вытаращенными глазами отрывается от тарел-
ки. Открывает рот, но не может сказать ни слова. Макмер-
фи поворачивается к Хардингу.
— Ни за что бы не взяли их с ходу, но оказалось, они слы-
шали про Билли Биббита. Билли Шишок — такое у него бы-
ло прозвище. Девочки хотели уже отвалить, и тут одна по-
124
Над кукушкиным гнездом
смотрела на него и говорит: “Вы тот самый Билли Шишок?
Знаменитые тридцать пять сантиметров?” Билли — глазки в
землю и покраснел, вот как сейчас, но все уже, дело в шля-
пе. Помню, привели мы их в гостиницу, и слышу с его кро-
вати голос: “Мистер Биббит, вы меня разочаровали; я слы-
шала про ваши три... три... трикратите сейчас же!” — Ухает,
шлепает себя по ноге, тычет Билли в бок большим пальцем,
а Билли краснеет и улыбается так, что того и гляди упадет в
обморок.
Макмерфи говорит, что только двух-трех девочек и не
хватает в больнице для полного счастья. В такой мягкой по-
стели, как здесь, он отродясь не спал, а какой стол они рас-
кидывают! И чего это вы так недовольны больничным жи-
тьем.
— Вот возьмите меня, — говорит он и поднимает стакан
к свету, — первый стакан апельсинового сока за полгода.
Хорошо! Спрашивается, что мне давали на завтрак в коло-
нии? Чем угощали? Ну, сказать, на что это похоже, я могу,
но названия подобрать не сумею: утром, днем и вечером —
горелое, черное и с картошкой, а с виду кровельный вар.
Одно знаю точно: это был не апельсиновый сок. А теперь
поглядите: бекон, жареный хлеб, масло, яичница... кофе —
и еще эта курочка на кухне спрашивает, черный я хочу или
с молоком, будьте любезны, — и большой! замечательный!
холодный стакан апельсинового сока. Да ни за какие день-
ги не уйду отсюда!
После каждого блюда он берет добавку, девушке, кото-
рая разливает кофе на кухне, назначает свидание после то-
го, как его выпустят, а поварихе-негритянке говорит, что
лучшей глазуньи в жизни не ел. К кукурузным хлопьям по-
дают бананы, и он берет целую гроздь, говорит санитару,
что свистнет и для него штучку — вид у тебя больно голод-
ный, — а санитар косится на стеклянный ящик, где сидит
сестра, и отвечает, что персоналу не разрешается есть с
больными.
— Такой порядок в отделении?
— Такой, ага.
125
Кен Кизи
— Жалко... — И обдирает три банана чуть ли не под но-
сом у санитара, съедает их один за другим, а потом гово-
рит: — Если надо украсть для тебя пожрать из столовой, толь-
ко скажи мне, Сэм.
Доел последний банан, шлепает себя по животу, встает
и направляется к двери, но большой санитар загоражива-
ет выход и говорит, что здесь порядок: больные сидят в
столовой, выходят все вместе в семь тридцать. Макмерфи
смотрит на него, как будто не верит своим ушам, потом по-
ворачивается к Хардингу. Хардинг кивает, тогда Макмер-
фи пожимает плечами и садится на свой стул.
— Не буду же я нарушать ваш дурацкий порядок.
Часы на стене столовой показывают четверть восьмо-
го, врут, что мы сидим здесь только пятнадцать минут, ясно
ведь, что просидели не меньше часа. Все кончили есть, от-
валились, ждут, когда большая стрелка подползет к полови-
не. Санитары забирают у овощей заляпанные подносы, а
двоих стариков увозят обдавать из шланга. В столовой по-
ловина народа опустили головы на руки — вздремнуть, по-
ка не вернулись санитары. Делать больше нечего — ни карт,
ни журналов, ни головоломок. Спать или на часы смотреть.
А ему не сидится — обязательно надо что-нибудь устро-
ить. Минуты две погонял ложкой объедки по тарелке и уже
хочет новых развлечений. Зацепляет большими пальцами
карманы, наклоняет стул назад и одним глазом уставился на
часы. Трет нос.
— Знаете... эти часы напомнили мне мишени на стрель-
бище в форте Райли. Я там первую медаль получил, медаль
“Отличный стрелок”. Мерфи-бьет-в-точку. Кто хочет по-
спорить на доллар, что я не запулю этим кусочком масла
прямо в середку циферблата, ну ладно, вообще в цифер-
блат?
Принимает ставки от троих, берет масло на конец но-
жа и швыряет. Масло прилипает к стене левее часов, санти-
метрах в пятнадцати, и все дразнят его, пока он выплачива-
ет проигрыш. А они все проезжаются насчет того, что,
мол, бьет в точку или льет в бочку, но тут приходит малень-
126
Над кукушкиным гнездом
кий санитар после мытья овощей, все утыкаются в свои та-
релки и замолкают. Санитар чует что-то в воздухе, но не по-
нимает. Так бы, наверно, и не понял, только старый пол-
ковник Маттерсон все время водит глазами вокруг, и он
замечает масло, прилипшее к стене, а когда замечает, пока-
зывает на него пальцем и заводит лекцию, объясняет нам
своим терпеливым зычным голосом, как будто в его словах
есть смысл:
— Мас-сло... это республиканская партия...
Санитар смотрит, куда показывает полковник, а там
масло сползает по стене, как желтая улитка. Санитар глядит
на него, моргает, но не говорит ни слова, даже не обернул-
ся, чтобы удостовериться, чьих рук дело.
Макмерфи толкает в бок соседей, шепчет им, вскоре
они кивают, а он выкладывает на стол три доллара и отвали-
вается на спинку. Все поворачивают свои стулья и наблюда-
ют, как масляная улитка ползет по стене, замирает, собира-
ется с силами, ныряет дальше, оставляя за собой на краске
блестящий след. Все молчат. Смотрят на масло, потом на ча-
сы, потом опять на масло. Теперь часы идут.
Масло сползает на пол за какие-нибудь полминуты до
семи тридцати, и Макмерфи получает обратно все проиг-
ранные деньги.
Санитар очнулся, оторвал взгляд от масляной тропинки
и отпускает нас; Макмерфи выходит из столовой, засовыва-
ет деньги в карман. Он обнимает санитара за плечи и не то
ведет, не то несет его по коридору к дневной комнате.
— Сэм, браток, вечер скоро, а я только-только отыгры-
ваюсь. Надо наверстывать. Как насчет достать колоду из ва-
шего запертого шкафчика, а я посмотрю, услышим мы друг
друга или нет под эту музыку.
После все утро наверстывает — играет в очко, но уже не
на сигареты, а на долговые расписки. Раза два-три передви-
гает игорный стол, чтобы не так бил по ушам громкогово-
ритель. Видно, что это действует ему на нервы. Наконец он
направляется к посту, стучит в стекло, старшая сестра пово-
рачивается со своим креслом, открывает дверь, и он спра-
127
Кен Кизи
шивает ее, нельзя ли выключить на время этот адский гро-
хот. Она в своем кресле за стеклом спокойна как никогда —
полуголые дикари не бегают, волноваться не из-за чего.
Улыбка на лице держится прочно. Она закрывает глаза, ка-
чает головой и очень любезно говорит Макмерфи:
— Нет.
— Ну, хоть громкость убавить можете? Вроде не обяза-
тельно, чтобы целый штат Орегон слушал, как Лоуренс
Уэлк весь день по три раза в час играет “Чай вдвоем”! Если
бы чуть потише, чтобы расслышать ставки с другой сторо-
ны, я организовал бы покер...
— Вам было сказано, мистер Макмерфи, что играть на
деньги в отделении есть нарушение порядка.
— Ладно, убавьте, будем играть на спички, на пуговицы
от ширинки — только приверните эту заразу!
— Мистер Макмерфи... — И замолчала, ждет, когда ее
спокойный учительский тон произведет свое действие,
уверена, что все острые прислушиваются к разговору. —
Знаете, что я думаю? Я думаю, что вы ведете себя как эго-
ист. Вы не заметили, что, кроме вас, в больнице есть дру-
гие люди? Есть старые люди, которые просто не услышат
радио, если включить его тише, старики, не способные
читать и решать головоломки... или играть в карты и вы-
игрывать чужие сигареты. Музыка из репродуктора—един-
ственное, что осталось таким людям, как Маттерсон и Кит-
линг. И вы хотите у них это отнять. Мы с удовольствием
откликаемся на все предложения и просьбы, когда есть воз-
можность, но, прежде чем обращаться с такими просьба-
ми, мне кажется, вы могли бы немного подумать о товари-
щах.
Он оборачивается, смотрит на хроников и понимает,
что в ее словах есть правда. Он стаскивает шапку, запускает
руку в волосы и наконец поворачивается к ней спиной. Он
понимает не хуже ее, что все острые прислушиваются к каж-
дому их слову.
— Ладно... Я об этом не подумал.
— Я так и поняла.
128
Над кукушкиным гнездом
Он дергает рыжий пучок волос между отворотами зеле-
ной куртки, а потом говорит:
— Так, ага, а что, если мы перенесем картежный стол
куда-нибудь в другое место? В другую комнату. Например,
куда мы сносим столы на время собрания. Она весь день
стоит пустая. Отоприте ее для игроков, а старики пускай
остаются здесь со своим радио — и все довольны.
Она улыбается, снова закрывает глаза и тихо качает го-
ловой.
— Вы, конечно, можете в удобное время обсудить ваше
предложение с руководством, но боюсь, что все отнесутся
к нему так же, как я: для двух дневных комнат у нас недоста-
точно персонала. Некому наблюдать за больными. И, если
можно, не опирайтесь, пожалуйста, на стекло — у вас жир-
ные руки, и на окне остаются пятна. Вы добавляете людям
работы.
Он отдернул руку и, вижу, хотел что-то сказать, но смол-
чал, понял, что крыть ему нечем — разве что обругать ее.
Лицо и шея у него красные. Он глубоко вздыхает, собирает
всю свою волю, как уже было сегодня утром, просит изви-
нить за то, что побеспокоил, а потом возвращается к кар-
тежному столу.
Вся палата понимает: началось.
В одиннадцать часов к двери подходит доктор и просит
Макмерфи пройти с ним в кабинет для беседы.
Макмерфи кладет карты, встает и идет к доктору. Док-
тор спрашивает, как он спал, а Макмерфи в ответ только
бормочет.
— Кажется, вы сегодня задумчивы, мистер Макмерфи.
— A-а, я вообще задумчивый, — отвечает Макмерфи, и
они вместе уходят по коридору. Нет их, кажется, целую не-
делю, но вот идут обратно, улыбаются, разговаривают, че-
му-то очень рады. Доктор стирает слезы с очков, похоже,
он в самом деле смеялся, а Макмерфи опять такой же гор-
ластый, дерзкий и хвастливый, как всегда. Таким же остает-
ся и во время обеда, а в час первый занимает место на со-
брании, лениво смотрит голубыми глазами из угла.
129
Кен Кизи
Старшая сестра входит в дневную комнату со своим вы-
водком сестер-практиканток и с корзиной записей. Она бе-
рет со стола вахтенный журнал, нахмурясь, смотрит в него
(за весь день никто ни о чем не донес), потом идет к своему
месту у двери. Выкладывает папки из корзины на колени,
перебирает их, покуда не находит папку Хардинга.
— Насколько я помню, вчера мы обсуждали затрудне-
ния мистера Хардинга и для начала неплохо продвину-
лись...
— Да... прежде чем мы займемся этим, — говорит док-
тор, — позвольте вас на минуту перебить. Относительно
нашего с мистером Макмерфи разговора, который состо-
ялся утром у меня в кабинете. В сущности, воспоминаний.
Вспоминали былые дни. Понимаете, у нас с мистером Мак-
мерфи обнаружилось кое-что общее — мы учились в одной
школе.
Сестры переглядываются, не понимают, что на него на-
шло. Больные посмотрели на Макмерфи — он улыбается в
своем углу — и ждут продолжения. Доктор кивает.
— Да, в одной школе. И по ходу беседы мы вспоминали
о том, как в школе устраивали карнавалы — шумные, весе-
лые, замечательные праздники. Украшения, вымпелы, кио-
ски, игры... это всегда было одним из главных событий го-
да. Как я уже сказал мистеру Макмерфи, в последних двух
классах я был председателем школьного карнавала... чудес-
ное, беззаботное время...
В комнате стало совсем тихо. Доктор поднимает голо-
ву, озирается — не выставил ли себя идиотом. Старшая сес-
тра смотрит на него так, что сомнений в этом быть не мо-
жет, но он без очков, взгляд ее пропадает напрасно.
— В общем, чтобы покончить с этим приступом сенти-
ментальных воспоминаний... мы с Макмерфи подумали о
том, как отнеслись бы люди к идее устроить в нашем отде-
лении карнавал?
Он надевает очки и снова озирается. Люди не прыгают
от радости. Кое-кто из нас еще помнит, как несколько лет
назад устроить карнавал пытался Тейбер и что из этого вы-
13°
Над кукушкиным гнездом
шло. Доктор ждет, а над сестрой вздымается молчание и на-
висает над всеми — попробуй его нарушить. Макмерфи, по-
нятно, молчит — карнавал его затея, — и когда я уже думаю,
что охотника выступать не найдется — дураков нет, Чесвик
рядом с Макмерфи вдруг буркнул и неожиданно для себя
вскочил, потирая ребра.
— Хм... лично я считаю, — он смотрит вниз на ручку
кресла, где стоит кулак Макмерфи с оттопыренным кверху
большим пальцем, жестким, как шпора, — что карнавал —
это прекрасная идея. Надо как-нибудь нарушить однооб-
разие.
— Правильно, Чарли. — Доктор доволен его . поддерж-
кой. — И отнюдь не бесполезная в терапевтическом отно-
шении.
— Конечно, — говорит Чесвик уже радостней. — Да.
Карнавал — очень терапевтическая штука. Еще бы.
— Б-б-будет весело, — говорит Билли Биббит.
— Да, и это тоже, — говорит Чесвик. — Мы можем устро-
ить, доктор Спайви, устроить можем. Сканлон покажет
свой номер “Человек-бомба”, а я организую метание колец
в трудовой терапии.
— Я буду гадать, — говорит Мартини и поднимает глаза
к потолку.
— А я очень неплохо читаю по ладони — диагностирую
патологию, — говорит Хардинг.
— Прекрасно, прекрасно, — говорит Чесвик и хлопает в
ладоши. До сих пор его никогда ни в чем не поддерживали.
— А я, — тянет Макмерфи, — сочту за честь работать на
игровых аттракционах. Имею опыт...
— Да, масса возможностей. — Доктор сидит выпрямив-
шись, совсем воодушевился. — У меня множество идей...
Еще пять минут он говорит полным ходом. Видно, что о
многих идеях он уже потолковал с Макмерфи. Описывает
игры, киоски, заводит речь о продаже билетов — и вдруг
смолк, как будто взгляд сестры ударил его промеж глаз. Он
моргает и спрашивает ее:
iS1
Кен Кизи
— Как вы относитесь к этой идее, мисс Гнусен? К карна-
валу. У нас в отделении.
— Согласна, он может сыграть определенную роль в ле-
чебном процессе, — говорит она и задет. Опять она громоз-
дит над нами молчание. Убедилась, что его никто не посме-
ет нарушить, и говорит дальше: — Но считаю, что подобную
идею следовало бы обсудить сперва с персоналом. Как вы на
это смотрите, доктор?
— Разумеется. Понимаете, я просто подумал, что снача-
ла прозондирую почву среди больных. Но раньше, конеч-
но, обсуцим среди персонала. А потом вернемся к нашим
планам.
Все понимают, что с карнавалом покончено.
Старшая сестра решила, что пора прибрать вожжи к
рукам — начинает шелестеть своей папкой.
— Отлично. Тогда, если других новостей нет... и если ми-
стер Чесвик займет свое место... мне кажется, пора присту-
пить к обсуждению. У нас осталось... — она вынимает из кор-
зины часы, — сорок восемь минут. Итак...
— О! Подождите-ка. Я вспомнил, есть еще одна но-
вость. — Макмерфи поднял руку, пощелкивает пальцами.
Она долго смотрит на руку, ничего не говоря.
— Да, мистер Макмерфи?
— Не у меня, у доктора Спайви. Доктор, скажите им,
что вы придумали про наших тугоухих ребят и радио.
Сестра слегка дергает головой, почти незаметно, но
сердце у меня начинает грохотать. Она опускает папку в кор-
зину, поворачивается к доктору.
— Да,—говорит доктор.—Чуть не забыл.—Он откидыва-
ется на спинку, кладет ногу на ногу и соединяет кончики
пальцев; вижу, что еще радуется своему карнавалу. — Видите
ли, мы с Макмерфи обсузвдали возрастную проблему в на-
шем отделении: разнородный состав больных, молодые и
пожилые вместе. Не самые идеальные условия для нашей те-
рапевтической общины, но администрация ничем помочь
не может, корпус гериатрии и без того переполнен. Должен
признать, что д ля всех, кого это непосредственно касается,
132
Над кукушкиным гнездом
ситуация не самая приятная. Однако в ходе разговора у нас с
мистером Макмерфи родилась мысль, как облегчить жизнь
обеим возрастным группам. Мистер Макмерфи обратил
внимание на то, что некоторые пожилые пациенты плохо
слышат радио. Он предложил включить репродуктор на
большую громкость, чтобы его слышали хроники с дефекта-
ми слуха. Мне кажется, весьма гуманное предложение.
Макмерфи скромно отмахивается, доктор кивает ему и
продолжает:
— Но я сказал ему, что ко мне уже поступали жалобы от
более молодых пациентов: радио и без того играет слиш-
ком громко, мешает разговору и чтению. Макмерфи ска-
зал, что не подумал об этом и что это в самом деле обидно:
люди, которые хотят читать, не могут найти себе тихое ме-
сто, а радио оставить тем, кто хочет слушать. Я согласился
с ним, что это в самом деле обидно, и хотел уже переме-
нить тему разговора, как вдруг вспомнил о бывшей ванной
комнате, куда мы переносим столы на время собраний. В
остальном эту комнату не используют—комната предназна-
чалась для гидротерапии, а с тех пор, как мы получили но-
вые лекарства, нужда в ней отпала. Так вот, хочет ли группа
иметь эту комнату в качестве второй дневной, или, скажем
так, игровой, комнаты?
Группа молчит. Она знает, чей теперь ход. Сестра за-
крывает папку Хардинга, кладет на колени, скрещивает ру-
ки поверх нее и оглядывает комнату — ну, кто из вас осме-
лится заговорить? Никто не осмелился, и тогда она
поворачивается к доктору.
— План прекрасный, доктор Спайви, и я ценю заботу
мистера Макмерфи о других пациентах, но очень боюсь,
что для надзора за второй дневной комнатой у нас не хва-
тит людей.
Вопрос решен — она так уверена в этом, что снова рас-
крывает папку. Но доктор продумал все основательнее, чем
ей кажется.
— Я и это учел, мисс Гнусен. Поскольку здесь, в дневной
комнате, с репродуктором останутся преимущественно хро-
*33
Кен Кизи
ники и в большинстве своем они прикованы к креслам и ка-
талкам, один санитар и одна сестра легко подавят любой мя-
теж или бунт, если таковой возникнет, вам не кажется?
Она не отвечает, и шутка насчет мятежей и бунтов ей
тоже не по душе — но в лице не изменилась. Улыбка на
месте.
— Так что остальные двое санитаров и сестры смогут
присмотреть за людьми в ванной комнате, и это, может
быть, даже проще, чем в большом помещении. Как вы счи-
таете, друзья? Это выполнимый план? Я им, надо сказать,
зажегся и предлагаю попробовать — посмотрим несколько
дней, что из этого выйдет. А не выйдет — что ж, ключ у нас
есть, комнату запереть всегда можем, правда?
— Правильно! — говорит Чесвик и ударяет кулаком по
ладони. Он все еще стоит, как будто боится снова оказаться
рядом с оттопыренным пальцем Макмерфи. — Правильно,
доктор Спайви, если не получится, ключ у нас есть, комна-
ту запереть всегда можно. Конечно.
Доктор оглядывает публику — острые кивают, улыбают-
ся и очень довольны, а он, решив, что они довольны им и
его планом, краснеет, как Билли Биббит, и раза два протира-
ет очки, прежде чем продолжить. Мне смешно, что этот ма-
ленький человек так доволен собой. Он смотрит на киваю-
щих пациентов, сам кивает, говорит: “Отлично, отлично” —
и кладет руки на колени.
— Очень хорошо. Так. Если это решено... я, кажется, за-
был, что мы намеревались обсуждать сегодня утром.
Сестра опять слегка дергает головой, а потом наклоня-
ется над корзиной и вынимает папку. Листает бумаги, и по-
хоже, что руки у нее дрожат. Она вынимает один листок, и
снова, не дав ей начать, вскакивает Макмерфи, тянет руку,
переминается с ноги на ногу и протяжно, задумчиво гово-
рит: “Слу-ушайте”, — и она перестает возиться с бумажками,
застывает, словно голос Макмерфи заморозил ее так же,
как. сегодня утром ее голос заморозил санитара. Когда она
замерзает, у меня в голове опять какое-то приятное круже-
ние. Макмерфи говорит, а я внимательно наблюдаю за ней.
134
Над кукушкиным гнездом
— Слушайте, доктор, я тут ночью такой сон видел, до
смерти охота узнать, что он значит. Понимаете, это как буд-
то я во сне, а потом вроде как будто не я — а вроде кто-то
другой на меня похожий... вроде моего отца! Ну да, вот кто
это был. Это был отец, потому что иногда я себя видел... то
есть его... видел с железным болтом в челюсти, каку него...
— У вашего отца железный болт в челюсти?
— Ну, сейчас уже нет, а одно время был, когда я был
мальчишкой. Он месяцев десять ходил с таким здоровым
железным болтом, вот отсюда пропущенным и аж сюда! Ух,
натуральный Франкенштейн. У него на лесопилке вышла
ссора с одним там с запруды, и ему заехали обушком по че-
люсти... Хе! Дайте расскажу, как это получилось...
Лицо у нее спокойное, как будто она обзавелась слеп-
ком, сделанным и раскрашенным под такое выражение,
какое ей требуется. Уверенное, ровное, терпеливое. И не
дергается — только это ужасное ледяное лицо, спокойная
улыбка, отштампованная из красной пластмассы; чистый,
гладкий лоб, ни одна морщинка не выдаст слабости, беспо-
койства; большие зеленые глаза без глубины, нарисованные
с таким выражением, которое говорит: могу подождать, мо-
гу отступить на шаг или два, но ждать умею и буду терпели-
вой, спокойной, уверенной, потому что в проигрыше ос-
таться не могу.
Мне показалось на минуту, что ее победили. Может, и не
показалось. Но сейчас я понимаю, что это неважно. Один за
другим больные украдкой бросают на нее взгляды — как она
отнесется к тому, что Макмерфи верховодит на собрании;
видят то же самое, что я. Такую большую не победишь. За-
слоняет пол комнаты, как японская статуя. Ее не стронешь,
и управы на нее нет. Маленький бой она сегодня проиграла,
но это местный бой в большой войне, в которой она побеж-
дала и будет побеждать. Нельзя позволить, чтобы Макмер-
фи поселил в нас надежду, усадил болванами в свою игру.
Она будет и дальше выигрывать, как Комбинат, потому что
за ней вся сила Комбината. На своих проигрышах она не
проигрывает, а на наших выигрывает. Чтобы одолеть ее,
135
Кен Кизи
мало побить ее два раза из трех или три раза из пяти, надо
побить при каждой встрече. Как только ты расслабился, как
только проиграл один раз, она победила навсегда. А рано
или поздно каждый из нас должен проиграть. С этим ниче-
го не поделаешь.
Вот сейчас она включила туманную машину и нагнала
столько, что я ничего не вижу, кроме ее лица, и нагоняет все
гуще и гуще, и становится так же безнадежно и мертво, как
минуту назад было радостно — когда она дернула головой, —
еще безнадежней, чем было до того, потому что теперь я
знаю: с ней и с ее Комбинатом не сладить. И Макмерфи не
сладит, так же как я. Никто не сладит. И чем больше я думаю
о том, что с ними не сладить, тем быстрее наплывает туман.
А я рад, когда он становится таким густым, что ты исче-
заешь в нем, — тут можно больше не сопротивляться, и
опять тебе ничего не грозит.
В дневной комнате играют в “монополию”. Играют третий
день, повсюду дома и гостиницы, два стола составлены вме-
сте, чтобы поместились все карточки и пачки игральных де-
нег. Макмерфи уговорил их, что для интереса нужно пла-
тить по центу за каждый игральный доллар, взятый из банка;
коробка “монополии” полна мелочи.
— Тебе бросать, Чесвик.
— Одну минутку, пока он не бросил. Чтобы купить гос-
тиницы, мне что нужно?
— Тебе нужно, Мартини, по четыре дома на всех участ-
ках одного цвета. Ну, поехали, черт возьми.
— Одну минутку.
На той стороне стола запорхали деньги — красные, зе-
леные и желтые бумажки летают туда и сюда.
— Ты покупаешь гостиницу или Новый год празднуешь,
черт возьми?
— Чесвик, бросай косточки.
— Два очка! Ого, Чесвикуля, куда же ты попал? Случай-
но не на мою улицу Марвин Гарденс? Не должен ли ты мне
за это... так, смотрим... триста пятьдесят долларов?
136
Над кукушкиным гнездом
— Тьфу ты.
А это что за штуки? Подожди минутку. Что это за шту-
ки по всей доске?
— Мартини, ты уже два дня видишь эти штуки по всей
доске. Неудивительно, что я горю. Макмерфи, не понимаю,
как ты можешь сосредоточиться, когда рядом сидит Марти-
ни и галлюцинирует по десять кадров в минуту.
— Чесвик, ты не беспокойся за Мартини. У него дела в
порядке. Ты выкладывай-ка три с половиной сотни, а Мар-
тини как-нибудь сам управится; разве мы не берем с него
арендную плату, когда его “штука” попадает на нашу землю?
— Погодите минуту. Очень уж их много.
— Это ничего, Март. Только сообщай нам, на чей учас-
ток они попали. Чесвик, кости еще у тебя. Ты выбросил па-
ру, бросай еще раз. Молодец. Ух! Целых шесть.
— Попадаю на... Случай: “Вы избраны председателем
совета; уплатите каждому игроку...” Тьфу ты, черт возьми!
— Чья это гостиница на Редингской железной дороге?
— Друг мой, нетрудно видеть, что это не гостиница; это
депо.
— Нет, погодите минуту...
Макмерфи обходит край стола, передвигает карточки,
перекладывает деньги, ставит поровнее свои гостиницы.
Из-под отворота шапки у него торчит стодолларовая бу-
мажка; дуром взял, говорит он про нее.
— Сканлон, по-моему, твоя очередь.
— Дай кости. В куски разнесу вашу доску. Ну, поехали.
Так... на одиннадцать продвинуться — переставьте меня,
Мартини.
— Сейчас.
— Да не эту, черт ненормальный; это не фигурка моя,
это мой дом.
— Тот же цвет.
— Что этот домик делает в Электрической компании?
— Это электростанция.
— Мартини, ты не кости в кулаке трясешь...
— Отстань от него, какая разница.
137
Кен Кизи
— Это же два дома!
— Фью. Мартини переехал на целых... дайте счесть... на
целых девятнадцать. Продвигаешься, Март; ты попал на...
Где твоя фигурка, браток?
— А? Да вот она.
— Она была у него во рту, Макмерфи. Великолепно.
Это — два шага по второму и третьему коренным зубам, че-
тыре шага по доске, и ты попадаешь... на Балтик-авеню,
Мартини. На свой единственный участок. До какой же сте-
пени может везти человеку, друзья? Мартини играет третий
день и практически каждый раз попадает на свою землю.
— Заткнись и бросай, Хардинг. Твоя очередь.
Хардинг берет кости длинными пальцами и большим
ощупывает грани, как слепой. Пальцы того же цвета, что и
кости, кажется, он сам их вырезал другой рукой. Встряхи-
вает кости, они стучат у него в кулаке. Катятся, замирают
прямо перед Макмерфи.
— Фью. Пять, шесть, семь. Не повезло, браток. Опять
угодил в мои громадные владения. Ты должен мне... ага, от-
делаешься двумя сотнями.
— Жалко.
Игра идет, вдет под стук костей и шелест игральных
денег.
Бывает, подолгу — по три дня, года — не видишь ничего,
догадываешься, где ты, только по голосу репродуктора над
головой, как по колокольному бую в тумане. Когда развидне-
ется, люди ходят вокруг спокойно, словно даже дымки в воз-
духе нет. Наверное, туман как-то действует на их память, а
на мою не действует.
Даже Макмерфи, по-моему, не понимает, что его тума-
нят. А если и замечает, то не показывает своего беспокой-
ства. Старается никогда не показывать своего беспокойст-
ва персоналу; знает, что если ктото хочет тебя прижать, то
сильнее всего ты досадишь ему, если сделаешь вид, будто он
тебя совсем не беспокоит.
Что бы ни сказали ему сестры и санитары, какую бы ни
сделали гадость, он ведет себя с ними воспитанно. Случает-
138
Над кукушкиным гнездом
ся, какое-нибудь дурацкое правило разозлит его, но тогда
он разговаривает еще вежливее и почтительнее, покуда
злость не сойдет и сам не почувствует, до чего это все смеш-
но — правила, неодобрительные взгляды, с которыми эти
правила навязываются, манера разговаривать с тобой,
словно ты какой-нибудь трехлетний ребенок, — а когда по-
чувствует, до чего это смешно, начинает смеяться — и бесит
их ужасно. Макмерфи думает, что он в безопасности, пока
способен смеяться, — и до сих пор у него это получалось.
Только один раз он не совладал с собой и показал, что злит-
ся — но не из-за санитаров, не из-за старшей сестры, не из-
за того, что они сделали, а из-за больных, из-за того, чего
они не сделали.
Это произошло на групповом собрании. Он обозлился
на больных за то, что они повели себя чересчур осторож-
но — перетрухнули, он сказал. Он принимал у них ставки на
финальные матчи чемпионата по бейсболу, которые начи-
нались в пятницу. И думал, что будем смотреть их по теле-
визору, хотя передавали их не в то время, когда разрешено
смотреть телевизор. За несколько дней на собрании он
спрашивает, можно ли нам заняться уборкой вечером, в те-
левизионное время, а днем посмотреть игры. Сестра гово-
рит “нет”, как он примерно и ожидал. Она говорит ему, что
распорядок составили, исходя из тонких соображений, и
эта перестановка приведет к хаосу.
Такой ответ сестры его не удивляет; удивляет его пове-
дение острых, когда он спрашивает, как они к этому отно-
сятся. Будто воды в рот набрали. Попрятались каждый в
свой клубок тумана, я их еле вижу.
— Да послушайте, — говорит он им, но они не слушают.
Он ждет, чтобы кто-нибудь заговорил, ответил на его во-
прос. А они как будто оглохли, не шевельнутся. — Слушай-
те, черт побери, туг между вами, я знаю, не меньше двенад-
цати человек, которым не все равно, кто выиграет в этих
матчах. Неужели вам неохота самим поглядеть?
— Не знаю, Мак, — говорит наконец Сканлон, — вооб-
ще-то я привык смотреть шестичасовые новости. А если
139
Кен Кизи
мы так сильно поломаем распорядок, как говорит мисс
Гнусен...
— Черт с ним, с распорядком. Получишь свой поганый
распорядок на будущей неделе, когда кончатся финалы.
Что скажете, ребята? Проголосуем, чтобы смотреть теле-
визор днем, а не вечером. Кто за это?
— Я! — кричит Чесвик и вскакивает.
— Все, кто за, поднимите руки. Ну, кто за?
Поднимает руку Чесвик. Кое-кто из острых озирается —
есть ли еще дураки? Макмерфи не верит своим глазам.
— Кончайте эту ерунду. Я думал, вы можете голосовать
насчет порядков в отделении и прочих дел. Разве не так,
доктор?
Доктор кивает, потупясь.
— Так кто хочет смотреть игры?
Чесвик тянет руку еще выше и сердито оглядывает ос-
тальных. Сканлон мотает головой, а потом поднимает руку
над подлокотником кресла. И больше никто. У Макмерфи
язык отнялся.
— Если с этим вопросом покончено, — говорит сестра, —
может быть, продолжим собрание?
— Ага, — говорит он и оползает в кресле так, что его
шапка чуть не касается груди.—Ага, продолжим наше соба-
чье собрание.
— Ага, — говорит Чесвик, сердито оглядывает людей и
садится, — ага, продолжим наше сволочное собрание. — Он
мрачно кивает, потом опускает подбородок на грудь и силь-
но хмурится. Ему приятно сидеть рядом с Макмерфи и быть
таким храбрым. Первый раз у него в проигранном деле на-
шелся союзник.
Макмерфи так зол и они ему так противны, что после
собрания он ни с кем не разговаривает. Билли Биббит сам
подходит к нему.
— Рэндл, — говорит Билли, — кое-кто из нас пять лет уже
здесь. — Он терзает скрученный в трубку журнал, на руках
его видны ожоги от сигарет. — А кое-кто останется здесь еще
надолго-надолго — и после того как ты уйдешь, и после того,
140
Нлд кукушкиным гнездом
как кончатся эти финальные игры. Как ты... не понима-
ешь... — Он бросает журнал и уходит. — А, что толку.
Макмерфи глядит ему вслед, выгоревшие брови снова
сдвинуты от недоумения.
Остаток дня он спорит с остальными о том, почему они
не голосовали, но они не хотят говорить, и он как будто от-
ступает, больше не заводит разговоров до последнего дня
перед началом игр.
— Четверг сегодня, — говорит он и грустно качает го-
ловой.
Он сидит на столе в ванной комнате, ноги положил на
стул, пробует раскрутить на пальце шапку. Острые бродят
по комнате, стараются не обращать на него внимания.
Уже никто не играет с ним в покер и в очко на деньги — ко-
гда они отказались голосовать, он так разозлился, что раз-
дел их чуть не догола, все они по уши в долгах и боятся за-
лезать дальше — а на сигареты играть не могут, потому что
сестра велела снести все сигареты на пост для хранения,
говорит, что заботится об их же здоровье, но они понима-
ют — для того, чтобы Макмерфи не выиграл все в карты.
Без покера и очка в ванной тихо, только звук репродукто-
ра доносится из дневной комнаты. До того тихо, что слы-
шишь, как ребята наверху, в буйном, лазают по стенам да
время от времени подают сигнал “у-у, у-у, у-у-у” равнодуш-
но и скучно, как младенец кричит, чтобы укричаться и ус-
нуть.
— Четверг, — снова говорит Макмерфи.
— У-у-у» “ вопит кто-то на верхнем этаже.
— Это Гроган, — говорит Сканлон и глядит на потолок.
Он не хочет замечать Макмерфи. — Горлан Гроган. Не-
сколько лет назад прошел через наше отделение. Не хотел
вести себя тихо, как велит мисс Гнусен, помнишь его, Бил-
ли? Все “у-у, у-у”, я думал, прямо рехнусь. С этими остолопа-
ми одно только можно — кинуть им пару гранат в спальню.
Все равно от них никакой пользы...
— А завтра пятница, — говорит Макмерфи. Не дает Скан-
лону увести разговор в сторону.
141
Кен Кизи
— Да, — говорит Чесвик, свирепо оглядывает комнату, —
завтра пятница.
Хардинг переворачивает страницу журнала.
— То есть почти неделя, как наш друг Макмерфи живет
среди нас и до сих пор не сверг правительство, — ты это
имел в виду, Чесвикульчик? Господи, подумать только, в ка-
кую бездну равнодушия мы погрузились — позор, жалкий
позор.
— Правительство подождет, - говорит Макмерфи. — А
Чесвик говорит: завтра по телевизору первый финальный
матч; и что же мы будем делать? Снова драить эти поганые
ясли?
— Ага, — говорит Чесвик. — Терапевтические ясли ма-
мочки Гнусен.
У стены ванной я чувствую себя шпионом: ручка моей
швабры сделана не из дерева, а из металла (лучше прово-
дит электричество) и полая, места хватит, чтобы спрятать
маленький микрофон. Если старшая сестра нас слушает, ох
и задаст она Чесвику. Вынимаю из кармана затвердевший
шарик жвачки, отрываю от него кусок и держу во рту, раз-
мягчаю.
— Давайте-ка еще раз, — говорит Макмерфи. — Посчита-
ем, сколько будут голосовать за меня, если я опять попрошу
включать телевизор днем?
Примерно половина острых кивают: да — но голосовать
будут, конечно, не все. Он снова надевает шапку и подпира-
ет подбородок обеими ладонями.
— Ей-богу, не понимаю вас. Хардинг, ты-то чего косишь?
Боишься, что старая стервятница руку отрежет, если подни-
мешь?
Хардинг вздергивает жидкую бровь.
— Может быть. Может быть, боюсь, что отрежет, если
подниму,
— А ты, Билли? Ты чего испугался?
— Нет. Вряд ли она что-нибуць с-с-сделает, но... — Он по-
жимает плечами, вздыхает, вскарабкивается на пульт, с ко-
торого управляли душами, и садится там, как мартышка. —
142
Над кукушкиным гнездом .
Просто я думаю, что от голосования н-н-не будет никакой
пользы, В к-к-конечном счете. Бесполезно, М-Мак.
— Бесполезно? Скажешь! Да вам руку поупражнять — и
то польза.
— И все-таки рискованно, мой друг. Она всегда имеет
возможность прижать нас еще больше. Из-за бейсбольного
матча рисковать не стоит, — говорит Хардинг.
— Кто это сказал? Черт, сколько лет я уже не пропускал
финалов. Один раз я в сентябре сидел — так даже там позво-
лили принести телевизор и смотреть игры: иначе у них вся
тюрьма взбунтовалась бы. Может, вышибу, к черту, дверь и
пойду куда-нибудь в бар смотреть игру — я и мой приятель
Чесвик.
— Вот это уже соображение по существу, — говорит Хар-
динг и бросает журнал. — Может быть, проголосуем завтра
на собрании? “Мисс Гнусен, вношу предложение перевести
палату en masse1 в “Час досуга” на предмет пива и телевиде-
ния”.
— Я бы поддержал предложение, — говорит Чесвик. —
Правильное, черт возьми.
— К свиньям твои массы, — говорит Макмерфи. — Мне
надоело смотреть на вас, старушечья рота; когда мы с Чесви-
ком отвалим отсюда, ей-богу, заколочу за собой дверь. Вы,
ребятки, оставайтесь, мамочка не разрешит вам переходить
улицу.
— Да ну? В самом деле? — Фредриксон еще раньше подо-
шел к Макмерфи. — Прямо высадишь своим большим баш-
маком эту дверь, настоящий мужчина? О-о, с тобой шутки
плохи.
Макмерфи почти и не взглянул на Фредриксона: он зна-
ет, что Фредриксон может корчить из себя крутого парня,
только крутость с него слетает при малейшем испуге.
— Так что, настоящий мужчина, — не унимается Фред-
риксон, — высадишь дверь, покажешь нам, какой ты ге-
рой?
1 En masse ($р.) — целиком.
43
Кен Киз и
— Нет, Фред. Неохота портить ботинок.
— Вон что? А то ты очень развоевался — так как же ты
вырвешься отсюда?
Макмерфи оглядывает комнату.
— Ну что, если захочу, возьму стул и высажу сетку из ка-
кого-нибудь окна...
— Вон что? Высадишь, да? Раз, и готово? Ну что ж, по-
смотрим. Давай, герой, спорю на десять долларов, что не
сможешь.
— Не утруждай себя, Мак, — говорит Чесвик. — Фредрик-
сон знает, что ты только стул сломаешь и окажешься в буй-
ном. Когда нас сюда перевели, нам в первый же день проде-
монстрировали эти сетки. Сетки эти не простые. Техник
взял стул вроде того, на котором ты ноги держишь, и бил,
пока не разбил стул в щепки. На сетке даже вмятины хоро-
шей не сделал.
— Ладно, — говорит Макмерфи и опять озирается. Ви-
жу, что его это задело. Не дай бог, если старшая сестра под-
слушивает: через час он будет в буйном отделении. — Нуж-
но что-нибудь потяжелее. Столом, может?
— То же самое, что стул. То же дерево, тот же вес.
— Ладно, черт побери, сообразим, чем мне протаранить
эту сетку. А вы, чудаки, если думаете, что мне слабо, вас ждет
большая неожиданность. Ладно... Что-нибудь больше стула
и стола... Если бы ночью, я бы бросил в окно этого толстого
негра — он тяжелый.
— Мягковат, — говорит Хардинг. — Пройдет сквозь сет-
ку, только нарезанный кубиками, как баклажан.
— А если кроватью?
-Во-первых, не поднимешь, а во-вторых, слишком
большая. Не пройдет в окно.
— Поднять-то подниму. Черт, да вот же: на чем Билли си-
дит. Этот большой пульт с рычагами и ручками. Он-то твер-
дый, а? И веса в нем точно хватит.
— Ну да, — говорит Фредриксон. — То же самое, что про-
шибить ногой стальную дверь на входе.
144
Над кукушкиным гнездом
— А пульт чем плох? К полу вроде не прибит.
— Да, не привинчен — держат его три-четыре провод-
ка... Но ты посмотри на него как следует.
Все смотрят. Пульт — из цемента и стали, размером в
половину стола и весит, наверно, килограммов двести.
— Ну, посмотрел. Он не больше сенных тюков, которые
я взваливал на грузовики.
— Боюсь, мой друг, что это приспособление будет весить
больше, чем ваши сенные тюки.
— Примерно на четверть тонны, — вставляет Фредрик-
сон.
— Он прав, Мак, — говорит Чесвик. — Он ужасно тяже-
лый.
— Говорите, я не подниму эту плевую машинку?
— Друг мой, не припомню, чтобы психопаты в дополне-
ние к другим их замечательным достоинствам могли дви-
гать горы.
— Так, говорите, не подниму? Ну ладно...
Макмерфи спрыгивает со стола и стягивает с себя зеле-
ную куртку; из-под майки высовываются наколки на муску-
листых руках.
— С кем поспорить на пятерку? Покуда не попробовал,
никто не докажет мне, что я не могу. На пятерку...
— Мистер Макмерфи, это такое же безрассудство, как
ваше пари насчет сестры.
— У кого есть лишние пять долларов? Кладите или даль-
ше проходите...
Они сразу же начинают писать расписки: он столько
раз обыгрывал их в покер и в очко, что им не терпится по-
квитаться с ним, а тут дело верное. Не понимаю, что он за-
теял, — пускай он большой и здоровый, но чтобы взять этот
пульт, нужны трое таких, как он, и Макмерфи сам это зна-
ет. С одного взгляда ясно: не то что от земли оторвать, он
даже наклонить его не сможет. Но вот все острые написали
долговые расписки, и он подходит к пульту, снимает с него
Билли Биббита, плюет на широкие мозолистые ладони,
шлепает одну о другую, поводит плечами.
Н5
Кен Кизи
— Ладно, отойдите в сторонку. Когда я напрягаюсь, я,
бывает, трачу весь воздух по соседству, и взрослые мужики
от удушья падают в обморок. Отойдите. Будет трескаться це-
мент, и полетит сталь. Уберите детей и женщин в безопас-
ное место. Отойдите...
— Ведь может и поднять, ей-богу, — бормочет Чесвик.
— Если языком, то пожалуй, — отвечает Фредриксон.
— Но скорее приобретет отличную грыжу, — говорит
Хардинг. — Ладно, Макмерфи, не валяй дурака, человеку эту
вещь не поднять.
— Отойдите, барышни, кислород мой расходуете.
Макмерфи двигает ногами, чтобы принять стойку по-
удобнее, потом еще раз вытирает ладони о брюки и, на-
клонившись, берется за рычаги по бокам пульта. Тянет за
них, а острые начинают улюлюкать и шутить над ним. Он
отпускает рычаги, выпрямляется и снова переставляет
ноги.
— Сдаешься? — Фредриксон ухмыляется.
— Только разминка. А вот сейчас будет всерьез... — Сно-
ва хватается за рычаги.
И вдруг все перестают улюлюкать. Руки у него набуха-
ют, вены вздуваются под кожей. Он зажмурился и оскалил
зубы. Голова у него откинута, сухожилия, как скрученные
веревки, протянулись по напружиненной шее, через плечи
и по рукам. Все тело дрожит от напряжения; он силится
поднять то, чего поднять не может, и сам знает это, и все во-
круг знают.
И все же в ту секунду, когда мы слышим, как хрустит це-
мент под нашими ногами, у нас мелькает в голове: а ведь
поднимет, чего доброго.
Потом он с шумом выдувает воздух и без сил отвалива-
ется к стене. На рычагах осталась кровь, он сорвал себе ла-
дони. С минуту он тяжело дышит, с закрытыми глазами при-
слонясь к стене. Ни звука, только его свистящее дыхание;
все молчат.
Он открывает глаза и смотрит на нас. Обводит взгля-
дом одного за другим — даже меня, — потом вынимает из
146
Над кукушкиным гнездом
карманов все долговые расписки, которые собрал в послед-
ние дни за покером. Он наклоняется над столом и пробует
их разобрать, но руки у него скрючены, как красные пти-
чьи лапы, пальцы не слушаются.
Тогда он бросает всю пачку на пол — а расписок там на
сорок-пятьдесят долларов от каждого — и идет прочь из
ванной комнаты. В дверях оборачивается к зрителям.
— Но я хотя бы попытался, — говорит он. — Черт возь-
ми, на это, по крайней мере, меня хватило, так или нет?
И выходит, а запачканные бумажки валяются на полу —
для тех, кто захочет в них разбираться.
В комнате для персонала консультант с серой паутиной на
желтом черепе разговаривает с врачами-стажерами.
Я мету мимо него.
— А это что такое? — Он смотрит на меня, как на непо-
нятную букашку.
Один из молодых врачей показывает на свои уши, глу-
хой, мол, и консультант продолжает.
Подъезжаю за щеткой к большущей картине — приво-
лок ее этот, по связям с общественностью, когда напустили
такого туману, что я его не видел. На картине какой-то удит
на искусственную муху в горах, похоже на Очокос возле
Пейнвилла — снег на вершинах за соснами, высокие ство-
лы белого тополя по берегам речки, земля в кислых зеле-
ных заплатах щавеля. Он забрасывает свою муху в заводь
позади скалы. На муху тут не годится. Тут нужна блесна и
крючок номер шесть — а на муху лучше вон там, пониже, на
стремнине.
Между тополей бежит тропа, я прошелся со щеткой по
тропе, сел на камень и гляжу назад через раму на консуль-
танта, который беседует с молодыми. Вижу, он тычет паль-
цем в какое-то место на ладони, но слов его не слышно за
шумом холодной пенистой речки, мчащейся по камням. Ве-
тер дует с вершин, он пахнет снегом. Вижу кротовые кучи
в траве. До чего приятное место, вот где можно вытянуть
ноги и расслабиться.
47
Кен Кизи
Забывается — надо специально сесть и постараться
вспомнить, — забывается, каково было жить в прежней боль-
нице. Там не было на стенах таких приятных мест для отды-
ха. Не было телевизора, плавательных бассейнов, курятины
два раза в месяц. Голые стены, стулья, смирительные рубаш-
ки, такие тугие, что надо часами трудиться, пока из них вы-
берешься. С тех пор медики многому научились. “Проделан
большой путь”, — говорит толстолицый по связям с общест-
венностью. Они очень украсили жизнь при помощи краски,
украшений и хромированной сантехники. “У человека, ко-
торому захочется сбежать из такого приятного места, — го-
ворит толстолицый по связям с общественностью, — да у не-
го просто не все в порядке”.
В ординаторской приглашенный специалист отвечает
на вопросы молодых врачей, а сам обнимает себя за локти
и ежится, будто замерз. Он тощий, высохший, одежда бол-
тается на мослах. Он стоит, обнимает себя за локти и ежит-
ся. Тоже, наверно, почувствовал холодный снежный ветер
с вершин.
По вечерам стало трудно найти свою кровать, приходится
ползать на четвереньках, щупать снизу пружины, покуда не
нашарю прилепленные там шарики жвачки. Никто не жалу-
ется на туман. Теперь я сообразил почему: худо, конечно, но
можно нырнуть в него и спрятаться от опасности. Вот чего
не понимает Макмерфи: что мы хотим спрятаться от опас-
ности. Он все пытается вытащить нас из тумана на откры-
тое место, где до нас легко добраться.
Внизу прибыла партия замороженных частей — сердец,
почек, мозгов и прочего. Слышу, как они гремят, скатыва-
ясь в холодильник по угольному желобу. В комнате кто-то
невидимый говорит, что в буйном отделении кто-то покон-
чил с собой. Горлан Гроган. Отрезал мошонку, истек кровью
прямо на стульчаке в уборной, там было еще человек пять,
и ничего не заметили, пока он не свалился на пол мертвый.
Вот чего не могу понять: чего им так не терпится, подо-
ждал бы немного, и все.
148
Над кукушкиным гнездом
Я знаю, как она у них действует, туманная машина. В Ев-
ропе у нас целый взвод работал с ними на аэродромах. Ко-
гда разведка сообщала, что будут бомбить, или генералы за-
думывали что-то секретное — сделать втихомолку, скрыть
так, чтобы даже шпионы на базе ни о чем не догадались, —
налетное поле пускали туман.
Устройство нехитрое: обыкновенный компрессор заса-
сывает воду из одного бака и специальное масло из другого
бака, сжимает их, и из черной трубы на конце машины вы-
дувается белая туча тумана, которая может покрыть все по-
ле за девяносто секунд. Это было первое, что я увидел, ко-
гда приземлились в Европе, — туман из таких машин. За
нашим транспортным самолетом увязались перехватчики,
и, как только мы сели, туманная команда запустила маши-
ны. Мы смотрели в круглые поцарапанные иллюминаторы
и увидели, как джипы подвезли эти машины к самолету, а
потом заклубился туман, поплыл по полю и залепил стекла,
точно мокрая вата.
Из самолета шли на звук судейского свистка — свистел
лейтенант, и похоже это было на крик перелетного гуся.
Как только я вылез из люка, стало видно не дальше чем на
метр. Казалось, ты на поле совсем один. Враг тебе был не
опасен, но ты чувствовал себя ужасно одиноким. Звуки за-
мирали и растворялись уже в нескольких шагах, и ты не
слышал никого из своего взвода, ничего, кроме отрывис-
тых свистков в мягкой, пушистой белизне, такой густой,
что в ней терялось даже твое тело ниже пояса; видел за-
щитную рубашку, медную пряжку на поясе, а дальше толь-
ко белое, как будто ниже пояса ты тоже растворился в ту-
мане.
А потом другой солдат, заблудившийся, как и ты, вдруг
появлялся прямо перед глазами — так крупно и ясно ты не
видел человеческого лица никогда в жизни. Глаза твои изо
всех сил старались прорвать туман, и, когда что-то появля-
ется перед ними, каждая подробность видна в десять раз яс-
нее обычного, так ясно, что вы оба поневоле отворачивае-
тесь. Когда перед тобой появляется человек, ты не хочешь
М9
Кен Кизи
смотреть ему в лицо, и он не хочет — очень уж больно ви-
деть кого-то с такой ясностью, как будто смотришь ему
внутрь, — но отвернуться и совсем его потерять тоже неохо-
та. Вот и выбирай: либо напрягайся и смотри на то, что по-
является из тумана, хотя смотреть больно, либо расслабься
и пропади во мгле.
Они купили такую туманную машину, списанную в ар-
мии, подсоединили к вентиляции в новом корпусе до того,
как нас туда перевели, и поначалу, чтобы не потеряться, я
вглядывался в туман изо всех сил — так же, как на аэродро-
мах в Европе. Туг никто свистком не сигналил и веревок не
натягивал; оставалось только зацепиться за что-нибудь гла-
зами, чтобы не пропасть. Иногда все равно пропадал, то-
нул в нем, чтобы спрятаться, а после каждый раз оказывал-
ся на одном и том же месте, перед одной и той же
металлической дверью с рядом заклепок, похожих на глаза,
и без номера, словно эта дверь притягивала меня, сколько
бы я ни сопротивлялся, словно ток, который вырабатыва-
ли за дверью эти демоны, посылался по лучу сквозь туман и
приводил меня туда, как робота.
День за днем я бродил в тумане, боялся, что больше ни-
когда ничего не увижу, а потом будет эта дверь, она откро-
ется, и там обитая матами стена, чтобы не проходили зву-
ки, и среди красных медных проводов, мерцающих трубок
и бодрого треска электрических искр, как выходцы с того
света, в очереди стоят люди. Я стану за ними ждать своей
очереди к столу. Стол в форме креста, на нем отпечатались
тени сотен убитых — контуры запястий и щиколоток залег-
ли под кожаными ремнями, пропотевшими до зелени, кон-
туры шей и голов протянулись к серебряной ленте, кото-
рой перехватывают лоб. И техник за пультом поднимет
глаза от приборов, оглядит очередь, покажет на меня ру-
кой в резиновой перчатке: “Погодите, я знаю этого длин-
ного дурака — врежьте ему по затылку или позовите подмо-
гу. Этот дергается хуже всех”.
Поэтому раньше старался в туман особенно не погру-
жаться — от страха, что потеряюсь и окажусь перед дверью
150
Над кукушкиным гнездом
Шокового шалмана. Вглядывался во все, что вставало пере-
до мной, цеплялся глазами, как цепляются за изгородь во
время бурана. Но они пускали туман все гуще и гуще, и
сколько я ни сопротивлялся, раза два-три в месяц все равно
прибывал к этой двери, и за ней меня встречал едкий запах
искр и озона. При всех моих стараниях было очень трудно
не потеряться.
Потом я сделал открытие: можно и не угодить в эту
дверь, если пришипился в тумане, сидишь тихо. Дело в том,
что я сам отыскивал эту дверь: пугался, что так долго плутаю
в тумане, начинал кричать, и меня засекали. А может, для
того и кричал, чтобы засекли; казалось, согласен на что
угодно, только бы не потеряться, — даже на Шоковый шал-
ман. Теперь не знаю. Потеряться не так уж плохо.
Нынче все утро ждал, когда начнут туманить. В послед-
ние дни пускали все гуще и гуще. Я догадался, что это из-за
Макмерфи. На регуляторы его еще не поставили — пробу-
ют захватить врасплох. Поняли, что хлопот с ним не обе-
решься: раз пять он уже раздразнил Чесвика, Хардинга и
еще некоторых до того, что они чуть не сцеплялись с кем-
нибудь из санитаров, но только подумаешь, что сейчас к
скандалисту придут на помощь другие, включается туман-
ная машина — как сейчас.
Я услышал гудение компрессора за решеткой всего не-
сколько минут назад, как раз когда острые начали выносить
столы перед лечебным собранием, — а туман уже стелется
по полу так густо, что у меня намокли брюки. Протираю
стекла в двери поста и слышу, как старшая сестра снимает
трубку телефона и говорит врачу, что наше собрание скоро
начнется и чтобы он выкроил час после обеда доя совеща-
ния персонала.
— Дело в том, — говорит она, — что, по-моему, уже давно
назрело время обсудить вопрос о больном Рэндле Макмер-
фи... и вообще, следует ли его держать в нашем отделении. —
С минуту она слушает, а потом говорит: — Мне кажется, бу-
дет неразумно, если мы позволим ему и дальше будоражить
больных, как в последние дни.
*5г
Кен Кизи
Вот почему она пустила туман перед собранием. Обыч-
но она этого не делает. А сегодня хочет что-то сделать с
Макмерфи — может, сплавить его в буйное. Я кладу окон-
ную тряпку, иду к своему стулу в конце ряда и почти не ви-
жу, как занимают свои места соседи-хроники, как входит
доктор, протирая очки, — словно это не туман ему мешает
смотреть, а просто стекла запотели.
Чтобы клубился так густо, я еще не видел.
Слышу, они где-то пытаются начать собрание, говорят
чепуху насчет того, почему заикается Билли Биббит, с чего
это началось. Слова доходят до меня словно сквозь воду —
такой он густой. До того похож на воду, что всплываю в нем
со стула и не сразу могу понять, где верх, где низ. Даже му-
тит сперва от этого плавания. Ни зги не видно. Такого гус-
того, чтобы всплывать, никогда еще не было.
Голоса глохнут и нарастают, пропадают и появляются
снова, и порой такие громкие, что ясно: говорят прямо ря-
дом с тобой, — но все равно никого не вижу.
Узнаю голос Билли, заикается еще хуже, чем всегда,
потому что волнуется:
— ...ис-исключили из университета з-з-за то, что пере-
стал х-х-ходить на военную подготовку. Я н-не мог в-выдер-
жать. Н-на п-пе-перекличке, к-когда офицер выкликал “Биб-
бит”, я не м-мог отозваться. Полагалось ответить: “З-з-з...” —
Слово застряло у него в горле, как кость. Слышу, сглатывает
и пробует снова. — Полагалось ответить: “Здесь, сэр”, — а я
ни за что н-не мог.
Голос уходит, потом слева врезается голос старшей се-
стры:
— Билли, вы можете вспомнить, когда у вас возникли
затруднения с речью? Когда вы начали заикаться, помните?
Не пойму, смеется он или что.
— Н-начал заикаться? Начал? Я начал заикаться с перво-
го с-своего слова: м-м-м-мама.
Потом разговор заглох совсем; такого со мной еще не
бывало. Может, Билли тоже спрятался в тумане. Может
152
Над кукушкиным гнездом
быть, все острые окончательно и навсегда провалились в
туман.
Я и стул проплываем друг мимо друга. Это первый
предмет, который я вижу. Он выцеживается из тумана спра-
ва и на несколько секувд повисает прямо передо мной,
чуть-чуть бы ближе, и рукой достал бы. В последнее время
я не связываюсь с вещами, которые появляются из тумана,
сижу тихо и не цепляюсь за них. Но сейчас я напуган так,
как раньше бывал напуган. Изо всех сил тянусь к стулу, хо-
чу схватить его, но опоры нет, только бултыхаюсь в возду-
хе, только смотрю, а стул вырисовывается все яснее, яснее,
чем всегда, так что различаю даже отпечаток пальца там,
где рабочий прикоснулся к непросохшему лаку, — стул ви-
сит передо мной несколько секунд, потом скрывается. Ни-
когда не видел, чтобы вещи плавали. Никогда не видел та-
кого густого, такого, что не могу опуститься на пол, встать
на ноги и пойти. Поэтому и напуган: чувствую, что на этот
раз могу уплыть куда-то навсегда.
Из тумана, чуть ниже меня, выплывает хроник. Это ста-
рик полковник Маттерсон читает письмена морщин на
длинной желтой ладони. Смотрю на него внимательно, по-
тому что вижу его, наверно, в последний раз. Лицо огром-
ное, невыносимо смотреть. Каждый волос и морщина боль-
шие, будто гляжу на него в микроскоп. Вижу его так ясно,
что вижу всю его жизнь. На лице шестьдесят лет юго-запад-
ных военных лагерей, оно изрыто окованными сталью ко-
лесами зарядных ящиков, стерто до кости тысячами ног в
двухдневных марш-бросках.
Он выпрямляет длинную ладонь, подносит к глазам,
щурится и пальцем другой руки, мореным и лакирован-
ным, как приклад, от въевшегося никотина, подчеркивает
на ней слова. Голос у него низкий, медленный, терпели-
вый, и вижу, как выходят из его хрупких губ тяжелые и тем-
ные слова.
— Так... Флаг — это... А-а-мери-ка. Америка — это... слива.
Персик. Арбуз. Америка — это... леденец. Тыквенное семеч-
ко. Америка — это телевизор.
153
Кен Кизи
Это правда. Все написано на желтой ладони. Я читаю
вместе с ним.
— Теперь... Крест — это... Мексика. — Поднимает глаза:
слушаю ли я; увидел, что слушаю, улыбнулся и читает даль-
ше: — Мексика — это грецкий орех. Фундук. Же-лудь. Мекси-
ка — это радуга. Радуга... деревянная. Мексика... деревянная.
Я понимаю, к чему он клонит. Эти речи слышу от него
все шесть лет, что он здесь, но никогда не прислушивался,
считал его говорящей статуей, вещью, сделанной из костей
и артрита, которая сыплет этими дурацкими определения-
ми без капли смысла. Теперь наконец я понял, что он гово-
рит. Я пытаюсь удержаться за старика последним взглядом,
хочу запомнить его и смотрю с таким напряжением, что на-
чинаю понимать. Он замолк и глянул на меня — понятно ли,
и хочется крикнуть ему: “Да, понимаю, Мексика, правда,
грецкий орех, коричневая и твердая, и ты можешь пощу-
пать глазами — она как грецкий орех! Дело говоришь, ста-
рик, просто на свой лад. Ты не такой сумасшедший, за како-
го тебя считают. Да... мне понятно...”
Но туман забил мне горло, ни звука не могу выдавить.
Он начинает растворяться, все так же склонившись над
своей ладонью.
— Теперь... Зеленая овца—это... Ка-на-да. Канада—это...
елка. Пшеничное поле. Ка-лен-дарь.
Он отплывает, а я изо всех сил стараюсь не упустить его
из виду. Стараюсь так, что глазам больно, и закрываю их, а
когда открываю, то полковника уже нет. Опять плаваю
один, потерялся хуже, чем всегда.
Думаю: вот и все. Теперь безвозвратно.
И тут старик Пит, лицо как прожектор. Он слева от ме-
ня, в пятидесяти метрах, но вижу его четко, тумана вообще
нет. А может, он совсем рядом и на самом деле маленький,
не пойму. Говорит мне один раз, что устал, и через эти два
слова вижу всю его жизнь на железной дороге, вижу, как он
старается определить время по часам, потея, ищет пра-
вильную петлю для пуговицы на своем железнодорожном
комбинезоне, выбивается из сил, чтобы сладить с работой,
154
Над кукушкиным гнездом
которая другим дается легче легкого, и они посиживают на
стуле, застеленном картоном, и читают детективы и книж-
ки с голыми красотками. Он и не надеялся сладить с ней —
с самого начала знал, что ему не по силам, — но должен был
стараться, чтобы не пропасть совсем. Так сорок лет он смог
прожить если и не в самом мире людей, то хотя бы на обо-
чине.
Все это вижу, и от всего этого мне больно, как бывало
больно от того, что видел в армии, на войне. Как больно
было видеть, что происходит с папой, с племенем. Я думал,
что перестал видеть такие вещи и волноваться из-за них. В
этом нет смысла. Ничем не поможешь.
— Я устал, — он говорит.
— Знаю, что ты устал, Пит, но много ли пользы, если я
буду за тебя огорчаться? Ты же понимаешь, пользы ника-
кой.
Пит уплывает вслед за полковником.
А вот и Билли Биббит, появляется оттуда же, откуда
Пит. Потянулись друг за другом посмотреть на меня в по-
следний раз. Знаю, Билли от меня в двух-трех шагах, но он
такой крохотный, что, кажется, до него километр. Тянется
ко мне лицом, как нищий, просит гораздо больше, чем ему
могут дать. Открывает рот, как кукла.
— Даже когда п-предложение делал, и то сплоховал. Я
сказал: “М-милая, будь моей ж-ж-ж-ж...” И она расхохота-
лась.
Голос сестры, не вижу откуда:
— Ваша мать, Билли, рассказывала мне об этой девуш-
ке. Судя по всему, она вам далеко не ровня. Как вы полагае-
те, чем же она вас так пугала?
— Я ее любил.
И тебе, Билли, ничем не могу помочь. Ты сам понима-
ешь. Ты должен знать, что, как только человек пошел кого-
нибудь выручать, он полностью раскрылся. Высовываться
нельзя. Билли, ты знаешь это не хуже других. Чем я могу по-
мочь? Заикания твоего не исправлю. Шрамы от бритвы на
запястьях и ожоги от окурков на руках не сотру. Другую
155
Кен Кизи
мать тебе не найду. А если старшая сестра издевается над
тобой, стыдит тебя твоим недостатком и унижает тебя так,
что у тебя ни капли достоинства не осталось, — с этим я то-
же ничего не могу поделать. В Анцио мой товарищ был
привязан к дереву в пятидесяти метрах от меня, он кричал:
“Пить!” — и лицо у него обгорело на солнце до волдырей.
Они засели в крестьянском доме и хотели, чтобы я вылез,
пошел выручать его. И сделали бы из меня дуршлаг.
Отодвинь лицо, Билли.
Проплывают один за другим.
И на каждом лице табличка вроде тех: “Я слепой”, ка-
кие вешали себе на шею итальянцы-аккордеонисты в Порт-
ленде, только тут на табличках “Я устал”, или “Я боюсь”,
или “Умираю от цирроза”, или “Я повязан с механизмами,
и все меня пинают”. Я могу прочесть все таблички, какой
бы ни был мелкий шрифт. Некоторые лица озираются и
могли бы прочесть чужие таблички, если бы захотели, — но
что толку? Лица пролетают мимо меня в тумане, как кон-
фетти.
Так далеко я еще не бывал. Вот так примерно будет, ко-
гда умрешь. Вот так, наверно, чувствуешь себя, если ты
овощ: ты потерялся в тумане. Не движешься. Твое тело пи-
тают, пока оно не перестанет есть, — тогда его сжигают. Не
так уж плохо. Боли нет. Ничего особенного не чувствую,
кроме легкого озноба, но, думаю, и он со временем пройдет.
Вижу, как мой командир прикалывает к доске объявле-
ний приказы, что нам сегодня надеть. Вижу, как министер-
ство внутренних дел наступает на наше маленькое племя с
камнедробильной машиной.
Вижу, как папа выскакивает из лощины и замедляет
шаг, чтобы прицелиться в оленя с шестиконечными рога-
ми, убегающего в кедровник. Заряд за зарядом выпускает
он из ствола и только поднимает пыль вокруг оленя. Я вы-
хожу из лощины за папой и со второго выстрела кладу оле-
ня — он уже взбегал по голому склону плато. Я улыбаюсь
папе.
В первый раз вижу, чтобы ты промазал, папа.
156
Над кукушкиным гнездом
Глаз уже не тот, сынок. Прицел удержать не могу. Мушка у
меня сейчас дрожала, как хвосту собаки, которая какает перси-
ковыми косточками.
Папа, послушай меня: кактусовая водка Сида состарит те-
бя раньше времени.
Сынок, кто пьет кактусовую водку Сида, тот уже состарил-
ся раньше времени. Пойдем освежуем, пока мухи не отложили в
нем яйца.
Это ведь не сейчас происходит. Понимаете? И ничего
нельзя сделать с таким вот происходящим из прошлого.
Глянъка...
Слышу шепот черных санитаров.
Глянъка, балбес Швабра задремал.
О так от, вождь Швабра, о так. Спи себе от греха подальше.
Мне уже не холодно. Кажется, добрался. Я там, где хо-
лод уже не достанет меня. Могу остаться здесь навсегда.
Мне уже не страшно. Они меня не достанут. Только слова
достают, но и они слабнут.
Что ж... Поскольку Билли Биббит решил уйти от дискус-
сии, может быть, кто-нибудь еще захочет рассказать группе о
своих затруднениях?
Честно говоря, я бы хотел...
Это он, Макмерфи. Он далеко. Все еще пытается выта-
щить людей из тумана. Почему не оставит меня в покое?
— ...помните, на днях мы голосовали, когда нам смот-
реть телевизор? Вот, а сегодня пятница, и я подумал, не по-
толковать ли об этом снова — может, еще у кого-нибудь при-
бавилось храбрости?
— Мистер Макмерфи, задача нашего собрания — лечеб-
ная, наш метод — групповая терапия, и я не убеждена, что
эти несущественные жалобы...
— Ладно, ладно, хватит, слышали. Я и еще кое-кто из ре-
бят решили...
— Одну минуту, мистер Макмерфи, позвольте мне за-
дать вопрос группе: не кажется ли вам, что мистер Макмер-
фи навязывает больным свои желания? Мне думается, вы
будете рады, если его переведут в другое отделение.
157
Кен Кизи
С минуту все молчат. Потом кто-то говорит:
— Дайте ему проголосовать, почему запрещаете? Хоти-
те сдать его в буйное только за то, что предлагает голосова-
ние? Почему нам нельзя смотреть в другие часы?
— Мистер Сканлон, насколько я помню, вы три дня от-
казывались есть, пока мы не разрешили вам включать теле-
визор в шесть вместо шести тридцати.
— Надо же людям смотреть последние известия? Да
они могли разбомбить Вашингтон, а мы бы еще неделю не
знали.
— Да? И вы готовы пожертвовать последними извести-
ями ради того, чтобы увидеть, как два десятка мужчин пе-
ребрасываются бейсбольным мячиком?
— И то и другое нельзя ведь? Наверно, нельзя. A-а, шут
с ним... на этой неделе вряд ли будут бомбить.
— Пусть он голосует, мисс Гнусен.
— Хорошо. Но, по-моему, перед нами яркое доказатель-
ство того, насколько он расстраивает некоторых пациен-
тов. Что именно вы предлагаете, мистер Макмерфи?
— Предлагаю снова проголосовать за то, чтобы мы смо-
трели телевизор днем.
— Вы уверены, что еще одного голосования вам будет
достаточно? У нас более важные дела...
— Мне достаточно. Просто охота поглядеть, у кого из
этих чудаков есть храбрость, а у кого нет.
— Именно такие разговоры, доктор Спайви, и наводят
меня на мысль, что больным было бы приятнее, если бы
Макмерфи перевели от нас.
— Пусть голосует, почему нельзя?
— Конечно, можно, мистер Чесвик. Группа может при-
ступать. Поднятия рук вам довольно, мистер Макмерфи,
или настаиваете на тайном голосовании?
— Я хочу видеть руки. И которые не поднимутся, тоже
хочу видеть.
— Все, кто желает смотреть телевизор днем, подними-
те руки.
158
Над кукушкиным гнездом
Первой поднимается рука Макмерфи, я узнаю ее по
бинту, он порезался, когда поднимал пульт. А потом, ниже
по склону, одна за другой из тумана поднимаются еще руки.
Как будто... Широкая красная рука Макмерфи ныряет в ту-
ман и вытаскивает оттуда людей за руки, вытаскивает, а
они моргают на свету. Сперва одного, потом другого, по-
том еще одного. Так — по всей цепочке острых и вытаски-
вает их из тумана, пока все не оказались на ногах, все двад-
цать человек, и подняли руки не просто за бейсбол, но и
против старшей сестры, против того, что она хочет отпра-
• вить Макмерфи в буйное, против того, что она говорила, и
делала, и давила их многие годы.
В комнате тишина. Вижу, как все огорошены — и боль-
ные и персонал. Сестра не понимает, в чем дело: вчера до
того, как он попробовал поднять пульт, проголосовало бы
человека четыре или пять от силы. Но вот она заговорила,
и по голосу нипочем не догадаешься, как она удивлена.
— Я насчитала только двадцать, мистер Макмерфи.
— Двадцать? Ну так что? Нас тут двадцать и есть... — Он
осекся, поняв, о чем речь. — Э-э, постойте-ка...
— Боюсь, что ваше предложение не прошло.
— Да постойте минутку, черт возьми!
— В отделении сорок больных, мистер Макмерфи. Со-
рок. А проголосовали только двадцать. Чтобы изменить
распорядок, вам нужно большинство. Боюсь, что голосова-
ние закончено.
По всей комнате опускаются руки. Люди понимают,
что их победили, и пытаются улизнуть обратно в безопас-
ный туман. Макмерфи вскочил.
— Гадом буду. Вон вы как решили повернуть? Этих ста-
рых пней голоса включаете?
— Доктор, разве вы не объяснили ему порядок голосо-
вания?
— К сожалению... действительно требуется большин-
ство, Макмерфи. Она права. Права.
— Большинство, мистер Макмерфи, — таков устав отде-
ления.
159
Кен Кизи
— И переделать чертов устав, я так понимаю, можно
только большинством? Ну, ясно. Видал я всякое буквоедст-
во, но до такого сам черт не додумается!
— Очень жаль, мистер Макмерфи, но это записано в на-
шем распорядке, и если вам угодно, я могу...
— Так вот чего стоит эта брехня про демократию... Ма-
ма родная...
— Вы, кажется, расстроены, мистер Макмерфи. Доктор,
вам не кажется, что он расстроен? Пожалуйста, примите к
сведению.
— Кончайте эту музыку, сестра. Когда человека берут за
одно место, он имеет право кричать. А нас берут как хотят.
— Доктор, ввиду состояния больного, может быть, нам
следует закрыть сегодняшнее собрание раньше?
— Погодите! Погодите минуту, дайте мне поговорить
со стариками.
— Голосование закончено, мистер Макмерфи.
— Дайте поговорить с ними.
Он идет к нам через всю комнату. Он делается все боль-
ше и больше. Лицо у него красное, горит. Он лезет в туман
и пробует вытащить на поверхность Ракли, потому что Рак-
ли самый молодой.
— А ты что, друг? Хочешь смотреть финалы? Бейсбол.
Бейсбольные матчи. Тогда подними руку, и все.
— На... жену.
— Ладно, бог с тобой. А ты, сосед, ты что? Как тебя? Эл-
лис? Скажи, Эллис, хочешь смотреть игры по телевизору?
Тогда подними руку.
Руки Эллиса прибиты к стене — нельзя считать, что го-
лосует.
— Мистер Макмерфи, я сказала: голосование окончено.
Вы делаете из себя посмешище.
Он не слушает ее. Он обходит хроников.
— Давайте, давайте, всего один голос от вас, чудные, под-
нимите хоть одну руку. Докажите ей, что еще можете.
— Я устал. — Пит качает головой.
— Ночь это... Тихий океан. — Полковник читает, его
нельзя отвлекать голосованием.
16о
Над кукушкиным гнездом
— Кто из вас, ребята, подаст голос? И тогда у нас пре-
имущество, неужели не понимаете? Мы должны это сде-
лать, а иначе... Нас поимели! Придурки, неужели ни один
из вас не поймет, что я говорю, и не поднимет руку? Ты, Га-
бриэль? Джордж? Нет? А ты, вождь, ты как?
Он стоит надо мной в тумане. Почему не хочет оста-
вить меня в покое?
— Вождь, на тебя последняя надежда.
Старшая сестра складывает бумаги; остальные сестры
стоят вокруг нее. Наконец и она встает.
— Итак, собрание переносится, — слышу ее голос. —
Примерно через час прошу сотрудников собраться в комна-
те для персонала. Так что, если нет других...
Поздно, теперь я ее не остановлю. Макмерфи что-то
сделал с ней еще в первый день, заколдовал своей рукой, и
она действует не так, как я велю. Смысла в этом нет, дураку
ясно, и сам бы я никогда так не поступил. По одному тому,
как смотрит на меня сестра и не находит слов, я понимаю,
что меня ждет неприятность, — но остановиться не могу.
Макмерфи задействовал во мне скрытый контур, медленно
поднимает ее, чтобы вытащить меня из тумана на голое ме-
сто, там я стану легкой добычей. Это он делает, его провод...
Нет. Неправда. Я поднял ее сам.
Макмерфи гикает, заставляет меня встать, лупит по
спине.
— Двадцать один! С вождем двадцать один человек! И
если это не большинство, плюньте мне в глаза!
— А-ха-ха! — вопит Чесвик. Другие острые идут ко мне.
— Собрание было закрыто, — говорит сестра. Улыбку
еще не сняла, но, когда уходит из дневной комнаты к посту,
затылок у нее красный и набухший, словно она вот-вот взо-
рвется.
Но она не взрывается, пока еще нет, еще час не взрывает-
ся. Улыбка ее за стеклом кривая и странная, такой мы рань-
ше не видели. Она просто сидит. Вижу, как поднимаются и
опускаются у нее плечи при вдохах и выдохах.
161
Кен Кизи
Макмерфи смотрит на стенные часы и говорит, что иг-
ра сейчас начнется. Он у фонтанчика для питья вместе с
другими острыми на коленях драит плинтус. Я в десятый
раз за сегодня подметаю чулан для щеток. Сканлон и Хар-
динг возят по коридору полотер, растирают свежий воск
блестящими восьмерками. Макмерфи еще раз говорит, что
игра уже должна начаться, и встает, бросив тряпку на пол-
пути. Остальные не прекращают работу. Макмерфи прохо-
дит мимо окна, она свирепо глядит на него оттуда, и он ух-
мыляется ей так, словно уверен, что теперь он ее победил.
Когда он откидывает голову и подмигивает ей, она опять
легонько дергает головой в сторону.
Все следят за его перемещениями, но смотрят украд-
кой, а он подтаскивает свое кресло к телевизору, включает
его и садится. Из вихря на экране возникает картинка: по-
пугай на бейсбольном поле поет куплеты о бритвенных лез-
виях. Макмерфи встает и прибавляет громкость, чтобы за-
глушить музыку из репродуктора на потолке, ставит перед
креслом стул, садится, скрещивает ноги на стуле, развали-
вается и закуривает. Чешет живот и зевает.
— Аоу-у! Теперь бы только пива и сардельку.
Сестра глядит на него, и нам видно, что лицо у нее крас-
неет, а губы шевелятся. Она оглядывает коридор: все на-
блюдают, ждут, что она сделает, — даже санитары и малень-
кие сестры поглядывают на нее исподтишка, и молодые
врачи, которые уже потянулись на собрание, — даже они
наблюдают. Она сжимает губы. Опять смотрит на Макмер-
фи и ждет, когда кончится песня о бритвенных лезвиях;
встает, подходит к стальной двери, где у нее панель управ-
ления, нажимает выключатель, и картинка на экране, ском-
кавшись, растворяется в сером. На экране ничего, только
бусинка света глядит на Макмерфи, как глазок.
А его этот глазок ни капли не смущает. Мало того, он да-
же не подает виду, что картинку выключили; он берет сига-
рету в зубы и нахлобучивает шапку чуть ли не на глаза, так,
что должен отвалиться на спинку, если хочет видеть экран.
Так и сидит: руки закинул за голову, ноги на сиденье сту-
162
Над кукушкиным гнездом
ла, дымящаяся сигарета торчит из-под шапки, он смотрит
телевизор.
Сестра терпит это сколько может; потом подходит к две-
ри поста и кричит ему, чтобы он помог остальным с уборкой.
Он не обращает на нее внимания.
— Мистер Макмерфи, я говорю, в это время дня вам по-
лагается работать. — В голосе ее — тугой вой электрической
пилы, врезавшейся в сосну. — Мистер Макмерфи, я вас пре-
дупреждаю!
Все прекратили работу. Она оглядывается вокруг, выхо-
дит из стекляшки, делает шаг к Макмерфи.
— Вы помещены сюда, понимаете? Вы... подлежите мо-
ей юрисдикции... моей и персонала. — Она поднимает ку-
лак, красно-оранжевые ногти прожигают ей ладонь. — В мо-
ей юрисдикции и в моей власти!..
Хардинг выключает полотер, оставляет его в коридо-
ре, подтаскивает к себе стул, садится рядом с Макмерфи и
тоже закуривает.
— Мистер Хардинг! Вернитесь к работе, предусмотрен-
ной распорядком!
Голос ее звучит так, как будто пила налетела на гвоздь,
и мне это показалось до того забавным, что я чуть не рас-
смеялся.
— Мистер Хардинг!
Потом подходит Чесвик и приносит себе стул, потом
Билли Биббит подходит, потом Сканлон, потом Фредрик-
сон и Сефелт, и вот уже мы все побросали наши тряпки и
щетки и приносим стулья.
— Пациенты... Прекратите. Прекратите!
Мы все сидим перед погашенным телевизором, уста-
вившись в серый экран, словно наблюдаем игру в натуре, а
она кричит и беснуется у нас за спиной.
Если бы кто-нибудь вошел и увидел это — как люди смо-
трят погасший телевизор, а пятидесятилетняя женщина
верещит им в затылок про дисциплину, порядок и про нака-
зание, он подумал бы, что вся компания спятила с ума.
Часть II
На краю поля зрения, за окном поста, качается над столом
белое эмалевое лицо; вижу, как оно коробится и мнется,
стараясь принять свою форму. Остальные тоже наблюда-
ют, хотя делают вид, что заняты другим. Делают вид, что
смотрят только в пустой телевизор, но любому понятно,
что они украдкой поглядывают на старшую сестру за стек-
лом — так же, как я. Первый раз она по ту сторону стекла и
на своей шкуре может почувствовать, каково это, когда за
тобой наблюдают, и больше всего на свете хочется опус-
тить зеленую штору между своим лицом и чужими глазами,
от которых некуда деться.
Молодые врачи, санитары, все младшие сестры тоже
наблюдают за ней, ждут, когда она пойдет по коридору на
совещание, которое сама же назначила, смотрят, что она бу-
дет делать теперь, когда стало понятно, что у нее могут ото-
брать вожжи. Она знает, что все наблюдают за ней, но не
двигается с места. Сидит, хотя все уже потянулись в комна-
ту для персонала. Я заметил, что аппаратура в стенах смолк-
ла, будто ждет, когда она двинется.
Тумана тоже нигде нет.
Я вдруг вспомнил, что мне положено убрать комнату для
персонала. Я всегда убираюсь там во время совещаний — не
знаю, сколько лет. Но сейчас мне страшно встать со стула.
Они позволяли мне убираться потому, что считали меня глу-
хим, а теперь они видели, как я поднял руку по приказу Мак-
мерфи, — неужели не догадаются, что я слышу? Неужели не
164
Над кукушкиным гнездом
сообразят, что все эти годы я не был глухим, слушал секре-
ты, предназначенные только для их ушей? А если догада-
лись — что они со мной сделают?
И, однако, мне полагается быть там. Если меня не будет,
они наверняка смекнут, что я не глухой, опередят меня, по-
думают: понятно? Не убирается — это о чем говорит? Ясно,
как с ним быть...
Только теперь осознаю, какой опасности мы подвергли
себя, позволив Макмерфи выманить нас из тумана.
Возле двери прислонился к стене санитар, руки скрес-
тил на груди, розовый кончик языка шныряет по губам, сам
наблюдает, как мы сидим перед телевизором. Глаза тоже
шныряют, останавливаются на мне, и вижу, кожаные веки
слегка приподнялись. Долго смотрит на меня, понимаю, ду-
мает о том, как я вел себя на собрании группы. С креном от-
рывается от стены, идет в чулан для щеток, выносит ведро
с мыльной водой и губку, поднимает мне руки и вешает на
одну ведро, как котелок над костром.
—Айда, вождь, — говорит он. — Ну-ка, встанем, займем-
ся своими обязанностями.
Я не двигаюсь с места. Ведро качается у меня на руке.
Не подаю виду, что слышал. Хочет меня обмануть. Опять
велит встать, опять не двигаюсь, и он вздыхает, закатывает
глаза к потолку, потом берет меня за шиворот, дергает ле-
гонько, и я встаю. Сует мне в карман губку, показывает на
комнату дальше по коридору, и я иду.
Пока я иду с ведром по коридору, вжик—как всегда спо-
койно и мощно проносится мимо старшая сестра и завора-
чивает в дверь. Это мне не совсем понятно.
Один в коридоре, замечаю, как ясно вокруг — тумана
нет ни в одном углу. Только холодок там, где только что про-
шла сестра, да в белых трубках под потолком перетекает за-
мороженный свет, словно в трубках сияющего льда, словно
в змеевике холодильника, устроенном так, чтобы испус-
кать белое свечение. Трубки тянутся до конца коридора, до
Двери в комнату персонала, куда только что свернула сест-
ра, — тяжелой стальной двери, похожей на дверь Шоково-
165
Кен Кизи
го шалмана в первом корпусе, только эта с номером, и на
высоте головы в ней сделан стеклянный глазок, чтобы пер-
сонал мог увидеть, кто стучится. Подойдя ближе, замечаю,
что из глазка сочится свет, зеленый свет, горький, как
желчь. Там сейчас начнется совещание персонала, вот по-
чему зеленая утечка; к середине совещания все будет изма-
зано в этом — и стены и окна, — а мне придется собирать
губкой и выжимать в ведро, потом смывать осадок водой в
унитаз.
Убираться в комнате для персонала всегда неприятно.
Что я выгребаю с этих совещаний, трудно себе предста-
вить... жуткие вещи, яды, выработанные прямо порами ко-
жи, кислоты в воздухе, такие крепкие, что растворяют че-
ловека. Я сам видел.
Я бывал на таких совещаниях, когда ножки столов не
выдерживали и корежились, стулья завязывались узлами, а
стены скрежетали одна об другую так, что из комнаты мож-
но было выжимать пот. Я бывал на совещаниях, где о боль-
ном говорили так долго, что больной появлялся из воздуха
во плоти, голый на кофейном столике перед ними, уязви-
мый для любой бесовской идеи, которая придет им в голо-
ву, — за время совещания они успевали размазать его в кашу.
Потому я и нужен им на совещаниях — дело может ока-
заться очень грязным, и кто-то должен выгребать, а по-
скольку комнату для персонала открывают только на время
совещаний, им нужен там такой, который не проболтается
о том, что происходит. Как раз я. Я занимаюсь этим давно —
протираю, промокаю, стряхиваю, и в этой комнате, и в
прежней, деревянной, в старом корпусе, — что персонал ме-
ня даже не замечает; я кручусь, а они смотрят сквозь меня,
как будто меня нет — если бы я не пришел, они заметили бы
только, что между ними не плавает в воздухе ведро и губка.
Но на этот раз, когда я стучу в дверь, старшая сестра вы-
глядывает в глазок, глядит на меня в упор и не отпирает
дольше обычного. Лицо ее приняло нормальную форму,
сильное, мне кажется, как всегда. Остальные размешивают
сахар в чашках, стреляют сигареты, как заведено у них пе-
166
Над кукушкиным гнездом
ред каждым совещанием, но чувствуется, что все напряже-
ны. Сперва я подумал, из-за меня, потом вижу, что старшая
сестра даже не села, даже не потрудилась взять чашку кофе.
Она пропускает меня в щель, снова буравит меня обо-
ими глазами, когда я прохожу мимо, потом закрывает дверь,
запирает, круто поворачивается и опять смотрит. Понятно,
подозревает меня. Я думал, она так расстроилась из-за непо-
слушания Макмерфи, что ей будет не до меня, но вид у нее
невозмутимый. Голова ясная, и она думает, как это мистер
Бромден услышал, что острый Макмерфи велит ему прого-
лосовать, поднять руку. Она думает, как это он догадался по-
ложить тряпку и сесть рядом с острыми перед телевизором.
Больше никто из хроников этого не сделал. Она думает, не
пора ли немного проверить нашего мистера вождя Бром-
дена.
Поворачиваюсь к ней спиной и лезу с губкой в угол.
Поднимаю губку над головой, показываю всем в комнате,
что она покрыта зеленой слизью и что работа у меня тяже-
лая; потом опять наклоняюсь и тру пуще прежнего. Но
сколько ни усердствую, как ни притворяюсь, будто забыл о
сестре, все равно чувствую, что она стоит у двери и сверлит
мне череп, кажется, сейчас просверлит насквозь, сейчас не
выдержу и закричу, во всем признаюсь, если она не пере-
станет дырявить меня глазами.
Тут она спохватывается, что на нее саму смотрят — весь
персонал. И как она про меня гадает, так же они гадают про
нее — что она сделает с этим рыжим пациентом. Ждут, что
она скажет про него, — им дела нет до какого-то дурака ин-
дейца, стоящего в углу на четвереньках. Они ждут, и она пе-
рестает смотреть на меня, берет чашку кофе, садится и раз-
мешивает сахар, осторожно, чтобы ложка не дай бог не
задела чашку.
Начинает доктор.
— Ну что, друзья, не пора ли нам пора?
Он улыбается через плечо молодым врачам, а те попи-
вают кофе. Старается не глядеть на старшую сестру. Она си-
дит так тихо, что он нервничает и ерзает. Он хватает свои
167
Кен Кизи
очки, надевает, чтобы посмотреть на часы, потом заводит
часы и одновременно говорит:
— Четверть. Давно пора начать. Так. Это совещание, как
большинству известно, созвала мисс Гнусен. Перед собрани-
ем терапевтической группы она позвонила мне и сказала,
что, по ее мнению, Макмерфи вызовет в отделении беспо-
рядки. Отличная интуиция — в свете того, что произошло
несколько минут назад, — вам не кажется?
Перестал заводить часы — заведены уже так, что еще
один поворот, и они разлетятся по всей комнате; сидит,
улыбается циферблату, барабанит по руке розовыми паль-
чиками, ждет. На этом месте обычно она берет руководств
во совещанием на себя, но сейчас молчит.
— После сегодняшнего, — продолжает доктор, — никто
не станет утверждать, что мы имеем дело с обыкновенным
человеком. Определенно нет. Он является фактором бес-
порядка, это очевидно. И... э-э... как мне кажется, цель на-
шей беседы — решить, какие действия мы предпримем в от-
ношении больного. Насколько я понимаю, сестра созвала
совещание—поправьте меня, если я заблуждаюсь, мисс Гну-
сен, — чтобы мы с вами обсудили ситуацию и выработали
единое мнение о том, как нам поступить с мистером Мак-
мерфи.
Он смотрит на нее искательно, но она по-прежнему
молчит. Она подняла лицо к потолку — скорее всего ищет
грязь — и, можно подумать, не слышала ни слова.
Доктор поворачивается к молодым врачам, которые
сидят рядком в другом конце: все закинули правую ногу на
левую, у всех на правом колене чашка кофе.
— Я понимаю, друзья, вы еще не успели поставить ему
диагноз, однако вы имели возможность наблюдать его в де-
ле. Что вы думаете?
Вздергивают головы. Ловко их прищемил. Переводят
взгляд с него на старшую сестру. Непонятно даже, как за не-
сколько минут она забрала прежнюю власть. Только сиде-
ла, улыбалась в потолок и молчала, но опять она — главная,
и опять все вспомнили, с кем здесь надо считаться раньше
168
Над кукушкиным гнездом
всего. Если эти ребята выступят неудачно, стажироваться
им дальше в Портленде, в больнице для алкоголиков. Заер-
зали, как доктор.
— Да, он определенно вносит элемент беспорядка. —
Первый стажер решил сыграть наверняка.
Они все попивают кофе и думают. Потом вступает сле-
дующий:
— И может представлять собой реальную опасность.
— Верно, верно, — говорит доктор.
Молодой решил, что он на правильном пути, и продол-
жает.
— Причем немалую опасность, — говорит он и наклоня-
ется вперед. — Нельзя забывать, что этот человек совершал
насильственные действия единственно для того, чтобы
быть переведенным из колонии в относительно комфорта-
бельные условия больницы.
— Намеренно совершал, — вставляет первый.
А третий бормочет:
— Конечно, сама природа этого умысла свидетельству-
ет о том, что он просто хитрый мошенник, а отнюдь не ду-
шевнобольной.
Он оглядывается — как она к этому отнеслась? — и ви-
дит, что она не шевелится и вообще не подает признаков
жизни. Зато остальные уставились на него сердито, как буд-
то он сказал ужасную грубость. Он видит, что хватил через
край, хочет обратить все в шутку и хихикает:
— Ну, знаете: тот, кто идет не в ногу, слышит другой ба-
рабан.
Но поздно. Первый молодой ставит чашку, достает из
кармана трубку величиной с кулак и поворачивается к нему.
— Скажу откровенно, Алвин, — говорит он третьему, —
ты меня разочаровал. Даже если не читать историю его бо-
лезни, достаточно присмотреться к тому, как он ведет себя в
отделении, — и сразу станет ясна вся нелепость твоей догад-
ки. Этот человек не просто очень и очень болен, но, на мой
взгляд, еще и потенциально агрессивен. Мне кажется, имен-
но это беспокоило мисс Гнусен, когда она созвала нас на со-
169
Кен Кизи
вещание. Неужели ты не распознал классический тип психо-
пата? Более ясной картины я не видел. Этот человек — На-
полеон, Чингисхан, Атилла.
Второй поддерживает его. Он вспоминает слова сест-
ры о буйном отделении.
— Роберт прав, Алвин. Ты видел, как он сегодня вел се-
бя? Когда один его план провалился, он вскочил с кресла и
готов был пустить в ход кулаки. Скажите нам, доктор Спай-
ви, что говорится в его деле о хулиганских проявлениях?
— Явные нелады с дисциплиной и властями.
— Вот. Документы свидетельствуют, что он неоднократ-
но и на деле проявлял враждебность к людям, олицетворя-
ющим власть, — в школе, на военной службе, в тюрьме! И,
по-моему, его действия после этого скандального голосова-
ния недвусмысленно показывают, чего ожидать в дальней-
шем. — Он замолчал, нахмурясь, заглянул в трубку, потом
вставляет ее в рот, зажигает спичку и с громким хлопком
всасывает пламя в чашечку. Раскурил трубку и сквозь жел-
тое облако дыма бросает взгляд на старшую сестру; молча-
ние ее он, наверно, принял за знак согласия, потому что
продолжает еще бойчее и увереннее: — Задумайся на мину-
ту, Алвин, и представь себе, — голос у него ватный от ды-
ма, — представь, что будет с любым из нас, окажись мы в
индивидуальной терапии с глазу на глаз с мистером Макмер-
фи. Представь, что вы с ним подошли к чему-то сокровенно-
му и болезненному, и тут он решает, что с него хватит — как
он выразится? — “хватит дурачку студенту во мне копаться”.
Ты говоришь ему, что он не должен относиться к тебе враж-
дебно, а он тебе отвечает: “Пошел ты...” Ты просишь его ус-
покоиться — разумеется, внушительным тоном, — и тут этот
стокилограммовый ирландский детина, этот рыжий психо-
пат, бросается на тебя прямо через стол. Готов ли ты, да и
любой из нас, если на то пошло, к такому повороту в беседе
с мистером Макмерфи?
Он вставляет свою громадную трубку в угол рта, расто-
пыривает пальцы на коленях и ждет. Все вспоминают тол-
стые красные руки Макмерфи, его кулаки в шрамах и шею,
170
Над кукушкиным гнездом
р-уяным клином выходящую из выреза майки. От этих вос-
поминаний стажер Алвин становится бледным — словно
желтый табачный дым, который выдувал на него товарищ,
осел на его лице.
— Так вы считаете, что разумнее, — спрашивает док-
тор, — отправить его в буйное?
— По крайней мере, безопаснее, я считаю, — отвечает
молодой с трубкой и закрывает глаза.
— Боюсь, что должен взять свои слова назад и присое-
диниться к Роберту, — говорит им Алвин, — хотя бы ради са-
мосохранения.
Все смеются. Успокоились немного: придумали план,
который ей по вкусу. Все отпивают кофе, кроме парня с
трубкой, у него с ней большие хлопоты, трубка то и дело гас-
нет, он чиркает спичками, сосет, пыхает, шлепает губами.
Наконец она раскурилась, как ему надо, и он, немного гор-
дясь, говорит:
— Да, боюсь, нашего рыжего друга Макмерфи ждет буй-
ное отделение. Знаете, что я заключил, понаблюдав за ним
эти несколько дней?
— Шизофреническая реакция? — гадает Алвин.
Трубка качает головой.
— Латентная гомосексуальность с формированием реак-
ции? — высказывается третий.
Трубка опять качает головой и закрывает глаза.
— Нет, — говорит он и улыбается всему собранию. — Не-
гативный Эдипов,
Все поздравляют его.
— Да, в пользу этого говорит многое, — объясняет он. —
Но каков бы ни был окончательный диагноз, мы должны по-
мнить одно: мы имеем дело не с обыкновенным человеком.
— Вы... очень и очень ошибаетесь, мистер Гидеон.
Это старшая сестра.
Все головы резко поворачиваются к ней — моя тоже, но
я спохватываюсь и делаю вид, что вытираю пятнышко на
стене. Все растерялись черт знает как. Думали, предлагают
то, что ей хочется, то, что она сама хотела предложить на
171
Кен Кизи
совещании. Я тоже так думал. Я видел, как она отправляла
в буйное людей вполовину меньше Макмерфи — из одного
только опасения, что им вдруг захочется в кого-нибудь плю-
нуть; а тут такой бык, не подчиняется ни ей, ни врачам, ни-
кому, сама же сегодня обещала сплавить его из отделения —
и вдруг говорит “нет”.
— Нет. Я не согласна. Решительно. — И улыбается всем, —
Не согласна, что его надо отправить в буйное, это самый
легкий путь, это значит просто свалить свою работу на дру-
гих, и не согласна, что он какое-то исключительное созда-
ние, какой-то сверхпсихопат.
Она ждет, но возражать никто не собирается. В первый
раз она отпивает кофе; чашка отходит от ее рта с красным
пятном. Я против воли гляжу на кромку чашки; не может
она краситься помадой такого цвета. Этот цвет на кромке
чашки, наверно, от жара, она раскалила чашку губами.
— Признаюсь, когда я стала рассматривать мистера Мак-
мерфи как причину беспорядков, первой моей мыслью бы-
ло перевести его в буйное отделение. Но теперь, мне, ка-
жется, поздно. Исправим ли мы переводом тот вред,
который он уже причинил отделению? Мне кажется, нет —
после сегодняшнего. Мне кажется, если мы просто переве-
дем его в буйное, мы сделаем именно то, чего ожидают от
нас пациенты. Для них он будет мучеником. Мы лишим их
возможности убедиться в том, что он вовсе не... как вы из-
волили выразиться, мистер Гидеон, “исключительная лич-
ность”.
Она отпивает кофе и ставит чашку; чашка стукнула по
столу, как молоток судьи; трое молодых сидят выпрямив-
шись.
— Нет. Ничего исключительного. Он просто человек, и
не более того, и одолеваем теми же страхами, той же трусо-
стью и робостью, которые одолевают любого человека.
Еще несколько дней, и, могу смело утверждать, он докажет
это нам, а также пациентам. Если мы оставим его в отделе-
нии, дерзости у него, я уверена, поубавится, доморощенное
его бунтарство исчерпает себя, и, — она улыбается, уже ви-
172
Над кукушкиным гнездом
дя то, чего не понимают остальные, — наш рыжеволосый ге-
рой съежится в нечто вполне знакомое другим пациентам и
не вызывающее уважения: в хвастуна и фанфарона из тех,
кто влезает на возвышение и сзывает сторонников, как это
проделывал на наших глазах мистер Чесвик, а едва только
опасность начинает угрожать ему самому, тут же идет на по-
пятный.
— Пациент Макмерфи... — парню с трубкой не хочется
совсем уж упасть в их глазах, и он отстаивает свой вывод, —
не кажется мне трусом.
Я аду, что она разозлится, но ничего подобного — она
только смотрит на него, мол, поживем — увидим, и говорит:
— Мистер Гидеон, я не сказала, что он именно трус, о
нет. Просто он очень любит одного человека. Будучи пси-
хопатом, он слишком любит мистера Рэндла Патрика Мак-
мерфи и не станет зря подвергать его опасности. — Она на-
граждает парня такой улыбкой, что трубка его гаснет
окончательно. — Если мы просто подождем немного, наш
герой — как у вас, студентов, говорится? — перестанет ста-
вить из себя? Так?
— Но на это уйдет не одна неделя... — начинает парень.
— Мы не торопимся, — говорит она. И встает очень до-
вольная собой, такой довольной я не видел ее уже несколь-
ко дней, с тех пор как ее начал донимать Макмерфи. — В на-
шем распоряжении недели, месяцы, а если надо, годы. Не
забывайте, что мистер Макмерфи помещен сюда. Срок его
пребывания в больнице полностью зависит от нас. А те-
перь, если нет других вопросов...
То, что старшая сестра держалась на собрании так уве-
ренно, меня сперва беспокоило, а на Макмерфи не подей-
ствовало никак. И в субботу и на следующей неделе он до-
ставал ее и санитаров, как всегда, и больным это ужасно
нравилось. Спор он выиграл: допек сестру, как обещался, и
получил деньги, — но все равно гнул свою линию — кричал
на весь коридор, смеялся над санитарами, приводил в отча-
яние сестер и врачей, а один раз остановился в коридоре
перед старшей сестрой и попросил ее сказать, если она не
*73
Кен Кизи
против, какова в дюймах окружность ее большой груди —
ведь такой товар не спрячешь, сколько ни старайся. Она
прошла мимо, не желая его замечать, как не желала заме-
чать эти непомерные женские признаки, которые навеси-
ла ей природа, — словно она выше и Макмерфи, и своего
пола, и вообще всего, сделанного из немощной плоти.
Когда она приколола к доске объявлений распорядок
дежурств и Макмерфи прочел, что назначен в уборную, он
пошел к ней на пост, постучал в окно и поблагодарил ее за
эту честь, сказал, что будет думать о ней каждый раз, когда
будет драить писсуар. Она ответила ему, что в этом нет нуж-
ды — просто делайте свою работу, и этого довольно, благо-
дарю вас.
А работу он делал так: распевая во все горло, пройдет-
ся щеткой по раковине в такт песне, потом плеснет хлор-
кой — и готово. “Чисто, чего там, — говорил он санитару, ко-
торый пилил его за то, что он торопится, — для некоторых,
может, и недостаточно чисто, но я, например, отливать ту-
да собираюсь, а не обед оттуда есть”. С отчаяния санитар
упросил прийти старшую сестру, и она явилась лично про-
верить работу Макмерфи с зеркальцем и стала подносить
его под закраины раковин. Она обошла всю уборную, качая
головой и говоря: “Нет, это безобразие... безобразие...” —
возле каждой раковины. Макмерфи шел рядом с ней, мор-
гал, потупясь, и приговаривал в ответ: “Нет, это писсуар...
писсуар”.
Но на этот раз она не потеряла самообладания — и не
похоже было, что может потерять. Она приставала к нему
из-за уборной, применяя тот же терпеливый, медленный,
ужасный нажим, который применяла ко всем, а он стоял
перед ней, как мальчик во время нагоняя, повесив голову,
носком одного ботинка наступив на носок другого, и гово-
рил: “Я стараюсь, стараюсь, сестра, но, похоже, директор
какальника из меня не получится”.
Однажды он что-то написал на бумажке — непонятные
письмена, похожие на иностранный алфавит, и прилепил
ее под краем раковины жевательной резинкой; когда сест-
174
Над кукушкиным гнездом
ра подошла с зеркальцем к этому писсуару и прочла отра-
женную записку, она охнула и уронила зеркальце в писсуар.
Но не потеряла самообладания. На кукольном лице, в ку-
кольной улыбке застыла отштампованная уверенность.
Она выпрямилась над писсуаром, уставила на Макмерфи
такой взгляд, от которого краска со стены слезет, и сказала,
что его задача — делать раковины чище, а не грязнее.
А вообще чистотой в отделении уже не очень занима-
лись. Днем, когда по расписанию наступало время уборки,
начинались и передачи бейсбольных матчей; все расстав-
ляли стулья перед телевизором, садились и не сходили с
места до обеда. Не важно, что она отключила ток на посту
и видели мы только пустой серый экран, — Макмерфи часа-
ми развлекал нас, сидел и болтал, рассказывал всякие исто-
рии вроде того, как нанялся шофером на лесозаготовки, за
месяц заработал тысячу долларов и все до цента проиграл
одному канадцу, соревнуясь с ним в метании топора, или
как они с приятелем на родео в Олбани уломали одного
парня сесть на быка с завязанными глазами: “Не быка с за-
вязанными глазами, а парня с завязанными глазами”. Они
уговорили парня, что в повязке у него не закружится голо-
ва, когда бык начнет крутиться; а потом завязали ему глаза
шарфом и усадили на быка задом наперед. Эту историю
Макмерфи рассказывал раза два или три и каждый раз, ко-
гда вспоминал ее, смеялся и хлопал себя шапкой по ноге. “В
повязке и задом наперед... И плюньте мне в глаза, если он
не высидел сколько надо и не взял приз. А я был вторым; ес-
ли бы он слетел, я бы взял первое место и хорошие деньги.
Честное слово, если еще раз устрою такой номер, глаза за-
вяжу быку”.
Шлепал себя по ноге, откидывал голову, закатывался
смехом и тыкал большим пальцем соседа в ребра, чтобы он
тоже рассмеялся.
В ту неделю, слушая его свободный громкий смех, гля-
дя, как он чешет живот, потягивается, зевает, отваливает-
ся на спинку, чтобы подмигнуть тому, с кем шутит, — и все
это получалось у него так же непринужденно, как дыха-
175
Кен Кизи
ние, — я переставал бояться, что против него — старшая се-
стра вместе со всем Комбинатом. Я думал, что он всегда ос-
тается собой и силы у него хватит, он никогда не отступит,
как надеется сестра. Я думал, что, может быть, он и вправду
необыкновенный. Он это он, вот в чем дело. Может быть,
тем и силен, что всегда остается собой. Комбинат не доб-
рался до него за столько лет; с какой же стати она решила,
что доберется за несколько недель? Он не даст им скрутить
себя и перекроить.
А после, прячась в уборной от санитаров, я глядел на
себя в зеркало и удивлялся, что кому-то удается такое не-
слыханное дело — быть собой. В зеркале отражалось мое
лицо, темное, жесткое, с высокими выступающими скула-
ми, словно щеки под ними были вырублены топором, и гла-
за, совсем черные, жесткие и недобрые, как у папы или у
тех суровых, недобрых индейцев, которых вы видите по
телевизору, и я думал: это не я, это не мое лицо. Я не был со-
бой, когда пытался быть человеком, у которого такое лицо.
На самом деле я собой не был; я был всего лишь таким, ка-
ким выглядел, таким, каким меня хотели видеть. А собой я,
кажется, никогда не был. Как же Макмерфи может быть со-
бой?
Я видел его не так, как в день появления; теперь я видел
не только большие руки, рыжие бакенбарды, разбитый нос
и ухмылку. При мне он делал то, что не вязалось с его лицом
и руками, например, рисовал картинку в трудовой тера-
пии — настоящими красками и на белой бумаге, где не бы-
ло ни рисунка, ни чисел, подсказывающих, что чем закра-
сить, — или красивым слитным почерком писал кому-то
письма. Разве может человек вроде него рисовать картин-
ки, писать письма или тревожиться и расстраиваться, как
было с ним один раз, когда он получил ответ на письмо? Ес-
ли бы это был Хардинг, Билли Биббит — тогда понятно. Вот
такие руки, как у Хардинга, те должны рисовать картинки —
но никогда не рисовали; Хардинг арестовывал свои руки
или заставлял их пилить дощечки для собачьей конуры.
Макмерфи был не похож на нас. Он виду своему не позво-
176
Над кукушкиным гнездом
лял распоряжаться своей жизнью, все равно как Комбинату
не позволял перекроить себя на их манер.
Я многое увидел по-другому. Я догадался, что туманная
машина испортилась, в ту пятницу на собрании они ее пе-
регрузили, а теперь не могут гонять туман и газ по вентиля-
ционным коробам и отводить нам глаза. В первый раз за
много лет я видел людей без всегдашнего черного контура,
а однажды ночью смог увидеть даже то, что за окнами.
Я уже говорил: вечером, перед тем, как загнать меня в
постель, меня усыпляли на всю ночь лекарством. А если,
бывало, промахнутся с дозой и я проснусь, на глазах у меня
все равно корка, а спальня полна дыма, провода в стенах
нагружены до предела, корчатся, искрят смертью и нена-
вистью, и вытерпеть все это мне не по силам, я засовывал
голову под подушку и старался снова уснуть. А стоило толь-
ко высунуть голову, в комнате стоял запах паленого волоса
и слышалось скворчание, словно сало шипело на раскален-
ной сковородке.
А в ту ночь, через несколько ночей после большого со-
брания, я проснулся, и в спальне было чисто и тихо; если бы
не дышали спящие да не похрипывало лишнее вещество
под хрупкими ребрами двух старых овощей, было бы сов-
сем тихо. Фрамугу на ночь подняли, воздух в спальне был
чистый и с таким привкусом, что я захмелел — закружилась
голова и страшно вдруг захотелось вылезти из постели и
чтото сделать.
Я вывернулся из простынь и босиком пошел по холод-
ным пластиковым плиткам между кроватями. Я ощущал
плитки ногами и думал, сколько раз, сколько тысяч раз я
возил по этому пластику тряпкой и никогда его не ощущал.
Все это мытье казалось мне сном, я не мог поверить, что в
самом деле убил на него столько лет. Для меня существовал
только этот холодный пластик под ногой, только эта мину-
та существовала.
Я шел промеж людей, сваленных длинными белыми ря-
дами, как сугробы, старался ни на кого не налететь и так до-
брался до стены с окнами. Я прошел вдоль нее к тому окну,
177
Кен Кизи
где от ветра тихо надувалась и опадала штора, и прижался
лбом к сетке. Проволока была холодная и жесткая, я при-
жимал к ней то одну щеку, то другую и принюхивался к вет-
ру. Подходит осень, думал я, чую этот кисло-сладкий запах
силоса, он гремит в воздухе, как колокол, чую, кто-то жег
дубовые листья, оставил их тлеть на ночь, они еще слиш-
ком свежие.
Подходит осень, думал я, подходит осень, словно это бы-
ло самое необычное дело на свете. Осень. На дворе совсем
недавно была весна, потом лето и вот уже осень — странно
подумать.
Я вдруг понял, что еще не открыл глаза. Я зажмурился,
когда прижал лоб к сетке, будто боялся посмотреть в окно.
Теперь пришлось их открыть. Я посмотрел в окно и в пер-
вый раз увидел, что больница за городом. Луна висела низ-
ко над пастбищем; лицо у нее было ободрано и поцарапано
— она только что вырвалась из чащи мелкорослых дубов и
земляничных деревьев на горизонте. Звезды рядом с ней
были тусклыми; чем дальше от светового круга, где прави-
ла гигантская луна, тем ярче и смелее они горели. Я вспом-
нил, как заметил в точности то же самое на охоте с папой и
дядьями; я лежал в одеялах, сотканных бабушкой, поодаль
от костра, около которого на корточках сидели мужчины,
молча передавая по кругу литровый жбан с кактусовой вод-
кой. Тогда я заметил, что большая орегонская степная луна,
висевшая надо мной, пристыдила ближние звезды. Я не
спал и следил, не потускнеет ли луна, висевшая надо мной,
не разгорятся ли ярче звезды, а потом на щеках стала осе-
дать роса, и мне пришлось завернуться с головой.
Что-то промелькнуло перед моим окном — отбрасывая
на траву длинную паучью тень, убежало и скрылось за забо-
ром. А когда появилось снова и я смог разглядеть получше,
оказалось, что это пес — молодая голенастая дворняга —
улизнул из дому разведать, что тут творится ночью. Он об-
нюхивал норы сусликов, но не собирался их раскапывать,
а просто хотел понять, что они там затеяли в такой час. Он
засовывал нос в нору, задрав зад и махая хвостом, потом
178
Над кукушкиным гнездом
бросался к другой норе. Сырая трава вокруг него блестела
под луной, и, когда он бежал, от него оставались следы, как
мазки темной краски, брошенные на голубой глянец лужай-
ки. Кидаясь вскачь от одной интересной норы к другой, он
пришел в такой восторг — и от луны в небе, и от ночи, и от
ветерка, полного увлекательных запахов, которые пьянят
молодую собаку, — что лег на спину и стал кататься. Он из-
вивался и бился, как рыба, выгнув спину, кверху животом, а
когда встал на ноги и встряхнулся,.брызги разлетелись в
лунном свете, как серебряная чешуя.
Он еще раз обнюхал все норы одну за другой, быстро,
чтобы как следует запомнить запах, и вдруг замер, подняв
одну лапу и наклонив голову, — прислушался. Я тоже при-
слушался, но ничего не услышал, кроме шороха шторы. Я
долго прислушивался. Потом вдалеке послышалось высо-
кое, веселое гоготание, тихое и приближающееся. Канад-
ские казарки улетали на юг зимовать. Я вспомнил, сколько
раз подкрадывался, полз на животе во время охоты на гу-
сей, но ни разу ни одного не убил. Я посмотрел туда, куда
смотрел пес, но стаю не увидел: было темно. 1огот прибли-
жался и приближался, и казалось уже, они летят прямо че-
рез спальню над самой моей головой. Потом они прошли
под лунным диском — черное мерцающее ожерелье, вытя-
нутое вожаком в клин. На мгновение вожак оказался в са-
мом центре диска, самый большой из них, черный крест,
складывающийся и раскладывающийся, а потом утянул
свой клин из виду в темное небо.
Я слушал и слушал их затихающий крик, пока в ушах
от него не осталось лишь одно воспоминание. А пес их
слышал еще долго после меня. Он все стоял, подняв лапу;
не пошевелился и не залаял, пока они летели. А когда пе-
рестал их слышать, скачками бросился вслед за ними, в
сторону шоссе; бежал ровно и деловито, как будто у него
было там свидание. Я не дышал и слышал шлепанье его
мослатых лап по траве; потом услышал, что из-за поворо-
та на скорости выезжает автомобиль. Над гребнем показа-
лось зарево фар, а потом сами они уставились на шоссе. Я
179
Кен Кизи
смотрел, как пес и машина мчатся к одному и тому же ме-
сту на полотне.
Пес был почти у ограды нашего участка, и вдруг я по-
чувствовал, что кто-то подкрался ко мне сзади. Двое. Я не
обернулся, но понял, что это черный санитар Гивер и сест-
ра с родимым пятном и распятием. Я услышал, как в голове
у меня загудел, завихрился страх. Санитар взял меня за ру-
ку и повернул.
— Я заберу его, — говорит.
— У окна прохладно, мистер Бромден, — объясняет сест-
ра. — Не забраться ли нам лучше в уютную теплую постельку?
— Он глухой, — говорит ей санитар. — Я заберу его. Веч-
но развязывает свои простыни и бродит где попало.
Я делаю шаг, и она пятится.
— Да, пожалуйста, — говорит санитару. И теребит цепоч-
ку на шее. Дома она запирается в ванной, чтобы не видели,
раздевается и трет распятием по всему родимому пятну, ко-
торое тянется тонкой линией от угла рта вниз, по плечам и
груди. Трет, и трет, и радует Богородицу до осатанения, а
пятно остается. Она глядит в зеркало, видит, что пятно еще
темнее, чем всегда. Наконец берет стальную щетку, какими
соскребают краску с лодок, счищает пятно, надевает ноч-
ную рубашку на ободранную до крови кожу и заползает в по-
стель.
В ней полно этого добра. Пока она спит, оно поднима-
ется горлом в рот, вытекает из угла рта, как багровая слю-
на, и опять стекает по шее, по телу. Утром она видит, что
пятно опять на ней, и она почему-то думает, что оно не из-
нутри — как можно? у нее, у честной католички? — и реша-
ет, что это от постоянной ночной работы среди таких лю-
дей, как я. Это наша вина, и она поквитается с нами, даже
если это будет последним делом в ее жизни. Хочу, чтобы
проснулся Макмерфи, помог мне.
— Вы привяжите его к кровати, мистер Гивер, а я пока
приготовлю лекарство.
На групповых собраниях выступали с жалобами, хра-
нившимися под спудом так долго, что и самого предмета
18о
Над кукушкиным гнездом
жалоб давно не осталось. Но теперь здесь был заступник
Макмерфи, и больные нападали на все, что им когда-то не
понравилось в отделении.
— Почему надо запирать спальни по выходным? — спра-
шивает Чесвик или кто-нибудь еще. — Неужели и по выход-
ным мы сами себе не хозяева?
— Да, мисс Гнусен, — говорит Макмерфи. — Почему?
— Мы знаем по прошлому опыту, что, если не запирать
спальни, вы после завтрака снова ляжете спать.
— Это что, смертный грех? Ведь нормальные люди по-
здно спят по субботам и воскресеньям.
— Вы находитесь в этой больнице, — отвечала она, слов-
но в сотый раз, — потому что доказали свою неспособность
встроиться в общество. Доктор и я считаем, что каждая ми-
нута, проведенная в обществе других пациентов, за некото-
рыми исключениями, действует благотворно, и наоборот,
каждая минута, проведенная в одиночестве, в задумчивос-
ти, только увеличивает ваше отчуждение.
— Так вот из-за чего собирают по восемь душ, когда ве-
дут на ТТ, или ФТ, или еще какую-нибудь Т?
— Совершенно верно.
— Значит, если хочется побыть одному — ты больной?
— Я этого не сказала...
— Значит, если иду в уборную облегчиться, мне надо
взять с собой семь приятелей, чтобы не давали мне заду-
маться на стульчаке?
Пока она изобретала ответ, Чесвик вскакивал и кри-
чал ей:
— Да, так, что ли, получается?
И другие острые, сидевшие вокруг, говорили:
— Да, да, так, что ли, получается?
Она ждала, когда они уймутся и восстановится тишина,
а потом спокойно отвечала:
— Если вы немного успокоитесь и будете вести себя как
группа взрослых на дискуссии, а не как дети в песочнице,
мы спросим доктора, не считает ли он целесообразным вне-
сти изменения в нашу методику. Доктор?
181
Кен Кизи
Все знали, как ответит доктор, и, не дав ему раскрыть
рот, Чесвик выпаливал новую жалобу:
— А что же тогда с сигаретами, мисс Гнусен?
— Да, что с ними? — ворчали острые.
Макмерфи поворачивался к врачу и повторял вопрос
прямо ему, пока не успела ответить сестра.
— Да, док, что с сигаретами? Какое она имеет право
держать сигареты — наши сигареты — у себя на столе, будто
она их купила, и откидывать нам по пачечке, когда ей за-
благорассудится? Мне это не очень интересно — покупать
сигареты и чтобы ктото говорил мне, когда их можно ку-
рить.
Доктор наклонил голову, чтобы посмотреть на сестру
через очки. Он не знал, что она забрала к себе все лишние
сигареты и не дает на них играть.
— Что там с сигаретами, мисс Гнусен? Я, кажется, ниче-
го не знал...
— Доктор, я считаю, что выкуривать за день три, четы-
ре, а то и пять пачек — слишком много. А именно это и про-
исходило у нас на прошлой неделе — после прибытия мис-
тера Макмерфи... и я решила, что разумнее всего взять на
хранение сигареты, купленные больными, и выдавать каж-
дому по пачке в день.
Макмерфи нагнулся и громко зашептал Чесвику:
— Слушай следующий указ насчет сортира: мало того
что идти туда семь-восемь, можно только два раза в день и
когда она прикажет.
Он развалился в кресле и захохотал Так громко, что
еще минуту никто не мог сказать ни слова.
Макмерфи получал большое удовольствие от этой бу-
зы, но, по-моему, немного удивлялся, что не терпит боль-
ших притеснений от персонала, а особенно удивлялся то-
му, что старшая сестра не находит для него более сильных
слов.
— Я думал, ваша старая стервятница покрепче, — сказал
он как-то после собрания Хардингу. — Может, чтобы впра-
вить ей мозги, ее и надо было только осадить разок. Да
182
Над кукушкиным гнездом
нет... — он нахмурился, — она себя так ведет, как будто луч-
шие козыри припрятаны у ней в белом рукаве.
Он получал удовольствие до следующей среды. И тогда
он узнал, почему старшая сестра так уверена в своих кар-
тах. По средам они собирают всех, на ком нет какой-нибудь
гнили, и ведут в плавательный бассейн, все равно, хочешь
ты или не хочешь. Когда в отделении был туман, я прятал-
ся в нем, чтобы меня не взяли. Бассейн всегда меня пугал; я
всегда боялся, что зайду с головой и утону, меня всосет в ка-
нализацию и — прямиком в море. Мальчишкой, когда мы
жили на Колумбии, я воды совсем не боялся; ходил по мост-
кам над водопадом, как все остальные мужчины, карабкал-
ся по камням, зеленая и белая вода бурлила вокруг меня, и
в брызгах стояли радуги, а на мне даже не было сапог, как
на других мужчинах. Но когда я увидел, что папа стал боять-
ся разных вещей, я тоже стал бояться и до того дошел, что
даже от мелкого пруда шарахался.
Мы вышли из раздевалки, бассейн колыхался, плескал-
ся и был полон голых мужчин; гогот и крики отражались от
высокого потолка, как всегда бывает в крытых бассейнах.
Санитары загнали нас в воду. Вода была приятной теплой
температуры, но я не хотел удаляться от бортика (санитары
ходят вокруг с бамбуковыми шестами и отталкивают тебя,
если цепляешься за бортик) и поэтому держался поближе к
Макмерфи — я знал, что его на глубину не выгонят, если он
сам не захочет.
Он разговаривал со спасателем, а я стоял метрах в двух.
Макмерфи, наверно, стоял над ямой, потому что ему при-
ходилось работать ногами, а я просто стоял на дне. Спаса-
тель стоял на бортике бассейна со свистком; на нем была
майка с номером отделения. Они с Макмерфи заговорили
о разнице между больницей и тюрьмой, и Макмерфи гово-
рил, насколько больница лучше. Спасатель был не так в
этом уверен. Он сказал Макмерфи, что одно дело, если те-
бя приговорили, и совсем другое — если тебя поместили.
— Тебя приговорили к тюрьме, и ты знаешь день, когда
тебя выпустят на волю, — сказал он.
х8з
Кен Кизи
Макмерфи перестал плескаться. Он медленно поплыл
к бортику бассейна и уцепился за него, глядя на спасателя.
— А если тебя поместили? — спросил он, помолчав.
Спасатель пожал мускулистыми плечами и подергал
свисток, висевший у него на шее. Он был профессиональ-
ный футболист со следами шипов на лбу, и случалось, когда
его выпускали из палаты, где-то в голове у него щелкал сиг
нал, губы его начинали плеваться цифрами, он становился
на все четыре, в позицию линейного, и налетал на проходя-
щую санитарку, всаживал ей плечо в почки, чтобы полуза-
щитник как раз успел проскочить в образовавшуюся брешь.
Вот почему его держали в буйном: когда он не дежурил спа-
сателем, он в любую минуту мог выкинуть такой номер.
Он еще раз пожал плечами в ответ на вопрос Макмер-
фи, потом оглянулся, нет ли поблизости санитаров, и при-
сел над самым бортиком. Показал Макмерфи руку.
— Видишь гипс?
Макмерфи смотрел на здоровенную руку.
— Браток, у тебя нет на руке гипса.
Спасатель только ухмыльнулся.
— Вот, а гипс у меня потому, что получил тяжелый пере-
лом в последней игре с кливлендскими коричневыми. Не
могу надеть форму, пока рука не срастется и не снимут гип-
са. Сестра у меня в отделении говорит, что лечит руку втай-
не. Ага, говорит, если не буду давать ей нагрузку, она снимет
гипс, и тогда вернусь в клуб.
Он оперся кулаком на мокрый кафель — встал на три
точки проверить, как ведет себя рука. Макмерфи смотрел
на него с минуту, потом спросил, давно ли он ждет от них
известия, что рука срослась и можно выйти из больницы.
Спасатель медленно поднялся и потер руку. Вид у него был
такой, как будто он обиделся на вопрос Макмерфи, как буд-
то его обвинили в том, что он нежный и носится со своими
болячками.
— Я на принудительном лечении, — сказал он. — Будь
моя воля, я бы давно вышел. Может, я и не сыграю в пер-
вом составе с такой рукой, но полотенца я мог бы склады-
184
Над кукушкиным гнездом
вать, правильно? Мог бы что-нибудь делать. А сестра у ме-
ня в отделении говорит врачу, что я еще не готов. Парши-
вые полотенца складывать в раздевалке — и то не готов. —
Он повернулся и пошел к своему спасательному стулу, за-
брался по лестнице на стул, как пьяная горилла и посмот-
рел на нас оттуда, выпятив нижнюю губу. — Меня забрали за
пьяное хулиганство, и я тут восемь лет и восемь месяцев, —
сказал он.
Макмерфи оттолкнулся от бортика и поплыл стоя, за-
думчивый: он получил шесть месяцев колонии, два отсидел,
четыре оставалось — и больше четырех он не согласен си-
деть взаперти. В сумасшедшем доме он уже почти месяц, и,
может быть, здесь лучше, чем в колонии, — на мягких кро-
ватях, с апельсиновым соком на завтрак, — но не настолько
лучше, чтобы кантоваться здесь пару лет.
Он доплыл до ступенек в мелкой части бассейна и ос-
тальное время просидел там, теребя клок шерсти под гор-
лом и хмурясь. Я посмотрел, как он сидит один и хмурится,
вспомнил, что сказала на собрании сестра, и испугался.
Когда нам свистнули выходить из воды и мы поплелись
в раздевалку, навстречу к бассейну шло другое отделение, а
в душевой, в ножной ванне, через которую все должны
пройти, лежал малый из их отделения. У него была боль-
шая губчатая розовая голова и раздутые таз и ноги — будто
кто схватил пузырь с водой и сжал посредине, — он лежал
на боку в ножной ванне и повизгивал, как сонный тюлень.
Чесвик с Хардингом подняли его на ноги, но он тут же лег
обратно. Толова его плавала в дезинфекции. Макмерфи на-
блюдал, как они поднимают его второй раз.
— Что еще за чудо? — спросил он.
— У него гидроцефалия, — сказал Хардинг, — кажется,
какое-то лимфатическое нарушение. Голова наполняется
жидкостью. Помоги поднять.
Они отпустили парня, и он опять лег в ножную ванну,
выражение лица у него было терпеливое, беспомощное и
упрямое, он пускал ртом голубые пузыри в молочной воде.
Хардинг еще раз попросил Макмерфи помочь и опять на-
185
Кен Кизи
клонился с Чесвиком к парню, Макмерфи протиснулся ми-
мо них, перешагнул через парня и встал под душ.
— Пускай лежит, — сказал он из-под душа. — Может, он
глубокой воды не любит.
Я понял, что происходит. На другой день он всех уди-
вил: встал рано и отмыл уборную до блеска, а потом по
просьбе санитаров занялся полом в коридоре. Всех удивил,
кроме старшей сестры — она словно бы не увидела тут ниче-
го удивительного.
А днем на собрании Чесвик сказал, что все решили не
уступать в истории с сигаретами, и сказал:
— Я не маленький, чтобы от меня прятали сигареты,
как сладкое! Надо что-то делать с этим, правильно, Мак?
Он ждал, что Макмерфи его поддержит, но в ответ ни-
чего не услышал.
Он посмотрел в угол, где обычно сидел Макмерфи. Все
посмотрели. Макмерфи сидел там, разглядывая колоду карт,
которая то исчезала вдруг у него в руках, то появлялась. Он
даже головы не поднял. Стало ужасно тихо; только шлепали
сальные карты да тяжело дышал Чесвик.
— Надо же что-то делать! — вдруг закричал Чесвик. — Я
не маленький! — Он топнул ногой и огляделся так, как будто
заблудился и вот-вот заплачет. Он стиснул кулаки и прижал
к своей пухлой грудке. Кулаки были как розовые мячики на
зеленом, и стиснул он их так, что весь дрожал.
Он и раныпе-то большим не казался; он был низенький,
толстый, с лысой макушкой, которая светилась, как розо-
вый доллар, а сейчас, когда он стоял один-одинешенек по-
среди дневной комнаты, он вообще выглядел крохотным.
Чесвик посмотрел на Макмерфи, но тот на него не смотрел,
и тогда он стал обводить глазами весь ряд острых, ища под-
моги. И все по очереди отводили взгляд, не хотели его под-
держать, и паника у него на лице проступала все сильнее и
сильнее. Наконец его взгляд дошел до старшей сестры. Он
снова топнул ногой.
— Я требую что-то сделать! Слышите? Я требую что-то
сделать! Что-нибудь! Что-нибудь! Что...
186
Над кукушкиным гнездом
Двое больших санитаров схватили его сзади за руки, а
маленький накинул на него ремень. Он осел, будто его про-
кололи, и двое больших уволокли его в буйное; слышен был
мокрый стук, когда его тащили вверх по ступенькам. Когда
они возвратились и сели, старшая сестра повернулась к це-
почке острых. С тех пор как утащили Чесвика, никто не про-
ронил ни слова.
— Будет еще дискуссия, — спросила она, — о нормирова-
нии сигарет?
1ляжу на зачеркнутую строчку лиц у стены напротив
меня, глаза мои доходят до угла, где Макмерфи в своем
кресле отрабатывает одноручный съем колоды... и белые
трубки в потолке снова накачивают замороженный свет...
чувствую его, лучи проходят в самый мой живот.
Макмерфи перестал заступаться за нас, и среди острых по-
шли разговоры, что он решил перехитрить старшую сестру,
прослышав, что его хотят отправить в буйное, решил пока
вести себя смирно, не давать ей повода. Другие говорят, что
он ее усыпляет, а потом выкинет новую штуку, покрепче и
повреднее прежних. Собираются кучками, гадают, рассуж-
дают.
Но я-то знаю почему. Слышал его разговор со спасате-
лем. Осторожным становится, больше ничего. Вот и папа
стал таким, когда понял, что не одолеет эту группу из горо-
да, которая уговаривала правительство строить плотину —
ради денег и рабочих мест и чтобы избавиться от нашей де-
ревни: пусть это рыбное племя получит от правительства
двести тысяч долларов и убирается со своей вонью куда-ни-
будь подальше! Папа умно сделал, что подписал бумаги, —
если бы упирался, ничего бы не выгадал. Рано или поздно
правительство все равно бы добилось своего, а так хоть
племени заплатили. Умно поступил. Я это понял. Он пошел
на попятный, потому что это было самое умное, а не по ка-
ким-то там причинам, о которых фантазировали острые.
Он ничего не объяснял, но я понял и сказал себе, что это
самое умное. Я повторял себе снова и снова: это безопасно.
187
Кен Кизи
Как спрятаться. Это умно, тут спору быть не может. Я пони-
маю, что он делает.
А однажды утром поняли все острые, поняли, почему
он на самом деле отступил и что они просто обманывали
себя, когда они фантазировали о всяких других причинах.
Он молчит о разговоре со спасателем, но они поняли. На-
верно, сестра передала это ночью в спальню по тонким ли-
ниям в полу — а то как бы могли понять все сразу? И утром,
когда Макмерфи вошел в дневную комнату, они смотрели
на него совсем по-другому. Не так, как будто злы на него
или даже разочарованы, они знают не хуже меня, что стар-
шая сестра выпустит его отсюда только в том случае, если
он будет слушаться, — и все же смотрели так, словно жале-
ли, что он не может поступить иначе.
Даже Чесвик понял и не держал на Макмерфи зла за то,
что он не затеял скандала из-за сигарет. Чесвик вернулся из
буйного в тот же день, когда сестра передала известие в
спальню по проводам, и сам сказал Макмерфи, что понима-
ет, почему он себя так вел, и что умнее ничего не придума-
ешь в таких обстоятельствах, и если бы он вовремя подумал
о том, что Мак здесь на принудительном лечении, то, конеч-
но, не подставил бы его. Он сказал это Макмерфи, пока нас
вели в бассейн. Но как только мы подошли к бассейну, он
сказал: а все^гаки хотелось бы что-нибудь сделать — и ныр-
нул в воду. И почему-то пальцы у него застряли в решетке,
закрывавшей спускную трубу на дне бассейна, и ни здоро-
вый спасатель, ни Макмерфи, ни оба черных санитара не
могли его отцепить, а к тому времени, когда достали отверт-
ку, отвернули решетку и вытащили Чесвика, все еще сжи-
мавшего решетку короткими синевато-розовыми пальцами,
он уже был утопленником.
В очереди за обедом вижу, как впереди взлетел в воздух
поднос, — зеленое пластмассовое облако пролилось моло-
ком, горохом и овощным супом. Сефелт вытряхивается из
очереди на одной ноге, вздев руки, падает навзничь, выгнув-
шись крутой дугой, и глаза его, перевернутые вверх белка-
ми, пролетают мимо меня. Со стуком, похожим на стук кам-
188
Над кукушкиным гнездом
ня в воде, голова его ударяется о кафель, но он по-прежнему
выгнут—дрожащим, трясущимся мостиком. Сканлон с Фре-
дриксоном бросаются на помощь, но большой, санитар от-
талкивает их и выхватывает из кармана плоскую палочку,
обмотанную изоляционной лентой и покрытую коричневы-
ми разводами. Он раскрывает Сефелту рот, всовывает палку
между зубами, и я слышу, как она хрустит. Во рту у меня при-
вкус щепок. Судороги у Сефелта делаются медленнее и силь-
нее, он лягает пол негнущимися ногами и встает на мост, по-
том падает — выгибается и падает, все медленней и
медленней, потом входит старшая сестра, становится над
ним, и он обмякает, растекается по полу серой лужицей.
Она сложила перед собой руки, будто свечку держит, и
смотрит на его остатки, вытекающие из манжет рубашки и
брюк.
— Мистер Сефелт? — говорит она санитару.
— Он самый. — Санитар пробует выдернуть свою палоч-
ку. — Миста Сефелт.
— И мистер Сефелт утверждал, что больше не нуждается
в лекарствах... — Она кивает головой и отступает на шаг. Се-
фелт растекся около ее белых туфель. Она поднимает голо-
ву, оглядывает собравшихся кружком острых. Снова кивает
и повторяет: — ...Не нуждается в лекарствах. — Она улыбает-
ся жалостливо, терпеливо и в то же время с отвращением —
заученная мина.
Макмерфи ничего подобного не видел.
— Что с ним? — спрашивает он.
Она смотрит на лужицу, не поворачиваясь к Макмерфи.
— Мистер Сефелт — эпилептик, мистер Макмерфи. Это
значит, что, если он не следует советам медиков, с ним в
любую минуту может случиться такой припадок. Но он же
лучше всех знает. Мы говорили ему, что, если не будет при-
нимать лекарство, с ним это непременно случится. Он уп-
рямился — и очень глупо.
Из очереди, ощетиня брови, выходит Фредриксон.
Этот жилистый, малокровный человек со светлыми волоса-
ми, густыми светлыми бровями и длинным подбородком
189
Кен Кизи
иногда держится свирепо, как Чесвик в свое время, — кри-
чит, отчитывает и ругает кого-нибудь из сестер, говорит,
что уйдет из этой поганой больницы! Ему всегда дают по-
орать и погрозить кулаком, пока он сам не утихнет, а потом
говорят: “Если вы кончили, мистер Фредриксон, мы сейчас
оформляем выписку” — и держат пари на сестринском по-
сту, через сколько он постучится в окно с виноватым видом
и попросит прощения: “Не обращайте внимания на то, что
наговорил сгоряча, и положите эти справки под сукно на де-
нек-другой, ладно?”
Он подходит к сестре, грозит ей кулаком:
— Ах вот как? Так, значит, да? Казнить будете Сефа, как
будто он это сделал вам назло?
Она успокоительно кладет руку ему на плечо, и кулак у
него разжимается.
— Ничего страшного, Брюс. Все пройдет у вашего дру-
га. Видимо, он не принимал дилантин. Просто не знаю, что
он с ним делает.
Знает не хуже других: Сефелт держит капсулы во рту, а
после отдает их Фредриксону. Сефелт не хочет принимать
их из-за того, что называет “губительным побочным дейст-
вием”, а Фредриксон хочет двойную дозу, потому что до
смерти боится припадка. Сестра все знает, это слышно по
ее голосу, но, посмотреть на нее, какая она сейчас добрая,
как сочувствует, — подумаешь, что она ни сном ни духом не
ведает о делах между Фредриксоном и Сефелтом.
— Ну, да, — говорит Фредриксон, но распалить себя боль-
ше не может. — Ну, да, только не надо делать вид, что все так
просто — принял лекарство или не принял. Вы знаете, как
Сеф беспокоится о своей внешности — и оттого, что женщи-
ны считают его уродом, и он думает, что от дилантина...
— Знаю, — говорит она и снова трогает его за руку. — И
свое облысение он приписывает лекарству. Бедный старик.
— Он не старик!
— Знаю, Брюс. Почему вы так расстроены? Не могу по-
нять, что происходит между вами и вашим другом, почему
вы его так защищаете!
19°
Над кукушкиным гнездом
— Ах, черт! — говорит он и с силой засовывает руки в кар-
маны.
Сестра нагибается, обмахивает себе местечко на полу,
становится на колено и сгребает Сефелта, чтобы придать
ему подобие формы. Потом велит санитару побыть с бед-
ным стариком, а она пришлет сюда каталку — отвезти его в
спальню, и пусть спит до вечера. Она встает, треплет Фред-
риксона по руке, и он ворчит:
— Ну, да, знаете, мне тоже приходится принимать ди-
лантин. Так что я понимаю, с чем имеет дело Сеф. В смыс-
ле, поэтому и... ну, черт...
— Я понимаю, Брюс, что вам обоим приходится пере-
живать, но, по-моему, все что угодно лучше, чем это, вам не
кажется?
Фредриксон смотрит туда, куца она показала. Сефелт со-
брался и наполовину принял прежний вид, взбухает и опа-
дает от глубоких, хриплых, мокрых вдохов и выдохов. На
голове сбоку, где он ударился, растет здоровая шишка, на гу-
бах, на санитар-ской палочке красная пена, а белки глаз по-
степенно возвращаются на место. Руки у него пригвождены
к полу ладонями вверх, и пальцы сгибаются и разгибаются
рывками, как у людей, пристегнутых к крестовому столу в
Шоковом шалмане, когда над ладонями курится дым от эле-
ктрического тока. Сефелт и Фредриксон никогда не были в
Шоковом шалмане. Они отлажены так, чтобы генериро-
вать собственный ток и накапливать в позвоночнике, а если
отобьются от рук, его включают дистанционно, с пульта на
стальной двери поста, — и они на приемном конце подлой
штуки цепенеют так, как будто им заехали прямо в крестец.
И никакой возни, не надо таскать их на шок.
Сестра легонько потряхивает руку Фредриксона, слов-
но он уснул, и повторяет:
— Даже если учесть вредное действие лекарства, не ка-
жется ли вам, что оно лучше, чем это?
Она смотрит на пол, а Фредриксон поднимает белые
брови, будто впервые видит, как он сам выглядит, по край-
191
Кен Кизи
ней мере один раз в месяц. Сестра улыбается, треплет его
по руке и, уже шагнув к двери, взглядом укоряет острых за
то, что собрались и глазеют на такое дело; потом уходит, а
Фредриксон ежится и пробует улыбнуться.
— Сам не знаю, за что я взъелся на нашу старушку... ведь
она ничего плохого не сделала, никакого повода не дала,
правда?
Не похоже, что он ждет ответа, он как бы в недоуме-
нии, что не может найти причину своей злости. Он опять
ежится и потихоньку отодвигается от остальных. Подхо-
дит Макмерфи и тихо спрашивает его, что же они прини-
мают.
— Дилантин, Макмерфи, противосудорожное, если те-
бе так надо знать.
— Оно что, не помогает?
— Да нет, помогает... если принимаешь.
— Тогда что за базар — принимать, не принимать?
— Смотри, если тебе так интересно! Вот из-за чего ба-
зар. — Фредриксон оттягивает двумя пальцами нижнюю гу-
бу и показывает бескровную, в розовых лохмотьях десну
под длинными белыми зубами. — Дехны, — говорит он, не
отпуская губу. — От дилантина гниют дехны. А от фрифадка
жубы крошатша. И ты...
Звук с пола. Там кряхтит и стонет Сефелт, а санитар как
раз вытаскивает вместе со своей обмотанной палочкой два
зуба.
Сканлон берет поднос и уходит от группы со словами:
— Проклятая жизнь. Принимаешь — кошмар и не при-
нимаешь — кошмар. Какой-то чудовищный тупик, так я
скажу.
Макмерфи говорит:
— Да, я понимаю тебя. — И смотрит на расправляющее-
ся лицо Сефелта. А у него самого лицо осунулось, оно ста-
новится таким же озадаченным и угнетенным, как лицо на
полу.
Не знаю, какой там сбой произошел в механизме, но
его уже наладили снова. Возобновляется четкий расчис-
192
Над кукушкиным гнездом
ленный ход по коридору дня: шесть тридцать - подъем,
семь — столовая, выдают головоломки для хроников и кар-
ты для острых... Вижу, как на посту белые руки старшей се-
стры парят над пультом.
Иногда меня берут вместе с острыми, иногда не берут.
Один раз берут с ними в библиотеку, я захожу в техничес-
кий отдел, стою, гляжу на названия книг по электронике,
книг, которые помню с того года, когда учился в колледже;
помню, что в этих книгах: схемы, уравнения, теории - твер-
дые, надежные, безопасные вещи.
Хочу заглянуть в книгу, но боюсь. Рукой пошевелить бо-
юсь. Я словно плаваю в пыльном желтом воздухе библиоте-
ки посредине между дном и крышкой. Штабеля книг колеб-
лются надо мной, зигзагами уходят вверх под дикими
углами друг к другу. Одна полка загибается влево, одна —
вправо. Некоторые клонятся на меня, и я не понимаю, по-
чему не соскальзывают книги. Они уходят вверх, вверх, на-
сколько хватает глаз, шаткие штабеля, скрепленные план-
ками и пятидесяткой, они подперты шестами, прислонены
к стремянкам, всюду вокруг меня. Вытащу одну книгу — бог
знает какое светопреставление тут начнется.
Слышу, кто-то входит, это санитар из нашего отделе-
ния, он привел жену Хардинга. Входят в библиотеку, разго-
варивая, улыбаются друг другу. Хардинг сидит с книгой.
— Дейл! — кричит ему санитар. — Смотрите, кто при-
шел к вам в гости. Я сказал ей, для посещения другие часы,
а она меня так умасливала, что прямо сюда привел. — Он ос-
тавляет ее с Хардингом и уходит, сказав на прощание таин-
ственно: — Так не забудьте, слышите?
Она посылает санитару воздушный поцелуй, потом по-
ворачивается к Хардингу, выставив вперед бедра.
— Здравствуй, Дейл.
— Дорогая, — говорит он, но не делает ни шагу навст-
речу.
Все наблюдают за ним, он оглядывается на зрителей.
Она с него ростом. У нее туфли на высоких каблуках и
черная сумочка, и она несет ее не за ручку, а как книгу. Ее
193
Кен Кизи
красные ногти — будто капли крови на черной лакирован-
ной коже.
— Мак! — Хардинг зовет Макмерфи, сидящего в другом
конце комнаты с книжкой комиксов. — Если прервешь на
минуту свои литературные изыскания, я представлю тебя
моей благоверной Немезиде; я мог бы выразиться баналь-
нее: моей лучшей половине — но, по-видимому, эта формула
предполагает некое равенство, правда?
Он пробует засмеяться, и два его тонких костяных
пальца ныряют в карман рубахи за сигаретами, суетливо
выдергивают последнюю из пачки. Сигарета дрожит, пока
он несет ее ко рту. Ни он, ни жена еще не двинулись друг к
другу.
Макмерфи рывком поднимается со стула и, подходя к
ним, снимает шапку. Жена Хардинга смотрит на него и улы-
бается, подняв бровь.
— Добрый день, миссис Хардинг, — говорит Макмерфи.
Она улыбается в ответ еще радостнее, чем прежде, и го-
ворит:
— Терпеть не могу “миссис Хардинг”. Мак, зовите меня
Верой, а?
Они втроем садятся на диванчик, где сидел Хардинг, и
он рассказывает жене про Макмерфи, про то, как Макмер-
фи насолил старшей сестре, а она улыбается и говорит, что
ее это нисколько не удивляет. Во время рассказа Хардинг
возбуждается, забывает про свои руки, и они ткут из возду-
ха картину, такую ясную, что можно видеть глазами, вытан-
цовывают рассказ под музыку его голоса, как две красивые
балерины в белом. Его руки могут быть чем угодно, но, кон-
чив рассказ, он сразу замечает, что Макмерфи и жена на-
блюдают за руками, и зажимает их между колен. Он смеет-
ся над этим, а жена говорит:
— Дейл, когда ты научишься смеяться, а не пищать по-
мышиному?
То же самое сказал ему в первый день Макмерфи, но
как-то по-другому; слова Макмерфи успокоили Хардинга, а
слова жены заставляют еще больше нервничать.
194
Над кукушкиным гнездом
Она просит сигарету, Хардинг снова лезет пальцами в
карман, там пусто.
— Нам выдают по норме, — говорит он и сводит худые
плечи, словно пытается спрятать недокуренную сигарету, —
пачка в день. Когда остаешься ни с чем, Вера, моя дорогая,
рыцарство затруднительно.
— Ах, Дейл, ты у нас всегда внакладе, правда?
Он смотрит на нее с улыбкой и лихорадочно, проказли-
во косит хитрым глазом.
— Мы говорим в переносном смысле или все еще о кон-
кретных, сиюминутных сигаретах? Впрочем, не важно —
ты знаешь ответ на вопрос, даже если вложила в него двой-
ной смысл.
— Я спросила то, что спросила, Дейл, без никакого
двойного смысла...
— Без всякого двойного смысла, милая; в “без никакого”
есть некое излишество. Макмерфи, по безграмотности Ве-
рина речь вполне может сравниться с вашей. Понимаешь,
дорогая, “никакого” уже предполагает...
— Ладно! Хватит! Двойной так двойной. Понимай как
хочешь. Я сказала, ты всегда остаешься с ничем, и точка!
— Остаюсь ни с чем, мое одаренное юное дитя.
Она сердито смотрит на Хардинга, потом поворачива-
ется к Макмерфи, сидящему рядом.
— А вы, Мак? Вы справитесь с этим трудным делом —
угостите женщину сигаретой?
Пачка уже лежит у него на коленях. Он смотрит на пач-
ку так, как будто жалеет об этом, потом говорит:
— Я всегда с куревом. А почему — потому что стреляю.
Стреляю при каждом удобном случае, и у меня пачка живет
дольше, чем у Хардинга. Он курит только свои. Поэтому и
кончаются они у него скорее...
— Друг мой, не надо оправдывать мои слабости. Это не
соответствует вашему образу и не украшает моего.
— Да, не украшает, — говорит жена.—Тебе остается толь-
ко поднести мне спичку.
195
Кен Кизи
И она так сильно наклоняется к его спичке, что я через
всю комнату могу заглянуть ей в блузку.
Потом она говорит о его приятелях, когда они наконец
перестанут заезжать к ней и спрашивать Хардинга.
— Знаете эту породу, Мак? — говорит она. — Такие стиль-
ные молодые люди с длинными, красиво расчесанными во-
лосами и так изящно взмахивают вялыми ручками.
Хардинг спрашивает, только ли его они хотят навес-
тить, а она говорит, что те, кто ее навещает, не вялыми руч-
ками машут.
Она вдруг встает и говорит, что ей пора. Пожимает ру-
ку Макмерфи, говорит, что надеется на новые встречи, и
уходит из библиотеки. Макмерфи не может произнести ни
слова. Когда застучали ее высокие каблуки, все снова по-
вернули головы и смотрели, пока она не скрылась за пово-
ротом коридора.
— Ну, что скажете? — спрашивает Хардинг.
Макмерфи встрепенулся.
— У ней исключительные баллоны, — все, что он может
сказать. — Не меньше, чем у нашей старушки Гнусен.
— Я не в физическом смысле, мой друг, я имел в виду...
— Какого хрена, Хардинг! — вдруг кричит Макмерфи. —
Не знаю я, что сказать! Чего ты от меня хочешь? Сваха я те-
бе? Я одно знаю: и так-то все не очень велики, но, похоже,
каждый только тем и занят в жизни, что пригибает пониже
всех остальных. Знаю, чего ты от меня хочешь: хочешь,
чтобы я тебя жалел, сказал, что она настоящая стерва. Так
и ты обращался с ней не как с королевой. Пошел к черту со
своими “Что скажешь?”! У меня своих неприятностей по
горло, еще твоими заниматься. Так что кончай! — Он обво-
дит взглядом остальных. — И вы все! Отвяжитесь от меня,
поняли?
Он нахлобучивает шапку на голову и идет через всю
комнату к своим комиксам. Острые переглядываются, ра-
зинув рты. На них-то зачем раскричался? Никто к нему не
привязывался. Ничего у него не просят, с тех пор как поня-
ли, что он боится здесь застрять и решил вести себя смир-
196
Над кукушкиным гнездом
но. Все удивлены тем, что он взъелся на Хардинга, и не мо-
гут понять, почему он схватил книгу со стула, сел и держит
ее перед лицом—то ли чтобы люди на него не смотрели, то
ли чтобы самому не смотреть на людей. Вечером, за ужи-
ном, он извиняется перед Хардингом и говорит, что сам не
знает, почему так завелся в библиотеке. Хардинг говорит,
что, может быть, из-за его жены: люди часто от нее заводят-
ся. Макмерфи смотрит в свою чашку кофе, потом говорит:
— Не знаю. Я только сегодня с ней познакомился. Не
из-за нее же, черт возьми, у меня плохие сны всю неделю.
— Ах, мистер Макмерфи, — кричит Хардинг, совсем как
молоденький стажер, который ходит на собрания, — вы не-
пременно должны рассказать нам об этих снах. Подождите,
я возьму карандаш и блокнот. — Хардингу неловко, что пе-
ред ним извинялись, и он паясничает. Взял салфетку и лож-
ку и делает вид, что записывает. — Так. Что же именно вы ви-
дели в этих... э-э... снах?
Макмерфи даже не улыбнулся.
— Не знаю. Ничего, кроме лиц... по-моему, только лица.
На другое утро Мартини за пультом в ванной изобража-
ет пилота на реактивном самолете. Картежники оторва-
лись от покера и с улыбкой наблюдают представление.
— И-и-и-а-о-о-у-у-м. Я земля, я земля: замечен объект, со-
рок — тысяча шестьсот, вероятно, ракета противника. Вы-
полняйте задачу! И-и-а-о-о-у-м-м.
Крутит наборный диск, двигает рычаг вперед, клонится
на вираже. Устанавливает регулятор с краю на “полный”, но
вода из патрубков в кафельном полу не идет. Гидротерапию
больше не применяют, вода отключена. Новеньким хроми-
рованным оборудованием и стальным пультом ни разу не
пользовались. Если не считать хрома, пульт и души в точно-
сти похожи на те, которыми лечили в прежней больнице
пятнадцать лет назад: струи из патрубков достают любую
часть тела под любым углом; техник в резиновом фартуке
стоит в другом конце комнаты за пультом, управляет патруб-
ками, куда им брызнуть, сильно ли, горячо ли; распылитель
открыт — гладит, успокаивает, закрыт — бьет иглой; ты ви-
197
Кен Кизи
сишь между наконечниками на парусиновых ремнях, мок-
рый, дряблый, сморщенный, а техник балуется своей иг-
рушкой.
— И-и-и-а-а-о-о-у-у-м-мм... Земля, земля: вижу ракету, беру
на прицел...
Мартини нагибается и целится поверх пульта через
кольцо патрубков. Зажмуривает глаз, смотрит другим через
кольцо.
— Есть цель! Готовься... По цели... Огонь!
Он отдергивает руки от пульта и резко выпрямляется,
волосы у него разлетелись, выпученные глаза глядят на ду-
шевую кабину с диким испугом, так что все картежники по-
ворачиваются на стульях и смотрят, что он там увидел, — но
не видят ничего, кроме пряжек, висящих на новеньких же-
стких брезентовых ремнях среди патрубков.
Мартини поворачивается и смотрит только на Макмер-
фи. Больше ни на кого.
— Ты видел их? Видел?
— Кого, Март? Ничего не вижу.
— В ремнях! Видел?
Макмерфи оборачивается и, щурясь, смотрит на душ.
— Не-а. Ничего.
— Подожди минуту. Им надо, чтобы ты их увидел, — го-
ворит Мартини.
— Иди к черту, сказал тебе, никого не вижу! Понял? Ни-
кого!
— Ага, — говорит Мартини. Он кивает и отворачивает-
ся от душа. — Ну, я их тоже не видел. Я пошутил.
Макмерфи снимает колоду и с треском вдвигает поло-
винки одна в другую.
— Н-да.... не нравятся мне такие шутки, Март. — Он
снимает, чтобы еще раз перетасовать, и карты разлетают-
ся так, словно колода взорвалась между двумя дрожащими
руками.
Помню, это тоже было в пятницу, через три недели по-
сле того, как мы голосовали насчет телевизора, — всех, кто
мог ходить, погнали в первый корпус — якобы на рентген
198
Над кукушкиным гнездом
грудной клетки, нет ли туберкулеза, а на самом деле прове-
рить, нормально ли работает у нас аппаратура.
Сидим в коридоре на длинной скамье, кончающейся у
двери “Рентген”. Рядом с рентгеном дверь УХГ, там нам зи-
мой проверяют горло. По другой стене коридора другая
скамья, и она кончается у той металлической двери. С за-
клепками. И без надписи. Там между двумя санитарами
дремлют двое людей, а еще одного уже лечат, и я слышу его
крики. Дверь открывается внутрь — хууп, — вижу, в комнате
мерцают радиолампы. Выкатывают еще дымящегося паци-
ента, я хватаюсь за скамью, чтобы не всосало в ту дверь.
Черный санитар и белый поднимают со скамейки одного
пациента, он шатается и спотыкается — начинен лекарства-
ми. Перед шоком обычно дают красные капсулы. Его втал-
кивают в дверь, и техники подхватывают его под мышки.
Вижу, он сообразил, куда его притащили, обоими каблука-
ми тормозит по цементному полу, но его волокут к столу...
Потом дверь захлопывается — пумп, металл по резиновой
прокладке, — и я его больше не вижу.
— Слушай, что они там делают? — спрашивает Макмер-
фи у Хардинга.
— Там? A-а, ну как же. Ты еще не имел удовольствия.
Жаль. Это каждый должен пережить. — Хардинг сплетает
пальцы на затылке и откидывается, глядя на дверь. — Это
Шоковый шалман, я тебе как-то рассказывал о нем, мой
Друг, ЭШТ, электрошоковая терапия. Здесь счастливчикам
предоставляют, бесплатное путешествие на луну. Нет, если
подумать, не совсем бесплатное. Вместо денег расплачива-
ешься за услугу мозговыми клетками, а у каждого их просто
миллиарды на счету. Совсем незаметный убыток.
Нахмурясь, смотрит на одиночку, оставшегося на скамье.
— Нынче, кажется, мало клиентуры, не сравнить с былы-
ми днями, но се ля ви, моды приходят и уходят. Боюсь, что
мы свидетели заката ЭШТ. Наша милая старшая сестра—од-
на из немногих, у кого хватает мужества постоять за высо-
кую древнюю фолкнеровскую традицию в лечении инвали-
дов разума: выжигание по мозгу.
199
Кен Кизи
Дверь открывается. С жужжанием выкатывается катал-
ка, никто не толкает ее, на двух колесах вписывается в по-
ворот и, дымясь, исчезает в коридоре. Макмерфи смотрит,
как забирают последнего больного и закрывают дверь.
— Так вот что делают... — Макмерфи прислушался. —
Приводят сюда и пускают электричество в голову?
— Да, это сжатое описание происходящего.
— За каким чертом?
— Ну как же? Разумеется, для блага пациента. Здесь все
делается для блага пациента. Пожив только в нашем отде-
лении, ты можешь прийти к выводу, что больница — гро-
мадный эффективный механизм, который функциониро-
вал бы вполне хорошо, если бы ему не навязывали
пациента, но это не так. ЭШТ не всегда используется в ка-
рательных целях, как использует ее наша сестра, и со сто-
роны персонала — это отнюдь не чистый садизм. Многих
записанных в неизлечимые шок привел в порядок, так же
как некоторым помогла лоботомия и лейкотомия. У элект-
рошока есть свои преимущества: он дешев, быстр, совер-
шенно безболезнен. Он просто вызывает корчи.
— Что за жизнь,—стонет Сефелт.—Дают таблетки, что-
бы остановить припадок, другим дают шок, чтобы устро-
ить припадок.
Хардинг наклоняется к Макмерфи и объясняет:
— А изобрели его так: два психиатра отправились на
бойню, неизвестно, из какого извращенного интереса, и на-
блюдали, как забивают скот ударом кувалды между глаз. Они
заметили, что не каждая скотина умирает, что некоторые
падают на пол в состоянии, весьма напоминающем эпилеп-
тические судороги. “Ah, zo,1 — говорит первый врач. — Это
есть то, что нам нужно для наших пациентов, — индуциро-
ванный припадок!” Его коллега, конечно, согласился. Было
известно, что люди, перенесшие эпилептический припа-
док, на время успокаиваются и утихают, а буйные индиви-
ды, совершенно не способные к контакту, после судорог
1 О, вот (нем.}.
200
Над кукушкиным гнездом
могут вести разумный разговор. Никто не знал почему; и до
сих пор не знают. Но было ясно, что, если вызвать припа-
док у неэпилептика, результаты могут быть самые благо-
приятные. И вот перед ними стоял человек, то и дело вы-
зывавший судороги с замечательным апломбом.
— Я думал, там работают кувалдой, а не бомбой, — гово-
рит Сканлон.
Хардинг говорит в ответ, что оставляет его слова без
внимания, и продолжает рассказ:
— Боец работает молотом. И вот здесь у коллеги воз-
никли некоторые сомнения. Как-никак, человек не корова.
Кто его знает, вдруг молот скользнет и сломает нос? А то и
выбьет все зубы? Куца же им тогда деться при таких высо-
ких ценах на протезирование? Если надо бить человека по
голове, нужно что-то более надежное и точное, чем кувал-
да, и они остановились на электричестве.
— Черт, а они не подумали, что могут навредить? Неуж-
то публика не подняла шум?
— Кажется, вы не вполне понимаете публику, мой друг;
у нас в стране, когда что-то не в порядке, самый лучший
способ исправления — это самый быстрый способ.
Макмерфи трясет головой.
— Ну и ну! Электричеством в голову. Это вроде электри-
ческого стула за убийство.
— По задачам эти два мероприятия более родственны,
чем вам кажется; и то и другое — лечение.
— Ты говоришь, не больно?
— Я лично это гарантирую. Совершенно безболезнен-
но. Один удар — и вы сразу теряете сознание. Ни газа, ни
иглы, ни кувалды. Абсолютно безболезненно. Но дело в
том, что второго раза никто не хочет. Ты... меняешься. За-
бываешь. Это как если бы... — Он прижимает ладони к ви-
скам, зажмуривает глаза. — Как если бы удар запускал ди*
кую рулетку образов, чувств, воспоминаний. Эти рулетки
ты видел на разъездных аттракционах; мошенник берет у
тебя деньги и нажимает кнопку. Дзинь! Загорелась, зажуж-
жала, цифры кружатся и кружатся вихрем, и та, что выпа-
201
Кен Кизи
дет тебе, может выиграть, а может и не выиграть, и тогда
играй снова. Плати ему за новую попытку, сынок, плати
ему.
— Охолони, Хардинг.
Открывается дверь, выезжает каталка с человеком, на-
крытым простыней, и техники уходят пить кофе. Макмер-
фи взъерошивает волосы.
— Что-то не укладываются у меня в голове эти дела.
— Какие? Лечение шоком?
— Ага. Нет. Не только это. А все... — Он делает круговое
движение рукой. — Все, что здесь творится.
Хардинг трогает Макмерфи за колено.
— Мой друг, усталому уму дай отдых. Вероятнее всего, те-
бе не стоит опасаться электрошока. Он почти вышел из мо-
ды и, подобно лоботомии, используется только в крайних
случаях, когда не помогают остальные средства.
— Так, а лоботомия — это когда вырезают кусочкимозга?
— И опять ты совершенно прав. Ты очень поднаторел в
жаргоне. Да, вырезают из мозга. Кастрация лобных долей.
Видимо, раз ей нельзя резать ниже пояса, она будет резать
выше глаз.
— Ты про Гнусен?
— Совершенно верно.
— Не знал, что это сестра решает.
— Совершенно верно, она.
Макмерфи, похоже, рад, что разговор перешел с лобо-
томии и шока на старшую сестру. Спрашивает у Хардинга,
почему, он думает, она такая вредная. У Хардинга, Сканло-
на и некоторых других самые разные соображения на этот
счет, они начинают рассуждать о том, в ней ли корень всех
здешних зол, и Хардинг говорит, что большинство зол — от
нее. Почти все считают так же, но Макмерфи уже сомнева-
ется. Он говорит, что раньше тоже так думал, а теперь не
знает. Он не думает, что, если ее убрать, многое изменится:
за всем этим кабаком стоит что-то большее, и он пытается
объяснить, что это такое. Но объяснить не может и прекра-
щает попытки.
202
Над кукушкиным гнездом
Макмерфи не знает, а только почуял то, что я давно по-
нял: главная сила — не сама старшая сестра, а весь Комби-
нат, по всей стране раскинувшийся Комбинат, и старшая се-
стра у них — всего лишь важный чиновник.
Остальные не согласны с Макмерфи. Они говорят: мы
знаем, в чем беда, — а потом начинают спорить. Спорят, по-
ка Макмерфи не обрывает их.
— Мать честная, только послушать вас, — говорит Мак-
мерфи. — Уши вянут, ей-богу. Только и слышишь — жалобы,
жалобы, жалобы. На сестру, на персонал, на больницу. Скан-
лон хочет разбомбить заведение. У Сефелта во всем винова-
ты лекарства. У Фредриксона — семейные неприятности.
Просто ищете, на что свалить.
Он говорит, что старшая сестра — просто озлобленная
бессердечная старуха, и зря они хотят столкнуть его с ней
лбами — ерунда это, и ничего хорошего из этого не выйдет,
в особенности для него. От нее избавишься, а от настоя-
щей, скрытой заразы, из-за которой все жалобы, не изба-
вишься.
— Ты думаешь? — говорит Хардинг. — Тогда, если ты
вдруг так просветился в вопросах душевного здоровья, в
чем источник бед? Эта настоящая, как ты изящно выразил-
ся, скрытая зараза.
— Говорю тебе, не знаю. Я ничего похожего не видел. —
С минуту он сидит тихо, прислушиваясь к гудению из рент-
геновского кабинета. — А если бы все дело было в том, о чем
вы толкуете, например только в этой перезрелой сестре и
ее спальных затруднениях, тогда разреши ее затруднения,
разложи ее — и ваших бед как не бывало.
Сканлон хлопает в ладоши.
— Черт возьми! Точно. Ты уполномочен, Мак, ты тот
производитель, который справится с работой.
— Я? Нет. Нет уж. Не на того напали.
— Почему нет? Столько разговоров о трахе, я думал, ты
супержеребец.
— Браток, я намерен держаться от старой стервятницы
как можно дальше.
203
Кен Кизи
— Это я заметил, — с улыбкой говорит Хардинг. — Что
произошло между вами? Одно время ты прижал ее к кана-
там — потом отпустил. Внезапная жалость к нашему ангелу
милосердия?
— Нет, я кое-что узнал, вот в чем дело. Поспрашивал в
разных местах. Узнал, почему вы, ребята, лижете до крови,
кланяетесь ей, шаркаете и расстилаетесь заместо коврика.
Я допер, для чего вы меня употребляли.
— Ну? Это интересно.
— Что ты, еще как интересно. Мне очень интересно, по-
чему вы, паразиты, не сказали мне, чем я рискую, когда глот-
ничаю над ней. Если она мне не нравится, это не значит,
что я буду нарываться на лишний годик заключения. Быва-
ет, что приходится спрятать гордость в карман и вспом-
нить, чья рубашка ближе к телу.
— О, друзья, не кажется ли вам, что есть какие-то осно-
вания для слухов, будто наш мистер Макмерфи принял
здешние порядки, желая поскорее выписаться?
— Хардинг, ты знаешь, о чем я говорю. Почему ты не
сказал, что она может держать меня здесь сколько хочет?
— Ах, я забыл, что ты на принудительном лечении. — Ли-
цо Хардинга сминается посередине от улыбки. — Да, ты ста-
новишься хитрецом. Прямо как все мы.
— Становлюсь, можешь не сомневаться. Почему это я
должен бросаться вперед всех, когда вы начинаете ныть,
что спальню запирают и держат сигареты у сестры? Я спер-
ва не понял, чего вы кинулись ко мне все равно как к спаси-
телю. А потом случайно узнал, что от сестер очень сильно
зависит, кого выпустить, а кого нет. И очень быстро раску-
сил вас. Я сказал: “У, эти скользкие ребята прикупили меня,
навьючили на меня свою поклажу. Надо же, обдурили само-
го Р.П.Макмерфи”. — Он задирает подбородок и с ухмыл-
кой смотрит на весь наш ряд. — Вы поймите меня, ребята,
не хочу вас обидеть, но на хрен мне это нужно? Я не мень-
ше вашего хочу отсюда выйти. Мне задираться со старой
стервятницей так же опасно, как вам.
Он ухмыльнулся, подмигивает и большим пальцем ты-
204
Над кукушкиным гнездом
чет Хардинга под ребра: мол, разговор окончен и не держи-
те на меня зла, - но тут Хардинг говорит:
— Нет, тебе, мой друг, гораздо опаснее, чем мне.
Хардинг опять улыбается, опасливо косит глазом, как
норовистая кобыла, и, кажется, даже шею выгнул, сейчас
взбрыкнет. Все передвигаются на одно место вперед.
Мартини выходит из-за рентгеновского экрана, засте-
гивая рубашку, и бормочет:
— Не поверил бы, если бы не видел своими глазами.
А Билли Биббит становится на его место за черным
стеклом.
— Тебе опаснее, чем мне, — снова говорит Хардинг. — Я
здесь добровольно. Не принудительно.
Макмерфи не произносит ни слова. У него все то же
озадаченное выражение лица: что-то вроде не так, а что —
он понять не может. Он сидит, смотрит на Хардинга, озор-
ная улыбка сходит у Хардинга с лица, и он начинает ерзать
оттого, что Макмерфи смотрит на него так странно. Потом
сглатывает и говорит:
— Вообщето у нас в отделении совсем немного народу
лечится принудительно. Только Сканлон и... кажется, кое-
кто из хроников. И ты. Да и в больнице таких немного. Сов-
сем немного.
И останавливается, голос его глохнет под взглядом Мак-
мерфи.
Макмерфи помолчал и тихо говорит:
— Ты брешешь?
Хардинг мотает головой. Вид у него испуганный.
Макмерфи встает и говорит на весь коридор:
— Вы мне брешете?!
Никто не отвечает. Макмерфи расхаживает вдоль ска-
мьи и ерошит густые волосы. Он идет в самый конец очере-
ди, потом в начало, к рентгеновскому аппарату. Аппарат ши-
пит и фыркает на него.
— Ты, Билли... ты-то на принудительном, черт возьми?
Билли спиной к нам стоит на цыпочках, подбородок его
на черном экране.
205
Кен Кизи
— Нет, — говорит он в аппарат.
— Так зачем? Зачем? Ты же молодой парень! Тебе в от-
крытой машине кататься, девок обхаживать. А это... — он
опять взмахивает рукой, — на кой тебе это сдалось?
Билли не отвечает, и Макмерфи поворачивается к
другим.
— Скажите, зачем? Вы жалуетесь, вы целыми днями но-
ете, как вам здесь противно, как вам противна сестра и все
ее пакостные штуки, и оказывается, вас тут никто не дер-
жит. Кое-кого из тех стариков я еще могу понять. Они не-
нормальные. Но вы-то — конечно, таких не на каждом шагу
встречаешь, — но какие же вы ненормальные?
Никто с ним не спорит. Он подходит к Сефелту.
— Сефелт, а с тобой что? Да ничего, кроме припадков.
Черт возьми, мой дядя закидывался так, как тебе и не сни-
лось, и вдобавок дьявола видел в натуре, но в сумасшедший
дом не запирался. И ты бы мог так жить, если бы смелости
хватило...
— Конечно! — Это Билли отвернулся от экрана, в глазах
слезы. — Конечно! — кричит он снова. — Если бы мы были
смелее! Я бы вышел сегодня, если бы смелости хватило.
Мать и мисс Гнусен старые приятельницы, меня бы выпи-
сали до обеда, если бы я был смелее! — Он хватает со ска-
мьи рубашку, пытается надеть, но у него дрожат руки. В
конце концов он отшвыривает ее и снова поворачивается
к Макмерфи. — Думаешь, я хочу здесь оставаться? Думаешь,
я не хочу в открытой машине с девушкой? А над тобой ко-
гда-нибудь смеялись люди? Нет, потому что ты сильный и
спуску не даешь! А я не сильный и драться не умею. И Хар-
динг тоже. И Ф-Фред-риксон. И Се-Сефелт. Да-да... Ты ттак
говоришь, как будто нам нравится здесь жить! A-а, б-беспо-
лезно...
Он плачет и заикается так, что больше ничего сказать
не может; он трет руками глаза — слезы мешают ему смот-
реть. Он содрал на руке один струп и чем больше трет, тем
больше размазывает кровь по глазам и лицу. Потом вслепую
2 об
Над кукушкиным гнездом
бросается по коридору, налетает то на одну стену, то на дру-
гую, лицо у него в крови, и за ним гонится санитар.
Макмерфи оборачивается к остальным, хочет что-то
спросить и открывает рот, но, увидев, как они смотрят на
него, туг же закрывает. Он стоит с минуту перед цепочкой
глаз, похожей на ряд заклепок; потом слабым голосом го-
ворит:
— Мать честная. — Берет шапку, нахлобучивает ее на го-
лову и занимает свое место на скамье. Двое техников воз-
вращаются после кофе, идут в комнату напротив; дверь
открывается — хуууп, — и слышен запах кислоты, как из ак-
кумуляторной во время зарядки. Макмерфи смотрит на эту
дверь.
— Что-то у меня в голове не укладывается...
По дороге обратно в наш корпус Макмерфи плелся в
хвосте, засунув руки в карманы зеленой куртки, нахлобучив
шапку на глаза, задумчивый, с потухшей сигаретой. Все
притихли. Билли Биббита тоже успокоили, он шел впере-
ди между нашим черным санитаром и белым из Шокового
шалмана.
Я поотстал, пристроился к Макмерфи и хотел сказать
ему, чтобы он не волновался, сделать ничего нельзя — я ви-
дел, что какая-то мысль засела у него в голове и он беспоко-
ится, как собака перед норой, когда не знает, кто там, и
один голос говорит: собака, эта нора — не твое дело, боль-
но велика, больно черна, и следы кругом то ли медведя, то
липце кого не лучше. А другой голос, громкий шепот из
глубин ее племени, не хитрый голос, не осторожный, гово-
рит: ищи, собака, ищи!
Я хотел сказать ему, чтобы он не волновался, и уже рот
раскрыл, как вдруг он поднял голову, сдвинул на затылок
шапку, быстро догнал маленького санитара, хлопнул его по
плечу и спросил:
— Сэм, а не завернуть ли нам тут в лавочку, я бы сигарет
взял блок-другой.
Мне пришлось догонять его бегом, и звон сердца взвол-
нованно и тонксг отдавался у меня в голове. Даже в столо-
207
Кен Кизи
вой, когда сердце успокоилось, я продолжал слышать в го-
лове его звон. Этот звон напомнил мне то, что я чувствовал
на футбольном поле холодными осенними вечерами по
пятницам, когда стоял и ждал первого удара по мячу, нача-
ла игры. В голове звенело все громче и громче, казалось, не
смогу устоять на месте больше ни секунды, и тут — удар по
мячу, и звон смолкал, и начиналась игра. Так же, как перед
футболом, звенело сейчас, так же я не мог устоять на месте
от нетерпения. И видел я так же четко и остро, как перед
игрой или как тогда у окна спальни: все вещи обрисовыва-
лись резко, ясно, плотно, я уж и забыл, когда их так видел.
Ряды тюбиков с зубной пастой и шнурков, шеренги темных
очков и шариковых ручек с оттиснутыми прямо на них га-
рантиями, что будут писать вечно, и на масле, и в воде, — а
чтобы охранять это от магазинных воров, высоко на полке
над прилавком сидел глазастый наряд медвежат.
Макмерфи, топая, подошел вместе со мной к прилавку,
засунул большие пальцы в карманы брюк и попросил у про-
давщицы пару блоков “Мальборо”.
— А лучше три. — Он улыбнулся ей. — Собираюсь много
курить.
Звон в голове не прекращался до собрания. Я слушал
вполуха, как они обрабатывают Сефелта, чтобы он отдал
себе отчет в своих затруднениях, а иначе не сможет при-
способиться (“Все от дилантина!” — не выдержав, кричит
он. “Мистер Сефелт, если хотите, чтобы вам помогли, будь-
те честны”, — отвечает она. “Но ведь для этого нужен ди-
лантин; разве он не разрушает мне десны?” Она улыбается:
“Джим, вам сорок пять лет...”), и случайно посмотрел на
Макмерфи, сидевшего в своем углу. Он не баловался коло-
дой карт и не дремал над журналом, как бывало с ним на со-
браниях в последние две недели. И в кресле не сполз. Он
сидел подобравшись, возбужденный и лихой, и переводил
глаза с Сефелта на старшую сестру и обратно. Я смотрел на
него, и звон в голове усиливался. Глаза его под белыми бро-
вями превратились в две голубые полоски и стреляли туда-
сюда, как за покерным столом, когда открывались карты. Я
208
Над кукушкиным гнездом
чувствовал, что с минуты на минуту он выкинет какой-то
дикий фортель и неминуемо угодит в буйное. Такое же вы-
ражение лица я видел у других перед тем, как они набрасы-
вались на санитаров. Я схватился за ручку кресла и ждал,
боялся его выходки и в то же время чем дальше, тем боль-
ше побаивался, что никакой выходки не будет.
Он сидел тихо и наблюдал, как они разделывают Сефел-
та; потом повернулся в кресле на пол-оборота и стал наблю-
дать за Фредриксоном, который хотел поквитаться с ними
за то, что они клевали его друга, и несколько минут громко
возмущался приказом хранить сигареты у сестры. Фредрик-
сон выговорился, потом покраснел, извинился, как всегда,
и сел. Макмерфи по-прежнему ничего не делал. Я отпустил
ручку кресла, подумал, что ошибся.
До конца собрания оставалось несколько минут. Стар-
шая сестра собрала бумаги, положила в корзину и переста-
вила корзину с колен на пол, потом остановила взгляд на
Макмерфи, словно хотела проверить, не спит ли он, слуша-
ет ли. Сложила руки на коленях, посмотрела на пальцы и
глубоко вздохнула, качая головой.
— Мальчики, я долго думала над тем, что собираюсь ска-
зать. Я обсудила это с доктором и со всем персоналом, и, как
ни огорчительно, мы пришли к одному и тому же выводу: за
безобразия в связи с уборкой, произошедшие три недели
назад, должно быть определено какое-то наказание. — Она
подняла руку и огляделась вокруг. — Мы долго не заговарива-
ли об этом, ждали в надежде, что вы возьмете на себя труд
извиниться за недисциплинированность. Но ни в ком из вас
не заметили ни малейших признаков раскаяния.
Она опять подняла руку, чтобы не перебивали, как га-
далка с картами в стеклянной будке.
— Пожалуйста, поймите: мы не устанавливаем для вас
правил и ограничений без того, чтобы тщательно взвесить
их терапевтическое действие. Многие из вас находятся
здесь, потому что не смогли соответствовать обществен-
ным правилам во внешнем мире, не готовы были принять
их, пытались ихюбойти. Когда-то, возможно в детстве, вам
209
Кен Кизи
позволяли пренебрегать правилами общества. Нарушая
правила, вы сознавали свою вину. Вы хотели заплатить,
нуждались в этом, но наказания не было. Неразумная снис-
ходительность ваших родителей, возможно, и была тем ми-
кробом, который породил вашу болезнь. Я объясняю вам
это, чтобы вы поняли: мы поддерживаем дисциплину и по-
рядок исключительно ради вашего блага.
Она повертела головой. На лице у нее изобразилось со-
жаление о том, что ей приходится делать. В комнате все
стихло, только горячечный звон раздавался у меня в голове.
— В наших условиях трудно поддерживать дисциплину.
Вы это, наверно, понимаете. Что же мы можем с вами сде-
лать? Арестовать вас нельзя. На хлеб и воду посадить нель-
зя. Вы, наверно, понимаете, что персоналу непросто. Что
мы можем сделать?
У Ракли была идея, что можно сделать, но сестра его не
слушала. Ее лицо поворачивалось с тиканьем и наконец
приняло другое выражение. Она ответила на свой вопрос:
— Мы должны отнять какую-то привилегию. Внима-
тельно рассмотрев обстоятельства этого бунта, мы пришли
к выводу, что справедливо будет, если мы лишим вас приви-
легии использовать днем ванную комнату для игры в кар-
ты. Справедливо, как вам кажется?
Она не повернула головы. Не посмотрела. Зато посмот-
рели один за другим все остальные — в тот угол, где он сидел.
Даже старые хроники, удивляясь, почему это все смотрят в
одном направлении, стали по-птичьи вытягивать тощие
шеи и смотреть на Макмерфи — лица поворачивались к не-
му, и на них была откровенная, испуганная надежда.
Высокая беспрерывная нота у меня в голове звучала
так, словно шины мчались по мостовой.
Он сидел в кресле выпрямившись и толстым красным
пальцем лениво корябал швы на носу. Он улыбнулся всем,
кто смотрел на него, потом дотронулся до шапки, вежливо
сдвинул ее и поглядел на сестру.
— Что ж, если дискуссии по этому решению не будет,
наш час, кажется, подходит к концу...
210
Над кукушкиным гнездом
Она замолкла и сама посмотрела на него. Макмерфи с
громким вздохом шлепнул себя руками по коленям и, упер-
шись в них, поднялся из кресла. Потянулся, зевнул, опять
почесал нос и, поддергивая на ходу брюки большими паль-
цами, зашагал к стеклянной будке, возле которой сидела се-
стра. Какую бы глупость он ни задумал, удерживать его бы-
ло поздно, и я просто ждал — вместе с остальными. Он шел
широким шагом, слишком широким, и большие пальцы его
снова были в карманах брюк. Железо на его каблуках высе-
кало молнии из плитки. Он снова был лесоруб, удалой иг-
рок, здоровенный рыжий драчливый ирландец, телевизи-
онный ковбой, который шагает посреди улицы навстречу
врагу.
Глаза у старшей сестры выкатились и побелели. Она не
рассчитывала на ответные действия. Она думала, что эта
победа — окончательная и утвердит ее главенство навсегда.
Но вот он идет, и он большой, как башня!
Она захлопала ртом, завертела головой—где ее черные
санитары? — она испугалась до смерти, но он остановился,
не доходя до нее. Он остановился перед ее окном и медлен-
но, басовито, с растяжкой сказал, что, пожалуй, ему бы сей-
час пригодилось курево, которое он купил сегодня утром, а
потом сунул руку сквозь стекло.
Стекло расплескалось, как вода, и сестра зажала ладо-
нями уши. Он достал один блок сигарет со своей фамили-
ей, вытащил оттуда пачку, положил блок на место, а потом
повернулся к сестре, похожей на статую из мела, и очень
нежно стал стряхивать с ее шапки и плеч осколки стекла.
— Я ужасно извиняюсь, сестра, — сказал он. — Ужасно.
Это стекло до того отмытое — прямо забыл про него.
Прошло всего две-три секунды. Лицо у нее ползло и дер-
галось, а он повернулся и зашагал к своему креслу, закуривая
на ходу.
Звон у меня в голове прекратился.
Часть III
После этого довольно долго Макмерфи был хозяином поло-
жения. Сестра терпела, придумывала, как ей отвоевать
власть. Она знала, что проиграла один важный раунд и про-
игрывает второй, но спешить ей было некуда. Самое глав-
ное, выписывать его она не собиралась: борьба могла длить-
ся столько, сколько ей надо, пока он не сделает ошибку или
просто не сдастся или она при помощи какой-то новой так-
тики не возьмет над ним верх в наших глазах.
Пока она изобретала новую тактику, произошло много
событий. После того как Макмерфи ненадолго удалился,
так сказать, на покой, но опять был втянут в драку и объя-
вил о своем возвращении тем, что разбил ее стекло, жизнь
в отделении началась довольно интересная. Он участвовал
в каждом собрании, в каждом обсуждении — говорил с рас-
тяжкой, подмигивал, шутил сколько мог, чтобы выманить
худосочный смешок у какого-нибудь острого, который
улыбнуться боялся с тех пор, как ему стукнуло двенадцать.
Он набрал баскетбольную команду и выпросил у доктора
разрешение принести мяч из физкультурного зала, чтобы
ребята научились с ним обращаться. Сестра возражала, ска-
зала, что завтра они захотят играть в футбол в дневной
комнате или в поло в коридоре, но на этот раз доктор не ус-
тупил и сказал, пусть играют.
— Мисс Гнусен, с тех пор как организовали баскетболь-
ную команду, у многих игроков отмечено улучшение; счи-
таю, что игра действует на них благотворно.
«12
Над кукушкиным гнездом
Сестра смотрела на него с изумлением. Ага, он тоже ре-
шил показать силу. Этот тон она ему припомнит, когда на-
станет ее час, — а пока что просто кивнула и ушла на пост
возиться со своими регуляторами. Рабочие временно вста-
вили в окно перед ее столом картон, и каждый день она си-
дела за картоном так, как будто его и не было, как будто она
могла видеть сквозь него всю дневную комнату. За этим ква-
дратом картона она была как картина, повернутая лицом к
стене.
Она ждала и молчала, а Макмерфи бегал по утрам в сво-
их трусах с белыми китами, играл в спальнях в расшибалку
или носился по коридору с никелированным судейским сви-
стком, обучая острых длинной контратаке от нашей двери
до изолятора в другом конце, и удары мяча разносились по
отделению как пушечные выстрелы, а Макмерфи по-сер-
жантски орал на команду: “В темпе, задохлики, в темпе!”
Разговаривали они друг с другом—любезнее некуда. Он
очень вежливо спрашивал, можно ли взять ее авторучку,
чтобы написать заявление об отпуске без сопровождающе-
го, писал прямо перед ней, у нее на столе, отдавал заявле-
ние вместе с ручкой, вежливо говорил: “Благодарю”, а она
просматривала заявление и так же любезно обещала “Обсу-
дить его с персоналом” — отнимало это минуты три, и, вер-
нувшись, она говорила, что, к большому сожалению, от-
пуск в данное время ему не показан. Он опять благодарил
ее, выходил с поста, дул в свой свисток так, что окна чуть
не лопались во всей округе, и кричал: “Тренируйтесь, дох-
ляки, а ну, мяч в руки и разогрейтесь маленько!”
Он пробыл в отделении около месяца и уже имел право
просить отутуск с сопровождающим — для этого записыва-
лись на доске объявлений в коридоре, а разрешало отпуск
групповое собрание. Он подошел к доске с ее ручкой и под
КТО СОПРОВОЖДАЕТ написал: “Один бабец из Орегона —
Кэнди Старр” — и сломал перо на последней точке. Просьбу
об отпуске обсузвдали на собрании через несколько дней,
как раз в тот день, когда было вставлено новое стекло у стар-
шей сестрьг, в просьбе ему отказали на основании того, что
213
Кен Кизи
мисс Старр как сопровождающая едва ли окажет благотвор-
ное действие на пациента. Макмерфи пожал плечами и ска-
зал: “Дело, видно, в ее походочке”, а потом встал, подошел
к сестринскому посту, к стеклу, на котором еще была наклей-
ка фирмы, и снова пробил его кулаком - с пальцев закапала
кровь, и он стал объяснять сестре, что картон вынули, а ра-
му, ему показалось, оставили пустой.
— Когда же они успели пробраться со своим дурацким
стеклом? Да ведь это прямо опасная штука!
Сестра у себя на посту заклеивала ему пальцы и запяс-
тье пластырем, а Сканлон с Хардингом в это время выта-
щили из мусора картон и снова закрепили в раме пласты-
рем из того же рулончика. Макмерфи сидел на табурете,
ужасно гримасничал, пока его лечили, и подмигивал над го-
ловой сестры Сканлону и Хардинту. Лицо у нее было спо-
койное и застывшее, как из эмали, но напряжение все рав-
но сказывалось. По тому, как она рывком, изо всей силы
затягивала пластырь на пальцах, видно было, что ее невоз-
мутимое терпение тоже не бесконечно.
Мы пошли в спортзал смотреть, как команда больных —
Хардинг, Билли Биббит, Сканлон, Фредриксон, Мартини и
Макмерфи (когда у него останавливалась кровь и он мог
выйти на площадку) — играет с командой санитаров. Наши
большие черные оба играли за санитаров. Они были лучши-
ми на площадке — бежали взад и вперед по залу вместе, как
две тени в красных трусах, и забрасывали мяч за мячом с
точностью автоматов. Наша команда была мелкая и медлен-
ная, а Мартини все время отдавал пасы людям, которых ни-
кто, кроме него, не видел, и санитары выиграли с разрывом
в двадцать очков. Но получилось так, что мы уходили с иг-
ры, чувствуя себя победителями: в борьбе за мяч нашему са-
нитару Вашингтону кто-то заехал в лицо локтем, и всей ко-
манде пришлось держать его, чтобы он не бросился на
Макмерфи, — тот сидел на мяче и не обращал никакого вни-
мания на негра, у которого кровь лилась из толстого носа и
текла по груди, как краска по классной доске, и он бился в чу-
жих руках и кричал: “Сам нарывается! Сам нарывается, гад!”
214
Над кукушкиным гнездом
Макмерфи снова оставлял записки в уборной, чтобы се-
стра читала их через зеркало. Писал про себя дикие небы-
лицы в вахтенном журнале и подписывался “Анон”. Спал
иногда до восьми. Она выговаривала ему без горячности, он
стоял и слушал, а когда она кончала, портил все впечатле-
ние от выговора, спрашивая, например, какой лифчик она
носит, четвертый или пятый номер, или вообще не носит.
Острые брали с него пример. Хардинг заигрывал со все-
ми сестрами-практикантками, Билли Биббит совсем пере-
стал писать в вахтенном журнале свои, как он называл их,
наблюдения, а когда снова вставили стекло перед ее столом,
да еще перечеркнули крест-накрест известкой, чтобы Мак-
мерфи больше не отговаривался, будто не заметил, Скан-
лон нечаянно разбил его — еще известка не успела просох-
нуть — баскетбольным мячом. Мяч прокололся, а Мартини
поднял его с пола, как мертвую птичку, отнес на пост, где
сестра смотрела на осколки, снова засыпавшие ее стол, и
спросил, не может ли она его починить, заклеить пласты-
рем, что-нибудь сделать, чтобы он выздоровел. Ни слова не
говоря, она выхватила у него мяч и швырнула в мусор.
Поскольку баскетбольный сезон явно закончился, Мак-
мерфи решил, что надо перейти на рыбную ловлю. Он
опять попросил отпуск, объяснив доктору, что его друзья во
Флоренсе на заливе Сиуслоу согласны взять человек восемь-
девять в море на рыбную ловлю, и на доске объявлений на-
писал, что на этот раз его будут сопровождать “две симпа-
тичные старые тетки из-под Орегон-Сити”. На собрании
ему дали отпуск на следующие выходные. Сестра официаль-
но записала отпуск в журнал, но после этого залезла в свою
корзину, вытащила вырезку из утренней газеты и прочла
вслух, что, хотя уловы на Орегонском побережье в нынеш-
нем году небывалые, лосось идет на нерест позже, а в море
опасное волнение. И она советует нам подумать об этом.
— Прекрасный совет, — сказал Макмерфи. Он закрыл
глаза и с шумом втянул воздух сквозь зубы. — Вот это да!
Штормовое море пахнет солью, волны разбиваются о фор-
пггевень^ Потягаемся с бурей—вот где мужчина это мужчи-
215
Кен Кизи
на, а корабль это корабль. Мисс Гнусен, вы меня уговорили.
Сегодня же вечером позвоню и найму катер. А вас записать?
Вместо ответа она подошла к доске и пришпилила вы-
резку.
На другой день он начал записывать тех, кто хотел
плыть и мог внести десять долларов на аренду катера, а се-
стра стала аккуратно собирать вырезки из газет, где говори-
лось о кораблекрушениях и неожиданных бурях на нашем
побережье. Макмерфи фыркал на ее вырезки и говорил,
что обе тети почти всю жизнь прокачались на волнах, не в
одном порту, так в другом, не с тем моряком, так с этим, и
обещают, что плаванье пройдет как по маслу, волноваться
не о чем. Но сестра своих больных знала. Вырезки напуга-
ли их больше, чем думал Макмерфи. Он думал, что все по-
бегут записываться, а ему пришлось уламывать — и не всех
удалось уломать. За день до поездки ему еще не хватало дво-
их или троих, чтобы заплатить за катер.
Денег у меня не было, но в голове засело — записаться.
Чем больше он повторял, что пойдут за чавычей, тем боль-
ше мне хотелось с ними. Я понимал, что это глупо: запи-
саться — это просто всем сказать, что я не глухой. Если я
слышал его разговоры про катер и про рыбалку, значит, я
десять лет слышал все секретные разговоры медиков. А ес-
ли старшая сестра узнает об этом, о том, что я слышал, как
замышлялись все их предательства и интриги, когда слы-
шать не должен был никто, она набросится на меня с элек-
трической пилой и уж точно сделает так, чтобы я стал глу-
хим и немым. До чего мне хотелось поехать, а все-таки я
даже улыбался про себя: не желаешь оглохнуть — прикиды-
вайся глухим.
В ночь накануне поездки я лежал в постели и думал обо
всем этом: о том, как я был глухим, как столько лет не пока-
зывал виду, что слышу их разговоры, и научусь ли когда-ни-
будь вести себя по-другому. Но помню одно: я не сам начал
прикидываться глухим; люди первые стали делать вид, буд-
то я такой тупой, что ни услышать, ни увидеть, ни сказать
ничего не могу.
216
Над кукушкиным гнездом
И началось это не тогда, когда я попал в больницу, люди
гораздо раньше стали делать вид, будто я не слышу и не раз-
говариваю. В армии так вел себя всякий, у кого было боль-
ше нашивок. Так, они думали, надо вести себя с человеком
вроде меня. И помню, еще в начальной школе люди говори-
ли, что я их не слушаю, и поэтому сами перестали слушать,
что я говорю. Я лежал в постели и пытался вспомнить, ко-
гда заметил это в первый раз. Наверно, когда мы еще жили
на Колумбии — вот когда. Было лето...
...Мне десять лет, я перед домом посыпаю солью лосо-
сей, чтобы вялились потом на заднем дворе, и вдруг вижу —
с шоссе сворачивает автомобиль и едет через полынь, пе-
реваливается на колдобинах, волоча за собой хвост крас-
ной пыли, плотной, как цепочка вагонов.
Смотрю, машина въезжает на холм и останавливается
неподалеку от нашего двора, а пыль нагоняет ее, навалива-
ется сзади, расползается во все стороны и в конце концов
оседает на полынь и юкку, превращает их в красные дымя-
щиеся обломки крушения. Машина стоит, окутавшись ма-
ревом, пыль оседает. Я знаю, это не туристы с фотоаппара-
тами — те близко к деревне не подъезжают. Если хотят
купить рыбу, покупают на шоссе, в деревню не заходят—ду-
мают, наверно, что мы скальпируем людей и сжигаем у
столбов. Не знают, что из наших есть даже адвокаты в
Портленде, а скажи им — вряд ли поверят. У меня один дя-
дя стал настоящим адвокатом — просто так, чтобы дока-
зать, говорит папа, а на самом деле больше всего хотел бы
осенью бить острогой лосося. Папа говорит, что, если не
остерегаться, люди тебя оседлают. Будешь делать то, что
им надо, или же, наоборот, станешь упрямым как осел и бу-
дешь делать все им назло.
Двери машины открываются разом, и вылезают трое —
двое спереди, один сзади. Идут вверх по склону к нашей де-
ревне, и вижу, что первые двое — мужчины в синих костю-
мах, а третий, что сзади вылез, — седая старуха, одетая в
твердое и тяжелое, как броня. Выбрались из полыни на
наш лысый двор уже потные и запыхавшиеся.
217
Кен Кизи
Первый мужчина останавливается и оглядывает дерев-
ню. Он коротенький, круглый, в белой широкополой шля-
пе. Качает головой при виде хлипких решеток для вяленья,
старых автомобилей, курятников, мотоциклов и собак.
— Вы видели в своей жизни что-нибудь подобное? Нет,
правда? Клянусь Богом, вы видели?
Он снимает шляпу, промокает красную резиновую го-
лову носовым платком, аккуратно, словно боится что-ни-
будь растрепать — носовой платок или клочки влажных
слипшихся волос.
— Можете себе представить, чтобы люди хотели так
жить? Скажите, Джон, а? — Он говорит громко, не привык
к шуму водопада.
Джон вздернул густые седые усы к самым ноздрям, что-
бы не слышать запаха моих лососей. Шея и щеки у него в
поту, и спина синего пиджака тоже пропотела насквозь. Он
записывает в блокноте, он поворачивается на месте, огля-
дывает нашу хибарку, наш палисадник, мамины красные,
зеленые и желтые выходные платья, сохнущие на веревке,
наконец описал полный круг и снова повернулся ко мне,
глядит на меня так, как будто видит в первый раз — а я от не-
го всего в двух метрах. Он нагибается ко мне, щурится, сно-
ва поднимает усы к носу, как будто это я воняю, а не рыба.
— Где, ты думаешь, его родители? — спрашивает Джон. —
В доме? Или на водопаде? Раз уж мы здесь, можем с ним все
обговорить.
— Я лично в эту хибару не войду, — отвечает толстый.
— В этой хибаре, Брикенбридж, — говорит сквозь усы
Джон, — обитает вождь, человек, с которым мы должны ве-
сти переговоры, благородный предводитель этого народа.
— Переговоры? Не моя работа. Мне платят за оценку,
не за братание.
Джон смеется его словам.
— Это верно. Но должен ведь кто-то сообщить им о пла-
нах правительства.
— Если они еще не знают, скоро узнают и так.
— Но ведь так просто — войти и поговорить с ним.
218
Над кукушкиным гнездом
— В эту грязь? Да я могу спорить на что угодно — дом ки-
шит ядовитыми пауками. Говорят, эти глинобитные хижи-
ны дали приют настоящей цивилизации, только живет она
между двумя пластами глины. И жара, осмелюсь сказать, не
приведи Господи. Держу пари, там — как в духовке. Смотри,
смотри, как пережарен этот маленький Гайавата. Ха-ха! Не-
много даже пригорел.
Он смеется, промокает голову, старуха смотрит на не-
го, и он перестает смеяться. Он откашливается, сплевыва-
ет в пыль, потом садится на качели, которые папа подвесил
для меня на можжевельнике, и сидит, слегка раскачиваясь
и обмахивая лицо шляпой.
Чем больше думаю о том, что он сказал, тем больше
злюсь. Они с Джоном продолжают говорить о нашем доме,
о деревне, о земле и сколько все это стоит, и мне приходит
в голову, что они решили, будто я не знаю по-английски, по-
этому и разговаривают обо всем при мне. Они, наверно, от-
куда-то с востока, а там про индейцев люди знают то, что им
показывали в кино. Ну и стыдно же им будет, когда узнают,
что я понял их разговор.
Я не вмешиваюсь, они отпускают еще несколько замеча-
ний о жаре и о доме; потом я встаю и грамотно, по-школьно-
му объясняю толстому, что в нашем глинобитном доме на-
верняка прохладнее, чем в любом городском, гораздо
прохладнее! Я точно знаю, что в нем прохладней, чем в шко-
ле, и прохладней, чем в кинотеатре в Даллз-Сити, хотя у них
висит реклама из букв с сосульками — “У нас прохладно”!
Уже собираюсь сказать им, что, если они зайдут, я сбе-
гаю к мосткам за папой, и вдруг замечаю, что они меня как
будто вообще не слышат. Даже не глядят на меня. Толстяк
качается, смотрит поверх языка лавы туда, где под водопа-
дом на мостках стоят наши, — отсюда можно разобрать в ту-
мане брызг только фигурки в клетчатых рубашках. Время от
времени кто-то выбрасывает руку, делает выпад, как фехто-
вальщик, а потом протягивает свою пятиметровую острогу
кому-то выше на мостках, чтобы сняли бьющегося лосося.
Толстяк-смотрит на людей, стоящих под пятнадцатиметро-
219
Кен Кизи
вой водяной завесой, и каждый раз, когда кто-нибудь из них
выбрасывает руку с острогой, он кряхтит и хлопает глазами.
Остальные двое, Джон и старуха, просто стоят. Кажет-
ся, ни один из них не слышал меня; они даже смотрят ми-
мо, как будто меня нет.
Все останавливается и замирает на минуту.
У меня странное чувство, будто солнце светит на этих
троих ярче прежнего. Все остальное выглядит как обычно —
куры возятся в траве на крышах глиняных домов, кузнечи-
ки прыгают с куста на куст, детишки полынными метелка-
ми сгоняют мух с вяленой рыбы, и они поднимаются чер-
ными облаками, — все как обыкновенно в летний день.
Кроме солнца, а оно светит на трех приезжих в сто раз яр-
че, и я вижу... швы, где они составлены. И почти вижу внут-
ри у них аппарат, который принимает мои слова, пробует
засунуть их туда и сюда, поворачивает так и этак, а когда не
находит для них удобного готового места, отбрасывает,
будто их и не говорили.
А приезжие застыли, не шелохнутся. Даже качели за-
мерли, пришпилены на отлете солнцем, и толстяк на них
окоченел, как резиновая кукла. Потом просыпается в вет-
ках можжевельника папина цесарка, видит, что у нас чужие,
гавкает на них, как собака, и заколдованный миг кончается.
Толстяк вскрикивает, вскакивает с качелей и бочком
отодвигается в пыли, заслоняя шляпой лицо от солнца,
чтобы увидеть, кто это поднял такой шум в можжевельни-
ке. Увидев, что это всего-навсего пестрая курица, он плюет
на землю и надевает шляпу.
— Я лично считаю, — говорит он, — что, сколько бы мы
ни предложили за их... метрополис, этого будет больше чем
достаточно.
— Возможно. И все-таки мне кажется, мы должны пого-
ворить с вождем...
Старуха перебила его, со звяканьем шагнув вперед.
— Нет. — Она впервые заговорила. — Нет, — повторяет
она так, что я вспоминаю старшую сестру.
Она поднимает брови и окидывает взглядом поселок. В
глазах у нее что-то замельтешило, как цифры в окошке кас-
220
Над кукушкиным гнездом
сового аппарата; она смотрит на мамины платья, аккуратно
развешенные на веревке, и кивает головой.
— Нет. Сегодня мы с вождем разговаривать не будем. По-
дождем. Я думаю... На этот раз я согласна с Брикенбриджем.
Но по другим соображениям. Помните, в нашей справке го-
ворится, что его жена не индианка, а белая? Белая. Город-
ская женщина. Ее фамилия Бромден. Он взял ее фамилию, а
не наоборот. Да, да, я думаю, если мы сейчас просто уедем,
вернемся в город и для начала распустим среди жителей
слух о планах правительства так, чтобы они поняли, на-
сколько выгоднее иметь у водопада вместо этих хижин гид-
ростанцию, а потом уже напечатаем наше предложение и
почтой отправим жене... — понимаете, по ошибке, — мне ка-
жется, это сильно упростит нашу задачу.
Она переводит взгляд туда, где стоят наши, — на старые,
шаткие, извилистые мостки, которые сотнями лет росли и
ветвились над водопадом.
— А вот если мы сейчас встретимся с мужем и ни с того
ни с сего сделаем ему предложение, мы можем столкнуться
с бог знает каким упрямством этого навахо и бог знает с ка-
кой любовью к... ну, скажем так, к родному краю.
Я хочу объяснить им, что он не навахо, — но зачем, ес-
ли они не слушают Им все равно, из какого он племени.
Старуха улыбается и кивает обоим мужчинам, улыбает-
ся и кивает одному и другому, глазами дает им звонок и на-
правляется старческой походкой к машине, говоря весе-
лым молодым голосом:
— Как учил меня в свое время наш преподаватель соци-
ологии, в каждой ситуации обычно есть одна фигура, чье
влияние ни в коем случае нельзя недооценивать.
Трое садятся в машину и уезжают, а я стою и не знаю,
видели они меня или нет.
Сам удивился, что вспомнил это. Сто лет уже, наверно, не
мог вспомнить хорошенько что-нибудь из детства. Я лежал
и не спал, вспоминал другие происшествия и тут, как бы
совсем замечтавшись, услышал под кроватью звук — словно
221
Кен Кизи
мышь возилась с грецким орехом. Я перевесился через
край и увидел, что блескучий металл скусывает один за дру-
гим шарики жвачки, которые я знал как свои пять пальцев.
Санитар Гивер прознал, где я прячу жвачку, и длинными
тонкими ножницами, разевающимися, как челюсти, сни-
мал мои шарики в бумажный пакет.
Я мигом нырнул под одеяло, пока он не заметил, что я
смотрю. Сердце стучало у меня в ушах от страха, что он за-
метил. Я хотел сказать ему: уходи, не лезь не в свое дело, не
тронь мою резинку, — но должен был притворяться, будто
не слышу. Я замер — не увидел ли он, как я перевесился че-
рез край кровати, но он, кажется, ничего не видел, слышно
было только чик-чик ножниц да стук шариков, падающих в
пакет, и это напомнило мне, как стучали градины по нашей
толевой крыше. Он щелкал языком и посмеивался
— Хм-хм. Боже ты мой. Хи-хи. Интересно, сколько раз
он их жевал? Во твердые!
Макмерфи услышал его бормотание, проснулся и при-
поднялся на локте, посмотрел, что это он делает на коле-
нях под моей кроватью, да еще в такую поздноту. С минуту
он наблюдал за санитаром и от недоумения протирал глаза,
совсем как маленький, потом сел.
— Гад буду, полдвенадцатого ночи, а он тут раком стоит
в темноте с пакетом и с ножницами. — Санитар вздрогнул
и направил фонарь в глаза Макмерфи. — Скажи мне, Сэм,
что ты там такое собираешь и почему обязательно ночью?
— Спи себе, Макмерфи. Это никого не касается.
Макмерфи лениво оскалил зубы в улыбке, но глаза от
света не отвел. Санитар посветил с полминуты, поглядел на
его зубы, на только что заживший рубец поперек носа, на
пантеру, вытатуированную на плече, а потом ему стало не по
себе и он отвел свет. Снова нагнулся и занялся своим делом,
пыхтя и кряхтя, как буд то это стоило страшного труда — от-
ковыривать старую жвачку.
— Обязанность ночного санитара, — кряхтя, объяснил
он как бы дружелюбно, — поддерживать чистоту вокруг кро-
ватей.
222
Над кукушкиным гнездом
— Среди ночи?
— Макмерфи, у нас бумага вывешена, называется “Пере-
чень обязанностей”, там сказано: чистотой надо заниматься
круглосуточно!
— Ты мог бы заняться своей круглосуточной, пока мы
не легли, а не сидеть перед телевизором до половины один-
надцатого. Как думаешь, мадам ваша знает, что вы почти
всю смену смотрите телевизор? Как думаешь, что она сде-
лает, если узнает?
Санитар поднялся и сел на край моей кровати. Улыба-
ясь и хихикая, постучал фонариком по зубам. Его лицо ос-
ветилось, как тыквенная голова со свечкой, которую носят
в День всех святых, только черная.
— Я тебе вот что скажу про резинку. — Он наклонился к
Макмерфи, как к старому приятелю. — Сколько лет не мог
понять, откуда у вождя резинка — денег на магазин нет, что-
бы кто ему дал, я не видел, у дамочки из Красного Креста не
просит... Ну, и я следил, наблюдал. На погляди. — Он встал
на колени, поднял край моего покрывала и посветил под
кроватью. — Ну, как? Могу спорить, он эти кусочки по тыся-
че раз жевал!
Это развеселило Макмерфи. Он посмотрел и засмеял-
ся. Санитар поднял пакет, встряхнул, и они еще посмея-
лись. Санитар сказал Макмерфи “Спокойной ночи”, загнул
верхушку пакета, как будто там был его завтрак, и ушел ку-
да-то прятать его на потом.
— Вождь, — шепнул Макмерфи, — ты мне вот что скажи. —
И запел песенку, старую, когда-то ее все знали: — “Если жвач-
ку ты налепишь на железную кровать...”
Сперва я страшно разозлился. Я решил, что он насме-
хается надо мной, как остальные.
— “Будет жвачка завтра мятой, как сегодня, отдавать?” —
шепотом пел он.
Но чем больше я об этом думал, тем смешнее мне стано-
вилось. Я сдерживался, но чувствовал, что сейчас рассме-
юсь — не над песней Макмерфи, а над самим собой.
— “Я извелся без ответа, кто бы мог растолковать. Будет
жвачка завтра мятой, как сегодня, отда-ва-а-ать?”
223
Кен Кизи
Он тянул последнюю ноту и щекотал меня ею, как пе-
рышком. Я не выдержал, прыснул и сразу испугался, что
рассмеюсь и не смогу остановиться. Но тут Макмерфи вско-
чил с кровати, стал рыться в тумбочке, и я замер. Я стиснул
зубы, я не знал, что мне теперь делать. Давным-давно люди
не слышали от меня ничего, кроме рева и кряхтенья. Он за-
хлопнул тумбочку с таким грохотом, словно это была двер-
ца топки. Он сказал:
— На, вождь. — И что-то упало на мою кровать. Малень-
кое. Размером с ящерицу или змейку... — Лучше фруктовой
ничего пока нет. Выиграл у Сканлона в расшита. — И залез
в постель.
И, не успев сообразить, что делаю, я сказал ему “спа-
сибо”.
Он сперва ничего не ответил. Он лежал, облокотив-
шись на подушку, и смотрел на меня, как перед этим на са-
нитара, ждал, что я скажу дальше. Я нашел на покрывале
резинку, поднял и сказал ему “спаибо”.
Получилось не очень хорошо, потому что горло у меня
пересохло и язык скрипел. Он сказал, что я маленько разу-
чился, и захохотал. Я хотел засмеяться вместе с ним, но вме-
сто этого заверещал, как молодой петушок, когда он хочет
закукарекать. Похоже было больше на плач, чем на смех.
Он сказал мне, чтобы я не торопился, что, если хочу по-
тренироваться, у него есть время — до половины седьмого
утра. Он сказал, что у человека, который так долго молчал,
наверно, найдется о чем поговорить, а потом лег на подуш-
ку и приготовился слушать. Я думал, что бы сказать ему, но
в голову приходило только такое, о чем не скажешь, потому
что на словах получается неправильно. Поняв, что я ничего
не скажу, он закинул руки за голову и заговорил сам.
— Знаешь, вождь, мне вспомнилось, как я работал на
Уилламите — собирал бобы под Юджином и считал, что
мне ужасно повезло. Это было в начале тридцатых годов, и
мало кому из ребят удавалось устроиться на работу. А меня
взяли—доказал бобовому начальнику, что могу собирать бы-
стро и чисто, не хуже любого взрослого. В общем, я был
224
Над кукушкиным гнездом
один мальчишка на всем поле. А вокруг взрослые. Разок-дру-
гой попробовал с ними заговорить, но вижу, не слушают —
какой-то там рыжий тощий сопляк. И замолчал. Разозлил-
ся на них—не слушают—и молчал, как рыба, все четыре не-
дели, что там работал.» А все рядом, слушаю, как они треп-
лются про какого-нибудь дядю своего или брательника. А
если кто на работу не вышел, про него сплетничают. Четы-
ре недели — и рта не раскрыл. По-моему, они и забыли, что
я умею разговаривать, старые пни. Терплю. А напоследок
дал им жизни, рассказал, какие они козлы. Каждому расска-
зал, как приятель поливал его за глаза. Вот тут они меня слу-
шали — уу! Потом все перегрызлись между собой и такую
подняли вонь, что я лишился премии — мне набавляли пол-
цента за кило за то, что я ни одного дня не пропускаю. В го-
роде обо мне и так шла плохая слава, и бобовый начальник
решил, что перегрызлись из-за меня, хотя доказать ничего
не мог. Я и его понес. Так что через длинный свой язык по-
страдал, наверно, долларов на двадцать. Но стоило того.
Он посмеялся еще, вспоминая ту историю, потом по-
вернул голову на подушке и посмотрел на меня.
— Скажи, вождь, ты тоже своего дня дожидаешься, что-
бы им залепить?
— Нет, — ответил я. — Не могу.
— Не можешь сказать им пару ласковых? Это легче, чем
ты думаешь.
— Ты... гораздо больше меня и крепче, — промямлил я.
— Как так? Не понял, вождь.
Мне удалось немного смочить горло слюной.
— Ты больше меня и крепче. Ты можешь.
— Я? Шутишь, что ли? Черт, да ведь ты на голову выше
любого в отделении. Ты тут любого разделаешь под орех,
точно тебе говорю!
— Нет. Я слишком маленький. Я был большим, а теперь
нет. Ты в два раза больше меня.
— Э-э, да ты спятил, что ли? Я, когда пришел сюда, пер-
вым делом тебя увидел в кресле — здоровый, черт, как гора.
Слышишь, я жил на Кламате, в Техасе, и в Оклахоме, и под
225
Кен Кизи
Гэллапом, и там и сям, и, честное слово, такого здорового
индейца, как ты, никогда не видел.
— Я из ущелья Колумбии, — сказал я, а он ждал, что я
скажу дальше. — Мой папа был вождь, и его звали Ти А Мил-
латуна. Это значит Самая Высокая Сосна На Горе, а мы жи-
ли не на горе. Да, он был большой, пока я был мальчиком.
Мать стала в два раза больше его.
— Похоже, мать твоя была — слон. Сколько же в ней
было?
— О-о... большая, большая.
— Я спрашиваю, сколько в ней было росту?
— Росту? Малый тогда на ярмарке посмотрел на нее и
сказал: метр семьдесят пять и шестьдесят четыре кило, — но
это потому, что он ее только увидел. Она становилась все
больше и больше.
— Ну? На сколько же больше?
— Больше, чем мы с папой вместе.
— Вот так взяла и начала расти, а? Что-то новенькое, от-
родясь не слышал, чтобы с индианками такое творилось.
— Она была не индианка, она была городская, из Даллз-
Сити.
— И фамилия ее? Бромден? Ага, понял, погоди минуту. —
Он задумывается, потом говорит: — Когда городская выходит
за индейца, она опускается до него, так? Ага, кажется, понял.
— Нет. Он не только из-за нее стал маленьким. Все его
обрабатывали, потому что он большой, не поддавался и де-
лал то, что ему хотелось. Они все его обрабатывали — как
тебя обрабатывают.
— Вождь, кто они? — вдруг серьезным тихим голосом
спросил он.
— Комбинат. Он много лет обрабатывал папу. Папа был
такой большой, что даже боролся с ними. Они хотели ин-
спектировать наши дома. Они хотели отобрать водопад.
Они даже изнутри племени обрабатывали папу. В городе
его били в переулках, а один раз остригли. У-у, Комбинат
большой... Большой. Папа долго боролся, но мать сделала
его маленьким, и он уже не мог бороться, сдался.
226
Над кукушкиным гнездом
Макмерфи молчал. Потом приподнялся на локте, снова
посмотрел на меня и спросил, зачем его били в переулках, а
я объяснил: хотели показать, что, его ждет — пока только
для начала, — если он не подпишет документы, по которым
все отдает правительству
— А что велели отдать правительству?
— Все. Племя, поселок, водопад...
— Теперь вспомнил — ты говоришь про водопад, где ин-
дейцы били острогой лосося. Ага. Но мне сдается, племени
заплатили громадные деньги.
— Это и ему так сказали. Он сказал: сколько вы заплати-
те за то, как человек живет? Сказал: сколько заплатите че-
ловеку за то, что он — это он? Белые не поняли. И наши то-
же. Они стояли перед дверью, держали свои чеки и
спрашивали у него, что им теперь делать. Просили куда-ни-
будь вложить для них деньги, или купить ферму, или ска-
зать, куда с этими деньгами деться. Но он уже был малень-
кий. И пьяный. Комбинат сладил с ним. Он всех побеждает.
И тебя победит. Не могут они допустить, чтобы гулял по
свету такой большой, как папа, если он не ихний. Ты же по-
нимаешь.
— Кажется, да.
— Вот почему нельзя было разбивать окно. Теперь они
видят,.что ты большой. Теперь они должны тебя обломать.
— Как мустанга, а?
— Нет. Нет. Слушай. Они тебя не так обламывают; они
так заходят, что ты сопротивляться не сможешь! В тебя
вставляют всякие штуки! Тебе внутрь! Смекнут, что ты вы-
растешь большой, и сразу за работу, вставлять свои пога-
ные машинки, пока ты маленький, — вставляют, вставляют,
вставляют, и ты готов!
— Не горячись, ш-ш-ш.
— А будешь воевать, запрут куда следует.
— Спокойно, спокойно, вождь. Погоди минутку. Тебя
услышали.
Он лег и затих. Кровать у меня стала горячей. Я услы-
шал писк резиновых подошв — санитар вошел с фонариком
227
Кен Кизи
посмотреть, что за шум. Мы лежали тихо, пока санитар не
ушел.
— В конце концов он спился, — прошептал я. Я чувство-
вал, что не могу остановиться, пока не расскажу ему все. — А
в последний раз я его видел мертвецки пьяным в кедровни-
ке, и, когда он подносил ко рту бутылку, не он из нее сосал, а
она из него сосала, он высох, сморщился, пожелтел до того,
что даже собаки его не узнавали, и нам пришлось везти его
из кедровника на пикапе в Портленд умирать. Я не говорю,
что они его убили. Они его не убили. Они другое сделали.
Меня страшно потянуло ко сну. Рассказывать больше не
хотелось. Я попробовал вспомнить, о чем говорил, и пока-
залось, что говорил не о том.
— Я дичь говорил, да?
— Да, вождь. — Он повернулся на кровати. — Дичь го-
ворил.
— Я не то хотел рассказать. Не могу, все рассказать не
умею. Смысла не получается.
— Я не сказал, вождь, что смысла не получается, я ска-
зал, что это дичь.
Потом он надолго замолчал, и я решил, что он спит.
Надо было сказать ему “спокойной ночи”. Я посмотрел на
него, он лежал ко мне спиной. Руку он не спрятал под по-
крывало, и я различал в темноте наколотые на ней тузы и
восьмерки. Большая, подумал я, и у меня, когда играл в фут-
бол, были такие же большие руки. Хотелось прикоснуться
к ней, потрогать наколку, увериться, что он еще жив. Ужас-
но тихо лежит, говорил я себе, надо потрогать его, жив ли
еще...
Неправда это. Знаю, что еще живой. Не потому охота
потрогать.
Охота потрогать, потому что он человек.
И это неправда. Тут кругом люди. Мог бы их потрогать.
Охота потрогать его, потому что я тоже, ну, известно
кто... пед! Но и это неправда. Это один страх за другой пря-
чется. Если бы я был из них, я бы и другого от него хотел.
Охота потрогать просто потому, что он — это он.
228
Над кукушкиным гнездом
Но только я хотел протянуть руку, он сказал:
— Слушай, вождь, — и повернулся ко мне лицом, взды-
бив покрывало, — слушай, вождь, а может, и тебе поехать за-
втра с нами на рыбалку?
Я не ответил.
— Ну как, поехали? Я чувствую, прокатимся будь здо-
ров. Знаешь, две мои тетки нас заберут. Никакие они мне
не тетки — веселые девочки, познакомился с ними в Порт-
ленде. Ну, что скажешь?
В конце концов пришлось сознаться, что я неимущий
больной.
— Как?
— Денег нет.
— А-а, — сказал он. — Да, об этом я не подумал.
Он опять замолчал и только тер шрам на носу пальцем.
Палец остановился. Макмерфи приподнялся на локте и по-
смотрел на меня.
— Вождь, — медленно сказал он, измерив меня взгля-
дом, — когда ты был в своих габаритах, когда в тебе было
два метра или два с сантиметрами и сто двадцать, сто трид-
цать весу, ты бы смог поднять, например, такую штуку, как
пульт в ванной?
Я припомнил, каков этот пульт. Вряд ли он весил на-
много больше, чем бочки с маслом, которые я таскал в ар-
мии. Я сказал ему, что раньше, наверно, поднял бы.
— А если бы опять стал таким же большим, поднял бы?
Я сказал ему:
— Думаю, да.
— Плевать мне, что ты думаешь, я спрашиваю: обеща-
ешь поднять, если я сделаю тебя таким же большим, как
раньше? Обещай, и будешь не только получать у меня бес-
платно специальные атлетические уроки, но и на рыбалку
поедешь бесплатно, никаких десяти долларов! — Он облиз-
нул губы и лег. — И шансы у меня неплохие, ей-богу.
Он лежал и посмеивался про себя. Потом я спросил,
как он собирается снова сделать меня большим, а он прило-
жил к губам палец.
25>9
Кен Кизи
— Браток, этот секрет нам нельзя выдавать. Я же не обе-
щал тебе сказать как, правильно? У-у, накачать человека до
прежнего размера — это такой секрет, который всем не от-
крывают: опасно, если попадет в руки врага. Ты по боль-
шей части даже замечать не будешь, что это происходит.
Но даю тебе слово, будешь тренироваться по моей про-
грамме — всего добьешься.
Он спустил ноги с кровати, сел на край, уперся руками
в колени. За плечом его тускло светился пост, и в этом
скользящем свете блестели его зубы и один глаз, глядевший
на меня. Разбитной аукционерский голос мягко разносился
по спальне:
— Представь. Большой вождь Бромден шагает по буль-
вару — мужчины, женщины и дети задирают головы и смо-
трят на него: ну и ну, что за великан идет трехметровыми
шагами, наклоняет голову под телефонными проводами?
Топает по городу, останавливается только из-за девушек, а
вы, прочее бабье, даже в очередь не становитесь, разве
только у которой груди, как дыни, и сильные белые длин-
ные ноги...
И он говорил, говорил в темноте, рассказывал, как
мужчины будут меня бояться, а красивые девушки стонать
и вздыхать обо мне. Потом сказал, что сию же минуту запи-
шет меня на поездку. Он встал, взял с тумбочки полотенце,
обмотал бедра, надел шапку и подошел к моей кровати.
— Слышишь, что я говорю, слышишь, женщины будут
подставлять тебе ножку и тащить тебя на пол.
И вдруг он выбросил руку, одним движением распутал на
мне простыню и сдернул покрывало, оставив меня голым.
— Ты погляди, вождь. Ну, что я тебе говорил? Ты уже
вырос на четверть метра.
И, смеясь, пошел мимо кроватей в коридор.
Две проститутки едут из Портленда, чтобы взять нас на
рыбалку! Трудно было долежать в постели до половины седь-
мого, когда зажгли свет.
Я первым вышел из спальни, чтобы взглянуть на доску
объявлений возле поста, правда ли мое имя есть в списке.
230
Над кукушкиным гнездом
Наверху большими буквами было напечатано: ЗАПИСА-
ЛИСЬ НА РЫБАЛКУ, — выше стояла роспись Макмерфи, а
первым номером, сразу за ним, шел Билли Биббит. Треть-
им был Хардинг, четвертым Фредриксон и так до десятого,
где фамилии еще не было. Но моя уже была, последняя,
против цифры девять. Я в самом деле еду с двумя прости-
тутками на рыбную ловлю — я повторял это про себя снова
и снова, потому что не верилось.
Трое санитаров протиснулись вперед меня, прочли спи-
сок, водя серыми пальцами, дошли до моего имени и с ух-
мылками обернулись.
— Хе, кто это записал вождя на дурацкую рыбалку? Ин-
дейцы писать не умеют.
— А кто тебе сказал, что они читать умеют?
Час был ранний, крахмал в их белых костюмах еще не
обмялся, и руки в белых рукавах шуршали, как бумажные
крылья. Они смеялись надо мной, а я прикидывался, будто
не слышу и даже не понимаю, в чем дело, но когда они суну-
ли мне щетку поработать за них в коридоре, я повернулся
и пошел в спальню. Я сказал себе: ну их к черту. Человек
едет в море с двумя проститутками из Портленда — как-ни-
будь обойдемся без этого удовольствия.
Уходить от них было страшновато, раньше я всегда
подчинялся их приказам. Я оглянулся и увидел, что они
идут за мной со щеткой. Они, наверно, и в спальню бы во-
шли и меня догнали, если бы не Макмерфи: он там поднял
такой шум, так горланил между кроватями, так хлопал по-
лотенцем над людьми, записавшимися на сегодняшнюю
рыбалку, что санитары поостереглись входить в спальню —
стоит ли рисковать только ради того, чтобы кто-то подмел
вместо них часть коридора? Мотоциклетная шапочка была
сдвинута у Макмерфи на самый лоб, по-капитански, и на-
колки, высовывавшиеся из-под рукавов майки, были сдела-
ны в Сингапуре. Он расхаживал по спальне, словно по па-
лубе корабля, и свистел в кулак, как в боцманский свисток.
— Вставать, всем вставать, или я протащу вас под килем
от носа до кормы!
231
Кен Кизи
Он забарабанил по тумбочке Хардинга костяшками
пальцев.
— Шесть склянок, и на палубе порядок. Так держать.
Подъем! Отпустите концы и наверх, молодцы.
Он увидел, что я стою у двери, подлетел ко мне и хлоп-
нул по спине, как по барабану.
— Смотрите сюда, на большого вождя — вот настоящий
матрос и рыбак: спозаранку на ногах и копает червей для на-
живки. А вы, сачки и поносники, берите с него пример.
Вставать! Сегодня выходим в море! Кончайте давить тюфя-
ки, все наверх!
Острые ворчали на него и на его полотенце, а хроники
проснулись и оглядывались, вертя головами, синими от не-
достатка крови, потому что их слишком туго перетягивают
поперек груди простынями, огладывались, находили меня
слабыми водянистыми глазами и смотрели тоскливо и с лю-
бопытством. Лежали и смотрели, как я одеваюсь в теплое
для рыбалки, а я стеснялся и чувствовал себя виноватым.
Они соображали, что из хроников берут на рыбалку одного
меня. Они наблюдали за мной — старики, за много лет при-
кипевшие к каталкам, с катетерами, которые тянутся по но-
ге, как вьюны, и на весь остаток жизни прирастили их к ме-
сту, — они наблюдали за мной и чутьем понимали, что я еду.
И даже немного завидовали, что не они, а я. Почуять они
могли потому, что человеческое в них сильно притухло, и
вперед вышел старый животный инстинкт (старые хрони-
ки просыпаются по ночам, когда еще никто не знает, что
один из нас умер, и воют, закинув головы), а завидовать еще
могут потому, что человек в них не совсем кончился и они
его помнят в себе.
Макмерфи вышел взглянуть на список, вернулся и стал
зазывать кого-нибудь из острых с нами, ходил, пинал крова-
ти, еде еще лежали, зарывшись с головой, расписывал, как
это замечательно — ринуться буре прямо -в пасть, в седое
море, черт его дери, йо-хо-хо и бутылка рома.
— Давайте, лодыри, мне нужен еще матрос в команду,
мне нужен еще один доброволец, черт бы вас взял...
232
Над кукушкиным гнездом
Но уговорить никого не мог. Старшая сестра всех напу-
гала своими историями о том, какое бурное сейчас море и
сколько утонуло лодок, и похоже было, что последнего чле-
на команды мы так и не найдем, но получасом позже, когда
мы ждали открытия столовой, к Макмерфи в очереди подо-
шел Джордж Соренсен.
Длинный, мослатый, беззубый старый швед, помешан-
ный на чистоте, — санитары прозвали его Джордж Рукомой-
ник — шел по коридору, шаркая ногами и отклонившись
далеко назад, так что ноги шли впереди головы (откиды-
вается назад, чтобы лицо было подальше от того, с кем го-
ворит), остановился перед Макмерфи и пробормотал что-
то себе в руку. Джордж был очень застенчивый. Глаз его не
было видно потому, что они сидели очень глубоко в черепе,
а почти все остальные части лица он закрывал большой
ладонью. Тело у него было похоже на мачту, а на верхуш-
ке, как воронье гнездо, раскачивалась голова. Он бурчал
себе в руку, пока Макмерфи не отвел ее, чтобы расслышать
слова.
— Ну так что ты говоришь, Джордж?
— Черви, — говорил он. — Толк от них вряд ли будет — за
чавычей идете.
— Ну? — сказал Макмерфи. — Черви? Я, может, согласил-
ся бы с тобой, Джордж, если бы ты меня вразумил, про ка-
ких червей толкуешь.
— Я слышал, ты сказал тут, мистер Бромден копает чер-
вей для наживки.
— Да, дед, вспоминаю.
— Вот я и говорю: с червями вам удачи не будет. Как раз
в этот месяц чавыча нерестится... Ага. Вам сельдь нужна.
Ага. Наловите селедок, ими наживите, тогда у вас будет уда-
ча. — Каждую фразу он произносил неуверенно, будто спра-
шивал: будет удача? Длинный подбородок его, с утра уже
надраенный так, что кожа с него слезала, кивнул два раза, а
потом повернул Джорджа кругом и повел по коридору к хво-
сту очереди.
Макмерфи окликнул его:
233
Кен Кизи
— Ну-ка постой, Джордж, ты так говоришь, как будто
смыслишь в рыбной ловле.
Джордж повернулся и зашаркал обратно к Макмерфи с
таким дифферентом на корму, что казалось — ноги прямо
уплывают из-под него.
— А как же. Двадцать пять лет ходил за чавычей, от бух-
ты Хаф-Мун до самого пролива Пьюджит. Двадцать пять лет
рыбачил... и вот каким стал грязным. — Он протянул нам ру-
ки, показывая грязь. Все наклонились и поглядели. Грязи я
не увидел, зато увидел на белых ладонях шрамы, нарезан-
ные тысячами километров рыболовных снастей.
Он дал нам посмотреть с минуту, потом сжал руки в ку-
лаки, убрал их, спрятал в карманы куртки, словно мы мог
ли запачкать их взглядом, и улыбнулся Макмерфи, показав
десны, бледные, как выбеленная в рассоле ветчина.
— У меня была хорошая лодка, всего тринадцать мет-
ров, но с осадкой четыре метра, целиком из дуба и тика. —
Он качался взад-вперед, прямо не верилось, что пол под
ним лежит ровно. — Хороша была лодка, ей-богу!
Он хотел уйти, но Макмерфи остановил его:
— Черт, что же ты молчишь, что был рыбаком? Я туг ра-
зоряюсь, строю из себя морского волка, но, по секрету, меж-
ду нами двоими и этой стенкой, ни на одном корабле я не
был, кроме линкора “Миссури”, и про рыбу одно знаю: что
есть ее лучше, чем чистить.
— Чистить легко, когда правильно научат.
— Нет, ты будешь нашим капитаном, Джордж, а мы тво-
ей командой.
Джордж отклонился назад, мотая головой.
— Эти лодки сделались ужасно грязные... все ужасно
грязное.
— Плюнь на это. У нас лодка специально стерилизован-
ная, от бака до юта, отшвабрена добела, как собачий зуб.
Ты не испачкаешься, Джордж, ты капитаном будешь. Даже
крючка наживлять не придется; будешь капитаном, будешь
командовать нами, сухопутными крысами, — ну что, тебе
это улыбается?
^34
Над кукушкиным гнездом
По тому, как Джордж мял себе руки под рубашкой, я по-
нял, что его ввели в большой соблазн, но все-таки он ска-
зал: нет, там опасно — испачкаешься. Макмерфи уламывал
его, как мог, Джордж мотал головой, и в это время в замок
столовой воткнулся ключ, из двери, звякая, вышла старшая
сестра со своей корзинкой гостинцев и защелкала по на-
шей очереди автоматической улыбкой — с добрым утром —
каждому по шутке. Макмерфи заметил, как Джордж откач-
нулся от нее и насупился. Когда она прошла, Макмерфи
склонил голову к плечу и лукавым глазом взглянул на Джор-
джа.
— Джордж, а что там сестра говорила насчет волнения
на море — это правда, что нам очень опасно ехать?
— Океан может ужасно разгуляться, да, ужасно разой-
тись.
Макмерфи посмотрел вслед сестре, которая как раз
входила в стекляшку, потом опять на Джорджа. Джордж вы-
кручивал себе руки под рубашкой пуще прежнего и огляды-
вался на людей, молча наблюдавших за ним.
— Ей-богу! — вдруг сказал он. — Думаешь, она меня напу-
гала своими историями? Так думаешь?
— Да нет, наверно. Только я подумал, Джордж, что, если
ты с нами не пойдешь, а мы на самом деле угодим в какой-то
страшный шторм, мы все до одного погибнем в море, по-
нятно? Я тебе сказал: про море ничего не знаю — а теперь
еще кое-что скажу: вот две женщины приедут за нами, слы-
шал? Я сказал доктору, что это мои тетки, рыбацкие вдовы.
Так вот, если они где и плавали, то только по асфальту. Кос-
нись какое дело, толку от них не больше, чем от меня. Ты
нам нужен, Джордж. — Он затянулся сигаретой и спросил: —
Между прочим, десятка у тебя найдется?
Джордж помотал головой.
— Нет — так я и знал. Ладно, шут с ним, разбогатеть я
уже давно не надеюсь. Вот. — Он вынул из кармана зеленой
куртки карандаш, чисто вытер его подолом рубашки и про-
тянул Джорджу. — Будешь нашим капитаном, возьмем тебя
за пять долларов.
235
Кен Кизи
Джордж снова взглянул на нас, морща высокий лоб от
такого затруднения. Потом вымоченные десны обнажились
в улыбке, и он взял карандаш.
— Ей-богу! — сказал он и пошел с карандашом записы-
ваться на последней пустой цифре.
После завтрака, проходя по коридору, Макмерфи оста-
новился у доски и печатными буквами написал после фами-
лии Джорджа: КАП.
Проститутки запаздывали. Все уже думали, что они не при-
едут совсем, как вдруг Макмерфи закричал у окна, и мы по-
бежали смотреть. Он сказал, что это они, но увидели мы не
две машины, как рассчитывали, а только одну и всего одну
женщину. Когда она остановила машину, Макмерфи оклик-
нул ее через сетку, и она прямиком через газон пошла к на-
шему отделению.
Она оказалась моложе и красивее, чем мы думали. Все
уже знали, что приедут не тетки, а проститутки, и ожидали
самого разного. Кое-кто из религиозных не особенно радо-
вался. Но, увидя, как она идет легкой походкой по траве, и
глаза ее зеленые, до самых наших окон, и скрученные на за-
тылке волосы, которые вздрагивали при каждом шаге,
словно медные пружины на солнце, все мы только об од-
ном уже могли думать: что она женщина и не одета в белое
с головы до ног, будто ее обваляли в инее, а чем она зараба-
тывает — не важно.
Девушка подбежала прямо к окну, где стоял Макмерфи,
схватилась за сетку и прижалась к ней. Она тяжело дышала
от бега, и при каждом вздохе казалось, что она прорвет сет-
ку грудью. Она прослезилась.
— Макмерфи, черт такой, Макмерфи...
— Погоди с этим. Где Сандра?
— Она застряла, не смогла вырваться. А ты-то, черт,
ты как?
— Застряла!
— Правду сказать... — девушка вытерла нос и хихикну-
ла, — наша Сэнди вышла замуж. Помнишь Арти Гилфилиана
236
Над кукушкиным гнездом
из Бивертона? Еще всегда выпендривался на вечеринках: то
ужа принесет в кармане, то белую мышь, то еще кого-ни-
будь. Настоящий псих...
— Вот так номер! — застонал Макмерфи. — Кэнди, детка,
как я запихну десять человек в один паршивый “фордик”?
Что же, Сандра и этот уж из Бивертона думали, что “Форд”
резиновый?
У девушки сделалось такое лицо, как будто она обдумы-
вает ответ, но в это время щелкнул громкоговоритель в по-
толке и голосом старшей сестры сказал Макмерфи, что, ес-
ли он хочет поговорить со своей приятельницей, пусть
она, как положено, пройдет через главный вход, а не беспо-
коит всю больницу. Девушка отошла от окна и заторопи-
лась ко входу; Макмерфи тоже отошел от окна, плюхнулся
в кресло в углу, свесил голову.
— Тьфу-ты ну-ты, — сказал он.
Маленький санитар впустил девушку в отделение и за-
был запереть за ней дверь (после наверняка получит наго-
няй), а девушка упругой походкой пошла по коридору мимо
поста, где все сестры пытались заморозить ее упругость объ-
единенным ледяным взглядом, и вошла в дневную комнату—
всего на несколько шагов впереди доктора. Он шел к посту с
какими-то бумагами, поглядел на нее, потом опять на бумаги,
опять на нее—и обеими руками стал искать в карманах очки.
Она остановилась посреди комнаты, со всех сторон на
нее уставились мужчины в зеленом, и стало так тихо, что
можно было услышать, как ворчат животы и журчат у хро-
ников катетеры.
Пока девушка искала взглядом Макмерфи, прошла доб-
рая минута, и все успели хорошенько ее рассмотреть. Над
ее головой под потолком висел голубой дым: видно, когда
она ворвалась сюда, во всем отделении перегорела аппара-
тура — попыталась подстроиться, замерила электронными
датчиками, вычислила, что справиться с таким не может, и
просто сгорела, покончила с собой.
На девушке была белая майка, как на Макмерфи, только
гораздо меньше, белые теннисные туфли, джинсы, обрезан-
237
Кен Кизи
ные выше колен, чтобы кровь в ногах не застаивалась, —
словом, доя города материи маловато, учитывая, что под
ней приходилось прятать. Наверно, ее видели гораздо боль-
ше мужчин и гораздо меньше одетой, но тут она застесня-
лась, как школьница на сцене. Все смотрели и все молчали.
Мартини, правда, шепнул, что можно разглядеть года на мо-
нетах в карманах ее штанов, такие они тугие, но он стоял
ближе, ему было виднее.
Раньше всех высказался вслух Билли Биббит — но не
словом, а низким, почти горестным свистом, и лучше опи-
сать ее внешность никому бы не удалось. Она засмеялась и
сказала ему: “Большое спасибо”, — а он так покраснел, что
она покраснела вместе с ним и снова засмеялась. Тут все
ожили. Острые подходили к ней и пытались заговорить
все вместе. Доктор дергал за подол Хардинга и спрашивал,
кто она такая. Макмерфи встал из кресла, прошел к ней
сквозь толпу, а она, когда увидела его, бросилась к нему на
шею и сказала: “Макмерфи, черт такой!” — потом смутилась
и опять покраснела. Когда она краснела, ей можно было
дать лет шестнадцать или семнадцать, не больше, честное
слово.
Макмерфи перезнакомил ее со всеми, и она каждому по-
давала руку. Когда дошла до Билли, еще раз поблагодарила
его за свист. Из поста с улыбкой выскользнула старшая сес-
тра и спросила Макмерфи, как он собирается поместить
всех десятерых в одну машину, а он спросил, нельзя ли ему
одолжить больничную машину и самому отвезти половину
команды, но сестра, как мы и думали, сослалась на какой-то
запрет. Она сказала, что, если нет второго водителя, кото-
рый распишется за нас в отпускном листе, половина людей
должна остаться. Макмерфи сказал, что это станет ему в
полсотни — придется вернуть деньги тем, кто не поехал.
— В таком случае, — сказала сестра, — может быть, вооб-
ще отменить поездку и вернуть все деньги?
— Я уже арендовал катер: мои семьдесят долларов у не-
го уже в кармане!
— Семьдесят долларов? Вот как, мистер Макмерфи? Ка-
238
Над кукушкиным гнездом
жегся, вы сказали пациентам, что вам надо собрать на по-
ездку сто долларов, помимо десяти ваших.
— А на заправку машин туда и обратно?
: . — Но тридцать долларов на это не уйдет, правда?
Она ласково улыбнулась ему и ждала ответа. Он вски-
нул руки, поднял глаза к потолку.
— Да, вы своего шанса не упустите, госпожа следова-
тельница. Правильно — что осталось, взял себе. Думаю, на-
ши на другое и не рассчитывали. Я решил немного возна-
градить себя за хлопоты...
— Но ваш план не удался, — сказала она. Она еще улыба-
лась ему с большим сочувствием. — Не все ваши маленькие
финансовые спекуляции должны удаваться, Рэндл, и вооб-
ще я считаю, что вам и так слишком долго везло. — Она как
бы задумалась об этом, и я понял, что мы еще услышим про-
должение. — Да, каждый из острых больных в нашем отде-
лении дал вам долговую расписку в то или иное время по
случаю того или иного вашего “предприятия”, и не кажет-
ся ли вам, что одна небольшая неудача вас не разорит?
Тут она замолчала. Она увидела, что Макмерфи пере-
стал ее слушать. Он наблюдал за доктором. А доктор уста-
вился на майку девушки так, словно забыл обо всем на све-
те. Когда Макмерфи увидел доктора в таком столбняке,
лицо его расплылось улыбкой, он сдвинул шапочку на заты-
лок, подошел к доктору сбоку, положил ему руку на плечо,
и доктор вздрогнул от неожиданности.
— Доктор Спайви, вы когда-нибудь видели, как чавыча
заглатывает крючок? Ничего свирепей на всех четырех оке-
анах не увидишь. Кэнди, детка, ты бы рассказала нашему док-
тору о рыбной ловле и об остальном...
Вдвоем они обработали доктора за какую-нибудь мину-
ту, он тут же запер кабинет и вернулся к нам, запихивая в
портфель бумаги.
— Бумагами я вполне могу заняться на лодке, — объяс-
нил он сестре и прошел мимо нее так быстро, что она не ус-
пела ответить; за ним проследовала наша команда, но мед-
леннее, и каждый ухмылялся ей, минуя дверь поста.
239
Кен Кизи
Те, кто не ехал на рыбалку, собрались у дверей дневной
комнаты и говорили нам, чтобы нечищенную рыбу мы не
приносили, а Эллис оторвал руки от гвоздей в стене, попро-
щался с Билли Биббитом и велел ему быть ловцом человеков.
А Билли, наблюдая, как подмигивают ему медные за-
клепки на джинсах девушки, пока она выходила из дневной
комнаты, сказал Эллису, что человеков пусть ловит кто-ни-
будь другой. Он нагнал нас в дверях, маленький санитар от-
пер нам и запер за нами, и мы очутились на воле.
Солнце пробивалось сквозь облака и красило кирпичи
на фасаде в розовый цвет. Слабый ветерок спиливал остав-
шиеся листья на дубах и складывал стопками под прово-
лочным забором. На него изредка садились коричневые
птички; когда ветер бросал пригоршню листьев на забор,
птички улетали с ветром. Сперва даже казалось, что лис-
тья ударяются о забор, превращаются в птиц и улетают.
Был чудесный осенний день с лиственным дымком, стуча-
ли футбольные мячи у мальчишек, жужжали маленькие са-
молеты, и казалось, только оттого, что ты здесь, на воле,
всякий должен быть счастлив. Но доктор пошел за маши-
ной, а мы сбились в кучку и стояли, ни слова не говоря, ру-
ки в карманах. Кучкой, ни слова не говоря, наблюдали за
горожанами, которые ехали на работу на своих машинах и
сбавляли ход, чтобы поглазеть на сумасшедших в зеленом.
Макмерфи заметил, что нам не по себе, попробовал разве-
селить нас, стал шутить, дразнить девушку, но от этого по-
чему-то стало еще хуже. Каждый думал, как просто было
бы вернуться в отделение, сказать, что сестра все-таки пра-
ва: ветер сильный, и, наверно, волна разгулялась.
Доктор подогнал машину, мы погрузились и поехали:
я, Джордж, Хардинг и Билли Биббит — с Макмерфи и де-
вушкой Кэнди, а Фредриксон, Сефелт, Сканлон, Мартини,
Тейдем и Грегори — в машине доктора. Все словно воды в
рот набрали. Километра через полтора мы остановились у
заправки, доктор тоже. Он вылез первый, заправщик вы-
скочил ему навстречу, улыбаясь и вытирая руки тряпкой.
Потом перестал улыбаться, прошел мимо доктора посмот-
240
Над кукушкиным гнездом
реть, кто же это такие в машинах. Не переставая вытирать
руки масляной тряпкой, нахмурился и дал задний ход. Док-
тор нервно схватил его за рукав, вынул десятку и впихнул
ему между ладоней, словно помидорную рассаду.
— Будьте так любезны, заправьте обе машины обыкно-
венным, — попросил доктор. Видно было, что ему так же не-
уютно за оградой больницы, как нам. — Будьте добры.
— Эти в форме, — сказал заправщик, — они из больницы
у шоссе? — Он оглядывался, нет ли гаечного ключа или еще
чего-нибудь подходящего. В конце концов он отошел к шта-
белю пустых бутылок из-под содовой. — Вы из сумасшедше-
го дома.
Доктор порылся, нашел очки и тоже посмотрел на нас,
словно только что заметил зеленые костюмы.
— Да. То есть нет. Мы оттуда, но это бригада рабочих, а
не больные. Бригада рабочих.
Заправщик прищурился на доктора, на нас и ушел шеп-
таться с напарником, который стоял у колонок. Они погово-
рили с минуту, потом второй окликнул доктора и спросил,
кто мы такие; доктор повторил, что мы бригада рабочих, и
оба заправщика рассмеялись. Я понял по их смеху, что они
решили продать нам бензин — наверно, он будет слабый, и
грязный, и разбавленный водой и заломят цену, — но от это-
го мне веселее не стало. И я видел, что остальным тоже по-
гано. А от докторского вранья нам стало совсем тошно — не
так даже от вранья, как от правды.
Второй с ухмылкой подошел к доктору.
— Вы сказали, вам экстру, сэр? Сейчас. А не проверить
ли нам масляные фильтры и дворники? — Он был выше сво-
его приятеля. Он наклонился к доктору, как будто говорил
С ним по секрету. — Верите или нет: по статистике восемь-
десят восемь процентов машин на дороге нуждаются в но-
вых масляных фильтрах и дворниках.
Улыбка у него была угольная, оттого что много лет вы-
винчивал свечи зажигания зубами. Доктор ежился от этой
улыбки, а заправщик все стоял, наклонившись над ним, и
ждал, когда он признает, что загнан в угол.
241
Кен Кизи
— А как ваша бригада обеспечена темными очками? У
нас есть хорошие “поляроиды”.
Доктор понял, что он у них в лапах. Но когда он уже го-
тов был сдаться и открыл рот, чтобы сказать, да, все возь-
мем, раздалось жужжание и верх нашей машины начал
складываться. Макмерфи терзал и проклинал матерчатую
гармошку, пытаясь сложить ее быстрее, чем хотел меха-
низм. По тому, как он рвал и бил медленно уходящий верх,
видно было, что он в бешенстве; изругав гармошку на чем
свет стоит, забив и затолкав ее на место, он вылез из маши-
ны прямо через девушку и через борт, встал между докто-
ром и заправщиком и одним глазом заглянул в черный рот.
— Ты, слушай сюда, мы возьмем обыкновенный, как
доктор сказал. Обыкновенный, в оба бака. Все. Остальную
дребедень — к черту. И возьмем его с трехцентовой скид-
кой, потому что экспедиция наша — от правительства, яд-
рена вошь.
Заправщик не поддался.
— Ну? Мне послышалось, профессор сказал, что вы не
пациенты?
— Ты что, не допер, дорогой, это он просто по доброте,
пожалел вас пугать. Если бы мы были простые пациенты,
док так бы и сказал, но мы тут не просто сумасшедшие, все
до одного — из палаты невменяемых преступников, едем в
Сан-Квентин, там нас могут разместить надежнее. Видишь
вон конопатого паренька? Можно подумать, мальчик с жур-
нальной обложки, а он маньяк-мокрушник, троих замочил.
А рядом с ним — зовется у нас пахан-дурак, не знаешь, что
выкинет, прямо дикий кабан. Большого вон видишь? Инде-
ец, убил шестерых белых черенком кирки, хотели обсчи-
тать его, когда покупали ондатровые шкуры. Встань пока-
жись, вождь.
Хардинг ткнул меня пальцем в ребра, и я встал в маши-
не. Заправщик сделал из ладони козырек, поглядел на меня
и ничего не сказал.
— Компания опасная, не спорю, — сказал Макмерфи, —
но это законная, утвержденная, запланированная и органи-
242
Над кукушкиным гнездом
зованная свыше экскурсия, нам положена законная скидка,
все равно как если бы мы были из ФБР.
Заправщик смотрел на Макмерфи, а Макмерфи заце-
пил большими пальцами карманы, откачнулся на пятках и
смотрел на него поверх шрама. Тот обернулся — на месте ли
его приятель, — потом ухмыльнулся в лицо Макмерфи.’
— Так говоришь, рыжий, опасные ребята? Авы, мол, не
кобеньтесь, делайте, что велят? Скажи мне, рыжий, ты-то
там за что? На президента покушался?
— Вот этого, браток, доказать не смогли. На ерунде за-
летел. Убил одного на ринге, соображаешь? А потом вроде
во вкус вошел.
— А, так ты этот, про которых пишут: убийцы в боксер-
ских перчатках — да, рыжий?
— Разве я это сказал? Не, я к вашим подушечкам так и не
смог привыкнуть. Не, это по телевизору из дворца не пере-
давали; я больше по задворкам боксирую.
Заправщик передразнил Макмерфи, зацепил больши-
ми пальцами карманы.
— Базаришь ты больше по задворкам, понял?
— А разве я сказал, что не могу побазарить? Но ты вот
куда посмотри. — Он поднес руки к лицу заправщика, близ-
ко-близко, и медленно поворачивал их то ладонью, то кос-
тяшками. — Ты видал когда, чтобы бедные грабки так пора-
нились от базара? Видал, браток?
Он долго держал руки перед лицом заправщика и ждал,
что еще тот скажет. Тот посмотрел на руки, на меня, снова
на руки. Когда стало ясно, что ничего срочного он сказать
не хочет, Макмерфи отошел к его приятелю, прислонивше-
муся к холодильнику для газированной воды, двумя пальца-
ми вынул у него из руки докторскую десятку и направился к
соседнему продовольственному магазину.
— Вы тут посчитайте за бензин, а счет пришлите в боль-
ницу, — крикнул он через плечо. — А на эти деньги я куплю
чего-нибудь освежающего для людей. Пойдет вместо двор-
ников и восьмидесятивосьмипроцентных масляных филь-
тров.
243
Кен Кизи
К тому времени, когда он вернулся, все были полны за-
дора, как бойцовые петухи, и выкрикивали приказы за-
правщикам — проверь давление в запасном колесе, протри
окна, будь добр, соскобли птичий помет с капота, — турка-
ли их почем зря. Высокий заправщик не угодил Билли Биб-
биту, протирая ветровое стекло, и Билли сразу позвал его
обратно.
— Ты не вытер это м-место, где м-муха разбилась.
— Это не муха, — угрюмо ответил тот, скребя ногтем по
стеклу, — это от птицы.
Мартини из другой машины закричал; что это не мо-
жет быть птица.
— Если бы птица, тут были бы перья и кости.
Какой-то велосипедист остановился и спросил, почему
все в зеленой форме — клуб, что ли? Тут высунулся Хардинг.
— Нет, мой друг. Мы сумасшедшие из больницы на шос-
се, из психокерамической, треснутые котелки человечест-
ва. Желаете проверить меня на тесте Роршаха? Нет? Вы то-
ропитесь? Ах, уехал. Жаль. — Он повернулся к Макмерфи. —
Никогда не думал, что душевная болезнь придает субъекту
некое могущество — могущество! Подумать только: неужели
чем безумнее человек, тем он может быть могущественнее?
Пример — Гитлер. И красота с ума нас сводит. Есть над чем
задуматься.
Билли открыл для девушки банку с пивом и так развол-
новался от ее веселой улыбки и “спасибо, Билли”, что стал
открывать банки всем подряд.
А голуби кипятились на тротуаре и расхаживали взад и
вперед, заложив руки за спину.
Я сидел в машине, чувствовал себя здоровым и свежим,
попивал пиво; мне было слышно, как оно проходит внутрь —
зззт, зззт, — так примерно Я уже забыл, что бывают на свете
хорошие звуки и хороший вкус вроде вкуса и звука пива, ко-
гда оно проходит тебе внутрь. Я снова сделал большой гло-
ток и стал озираться — что еще забылось за двадцать лет?
— Ребята! — сказал Макмерфи, вытолкнув девушку из-за
руля и притиснув к Билли. — Вы только поглядите, как боль-
244
Над кукушкиным гнездом
шой вождь глушит огненную воду! — И рванул с места, сра-
зу в гущу движения, а доктор с визгом шин помчался за ним.
Он показал нам, чего можно добиться даже небольшой
смелостью и куражом, и мы решили, что он уже научил нас
ими пользоваться. Всю дорогу до самого берега мы играли в
смелость. Перед светофорами, когда люди начинали разгля-
дывать нас и наши зеленые костюмы, мы вели себя в точно-
сти как он: сидели прямые, сильные, суровые и с широкой
улыбкой смотрели им прямо в глаза, так что у них глохли мо-
торы и слепли от солнца окна, и, когда зажигался зеленый
свет, они продолжали стоять в сильном расстройстве отто-
го, что рядом ватага страшных обезьян, а на помощь звать
некого.
И мы, двенадцать, во главе с Макмерфи, ехали к океану.
Макмерфи, наверно, лучше всех понимал, что кураж у нас
напускной — ему до сих пор не удалось никого рассмешить.
Может быть, он не понимал, почему мы еще не хотим сме-
яться, но понимал, что по-настоящему сильным до тех пор
не будешь, пока не научишься видеть во всем смешную сто-
рону. И между прочим, он так старался показать нам смеш-
ную сторону вещей, что я даже засомневался: а видит ли он
вообще другую сторону, может ли понять, что это такое —
обугленный смех у тебя в сердцевине? Может быть, и ос-
тальные не могли этого понять, а только чувствовали дав-
ление разных лучей и частот, которые бьют тебя со всех
сторон, гнут и толкают то туда, то сюда, чувствовали рабо-
ту Комбината — я же ее видел.
Перемену в человеке замечаешь после разлуки, а если
видишься с ним все время, изо дня в день, не заметишь, по-
тому что меняется он постепенно. По всему побережью я за-
мечал признаки того, чего добился Комбинат, пока меня тут
не было, — такие, например, вещи: на станции остановился
поезд и отложил цепочку взрослых мужчин в зеркально оди-
наковых костюмах и штампованных шляпах, отложил, как
выводок насекомых, полуживых созданий, которые высы-
пались — фт-фт-фт — из последнего вагона, а потом загудел
245
Кен Кизи
своим электрическим гудком и двинулся дальше по испор-
ченной земле, чтобы отложить где-то еще один выводок. '
Или, к примеру, в пригороде на холмах пять тысяч оди-
наковых домов, отшлепанных машиной, — прямо с фабри-
ки, такие свеженькие, что еще сцеплены, как сосиски, и
объявление: ЮЖНЫЙ УЮТ - ВЕТЕРАНАМ БЕЗ ПЕРВОГО
ВЗНОСА, а ниже домов, за проволочной изгородью — спор-
тивная площадка и другая вывеска: МУЖСКАЯ ШКОЛА СВ.
ЛУКИ — там пять тысяч ребят в зеленых вельветовых брю-
ках, белых рубашках и зеленых пуловерах играют в “хлыст”
на гектаре гравия. Цепочка ребят извивалась и гнулась на
бегу, как змея стегала хвостом, и при каждом взмахе послед-
ний маленький мальчик отлетал к изгороди, словно клубок
шерсти. При каждом взмахе. И всегда один и тот же ма-
ленький мальчик, снова и снова.
Все эти пять тысяч ребят жили в пяти тысячах домов,
где хозяевами были мужчины, сошедшие с поезда. Дома бы-
ли такие одинаковые, что ребята то и дело попадали по
ошибке не в свой дом и не в свою семью. Никто ничего не
замечал. Они ужинали и ложились спать. Узнавали только
маленького мальчика, который бегал последним. Он всегда
приходил такой исцарапанный и побитый, что в нем сразу
узнавали чужого. Он тоже был зажат, не мог рассмеяться.
Трудно рассмеяться, когда чувствуешь давление лучей, ис-
ходящих от каждой новой машины на улице, от каждого но-
вого дома на твоем пути.
— Мы можем даже оказывать давление на конгресс, —
говорил Хардинг, — создадим организацию. Национальная
ассоциация душевнобольных. Группы толкачей. Большие
афиши на шоссе с изображением губошлепа-шизофреника
за рычагами стенобитной машины, и крупно, зелеными и
красными буквами: НАНИМАЙТЕ БЕЗУМНЫХ. У нас радуж-
ные перспективы, господа.
Мы проехали по мосту через Сиуслоу. В воздухе висела
водяная пыль, и, высунув язык, я мог почувствовать океан
на вкус раньше, чем увидел его глазами. Все знали, что мы
уже недалеко, и молчали до самой пристани.
246
Над кукушкиным гнездом
У капитана, который должен был взять нас в море, лы-
сая серая металлическая голова сидела на черном свитере с
высоким воротом, как орудийная башня на подводной лод-
ке; он обвел нас дулом потухшей сигары. Он стоял рядом с
Макмерфи на деревянном причале и, говоря с нами, смот-
рел в море. Позади него и на несколько ступенек выше, на
скамье перед магазинчиком, где продавалась наживка, сиде-
ли человек шесть или восемь в штормовках. Капитан гово-
рил громко — и для бездельников с той стороны и для Мак-
мерфи с этой, стреляя своим томпаковым голосом куда-то
посередине.
— Не желаю знать. Специально предупредил вас в пись-
ме. У вас нет документа, утверждающего мои полномочия,
и я в море не пойду. — Орудийная голова вращалась на сви-
тере, целясь в нас сигарой. — Только поглядите. Такая ком-
пания в море—да вы можете попрыгать за борт, как крысы.
Родственники подадут на меня в суд, разденут до нитки. Я
не пойду на такой риск.
Макмерфи объяснил, что документы должна была вы-
править в Портленде другая девушка.
Один из бездельников на скамье крикнул:
— Какая другая? А блондиночка не сможет со всеми уп-
равиться?
Макмерфи и ухом не повел, продолжая спорить с капи-
таном, а девушку эти слова задели. Бездельники противно
поглядывали на нее и шептали друг другу на ухо. Это виде-
ла вся наша команда, даже доктор, и нам было стыдно, что
мы ничего не делаем. Мы уже не были задиристой ватагой,
как на заправочной станции.
Макмерфи понял, что не уломает капитана, и перестал
спорить: он оглянулся раз-другой, ероша волосы.
— Какой катер мы наняли?
— Вот этот вот. “Жаворонка”. Ни один из вас не ступит
на палубу, пока не получу подписанную бумагу о моим пол-
номочиях. Ни один человек.
— Я не для того нанимаю катер, чтобы сидеть весь день
и смотреть, как он болтается у причала, — сказал Макмер-
247
К Е н Ки 3 и
фи. — Есть у вас в лавке телефон? Пошли провентилируем
это дело.
Они затопали вверх по ступенькам и вошли в магазин,
а мы остались одни, кучкой, против лодырей, которые раз-
глядывали нас, делали замечания, ржали и пихали друг дру-
га в бок. Ветер водил лодки у причалов, тер их носами о мо-
крые автомобильные скаты на пирсе с таким звуком, как
будто они смеялись над нами. Вода хихикала под досками,
вывеска на двери магазинчика “Морское обслуживание —
влад. капт. Блок” скрипела и пищала на ржавых крючьях.
Ракушки, облепившие сваи на метр над водой, до уровня
прилива, свистели и щелкали на солнце.
Ветер стал холодным, пронизывающим; Билли Биббит
снял зеленую куртку, отдал девушке, и она надела ее поверх
своей тонкой майки.
Один лодырь все время звал ее сверху:
— Эй, блондиночка, любишь малахольных? — Губы у него
были цвета почек, а подглазья, где ветер размял прожилки
по поверхности, свекольного цвета. — Эй, блондиночка, —
снова и снова звал он ее пронзительным усталым голо-
сом, — эй, блондиночка... эй, блондиночка... эй, ты, блонди-
ночка...
Мы еще теснее сбились на ветру.
— Скажи, блондиночка, тебя-то за что упекли?
— Ее не упекли, Перс, она у них для лечения.
— Он правду говорит, блондиночка? Тебя наняли для ле-
чения? Эй, блондиночка!
Она подняла голову и спросила взглядом, где же наша
лихая ватага, почему за меня не заступитесь. Никто не смо-
трел ей в глаза. Вся наша лихая сила только что ушла по сту-
пенькам, обняв за плечи лысого капитана.
Она подняла воротник куртки, обняла себя за локти и
отошла от нас по причалу как можно дальше. Никто за ней
не двинулся. Билли Биббит поежился от холода и закусил
губу.
Лодыри на скамейке опять переглянулись и загоготали.
— Спроси ее, Перс, ну.
248
Над кукушкиным гнездом
— Эй, блондиночка, а ты их заставила подписать доку-
мент о твоих полномочиях? Я слышал, если кто из людей
на борту упадет и утонет, родственники могут подать в суд.
Об этом ты подумала? Может, с нами останешься?
— Давай, блондиночка, мои родственники в суд не пода-
дут. Обещаю. Оставайся с нами, блондиночка.
Мне почудилось, что ноги у меня промокают — причал
от стыда тонет в заливе. Мы не годимся для того, чтобы
быть среди людей. Мне захотелось, чтобы пришел Макмер-
фи, обложил как следует этих лодырей и отвез нас назад, ту-
да, где нам место.
С почечными губами закрыл свой нож, встал и отрях-
нул с колен стружки. Он пошел к лесенке.
— Давай, блондиночка, чего ты возишься с этими лбами?
У края причала она обернулась, посмотрела на него,
потом на нас, и видно было, что она обдумывает его пред-
ложение, но тут дверь магазинчика распахнулась, вышел
Макмерфи и, чуть не растолкав компанию у скамейки, стал
спускаться.
— Грузитесь, все улажено! Баки заправлены, наживка и
пиво на борту.
Он шлепнул Билли по заду, исполнил короткий матрос-
ский танец и принялся отвязывать канаты.
— Капитан Блок еще звонит по телефону, но как только
выйдет, мы отвалим. Джордж, давай-к# попробуем запус-
тить мотор. Сканлон, вы с Хардингом отвяжите тот канат.
Кэнди! Что ты там делаешь? Давай сюда, детка, мы отчали-
ваем.
Мы ввалились на катер, обрадовавшись, что можем на-
конец уйти от лодырей, стоявших рядком перед магази-
ном. Билли взял девушку за руку и помог перейти на катер.
Джордж мурлыкал над приборной доской на мостике, ука-
зывал Макмерфи, какую кнопку нажать, какую ручку повер-
нуть.
— Ага, эти тошнильные катера, тошнилки у нас называ-
ются, — сказал он Макмерфи, — они простые в управлении,
как автомобиль.
249
Кен Кизи
Доктор замешкался перед тем, как подняться на борт, и
поглядел в сторону магазина, где лодыри уже толпились пе-
ред лесенкой.
— Вы не думаете, Рэндл, что нам лучше подождать... по-
ка капитан...
Макмерфи схватил его за лацканы и поднял с пристани
прямо на катер, как маленького мальчика.
— Ага, док, — сказал он, — подождем, пока капитан что? —
Он говорил взволнованно и нервно, а туг начал смеяться,
как пьяный. — Подождем, пока капитан выйдет и скажет, что
телефон я ему дал ночлежки в Портленде? Как же. Джордж,
черт тебя дери, принимайся за дело, вывози нас отсюда! Се-
фелт! Отвяжи конец и лезь сюда. Джордж, поехали.
Мотор зачухал и смолк, снова зачухал, словно прочи-
щал горло, потом взревел на полном газу.
— Ого-го! Поехала. Подбрось в топку, Джордж! Всей ко-
манде приготовиться отбивать абордажников!
Белая струя воды и дыма закипела за кормой, дверь ма-
газинчика с грохотом распахнулась, капитанская голова вы-
летела оттуда и понеслась вниз по ступенькам так, как будто
тащила за собой не только его тело, но и тела восьми без-
дельников Они с грохотом пробежали по настилу и остано-
вились в языке пены, лизнувшем причал, когда Джордж кру-
то повернул катер в открытое море.
От неожиданного поворота Кэнди упала на колени, а
Билли помогал ей встать и одновременно извинялся за то,
как мы вели себя на берегу. Макмерфи спустился с мостика
и спросил, не хотят ли они побыть вдвоем, вспомнить бы-
лое, и Кэнди посмотрела на Билли, а он сумел только помо-
тать головой и заикнуться Макмерфи сказал, что в таком
случае они с Кэнди спустятся вниз проверить, нет ли течи, а
мы тут пока обойдемся. Он встал в дверях кабины, отдал
честь, подмигнул и назначил Джорджа капитаном, а Хардин-
га первым помощником; потом сказал: “Продолжайте” — и
вслед за девушкой скрылся в кабине.
Ветер улегся, солнце поднялось выше и никелировало
восточные склоны длинных зеленых волн. Джордж вел ка-
250
Над кукушкиным гнездом
тер полным ходом в открытое море, причал и магазинчик
для наживки уплывали все дальше и дальше назад. Когда
мы миновали оконечность мола и последний черный ка-
мень, я почувствовал, что на меня сходит громадный по-
кой, и чем дальше уплывала от нас земля, тем глубже стано-
вился покой.
Несколько минут все взволнованно обсуждали похище-
ние катера, но теперь притихли. Дверь кабины один раз
приоткрылась, и рука вытолкнула наружу ящик пива; Бил-
ли нашёл в снастях открывалку и открыл каждому по од-
ной. Мы пили и смотрели, как земля за кормой погружает-
ся в море.
Примерно через милю Джордж сбавил ход до малого
рыболовного, как он его назвал, и отправил четверых к че-
тырем удилищам на корме, а мы, остальные, сняв рубашки,
разлеглись на солнышке — кто на крыше каюты, кто на но-
су — и наблюдали, как те налаживают удочки Хардинг объя-
вил правило: удишь до первой поклевки, потом отдаешь
удочку другому. Джордж стоял за штурвалом, щурился в за-
росшее солью ветровое стекло и выкрикивал указания, как
обращаться с катушками и лесками, как наживлять селед-
кой, далеко ли забрасывать назад, глубоко ли опускать.
— Возьми удочку номер четыре и прицепи грузило две-
надцать унций, на карабине... подожди минуту, покажу... и
будем брать с тобой большого возле дна!
Мартини подбежал к корме и свесился вниз, посмот-
рел, куда уходит его леска.
— Ух! Ух ты, боже мой! — Сказал он, но нам не было вид-
но, что он разглядел в глубине.
Другие любители на своих катерах ловили вдоль бере-
га, но Джордж к ним не пошел, он правил мимо них в от-
"Крытое море.
— Ну да, — сказал он. — Мы пойдем к рыбакам, там на-
стоящая рыба.
Волны катились мимо нас, изумрудные с одного боку,
никелированные с другого. То гудел, то фыркал мотор в
тишине — это волна то открывала, то закрывала выхлоп, —
251
Кен Кизи
и странно, печально вскрикивали взъерошенные черные
птички, которые плавали вокруг и спрашивали друг у друж-
ки курс В остальном все было тихо. Из наших кто спал, кто
смотрел на воду. Мы шли малым ходом почти час, как вдруг
удилище Сефелта изогнулось и окунулось в воду.
— Джордж! Ой... Джордж, помоги нам!
Джордж и прикоснуться не желал к удочке, он усмех-
нулся и велел Сефелту отпустить тормоз, держать удочку
стоймя — стоймя! — и подтягивать, подтягивать!
— А если у меня начнется припадок? — завопил Сефелт.
— Тогда насадим тебя на крючок и спустим как приман-
ку, — сказал Хардинг. — А ну тащи ее, слушайся капитана и
не думай о припадке.
Метрах в тридцати от лодки рыба выскочила на солнце
в дожде серебряных чешуек, и при виде ее Сефелт так раз-
волновался, что выкатил глаза и опустил удилище—лопнув-
шая леска отскочила в лодку, как резинка.
— Говорил тебе, вверх держи! Ты дал ему тянуть напря-
мую, неужели непонятно? Вверх концом... вверх! У тебя
там был здоровенный кижуч, ей-богу.
Белый, с дрожащим подбородком Сефелт отдал удочку
Фредриксону.
— Ладно, на... Но если поймаешь рыбу с крючком во рту,
учти — это моя подлюга!
Я разволновался не меньше их. Удить я не собирался,
но, когда увидел эту стальную силу на конце лески, слез с ка-
бины и надел рубашку, чтобы ждать своей очереди к удочке.
Сканлон затеял пари на самую большую рыбу и другое —
на первую вытащенную, по пятьдесят центов с каждого уча-
ствующего, и не успел он положить деньги в карман, как
Билли вытащил жуткую тварь, похожую на пятикилограм-
мовую жабу с колючками на спине, как у дикобраза.
— Это не рыба, — сказал Сканлон. — Это за выигрыш не
считается.
— Это не п-п-птица.
— Это у вас терпуг зубатый, — сказал нам Джордж. — Хо-
рошая съедобная рыба, когда снимешь с него бородавки.
252
Над кукушкиным гнездом
— Поняли? Значит, тоже рыба. Плати.
Билли отдал мне удочку, забрал деньги и, печально гля-
дя на запертую дверь, сел возле кабины, где был Макмерфи
с девушкой.
— Ж-ж-жалко, на всех не хватает удочек, — сказал он и
прислонился к кабине.
Я сидел с удочкой и смотрел, как леска убегает за корму.
Я принюхивался к воздуху и чувствовал, что выпитые четы-
ре банки пива закорачивают десятки контрольных провод-
ков внутри меня; никелевые бока волн поблескивали и вспы-
хивали на солнце.
Джордж пропел нам вперед смотреть, там то, чего мы
ищем. Я обернулся, но увидел только бревно в воде и этих
черных чаек, которые ныряли и плавали вокруг него, слов-
но черные листья, захваченные вихрем. Джордж направил
катер туда, где кружили чайки, прибавил ходу, леску у меня
потянуло от скорости, и я подумал, что теперь даже не уга-
даешь, когда клюнет.
— Эти ребята, эти бакланы, они идут за косяком корюш-
ки, — сказал нам Джордж. — Рыба-свечка называется, ма-
ленькая белая рыбка с палец величиной. Если ее высушишь,
горит, как свечка. Съедобная рыба, кормовая. Где большой
косяк корюшки, там, будь уверен, кормятся кижучи.
Он вплыл в гущу птиц, мимо бревна, и вдруг всюду во-
круг меня склоны волн вскицели от ныряющих птиц и бью-
щихся рыбешек, и всю эту кутерьму прошили гладкие сере-
бристо-голубые торпедные спины лососей. Я увидел, как
одна спина изогнулась, повернула и устремилась к тому мес-
ту, метрах в тридцати за кормой, где полагалось быть моему
крючку с селедкой. Сердце зазвенело, я собрался, а потом
обеими руками почувствовал рывок, словно кто-то ударил
по удочке бейсбольной битой, и леска полетела с катушки
из-под большого пальца, красная, как кровь.
— Тормоз прижми, — закричал мне Джордж. Но тормо-
за эти для меня — темный лес, и я просто стал сильнее при-
жимать большим пальцем, покуда леска снова не стала жел-
той, потом побежала медленней и совсем остановилась. Я
^53
Кен Кизи
оглянулся, три остальные удочки хлестали вокруг меня так
же, как моя, и все в волнении попрыгали с кабины и — кто
во что горазд — мешали рыболовам.
— Подними! Подними! Подними удочку! — кричал
Джордж.
— Макмерфи, вылезай сюда, посмотри!
— Господи помилуй, Фред, ты поймал мою рыбу!
— Макмерфи, нам нужна помощь!
Я услышал смех Макмерфи и краем глаза увидел его са-
мого: он стоял в дверях кабины и даже не думал никуда ид-
ти, а я так был занят удочкой, что не мог позвать его на по-
мощь. Все кричали ему, просили что-то сделать, но он не
шевелился. Даже доктор, у которого была удочка для глуби-
ны, и тот просил Макмерфи подсобить. А Макмерфи толь-
ко смеялся. Хардинг наконец понял, что Макмерфи ничего
не будет делать, сам взял багор и одним точным, ловким
движением, так, словно занимался этим всю жизнь, пере-
бросил мою рыбу через борт лодки. Здоровая, как моя но-
га, подумал я, как заборный столб! Я подумал: таких боль-
ших на водопаде у нас никто не таскал. Она сигает по дну
катера, как взбесившаяся радуга! Мажет кровью и брызжет
чешуей, как серебряными монетками, и я боюсь, что она
выпрыгнет за борт. Макмерфи и не думает помогать. Скан-
лон хватает рыбу и притискивает ко дну, чтобы не выпрыг-
нула. Девушка выбегает снизу, кричит, что теперь ее оче-
редь, черт возьми, хватает мою удочку и, пока я пытаюсь
прицепить ей селедку, три раза втыкает в меня крючок.
— Вождь! Чтоб мне пропасть, если я видела такого ко-
пуху! Фу, у тебя палец в крови. Это чудо-юдо тебя укусило?
Эй, кто-нибудь, завяжите ему палец — живее!
— Сейчас опять войдем в косяк, — кричит Джордж, и я,
спуская леску с кормы, вижу, как блеснувшую селедку стира-
ет стремительная серо-синяя тень лосося, а леска, шипя, бе-
жит в воду. Девушка обнимает удочку обеими руками и стис-
кивает зубы.
— Нет, не смей, черт тебя!.. Не смей!..
Удилище она зажала между ног, обеими руками обнима-
254
Над кукушкиным гнездом
ет его под катушкой, и катушка, раскручиваясь, бьет ее руч-
кой по телу.
— Не смей!
— На ней по-прежнему зеленая куртка Билли Биббита, но
катушка распахнула ее, и все видят, что майки внизу нет, все
таращатся, стараются вытянуть своих рыб, увильнуть от мо-
ей, которая скачет по всей лодке, а ручка катушки треплет
ей грудь с такой быстротой, что сосок расплылся в розовую
полоску!
Билли прыгает ей на помощь. Не придумал ничего луч-
ше, как обхватить ее сзади и еще сильнее прижагь удочку к
ее груди, и катушка в конце концов останавливается только
оттого, что прижата к ее телу. К этому времени девушка так
напряжена и грудь ее с виду так затвердела, что кажется, ес-
ли и она и Билли оба отпустят руки, удочка все равно нику-
да оттуда не денется.
Такая катавасия продолжается довольно долго — а для
моря это какая-нибудь секунда, — люди вопят, возятся, руга-
ются, хотят одновременно вытащить рыбу и глядеть на де-
вушку; кровавая шумная битва Сканлона с моей рыбой под
ногами у всей компании; лески перепутаны, бегут в разные
стороны, докторские очки со шнурком зацепились за леску
и висят в трех метрах от кормы, рыба выскакивает на блеск
линзы, девушка ругается на чем свет стоит и смотрит те-
перь на свою голую грудь — одна белая, другая жгуче-крас-
ная, — а Джордж перестает смотреть, куда правит, налетает
на бревно, и мотор глохнет.
Макмерфи хохочет. Все дальше и дальше отваливаясь
на крышу кабины, оглашает смехом море — смеется над де-
вушкой, над нами, над Джорджем, над тем, что я сосу окро-
вавленный палец, над капитаном, который остался на пир-
се, и над велосипедистом, и над заправщиками, и над пятью
тысячами домов, и над старшей сестрой, над всеми делами.
Он знает: надо смеяться над тем, что тебя мучит, иначе не
сохранишь равновесия, иначе мир сведет тебя с ума. Он зна-
ет, что у жизни есть мучительная сторона; он знает, что па-
лец у меня болит, что грудь у его подруги отбита, что доктор
255
Кен Кизи
лишился очков, но не позволяет боли заслонить комедию,
так же как комедии не позволяет заслонить боль.
Замечаю, что Хардинг повалился рядом с Макмерфи и
тоже хохочет. И Сканлон на дне лодки. Над собой смеются
и над нами. И девушка, хотя смотрит то на белую грудь, то
на красную, и в глазах у нее еще саднит,—девушка тоже сме-
ется. И Сефелт, и доктор, и все.
Начиналось это медленно и наполняло, наполняло лю-
дей, делало их все больше и больше. Я наблюдал, стоя сре-
ди них, смеялся вместе с ними — и в то же время не с ними.
Я был не на катере, взлетел над водой и парил на ветру вме-
сте с черными птицами, высоко над собой, я смотрел вниз
и видел себя и остальных, видел, как катер качается среди
ныряющих птиц, видел Макмерфи, окруженного десятком
его людей, и наблюдал за ними, за нами, и смех наш гремел
над водой, расходился кругами, все дальше и дальше, обру-
шивался на пляжи по всему берегу, на все берега, волна за
волной, волна за волной.
Доктор подцепил своим глубинным крючком кого-то
возле самого дна, и пока вытягивал на поверхность, каж-
дый из нас, кроме Джорджа, успел поймать по рыбе; нако-
нец показалась и его добыча: мелькнуло какое-то белое те-
ло, но, как ни упирался доктор, сразу нырнуло обратно на
дно. Он тащил рыбу и подкручивал катушку, упрямо по-
кряхтывая, не принимая ни от кого помощи, но стоило ему
вытянуть рыбу наверх, а рыбе — увидеть свет, она тут же
уходила на глубину.
Джордж не стал запускать мотор, а вместо этого сошел
к нам и показал, как чистить рыбу, чтобы чешуя летела за
борт, и выдирать жабры, чтобы не испортился вкус. Мак-
мерфи привязал к концам метровой бечевки по куску ры-
бы, швырнул в воздух, и две визгливые птицы закаруселили
друг возле дружки: “Пока не разлучит нас смерть”1.
Вся корма катера и почти все люди были обляпаны
кровью и чешуей. Кто-то снимал рубашку и полоскал за
1 Слова из английского требника, произносимые во время бракосоче-
тания.
256
Над кукушкиным гнездом
бортом. Так мы провели половину дня: помаленьку удили,
допили второй ящик пива, кормили птиц, а катер лениво
переваливался на волнах, и доктор трудился над своим глу-
боководным чудищем. Налетел ветер, разбил море на зеле-
ные и серебристые осколки, как поле из стекла и никеля,
и катер стало бросать покруче. Джордж сказал доктору,
чтобы он или вытаскивал рыбу, или резал леску — идет пло-
хая погода. Доктор не ответил. Он только сильнее потянул
удочку, наклонился вперед, выбрал слабину катушкой и
снова потянул.
Билли с девушкой перебрались на нос, разговаривали и
смотрели в воду. Билли что-то увидел и крикнул нам, мы все
бросились туда; на глубине трех или пяти метров в воде вы-
рисовывалось чтото широкое и белое. Странно было на-
блюдать, как оно поднимается: сперва вода как бы слегка
изменила цвет, потом неясные белые очертания, словно ту-
ман под водой, и вот они определились, ожили...
— Черт возьми, — закричал Сканлон, — это рыба док-
тора!
Доктор стоял у другого борта, но по направлению лес-
ки мы поняли, что она тянется к этому белому под водой.
— В лодку нам ее не вытащить, — сказал Сефелт. — А ве-
тер крепчает.
— Это палтус, — сказал Джордж. — Иногда они весят по
сто, полтораста килограммов. Их лебедкой надо подни-
мать.
— Придется резать леску, док, — сказал Сефелт и обнял
доктора за плечи.
Доктор ничего не ответил; пиджак у него между лопат-
ками пропотел насквозь, а глаза, оттого что долго был без
очков, сделались ярко-красными. Он продолжал тянуть,
пока рыба не появилась у его борта. Когда она приблизи-
лась к поверхности, мы поглядели на нее еще минуту-дру-
гую, а потом приготовили веревку и багор.
Даже зацепив рыбину багром, мы провозились целый
час, пока втащили ее на корму. Пришлось помогать крюч-
ками трех остальных удочек, а Макмерфи перегнулся вниз,
257
Кен Кизи
схватил ее за жабры, и рыба, прозрачнобелая, плоская,
въехала через борт и шлепнулась на дно вместе с доктором.
— Это было нечто. — Доктор пыхтел на дне, у него не ос-
талось сил, чтобы спихнуть с себя громадную рыбу. — Это
было что-то... особенное.
На обратном пути началась сильная качка, катер скри-
пел, и Макмерфи угощал нас мрачными рассказами о ко-
раблекрушениях и акулах. У берега волны стали еще боль-
ше, с гребней слетали клочья белой пены и уносились по
ветру вместе с чайками. У оконечности мола волны дыби-
лись выше катера, и Джордж велел нам надеть спасатель-
ные жилеты. Я заметил, что все прогулочные катера уже на
приколе.
У нас не хватало трех жилетов, и начались споры, кто
будут те трое, которые поплывут через опасную отмель без
них. Выпало Билли Биббиту, Хардингу и Джорджу, кото-
рый все равно не хотел надевать жилет по причине грязи.
Все удивлялись, что Билли тоже вызвался, — как только об-
наружилась нехватка, он сразу снял жилет и надел его на де-
вушку; но еще больше мы удивились тому, что Макмерфи не
захотел быть в числе героев; пока мы препирались, он сто-
ял спиной к кабине, амортизировал ногами, чтобы меньше
качало, смотрел на нас и не говорил ни слова. Только смот-
рел и улыбался.
Мы подошли к отмели и оказались в водяном ущелье;
задранный нос катера смотрел на шипящий гребень вол-
ны, которая катилась перед нами, а над опущенной кормой
громоздилась следующая волна, и все, кто был сзади, цеп-
лялись за поручни, глядя то на водяную гору, гнавшуюся за
нами, то на мокрые черные камни мола метрах в десяти
слева, то на Джорджа за штурвалом. Джордж стоял, как
мачта. Он вертел головой вперед и назад, врубал газ, сбра-
сывал, снова врубал, постоянно удерживая нас на заднем
склоне волны. Он заранее сказал нам, что, если перевалим
гребень, нас понесет как щепку, потому что руль и винт
выйдут из воды, а если наоборот—замешкаемся, нас накро-
ет задняя волна и вывалит в катер десять тонн воды. Никто
258
Над кукушкиным гнездом
не острил и не шутил над тем, что он вертит головой туда и
сюда, словно она на шарнире.
За молом от волнения осталась только мелкая толчея, а
на нашем причале под магазином мы увидели капитана и
двух полицейских. Они стояли у воды, а за ними толпились
лодыри. Джордж полным ходом несся прямо на них; капи-
тан закричал, замахал руками, а полицейские с лодырями
бросились вверх по лестнице. И когда уже казалось, что мы
неминуемо разворотим носом всю пристань, Джордж кру-
танул штурвал, дал полный назад и с оглушительным ревом
прилепил катер к резиновым шинам, словно в постельку
уложил. Пока наш бурун догонял нас, мы уже были на бере-
гу и привязывали катер. Бурун поднял соседние лодки,
хлопнулся на причал и разбежался с пеной, словно мы при-
вели сюда море с собой.
Капитан, полицейские и лодыри с топотом побежали
обратно, вниз по лестнице. Доктор атаковал их первым:
сказал полицейским, что мы не в их юрисдикции, посколь-
ку поездка наша законная и санкционирована правительст-
вом; если кто и займется этим делом, то только федераль-
ный орган. Кроме того, если капитан в самом деле заварит
кашу, может возникнуть вопрос, почему на борту не хватало
спасательных жилетов. Ведь по закону каждый должен быть
обеспечен жилетом. Капитану крыть было нечем, поэтому
полицейские записали несколько фамилий и, растерянно
ворча, ушли. Как только они поднялись с причала, Макмер-
фи с капитаном начали спорить и пихать друг друга. Мак-
мерфи был до того пьян, что до сих пор пытался амортизи-
ровать качку и дважды поскальзывался на мокром дереве и
падал в океан, прежде чем ему удалось закрепиться на ногах
и заехать капитану чуть-чуть мимо лысой головы; на том
препирательства и завершились. Все были довольны, и ка-
питан с Макмерфи вместе ушли в магазинчик за пивом, а мы
принялись вытаскивать из катера улов. Лодыри стояли по-
одаль, наблюдали за нами и курили самодельные трубки.
Мы дожидались, чтобы они опять задели девушку, но, когда
первый из них раскрыл рот, речь пошла вовсе не о ней, а о
259
Кен Кизи
том, что, сколько он помнит себя, такого большого палтуса
на Орегонском побережье никогда не вытаскивали. Осталь-
ные закивали — истинная правда. И подошли бочком погля-
деть на рыбу. Они спросили Джорджа, где он так навострил-
ся причаливать катер, и выяснилось, что Джордж не только
ловил рыбу, но был еще капитаном сторожевика в Тихом
океане и награжден морским крестом.
— ГЬсударственную должность мог бы получить, — ска-
зал один из лодырей.
— Очень грязно, — ответил Джордж.
Они почувствовали перемену, о которой большинство
из нас только догадывалось: против них была уже не та ком-
пания малахольных и слабаков, которую они свободно ос-
корбляли сегодня утром. Перед девушкой они не то чтобы
извинились за прежние разговоры, но попросили ее пока-
зать свою рыбу и при этом были вежливые как не знаю кто.
Л когда Макмерфи с капитаном вернулись из магазинчика,
мы с ними выпили пива перед отъездом.
В больницу мы возвращались поздно.
Девушка спала на груди у Билли, а потом растирала ему
руку, потому что он всю дорогу придерживал ее, и рука за-
текла. Он сказал девушке, что, если его отпустят в один из
выходных, он хотел бы с ней встретиться, а она сказала,
что через две недели сможет навестить его, пусть только
скажет, в какое время, и Билли вопросительно поглядел на
Макмерфи.
Макмерфи обнял обоих за плечи и сказал:
— Давайте в два часа ровно.
— В субботу днем? — переспросила она.
Он подмигнул Билли и зажал ее голову рукой.
— Нет, в субботу в два часа ночи. Подкрадешься и посту
чишься в то же окно, к какому утром подходила. Уговорю
ночного санитара, он тебя впустит.
Она хихикнула и кивнула.
— Черт такой, Макмерфи, — сказала она.
Кое-кто из острых еще не спал, дожидались около убор-
ной, чтобы посмотреть, утонули мы или нет. Мы ввалились
2бо
Над кукушкиным гнездом
в коридор, перепачканные кровью, загорелые, провоняв-
шие пивом и рыбой, неся своих лососей, словно какие-ни-
будь герои-победители. Доктор спросил, не хотят ли они
выйти, поглядеть на его палтуса в багажнике, и мы пошли
обратно, все, кроме Макмерфи. Он сказал, что порядком
укатался и, пожалуй, лучше даванет подушку. Когда он ушел,
кто-то из острых, не ездивших с нами, спросил, почему Мак-
мерфи такой вымотанный и усталый, если остальные крас-
нощекие и резвые. Хардинг объяснил это тем, что у Мак-
мерфи сошел загар.
— Помните, Макмерфи прибыл сюда на всех парах, за-
каленный суровой жизнью на вольном воздухе, то есть в ко-
лонии, румяный и пышущий здоровьем. Мы просто наблю-
даем увядание его великолепного психопатического
загара. Больше ничего. Сегодня он провел несколько изну-
рительных часов в сумраке каюты, между прочим, тогда
как мы братались со стихиями, впитывая витамин D. Конеч-
но, и они могли изнурить его до некоторой степени, эти
труды в закрытом помещении, вы только представьте себе,
друзья. Что касается меня, я уступил бы часть витамина D в
обмен за некоторое такое изнурение. Особенно имея ма-
лышку Кэнди в качестве прораба. Или я ошибаюсь?
Вслух я этого не сказал, но подумал, что, может быть, и
ошибается. Усталость Макмерфи я заметил еще раньше, ко-
гда возвращались в больницу и он потребовал, чтобы завер-
нули в городок, где прошло его детство. Мы только что рас-
пили последнее пиво, выбросили пустую банку в окно
перед знаком “Стоп” и отвалились на спинку, чтобы напос-
ледок насладиться днем... Обветренные и пьяненькие, не
засыпали мы только потому, что хотелось продлить удо-
вольствие. У меня шевельнулась мысль, что я уже могу уви-
деть в жизни что-то хорошее. Кое-чему Макмерфи меня на-
учил. Не помню, когда еще мне было так хорошо — только
в детстве, когда все было хорошо и земля была как песня
ребенка.
Мы возвращались не берегом, а свернули вглубь, чтобы
проехать через тот городок, где Макмерфи прожил дольше
261
Кен Кизи
всего в своей кочевой жизни. По лицевому склону горы в
каскадной цепи — я уже думал, что заблудились, — мы подъ-
ехали к городу величиной раза в два больше, чем наш боль-
ничный участок. На улице, куда нас привез Макмерфи, пе-
счаный ветер задул солнце. Он остановился среди бурьяна
и показал на другую сторону дороги.
— Там. Вон тот. Как будто его травой подперли... беспут-
ной юности моей приют убогий.
На сумеречной стороне улицы стояли голые деревья,
вонзившиеся в тротуар, как деревянные молнии, и там, ку-
да они угодили, бетон растрескался; все — в обруче забора.
Перед заросшим двором торчал из земли железный часто-
кол, а дальше стоял большой деревянный дом с верандой и
упирался дряхлым плечом в ветер, чтобы его не укатило по
земле за два квартала, как пустую картонную коробку. Ве-
тер принес капли дождя, замки на цепи перед дверью гро-
мыхнули, и я увидел, что глаза у дома крепко зажмурены.
А на веранде висела японская штука из бечевок и стекля-
шек, которые звенят и бренчат от самого слабого ветерка; в
ней осталось всего четыре стекляшки. Они качались, стука-
лись и отзванивали мелкие осколочки на деревянный пол.
Макмерфи включил скорость.
— Был здесь один раз... черт знает когда—когда мы с ко-
рейской заварухи возвращались. Навестил. Папаша и мать
еще были живы. Дома было хорошо. — Он отпустил сцепле-
ние, тронулся с места и снова затормозил. — Господи, — ска-
зал он, — посмотрите туда, видите платье? — Он показал на-
зад. — Вон, на суку? Тряпка желтая с черным?
Я поглядел: над сараем высоко среди сучьев трепалось
что-то вроде флага.
— Вот это самое платье было на девчонке, которая зата-
щила меня в постель. Мне было лет десять, а ей, наверно,
меньше — тогда казалось, что это бог знает какое большое
дело, и я спросил, как она думает, как считает—надо нам об
этом объявить? Ну, например, сказать родителям: “Мама,
мы с Джуди теперь жених и невеста”. И я это серьезно го-
ворил, такой был дурак: думал, раз это произошло, ты те-
262
Над кукушкиным гнездом
перь законно женат, прямо вот с этого места — хочешь ты
или не хочешь, но правило нарушать нельзя. И эта малень-
кая падла—восемь-девять лет от силы — наклоняется, берет
с пола платье и говорит, что оно мое, говорит: “Можешь
его где-нибудь повесить, я пойду домой в трусах — вот и все
тебе объявление, они сообразят”. Господи, девяти лет от
роду, — сказал он и ущипнул Кэнди за нос, — а знала про это
побольше иных специалисток.
Она засмеялась и укусила его за руку; он стал разгляды-
вать след от зубов.
— Словом, ушла домой в трусах, а я темноты ждал, вече-
ра, чтобы выкинуть незаметно чертово платье... но — чувст-
вуете? — ветер подхватил платье; как воздушного змея, и
унес за дом неизвестно куда, а утром, ей-богу, вижу, висит на
этом дереве, — думал, весь город теперь будет останавли-
ваться и глазеть.
Он пососал руку с таким несчастным видом, что Кэнди
рассмеялась и поцеловала ее.
— Да, флаг мой был поднят, и с того дня до нынешнего я
честно старался оправдать свое имя — Рэнди1, верный люб-
ви, — а виновата во всем, ей-богу, та девятилетняя девчонка.
Дом проплыл мимо, Макмерфи зевнул и подмигнул.
— Научила меня любить, спасибо ей, мяконькой.
Тут — он еще говорил — хвостовые огни обгонявшей ма-
шины осветили лицо Макмерфи, и в ветровом стекле я уви-
дел такое выражение, какого он никогда бы не допустил, ес-
ли бы не понадеялся на темноту, на то, что его не увидят, —
страшно усталое, напряженное и отчаянное, словно он что-
то еще должен сделать, но времени не осталось...
А голос лениво и благодушно рассказывал о жизни, ко-
торую мы проживали вместе с ним, о молодых шалостях и
детских забавах, о собутыльниках, влюбленных женщинах
и кабацких битвах ради пустячных почестей — о прошлом,
куда мы смогли бы вмечтать себя.
1 Одно из значений слова “randy” (Randy—уменьшительное от Randle) —
похотливый (англ.).
Часть IV
На другой день после рыбалки старшая сестра начала но-
вый маневр. Идея родилась у нее два дня назад, когда она
говорила с Макмерфи о том, какой барыш он получил с ры-
балки, и о других его маленьких предприятиях в таком же
роде. За ночь она разработала идею, рассмотрела со всех
сторон, решила, что дело беспроигрышное, и весь следую-
щий день подбрасывала намеки, чтобы слух возник как бы
сам по себе и хорошенько распустился к тому времени, ко-
гда она заговорит об этом прямо.
Она знала: люди устроены так, что раньше или позже
непременно отодвинутся от того, кто дает им больше обыч-
ного, от Дедов Морозов, от миссионеров, от благотворите-
лей, учреждающих фонды для добрых дел, и призадумают-
ся: а ему-то какая выгода? Криво улыбнутся, когда молодой
адвокат принесет в местную школу мешочек орехов — пе-
ред самыми выборами, гусь лапчатый, — и скажут друг дру-
гу: этому палец в рот не клади.
Она знала: немного надо, чтобы люди призадумались,
чего ради, собственно говоря, Макмерфи тратит столько
времени и сил, устраивая рыбалки, игры в лото, тренируя
баскетболистов. С чего это он землю носом роет, когда все
привыкли сидеть смирно, играть в “тысячу” и читать про-
шлогодние журналы. С чего этот лесоруб, этот ирландский
буян, севший за азартные игры и драку, повязывает голову
платочком, воркует, как старшеклассница, и битых два ча-
са на потеху всем острым учит Билли Биббита танцевать,
- 264
Нлд КУКУШКИНЫМ ГНЕЗДОМ
выступая за партнершу. С чего этот жук, этот ярмарочный
артист, этот прожженный игрок, привыкший всю жизнь
считать свои шансы, рискует надолго застрять в сумасшед-
шем доме, вступив в войну с женщиной, от которой зави-
сит его свобода.
Чтобы они призадумались, сестра вытащила отчет о
финансовых делах пациентов за последние месяцы: навер-
но, копалась в записях не один час. Капитал у всех острых
неуклонно таял — кроме одного. У него он рос с самого дня
поступления.
Острые стали шутить с Макмерфи, что руки у него тут,
похоже, не зябнут, — а он не отпирался. И не думал даже. На-
оборот, хвастался, что если проживет в больнице годик, то
выйдет отсюда обеспеченным человеком и уйдет на покой,
поселится во Флориде. При нем они тоже смеялись над
этим, но когда его уводили на ЭТ, ТТ или ФТ, когда сестра
вызывала его к себе для нагоняя и на ее застывшую пласт-
массовую улыбку он отвечал своей нахально-ленивой, — то-
гда они не особенно смеялись.
Они спрашивали друг друга, с чего это он такой хлопо-
тун в последнее время, так колбасится из-за пациентов — то
воюет с правилом, что пациенты, если куда идут, должны
ходить терапевтическими группами по восемь человек
(“Билли тут опять грозился взрезать себе вены, — сказал он
на собрании, когда спорил против этого правила по во-
семь. — Так кто из вас, ребята, хочет к нему в восьмерку,
чтобы сделать это терапевтично?”), то подбивает доктора,
который очень сблизился с пациентами после рыбалки,
подписать нас на “Плейбой”, “Маггет” и “Мэн” и избавить-
ся от старых номеров “Макколлз”, которые таскал из дома
толстолицый по связям с общественностью и складывал
кипами в отделении, а полезные для нас статьи отчеркивал
зелеными чернилами. Макмерфи даже послал петицию ко-
му-то там в Вашингтон, чтобы там разобрались, почему в
государственных больницах до сих пор лечат лоботомией
и электрошоком. Не пойму, говорили друг другу наши, ему-
то какая от этого выгода?
265
Кен Кизи
После того как этот вопрос погулял с недельку по отде-
лению, сестра попыталась перейти в атаку на собрании
группы; первый раз она попыталась, когда на собрании
был Макмерфи, и он не дал ей даже толком развернуться
для начала (для начала объявила группе, как она удручена и
оскорблена развалом в отделении: до чего мы дошли, огля-
дитесь вокруг, я вас умоляю; на стенах вырезки из грязных
книжонок, самая настоящая порнография — кстати, она со-
биралась предложить в главном корпусе, чтобы там вплот-
ную занялись грязью, принесенной в больницу. Она откину-
лась в кресле, приготовилась говорить дальше, указать, кто
виноват и в чем, и в молчании, наступившем после ее угро-
зы, две-три секунды сидела как на троне, но тут Макмерфи
нарушил все волшебство — он оглушительно захохотал и
сказал ей: конечно, только напомните в главном корпусе,
пусть захватят свои зеркальца, когда пойдут вплотную за-
ниматься), — поэтому в следующий раз она решила атако-
вать, когда Макмерфи не будет на собрании.
Ему звонили по междугородному из Портленда, и он си-
дел с одним санитаром в вестибюле у телефона, дожидаясь
повторного звонка. Ближе к часу мы начали переносить ве-
щи, готовить дневную комнату к собранию, и маленький са-
нитар спросил сестру, не надо ли сходить за Макмерфи и Ва-
шингтоном, но она сказала: нет, ничего страшного, пусть
ждут — а, кроме того, кое-кто из наших пациентов, возмож-
но, будет рад случаю обсудить нашего мистера Рэндла Пат-
рика Макмерфи, когда над ними не тяготеет его сильная
личность.
Собрание началось с того, что стали рассказывать
смешные истории про него и про его выходки, поговорили
о том, какой он замечательный малый, а она сидела тихо,
ждала, когда они выпустят пар. А потом стали появляться
вопросы: что с Макмерфи? Чего ради он себя так ведет и
такое выкидывает? Некоторые сомневались: может быть,
эта история, как он симулировал драки в колонии, чтобы
его отправили сюда, — вовсе не анекдот и он на самом деле
сумасшедший, а не прикидывается.
266
Над кукушкиным гнездом
Тут старшая сестра улыбнулась и подняла руку.
— Сумасшедший, как лиса, — сказала она. — Вы это хоти-
те сказать?
— В каком смысле? — спросил Билли. Макмерфи был его
ближайшим другом и героем, и ему не особенно нравилось,
что похвала эта—на какой-то непонятной подкладке. — Что
значит “как лиса”?
— Это просто наблюдение, Билли, — любезно ответила
сестра. — Посмотрим, кто сможет объяснить вам мои сло-
ва. Вы, мистер Сканлон?
— Она имеет в виду, что Мак — малый не промах.
—А кто г-говорил, что н-н-нет! — Чтобы вышибить по-
следнее слово, Билли ударил кулаком по креслу. — Но мисс
Гнусен намекала...
— Нет, Билли, я ни на что не намекала. Я просто заме-
тила, что мистер Макмерфи не из тех, кто рискует без при-
чины. С этим вы согласны? Правда ведь, все согласны?
Все молчали.
— И тем не менее, — продолжала она, — он совершает та-
кие поступки, как будто совсем о себе не думает, будто он му-
ченик или святой. Станет ли кто-нибудь утверждать, что ми-
стер Макмерфи святой? — Она знала, что спокойно может
улыбаться слушателям и ждать ответа. — Нет, не святой и не
мученик. Вот. Рассмотрим его филантропию в разрезе? —
Она вынула из корзины лист желтой бумаги. — Посмотрим
на эти дары, как их, вероятно, назовут поклонники Макмер-
фи. Первый дар — ванная комната. Но его ли это дар? Поте-
рял ли он что-нибудь, забрав ее под казино? С другой сторо-
ны, сколько, по-вашему, он заработал за то короткое время,
когда исполнял обязанности крупье в своем маленьком
больничном Монте-Карло? Сколько вы проиграли, Брюс?
Вы, мистер Сефелт? Полагаю, вы примерно представляете
себе, сколько каждый из вас проиграл, но знаете ли вы, че-
му равен его общий выигрыш, если судить по вкладам в на-
шу сберегательную кассу? Почти триста долларов.
Сканлон присвистнул, но остальные продолжали мол-
чать.
267
Кен Кизи
— Если вас интересует, у меня тут список его пари,
включая те, которые связаны с попытками вывести из рав-
новесия персонал. Все эти азартные мероприятия в корне
противоречат лечебному процессу, и каждый из вас, имев-
ших с ним дело, понимал это.
Она снова посмотрела на лист, потом положила его в
корзину.
— А недавняя рыбалка? Какую, по-вашему, прибыль по-
лучил мистер Макмерфи от этого предприятия? Насколько
мне известно, ему был предоставлен автомобиль доктора,
даже деньги доктора на бензин и, насколько мне известно,
другие льготы — сам же он не истратил ни цента. Именно
как лиса, иначе не скажешь.
Билли хотел перебить, но она подняла руку.
— Билли, поймите меня, пожалуйста: я не осуждаю по-
добную деятельность — я просто хочу, чтобы мы не заблуж-
дались относительно его мотивов. Но так или иначе, мне
кажется, нечестно обвинять человека за глаза. Вернемся к
теме нашей вчерашней дискуссии... Что это было? — Она
стала листать бумаги в корзине.—Доктор Спайви, вы не по-
мните, что это было?
Доктор вскинул голову.
— Нет... подождите... мне кажется...
Она вытащила лист из папки.
— Да, вот. Мистер Сканлон... Его отношение к взрывча-
тым веществам. Отлично. Сейчас мы займемся этим, а о
мистере Макмерфи побеседуем в другой раз, когда он будет
с нами. И все же, по-моему, вам следует подумать о том, что
сегодня говорилось. Итак, мистер Сканлон...
Позже в тот же день ввосьмером или вдесятером мы со-
брались перед дверью нашей лавки, ждали, когда санитар
украдет наконец флакон масла для волос, и некоторые
опять завели этот разговор. Они сказали, что вообще-то не
согласны со старшей сестрой, но, черт возьми, кое-что ста-
рушка верно подметила. И все равно, черт возьми, Мак все-
таки хороший парень... Нет, правда.
В конце концов Хардинг заговорил напрямик.
268
Над кукушкиным гнездом
— Друзья мои, вы слишком громко протестуете, чтобы
поверить в ваш протест. В глубине своих скупых душонок
вы верите, что все сказанное сегодня о Макмерфи нашим
ангелом милосердия совершенно справедливо. Вы знаете,
что она права, и я это знаю. Так зачем отрицать? Будем чест-
ны и отдадим этому человеку должное, вместо того, чтобы
втихомолку критиковать его капиталистические таланты.
Так ли уж плохо, что он имеет небольшой барыш? Каждый
раз, когда он стриг нас, мы получали за свои деньги удоволь-
ствие, правда? Он оборотистый малый и не прочь заши-
бить лишний доллар. Он не маскирует своих побуждений,
правда? Так зачем себя морочить? Плутовство его самого
здорового и честного свойства, и я целиком за него, так же
как за нашу милую старую капиталистическую систему сво-
бодного частного предпринимательства, товарищи, — за не-
го, за его простодушную и несгибаемую наглость, за святой
наш американский флаг, и за линкольновский мемориал, и
за все прочее. Помните “Мэн”, Ф.Т. Барнума и Четвертое
июля1. Я обязан вступиться за честь моего друга как корен-
ного звездно-полосатого стопроцентного американского
афериста. Хороший парень. Держи карман шире. Макмер-
фи смутился бы буквально до слез, узнай он, какими наив-
ными мотивами мы объясняем его предприятия. Он вос-
принял бы это как оскорбление своему ремеслу. — Хардинг
полез в карман за сигаретами, сигарет не нашел, одолжил
одну у Фредриксона, закурил, картинно чиркнув спичкой, и
продолжал: — Признаюсь, сначала и я пребывал в заблужде-
нии. Разбил стекло — ого, я подумал, вот, кажется, человек
на самом деле хочет остаться в больнице, не бросает друзей
и всякое такое, а потом понял, что причина не та: Макмер-
фи просто не хочет отказываться от выгодного дела. Ведь
он здесь время даром не теряет в буквальном смысле. А ух-
1 Линкор “М э н” в 1898 году был подорван в Гаванской бухте. Это стало
поводом к американо-испанской войне, а “Помни “МэниГ — боевым
кличем американцев. Барнум Финиас Т. — американский предпри-
ниматель в области зрелищ. Ему принадлежит известный афоризм:
каждую минуту на свет рождается разиня. 4 июля — День незави-
симости.
269
Кен Кизи
ватки дроволома пусть вас не обманывают — это ловкий де-
лец с холодным умом. Понаблюдайте: каждый шаг у него
рассчитан.
Билли не собирался так легко сдаваться.
— Ну? А зачем он учит меня ттанцевать? — Он сжимал ку-
лаки у бедер: я увидел, что ожоги от сигарет почти зажили, а
вместо них появились татуировки, сделанные чернильным
карандашом. — А это зачем, Хардинг? Он з-з-заработал на
том, что учит меня танцевать?
— Не расстраивайся, Уильям, — сказал Хардинг. — Но и с
выводами не спеши. Давайте спокойно подождем и посмот-
рим, как он это повернет.
Кажется, только мы двое продолжали верить Макмер-
фи — Билли да я. И в тот же вечер Билли переметнулся на
сторону Хардинга — когда Макмерфи вернулся после еще
одного междугородного разговора, сказал Билли, что о сви-
дании с Кэнди условлено, и, переписывая адрес, добавил,
что неплохо было бы выслать ей капустки на дорогу.
— Капустки? Денег? Gc-сколько? — Он посмотрел на
Хардинга — тот улыбался ему.
— Ну... знаешь... пожалуй, ей десятку и десятку...
— Двадцать! Автобус оттуда столько не стоит.
Макмерфи посмотрел на него из-под шапки, лениво
улыбнулся, а потом потер горло и высунул сухой язык.
— Ой-е-ей, страшная жажда. А через неделю, да к вос-
кресенью, еще страшнее станет. Билли, браток, ты же не
будешь ее ругать, если она привезет мне глоточек?
И посмотрел на Билли так простодушно, что Билли
против воли рассмеялся, мотнул головой и ушел в угол
взволнованно обсуждать планы на будущее воскресенье — с
человеком, которого, наверно, считал котом.
Я все равно держался прежнего мнения, что Макмер-
фи — гигант, спустившийся с неба, чтобы спасти нас от
Комбината, который затягивает всю землю медным прово-
дом и стеклом, что не будет он беспокоиться из-за такой
ерунды, как деньги, слишком он большой для этого, но по-
том и я стал наполовину думать как остальные. А случилось
270
Над кукушкиным гнездом
вот что. Перед собранием группы он помогал таскать сто-
лы в ванную и увидел, что я стою возле пульта.
— Ей-богу, вождь, — сказал он, — сдается, после рыбалки
ты подрос еще на четверть метра. Нет, ты только посмотри
на свою ногу — большая, как железнодорожная платформа!
Я посмотрел вниз—такой большой ноги у себя я еще не
видел, как будто от одних только слов Макмерфи она вы-
росла вдвое.
—А рука! Вот это я понимаю — рука индейца и бывшего
футболиста. Знаешь, что я думаю? Я думаю, пора тебе ма-
ленько потрогать этот пульт, проверить, как идут дела.
Я покачал головой и ответил “нет”, а он сказал, что мы
заключили сделку и я обязан попробовать проверить, как
действует его система роста. Делать было нечего, и я по-
шел к пульту — просто показать ему, что не смогу. Я нагнул-
ся и взял его за рычаги.
— Ай да молодец! Теперь только выпрямись. Подбери
под себя ножки... так, так. Теперь не спеша... выпрямляйся.
О-го-го! Теперь опускай его на палубу.
Я думал, он будет разочарован, но, когда отпустил ры-
чаги и посмотрел на него, он улыбался во весь рот и пока-
зывал вниз: пульт отошел от гнезда в фундаменте сантиме-
тров на десять.
— Поставь его на место, чтобы никто не узнал. Пока
что им знать не надо.
Потом после собрания, болтаясь возле картежников,
он завел разговор о силе, о твердости духа и пульте в ван-
ной. Я думал, он хочет им рассказать, как помог мне вырас-
ти до прежнего размера, — тогда они убедятся, что он не
все делает ради денег.
Но про меня он молчал, И рассуждал до тех пор, пока
Хардинг не спросил, хочет ли он еще разок примериться к
пульту, он сказал — нет, но, если он не может поднять, это
не значит, что никто не может. Сканлон сказал, что кран,
наверно, может, а человек ни за что не поднимет, а Мак-
мерфи кивнул и сказал: может быть, может быть, но в та-
ких делах угадать трудно.
271
Кен Кизи
Я наблюдал, как он заманивает их, подводит к тому, что-
бы они сами сказали: нет, черт возьми, никакому человеку
это не под силу — и сами предложили бы спор. Я смотрел, с
какой неохотой он идет на спор. Он давал им повышать
ставки, затягивал их все глубже и глубже, пока не добился
пяти к одному от каждого на верном деле, а некоторые ста-
вили по двадцать долларов. И даже не обмолвился, что я
при нем поднял пульт.
Всю ночь я надеялся, что он не станет доводить дело до
конца. А на другой день во время собрания, когда сестра объ-
явила, что рыболовы будут принимать специальный душ —
подозревают, что у них насекомые,—я надеялся, что она ему
как-нибудь помешает, сразу погонит нас в душ или еще что-
нибудь — что угодно, лишь бы мне не поднимать пульт.
Но сразу после собрания, пока санитары не успели запе-
реть ванную, он повел нас туда, заставил меня взяться за ры-
чаги и поднять пульт. Я не хотел, но ничего не мог сделать.
Получалось, что я помог ему выманить у них деньги. Они
держались с ним дружелюбно, когда платили проигрыш, но
я понимал, что они чувствуют — они как бы потеряли опору.
Я поставил пульт на место и сразу выбежал, даже не взгля-
нув на Макмерфи. Убежал в уборную, мне хотелось побыть
одному. Я увидел себя в зеркале. Он сделал, что обещал: ру-
ки у меня опять стали большие, большие, как в школе, как у
нас в поселке, а грудь и плечи — широкие и твердые, и, пока
я смотрел на себя, вошел он. Протянул пять долларов.
— Вот тебе, вождь, на жвачку.
Я помотал головой и пошел прочь. Он схватил меня за
руку.
— Вождь, это просто знак благодарности. Если счита-
ешь, что твоя доля больше...
— Нет! Убери, я не возьму.
Он отступил на шаг, засунул большие пальцы в карманы
и, наклонив голову набок, посмотрел на меня снизу. Смот-
рел довольно долго.
— Так, — сказал он. — В чем дело? Что это вы все нос во-
ротите?
272
Над кукушкиным гнездом
Я не ответил.
— Сделал я, как обещал? Большим тебя сделал? Так с че-
го я вдруг стал плохой? Вы себя так ведете, как будто я из-
менник родины.
— Ты всегда... все... выигрываешь!
— Все выигрываю! Олень дурацкий, в чем ты меня об-
виняешь? Был уговор, я его выполняю, и только. Так чего
разоряться?..
— Мы думали, ты не для того, чтобы выигрывать...
Я чувствовал, что подбородок у меня дрожит, как быва-
ет, когда собираешься заплакать, — но я не заплакал. Я стоял
перед ним, и подбородок у меня дрожал. Макмерфи открыл
было рот, хотел что-то сказать и раздумал. Он вынул руки из
карманов, двумя пальцами взялся за переносицу, словно ему
жали очки, и закрыл глаза.
— Выигрывать, елки зеленые, — сказал он с закрытыми
глазами. — Слыхал? Выигрывать.
Поэтому, наверно, я больше всех виноват в том, что случи-
лось под конец дня в душе. И загладить вину я мог только так
и никак иначе — тут уж не приходилось думать об осторож-
ности, о хитрости, о наказании, раз в кои веки не приходи-
лось беспокоиться ни о чем постороннем, а только о том,
что надо делать, и делать, что надо.
Только мы вышли из уборной, как появились трое чер-
ных санитаров и стали собирать нас для специального душа.
Маленький санитар засеменил вдоль плинтуса и, корявой ру-
кой, черной и холодной, как гвоздодер, отдирая от стенки
прислонившихся к ней бальных, сказал, что старшая сестра
назвала это профилактическим обмыванием. На катере мы
были в таком обгцестве, что нам надо пройти обработку, по-
ка мы не разнесли какую-нибудь дрянь по больнице.
Мы выстроились нагишом вдоль кафельной стенки, и
тут входит санитар с черным пластмассовым тюбиком, вы-
давливает с пуканьем вонючую жидкость, густую и липкую,
как яичный белок. Сперва в волосы, потом — повернись,
нагнись, раздвинь щечки!
273
Кен Кизи
Острые ворчали, шутили, паясничали, старались не
смотреть друг на друга и на плавающие в воздухе грифель-
ные маски, лица-негативы из дурного сна, целящиеся в нас
из дурного сна мягкими жомкими стволами. Они дразнили
санитаров: “Эй, Вашингтон, а как вы развлекаетесь осталь-
ные шестнадцать часов?”, “Эй, Уильямс, можешь увидеть,
что я ел на завтрак?”
Все смеялись. Санитары стискивали зубы и не отвеча-
ли; такого не было, пока не появился этот рыжий гад.
Когда Фредриксон раздвинул щеки, раздался такой звук,
что я думал, маленького санитара отнесет к другой стенке.
— Внемлите! — Хардинг приставил ладонь к уху. — Неж-
ный голос ангела.
Все смеялись, ржали, дразнили друг друга, пока санитар
не подошел к следующему человеку, — тут в комнате наступи-
ла мертвая тишина. Следующим был Джордж. И в эту секун-
ду, когда смех, шутки и жалобы смолкли, когда Фредриксон
уже выпрямлялся рядом с Джорджем и поворачивался, а
большой санитар уже собирался сказать Джорджу, чтобы он
нагнул голову, и выдавить на нее вонючую жижу, — в эту са-
мую секунду все мы догадались, что сейчас произойдет, и
почему должно произойти, и как мы ошиблись насчет Мак-
мерфи.
Мылом Джордж никогда не мылся. Он даже не брал по-
лотенце из чужих рук. Санитары из вечерней смены, кото-
рые устраивали нам душ по вторникам и четвергам, поня-
ли, что настаивать себе дороже, и не приставали, к
Джорджу. Так повелось с давних пор. И все санитары это
знали. Но теперь все знали — даже Джордж, который отки-
нулся назад, мотал головой и закрывался руками, словно
двумя дубовыми листьями, — что этот санитар с разбитым
носом и прогорклым нутром и оба его дружка, дожидавши-
еся сзади, такого случая не упустят.
— Да нагни же ты голову, Джордж...
Остальные уже поглядывали на Макмерфи, он стоял
третьим или четвертым от Джорджа.
— Ну давай, Джордж...
274
Над кукушкиным гнездом
Мартини и Сефелт стояли под душем не шевелясь. Ре-
шетки у них в ногах отрывистыми глотками забирали воз-
дух и мыльную воду. Джордж посмотрел на решетку, словно
она с ним разговаривала. Он глядел, как она глотает и давит-
ся. Потом опять посмотрел на тюбик в черной руке, на то,
как выдавливается слизь из дырочки и ползет по чугунному
кулаку. Санитар придвинул тюбик еще ближе, и Джордж
еще больше откинулся назад, мотая головой.
— Нет... этого не надо.
— Обязательно надо, Рукомойник, — сказал санитар,
как бы жалея его. — Обязательно надо. Нельзя же, чтобы по
больнице ползали насекомые. Почем я знаю, может, они в
тебя уже на сантиметр вгрызлись!
— Нет! — сказал Джордж.
— Брось, Джордж, ты сам мог не почувствовать. Эти бу-
кашки, они очень, очень крохотные — меньше булавочной
головки. Они что делают — садятся тебе на курчавый волос,
и висят, и буравятся в тебя, Джордж.
— Нет букашек! — сказал Джордж.
— Ты послушай меня, Джордж, я видел случаи, когда
эти жуткие букашки прямо...
— Ладно тебе, Вашингтон, — сказал Макмерфи.
Шрам на разбитом носу санитара был как неоновая за-
гогулина. Санитар знал, кто с ним говорит, но не обернул-
ся; а если бы он не замолчал и не провел длинным пальцем
по шраму, заработанному в баскетбольной игре, можно бы-
ло бы подумать, что он и не слышал. Он потер нос, а потом,
растопырив пальцы, поднес руку к лицу Джорджа.
— Вошка, Джордж, видишь? Вот — видишь? Ты же зна-
ешь, как она выглядит? Ясно, ты набрался вошек на лодке.
Нельзя, чтобы они буравились в тебя, правильно, Джордж?
— Нет вошек! — закричал Джордж. — Нет! — Он стоял
прямо и даже голову поднял, так что мы увидели его глаза.
Санитар отступил. Остальные двое над ним засмеялись.
— Что-то не получается, Вашингтон? — спросил боль-
шой. — Что-то задерживает процедуру с той стороны?
Он опять подошел ближе.
275
Кен Кизи
— Джордж, говорю тебе, нагнись! Или ты нагнешься и
тебя намылят — или я возьмусь за тебя рукой! — Он опять
поднял руку; она была большая и черная, как болото.—Возь-
мусь за тебя этой черной! грязной! вонючей! рукой!
— Не надо рукой! — сказал Джордж и поднял кулак, как
будто хотел размозжить этот грифельный череп, разбрыз-
гать шестерни, болты и гайки по всему полу. Но санитар
ткнул Джорджа тюбиком в пупок, выдавил, и Джордж, без-
звучно охнув, согнулся пополам. Санитар выдавил мыло на
его легкие белые волосы, а потом растер ладонью, измазал
ее чернотой всю голову Джорджа. Джордж обхватил себя
руками за живот и закричал: — Нет! Нет!
— Ну-ка повернись, Джордж...
— Браток, я сказал, хватит.
Теперь санитар обернулся на его голос. Я видел, что он
с улыбкой глядит на голого Макмерфи — ни шапки, ни бо-
тинок, ни карманов, даже пальцы засунуть некуда. Санитар
с ухмылкой водил по нему глазами.
— Макмерфи, — сказал он и покачал головой, — знаешь,
я уж начал думать, что мы с тобой никогда не разберемся.
— Ты, хорек вонючий, — сказал Макмерфи, но в голосе
было больше усталости, чем злобы. Санитар ничего не от-
ветил. Макмерфи заговорил громче. — Гуталиновая морда!
Санитар помотал головой, захихикал и обернулся к
дружкам.
— К чему это он ведет такие разговоры, как думаете? Мо-
жет, чтобы я первый начал? Хи-хи. Не знает, что нас учили
не обращать внимания, когда нас грубо оскорбляют сума-
сшедшие?
— Паскуда! Вашингтон, ты просто...
Вашингтон повернулся к нему спиной, опять принялся
за Джорджа. Джордж еще стоял согнувшись, задыхаясь от
удара мазью в живот. Санитар схватил его за руку и повер-
нул лицом к стене.
— Ну все, Джордж, раздвинь-ка щечки.
— Не-е-ет!
— Вашингтон, — сказал Макмерфи. Он глубоко вздох-
276
Над кукушкиным гнездом
нул, шагнул к санитару и оттолкнул его от Джорджа. - Все,
Вашингтон, все...
Мы услышали в голосе Макмерфи беспомощное отчая-
ние загнанного человека.
— Макмерфи, ты заставляешь меня обороняться. За-
ставляет?
Дружки кивнули.
Он аккуратно положил тюбик на скамейку возле Джор-
джа и, размахнувшись оттуда же, неожиданно ударил Мак-
мерфи по скуле. Макмерфи чуть не упал. Удар отбросил его
к цепочке голых; они его поймали и толкнули обратно, на-
встречу улыбающемуся грифельному лицу. Только получив
второй удар, в шею, он примирился с мыслью, что это все-
таки началось и не остается ничего другого, как действо-
вать. Он перехватил руку, снова метнувшуюся к нему, как
черная змея, поймал запястье и потряс головой, чтобы про-
чистить мозги.
Так они качались секунду-другую, пыхтя вместе с пых-
тящим стоком; потом Макмерфи оттолкнул санитара, при-
нял низкую стойку, поднял широкие плечи, чтобы защи-
тить подбородок, и, прикрыв кулаками виски, пошел
кругом санитара.
И ровная молчаливая цепочка голых людей преврати-
лась в орущее кольцо, тела и конечности сплелись в ограж-
дение ринга.
Черные руки стреляли в опущенную рыжую голову и бы-
чью шею, высекали кровь изо лба и щек. Негр танцевал пе-
ред Макмерфи. Он был выше, руки длиннее, чем красные
толстые лапы Макмерфи, удары резче, он издали тесал Мак-
мерфи голову и плечи. Макмерфи шел вперед тяжелым
твердым шагом, опустив лицо и щурясь между татуирован-
ными кулаками, покуда не прижал санитара к кольцу голых
людей и не въехал кулаком точно в середку белой крахмаль-
ной, груди. Грифельное лицо дало розовую трещину, язык,
похожий на клубничное мороженое, пробежал по губам.
Негр ушел нырком от танковой атаки Макмерфи и успел уда-
рить еще раза два, прежде чем татуированный кулак достал
его снова. Рот открылся пошире — красная больная клякса.
277
Кен Кизи
Плечи и голова у Макмерфи были в красных пятнах, но
он этого как будто не чувствовал. Он шел вперед, получая
десять ударов за один. Так они кружили по душевой, и сани-
тар уже пыхтел, спотыкался и занят был по большей части
тем, чтобы не попасть под эти красные кувалды. Больные
кричали: “Макмерфи, уложи его!” Макмерфи действовал
не спеша.
От удара в плечо санитар развернулся и взглянул на
дружков-зрителей.
— Уильямс... Уоррен... где же вы, гады!
Второй большой санитар раздвинул толпу и сзади об-
хватил Макмерфи. Макмерфи стряхнул его, как бык обезь-
яну, но тот опять навалился.
Поэтому я поднял его и бросил в душ. Он был полон ра-
диоламп, он весил килограммов пять, не больше.
Маленький санитар поглядел налево, направо, повер-
нулся и побежал к двери. Пока я смотрел на него, другой
вышел из душа и взял меня борцовским захватом — просу-
нул руки мне под мышки и сцепил на шее, — мне пришлось
задом вбежать в душевую кабину, садануть его о кафель; а
пока я лежал под душем и наблюдал, как Макмерфи продол-
жает выбивать Вашингтону ребра, тот, что лежал подо
мной с борцовским захватом, начал кусать меня за шею, и
мне пришлось разорвать захват. Тогда он затих, и крахмал
вымывался из его формы в пыхтящий сток.
К тому времени, когда маленький санитар прибежал
обратно с ремнями, наручниками, мокрыми простынями и
еще четырьмя санитарами из буйного, все уже одевались,
жали руку мне и Макмерфи, говорили, что так им и надо, и
какая замечательная была драка, и какая потрясающая по-
беда. И продолжали так говорить, подбадривали нас и под-
держивали — какая драка, какая победа! — пока старшая се-
стра помогала санитарам из буйного надеть на нас мягкие
кожаные наручники.
В буйном вечный пронзительный механический грохот, тю-
ремная мастерская штампует номера для автомашин. А вре-
278
Над кукушкиным гнездом
мя отмеряют только “ди-док”, “ди-док” на столе для пинг-пон-
га. Люди ходят по личным тропам, до стены, крен на левое
плечо, кругом и обратно, до другой стены, крен на плечо,
кругом и обратно, короткими быстрыми шагами протапты-
вают крест-накрест тропы на кафельном полу, вид — словно
в клетке, и пить не дают. Паленый запах людей, испуганных
вдрызг, до осатанения, а по углам и под столом для пинг-пон-
га твари скрежещут зубами — врачи и сестры их не видят, са-
нитары не могут убить дезинфекцией. Когда дверь отделе-
ния открылась, я почуял этот запах паленого и услышал
скрежет зубов.
Санитары ввели нас, а навстречу — длинный костлявый
старик, подвешен на проволоке, привинченной между ло-
паток. Оглядел нас желтыми чешуйчатыми глазами и пока-
чал головой.
— Я умываю руки от этих делов, — сказал он одному из
цветных санитаров, и проволока утащила его по коридору.
Мы пошли за ним в дневную комнату; Макмерфи оста-
новился в дверях, расставил ноги и откинул голову, чтобы
все оглядеть; он хотел засунуть большие пальцы в карманы,
но наручники не пускали.
— Та еще картина, — шепнул он сквозь зубы.
Я кивнул. Все это я уже видел.
Двое шагавших по комнате остановились и поглядели
на нас, а костлявый старик опять подъехал, умывая руки от
этих делов. Сперва на нас почти не обратили внимания.
Мы остались у двери, а санитары ушли на сестринский
пост. Глаз у Макмерфи заплыл, как будто он все время под-
мигивал, и я видел, что улыбаться ему больно. Он поднял
связанные руки, поглядел на шумную мельтешню и глубоко
вздохнул.
— Фамилия Макмерфи, ребята, — сказал он с ковбой-
ской растяжкой, — и желаю знать, кто у вас покерный дятел
в этом заведении.
Пинг-понговые часы часто затикали и затихли на полу.
— Стреноженный, я не так хорошо банкую в очко, но в
покер, точно говорю, я маг и волшебник.
«79
Кен Кизи
Он зевнул, вздернул плечо, потом нагнулся, прокашлял-
ся и выплюнул что-то в мусорную корзину метра за два от не-
го; в корзине брякнуло, а он снова выпрямился и, улыбнув-
шись, лизнул кровавую дырку на месте зуба.
— Внизу не поладили. Мы с вождем имели крупный раз-
говор с двумя мартышками.
К этому времени грохот штамповки прекратился, и все
смотрели на нас. Макмерфи притягивал к себе взгляды, как
ярмарочный зазывала. Рядом с ним я тоже был обязан вы-
глядеть солидно, люди смотрели на меня, и мне пришлось
выпрямиться во весь рост. Заболела спина—ушибся в душе,
когда падал с санитаром, — но я не подал виду. Один, с го-
лодным взглядом, черноволосый и лохматый, подошел ко
мне, протягивая руку, как будто просил подать. Я попробо-
вал не замечать его, но куда бы ни повернулся, он забегал
спереди, как маленький мальчик, и протягивал мне ладонь
чашечкой.
Макмерфи рассказывал о драке, а спина у меня болела
все сильнее и сильнее: столько лет просидел, скрючившись,
в своем кресле в углу, что не мог теперь надолго выпрямить
спину. Я обрадовался, когда пришла маленькая сестра, япон-
ка, и увела нас на свой пост, там можно было сесть и пере-
дохнуть.
Она спросила, успокоились ли мы, можно ли снять на-
ручники, и Макмерфи кивнул. Он мешком ополз в кресле,
понурил голову, свесил руки между колен, вид у него был из-
мученный, и только тут я понял, что ему так же трудно бы-
ло стоять выпрямившись, как и мне.
Сестра — ростом с короткий конец пустяка, соструган-
ного на нет, как сказал о ней потом Макмерфи, — сняла с нас
наручники и дала Макмерфи сигарету, а мне резинку. Она,
оказывается, помнила, что я жую резинку. А я ее совсем не
помнил. Макмерфи курил, а она окунала маленькую руку с
розовенькими, как именинные свечи, пальцами в банку с
мазью и смазывала ему ссадины, дергалась каждый раз, ко-
гда он дергался, и говорила ему “извините”. Потом взяла его
руку обеими руками, повернула и смазала разбитые суставы.
280
Над кукушкиным гнездом
— С кем это вы? — спросила она, глядя на кулак. — С Ва-
шингтоном или с Уорреном?
Макмерфи поднял на нее глаза.
— С Вашингтоном, — сказал он и ухмыльнулся. — Уорре-
ном занимался вождь.
Она отпустила его руку и повернулась ко мне. Я мог раз-
глядеть хрупкие косточки в ее лице.
— Вы что-нибудь ушибли?
Я, помотал головой.
— А что с Уорреном и Уильямсом?
Макмерфи сказал ей, что в следующий раз она их мо-
жет встретить в гипсовых украшениях. Она кивнула и поту-
пилась.
— Не совсем похоже на ее отделение, — сказала она. —
Похоже, но не совсем. Военные сестры пытаются устроить
военный госпиталь. Они сами немного больные. Я иногда
думаю, что всех незамужних сестер в тридцать пять лет на-
до увольнять.
— По крайней мере, всех военных незамужних сестер, —
добавил Макмерфи. И спросил, долго ли мы сможем поль-
зоваться ее гостеприимством.
— Боюсь, что не очень долго.
— Боишься, что не очень долго? — переспросил Мак-
мерфи.
— Да. Иной раз я предпочла бы оставить людей у себя,
а не отсылать обратно, но она выше меня по положению.
Нет, возможно, вы недолго пробудете... я имею в виду... как
сейчас.
Кровати в буйном все расстроены — эти сетки слишком
тугие, те слишком слабые. Кровати нам дали рядом. Просты-
ней меня не привязывали, но оставили рядом слабый свет.
Посреди ночи кто-то закричал:
— Я начинаю вертеться, индеец! Смотри меня, смотри
меня!
И прямо перед собой, посередине темноты, увидел
длинные желтые зубы. Это он подходил ко мне с протяну-
той рукой.
281
Кен Кизи
— Я начинаю вертеться! Пожалуйста, смотри меня!
Двое санитаров схватили его сзади и уволокли из спаль-
ни, а он смеялся и кричал: “Я начинаю вертеться, индеец!”
Потом только смеялся. Он повторял это и смеялся всю до-
рогу, пока его тащили по коридору; в спальне стало тихо, и
я услышал, как тот, другой сказал:
— Нет... я умываю руки от этих делов.
— Да-a, дружок у тебя тут было появился, — шепнул мне
Макмерфи и отвернулся спать.
А мне уже не спалось до утра. Я видел эти желтые зубы
и голодное лицо, просившее: смотри меня, смотри меня! А
потом, когда я все-таки уснул, просило молча. Это лицо —
желтая изголодавшаяся нужда — надвигалось из темноты,
хотело чегото... просило. Я не понимал, как может спать
Макмерфи, когда его обступает сотня таких лиц, или две
сотни, или тысяча.
В буйном пациентов будили сигналом. Не просто вклю-
чали свет, как у нас внизу. Этот сигнал звучит как гигант-
ская точилка для карандашей, скоблящая что-то страшное.
Мы с Макмерфи, когда услышали его, подскочили на кро-
ватях, потом собрались уже лечь, но громкоговоритель вы-
звал нас обоих на пост. Я вылез из постели с занемевшей
спиной и едва мог нагнуться; по тому, как ковылял Макмер-
фи, я понял, что и у него спина занемела.
— Что они для нас приготовили, вождь? — спросил он. —
Испанский сапожок? Дыбу? Хорошо бы что-нибудь не очень
утомительное, а то уж больно я измочалился!
Я сказал ему, что неутомительное, но больше ничего не
сказал—сам не был уверен, пока мы не пришли на пост; там
сестра, уже другая, сказала:
— Мистер Макмерфи и мистер Бромден? — И дала нам
по бумажному стаканчику.
Я заглянул в свой, там были три красные облатки.
Дзинъ несется у меня в голове, и не могу остановить.
— Постойте, — говорит Макмерфи. — Это сонные таб-
летки, да?
Сестра кивает, оглядывается, есть ли кто сзади; там двое
со щипцами для льда пригнулись, рука об руку.
282
Над кукушкиным гнездом
Макмерфи возвращает ей стаканчик, говорит:
— Нет, сестра, предпочитаю без повязки на глазах. Но
от сигареты не отказался бы.
Я тоже возвращаю стаканчик, она говорит, что должна
позвонить, и, не дождавшись нашего ответа, ныряет за стек-
лянную дверь, снимает трубку.
— Извини, вождь, что втянул тебя в историю, — гово-
рит Макмерфи, а я едва слышу его за свистом телефонных
проводов в стенах. Мысли в панике несутся под гору.
Мы сидим в дневной комнате, вокруг нас лица, и тут
входит сама старшая сестра, слева и справа от нее, на шаг
сзади — два больших санитара. Съеживаюсь в кресле, пря-
чусь от нее — но поздно. Слишком много народу смотрит на
меня; липкие глаза не пускают.
— Доброе утро, — говорит она с прежней улыбкой.
Макмерфи говорит “доброе утро”, а я молчу, хотя она и
мне громко говорит “доброе утро”. Смотрю на черных сани-
таров: у одного пластырь на носу и рука на перевязи, серая
кисть свисает из-под бинтов, как утопший паук, а второй
двигается так, как будто у него ребра в гипсе. Оба чуть-чуть
ухмыляются. Со своими повреждениями могли бы, навер-
но, сидеть дома — но разве упустят такое? Я ухмыляюсь им в
ответ, чтоб знали.
Старшая сестра мягко и терпеливо укоряет Макмерфи
за его безответственную выходку, детскую выходку — разбу-
шевался, как капризный ребенок, неужели вам не стыдно?
Он отвечает, что, кажется, нет, и просит ее продолжать.
Она рассказывает о том, как вчера вечером на экстрен-
ном собрании наши пациенты согласились с персоналом,
что ему, вероятно, должна принести пользу шоковая тера-
пия — если он не осознает своих ошибок.. Ему надо всего-на-
всего признать, что он не прав, продемонстрировать готов-
ность к разумным контактам, и лечение на этот раз отменят.
Лица вокруг смотрят и ждут. Сестра говорит, что слово
за ним.
— Да ну? Мне надо подписать бумагу?
— Нет, но если это вам кажется необхо...
283
Кен Кизи
— Так раз уж вы этим занялись, может, заодно и еще
кое-что вписать: ну, например, я вступил в заговор, чтобы
скинуть правительство, или считаю, что слаще жизни, чем
у нас в отделении, сам черт не найдет отсюда до Гавайев...
ну и всякую такую дребедень?
— По-моему, в этом нет...
— Я подпишу, и за это вы мне принесете одеяло и пачку
сигарет от Красного Креста. У-у-у, дамочка, китайцы в том
лагере могли бы у вас поучиться.
— Рэндл, мы пытаемся вам помочь.
Но он уже на ногах, скребет живот, проходит мимо нее
и отпрянувших санитаров к карточным столам.
— Так-так-так, ну, где тут у вас покерный стол, ребята?
Старшая сестра смотрит ему в спину, потом уходит на
пост звонить.
Два цветных санитара и белый санитар с курчавыми
светлыми волосами ведут нас в главный корпус. По дороге
Макмерфи болтает с белым санитаром как ни в чем не бы-
вало.
На траве толстый иней, а два цветных санитара пыхтят
паром, как паровозы. Солнце расклинило облака, зажигает
иней, вся земля в искрах. Воробьи, нахохлившись, скребут
среди искр, ищут зерна. Срезаем по хрусткой траве, мимо
сусличьих нор, где я видел собаку. Холодные искры. Иней
уходит в норы, в темноту.
Я чувствую этот иней у себя в животе.
Подходим к той двери, за ней шум, как в разбуженном
улье. Перед нами двое, шатаются от красных облаток. Один
голосит, как младенец:
— Это мой крест, спасибо, Господи, больше ничего у ме-
ня нет, спасибо, Господи...
Другой дожидающийся говорит:
— Мяч крепко, мяч крепко.
Это спасатель из бассейна. И тихонько плачет.
Я не буду кричать и плакать. При Макмерфи — ни за что.
Техник просит нас снять туфли, а Макмерфи спрашива-
ет, распорят ли нам штаны и побреют ли головы. Техник
говорит: хорошего понемножку.
284
Над кукушкиным гнездом
Железная дверь глядит глазами-заклепками.
Дверь открывается, всасывает первого. Спасатель упи-
рается. Луч, как неоновый дым, вылетает из черной панели
в комнате, захватывает его лоб с ямами от шипов и втаскива-
ет, как собаку на поводке. До того, как закрылась дверь, луч
поворачивает его три раза, лицо его — болтушка из страха.
— Блок раз, — кряхтит он, — Блок два! Блок три!
Слышу, поднимают ему лоб, как крышку люка, скрежет
и рычание заклинившихся шестерен.
Дым распахивает дверь, выкатывается каталка с пер-
вым, он граблит меня глазами. Его лицо. Каталка въезжает
обратно и вывозит спасателя. Слышу, дирижеры болельщи-
ков выкрикивают его имя.
Техник говорит:
— Следующая группа.
Пол холодный, заиндевелый, хрустит. Наверху воет
свет в длинной белой ледяной трубке. Чую запах графитной
мази, как в гараже. Чую кислый запах страха. Одно окно, ма-
ленькое, под потолком, вижу через него: воробьи нахохли-
лись на проводе, как коричневые бусины. Зарыли головы в
перья от холода. Что-то гонит воздух над моими полыми ко-
стями, сильнее и сильнее.
— Воздушная тревога! Воздушная тревога!
— Не ори, вождь...
— Воздушная тревога!
— Спокойно. Я пойду первым. У меня череп толстый,
им не прошибить. А если меня не прошибут, то и тебя не
прошибут.
Сам влезает на стол и раскидывает руки точно по тени.
Реле замыкает браслеты на его запястьях, щиколотках,
пристегивает его к тени. Рука снимает с него часы — выиг-
рал у Сканлона, — роняет возле панели, они раскрываются,
колесики, шестеренки и длинная пружина подпрыгивают к
боку панели и намертво прилипают.
Он как будто ни капли не б’оится. Улыбается мне.
Ему накладывают на виски графитную мазь.
— Что это? — спрашивает он.
285
Кен Кизи
— Проводящая смазка, — говорит техник.
— Помазание проводящей смазкой. А терновый венец
дадут?
Размазывают. Он поет им, и у них дрожат руки.
— Крем “Лесные коренья” возьми...
Надевают штуки вроде наушников, венец из серебря-
ных шипов на покрытых графитом висках. Велят ему при-
кусить обрезок резинового шланга, чтобы не пел.
— ...и ва-алшебный ланолин...
Повернуты регуляторы, и машина дрожит, две механи-
ческие руки берут по паяльнику и сгибаются над ним. Он
подмигивает мне и что-то говорит со шлангом во рту, пыта-
ется что-то сказать, произнести, резина мешает, а паяльни-
ки приближаются к серебру у него на висках... Вспыхивают
яркие дуги, он цепенеет, выгибается мостом, только щико-
лотки и запястья прижаты к столу, через закушенную чер-
ную резиновую трубку звук вроде “у-х-у-х-у!”, и весь заинде-
вел в искрах.
А за окном воробьи, дымясь, падают с провода.
Его выкатывают на каталке, он еще дергается, лицо бе-
лое от инея. Коррозия. Аккумуляторная кислота.
Техник поворачивается ко мне:
— Осторожнее с этим лбом. Я его знаю. Держи его!
Сила воли уже ни при чем.
— Держи его! Черт! Не будем больше брать без снотвор-
ного.
Клеммы вгрызаются в мои запястья и щиколотки.
В графитной смазке железные опилки, царапает виски.
Он что-то сказал мне, когда подмигнул. Что-то хотел
сказать.
Человек наклоняется надо мной, подносит два паяль-
ника к обручу на голове.
Машина сгибает руки.
ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА.
С горы поскакал, под пулю попал. Вперед не бежит и
назад не бежит, погляди на мушку и ты убит, убит, убит.
Выходим по тропе через тростник к железной дороге.
Прикладываю ухо к рельсе, она обжигает щеку.
286
Над кукушкиным гнездом
— Ничего, — я говорю, — ни с той, ни с другой стороны
на сто километров...
— Хм, — говорит папа.
— Разве мы бизонов так не слушали — воткнешь нож в
землю, рукоятку в зубы, стадо слышно далеко?
— Хм, — говорит он опять, но ему смешно. За железной
дорогой длинный бугорок пшеничной мякины с прошлой
зимы. Под ней мыши, говорит собака. — Пойдем по желез-
ной дороге вправо или влево, сынок?
— Пойдем на ту сторону, так собака говорит.
— Собака рядом не идет, не слушается.
— Пойдем. Там птицы, собака говорит.
— А отец говорит, пойдем охотиться вдоль насыпи.
— Лучше за дорогу, к мякине, собака говорит.
Через дорогу... и не успели оглянуться, вдоль всей доро-
ги люди, палят по фазанам кто во что горазд. Кажется, со-
бака забежала слишком далеко вперед и подняла всех птиц
с мякины.
Собака поймала трех мышей...
...человек, Человек, ЧЕЛОВЕК, ЧЕЛОВЕК... высокий и
широкоплечий, мигает, как звезда.
Опять муравьи, у, черт, сколько их, кусачие мерзавцы.
Помнишь, мы попробовали, они оказались на вкус как ук-
ропные зернышки? Э? Ты сказал, не похоже на укроп, а я
сказал, похоже, а твоя мама услышала и задала мне взбучку:
учишь ребенка есть букашек!
Кхе. Хороший индейский мальчик сумеет прокормить-
ся чем угодно и может съесть все, что не съест его раньше.
Мы не индейцы. Мы цивилизованные, запомни это.
Ты сказал мне, папа: когда умру, пришпиль меня к небу.
Фамилия мамы была Бромден. И сейчас Бромден. Папа
сказал, что родился с одним только именем, родился сразу
на имя, как теленок вываливается на расстеленное одеяло,
когда корова хочет отелиться стоя. Ти А Миллатуна, Самая
Высокая Сосна На Горе, и я, ей-богу, самый большой инде-
ец в штате Орегон, а может, и в Калифорнии и Айдахо. Ро-
дился прямо на имя.
287
Кен Кизи
Ты самый большой дурак, если думаешь, что честная
христианка возьмет такое имя — Ти А Миллатуна. Ты ро-
дился с именем — хорошо, и я родилась с именем. Бромден.
Мэри Луиза Бромден.
А когда мы переедем в город, говорит папа, с этой фами-
лией гораздо легче получить карточку социального обеспе-
чения.
Этот гонится за кем-то с клепальным молотком и дого-
нит, если постарается. Снова вижу вспышки молний, цвета
сверкают.
Не моргай. Не зевай, не моргай, тетка удила цыплят, гу-
си по небу летят... В целой стае три гуся... летят в разные
края, кто из дому, кто в дом, кто над кукушкиным гнездом...
Гусь тебе кричит: ВОДИ два-три, выходи1.
Это нараспев говорила бабушка, мы играли в игру часа-
ми, когда сидели у решеток с вяленой рыбой и отгоняли
мух. Игра называлась “не зевай, не моргай”. Я растопыри-
вал пальцы, и бабушка отсчитывала их, по слогу на палец.
Не зевай, не моргай (шесть пальцев), тетка удила цып-
лят (тринадцать пальцев, черной рукой, похожей на краба,
отстукивает по пальцам каждый такт, и каждый мой ноготь
смотрит на нее снизу, как маленькое лицо, хочет оказаться
этим гусем, что летит над кукушкиным гнездом).
Я люблю игру и люблю бабушку. Не люблю тетку, кото-
рая удит цыплят. Не люблю ее. Люблю гуся, который летит
над кукушкиным гнездом. Его люблю и бабушку, пыль в ее
морщинах.
В следующий раз я увижу ее мертвой посреди Даллз-Си-
ти на тротуаре, вокруг стоят в цветных рубашках индейцы,
скотоводы, пахари. Везут ее в тележке на городское кладби-
ще, валят красную глину ей в глаза.
Помню жаркие дни, предгрозовое затишье, когда зай-
цы забегали под колеса дизельных грузовиков.
Джой Рыба в Бочке после контракта имел двадцать ты-
сяч долларов и три “Кадиллака”. И ни на одном не умел ез-
дить.
1 Перевод Андрея Сергеева.
288
Над кукушкиным гнездом
Вижу игральную кость.
Вижу ее изнутри, я на дне. Я свинчатка, заряжен в кость,
чтобы всегда выпадала та сторона, которая надо мной. За-
рядили кость, чтобы всегда выпадал змеиный глаз, едини-
ца, а я груз, шесть бугорков вокруг меня, как белые подушки,
та грань, на которую она ложится всякий раз, когда он ки-
нет. Как зарядили другую кость? Тоже, конечно, на единицу.
Змеиные глаза. Играет с жуликами, а они мной зарядили.
Берегись, бросаю. Ой, дамочки, в загашнике пусто, де-
вочка хочет новые лодочки. Ух ты!
Оплошал.
Мокро. Лежу в луже.
Змеиные глаза. Опять его надули. Вижу одно очко над
головой: не может он выиграть замороженными костями
за фуражной лавкой в переулке... в Портленде.
Переулок-тоннель холодный, потому что солнце спуска-
ется к закату. Пусти меня... проведать бабушку. Пусти, мама.
Что же он сказал, когда подмигнул?
Кто из дому, кто в дом.
Не стой у меня на дороге.
Сестра, черт, не стой у меня на дороге. Дороге, ДОРОГЕ!
Мне бросать. Ух ты. Черт. Опять прокатили. Змеиные
глаза.
Учительница сказала, у тебя светлая голова, мальчик,
кем-нибудь станешь...
Кем стану, папа? Коверщиком, как дядя Б. и П. Волк?
Корзинщиком? Или еще одним пьяным индейцем?
Слушай, механик, ты индеец, что ли?
Да, индеец.
А говоришь, между прочим, вполне грамотно.
Да.
Ладно... простого бензина на три доллара.
Они бы так не важничали, если бы знали, что у меня с
луной. Не просто индеец, черт возьми.
Тот, кто... откуда это?., идет не в ногу, слышит другой ба-
рабан.
Опять змеиные глаза. Черт, эти кости прямо мертвые.
289
Кен Кизи
После того, как бабушку похоронили, папа, я и дядя Бе-
гучий и Прыгучий Волк выкопали ее. Мама с нами не пош-
ла; в жизни о таком не слышала. Повесить мертвого на де-
рево! Подумать тошно.
За осквернение могил дядя Б. и П. Волк и папа двадцать
дней просидели в вытрезвителе, играли в рамс.
Это ведь наша мать, черт возьми!
Никакой разницы, ребята. Не имели права выкапывать
из могилы. Когда же вы поумнеете, чертовы индейцы? Ну,
где она? Скажите лучше.
— А, иди ты в ..., бледнолицый, — сказал дядя Б. и П.,
свертывая самокрутку. — Ни за что не скажу.
Высоко, высоко, высоко в холмах, высоко на сосне, на
помосте она считает ветер старой рукой, считает облака со
старой присказкой: ...в целой стае три гуся...
Что ты сказал мне, когда подмигнул?
Оркестр играет. Смотри... какое небо, сегодня Четвер-
тое июля.
Кости остановились.
Опять они ко мне с машинкой... интересно...
Что он сказал?
...интересно, как это Макмерфи снова сделал меня боль-
шим.
Он сказал: “Мяч крепко”.
Они там. Черные в белых костюмах писают на меня из-
под двери, потом придут и обвинят меня, что я промочил
под собой все шесть подушек! Шесть очков. Я думал, комна-
та — кость. Одно очко, змеиный глаз, наверху, кружок, бе-
лый свет в потолке... вот что я видел... в этой комнате-куби-
ке, значит, уже вечер. Сколько часов я был без сознания?
Туманят полегоньку, но я не нырну, не спрячусь туда. Нет...
больше никогда...
Я стою, встал медленно, между лопатками занемело.
Белые подушки на полу изолятора промокли, я писал на
них, пока был без сознания. Я не все еще мог вспомнить, но
тер глаза ладонями и хотел, чтобы в голове прояснилось. Я
старался. Раньше никогда не старался из этого выбраться.
200
Над кукушкиным гнездом
Поплелся к круглому, забранному сеткой окошку в две-
ри и постучал в него. Увидел: по коридору ко мне идет с под-
носом санитар — и понял, что на этот раз я их победил.
Бывало, что после шока я целых две недели ходил полуоб-
морочный, жил в этой мутной мгле, больше всего похожей
на лохматую границу сна, этот серый промежуток между
светом и темнотой, или между сном и явью, или между жиз-
нью и смертью, когда ты знаешь, что уже очнулся, но не зна-
ешь, какой сегодня день, и кто ты, и зачем вообще возвра-
щаться... По две недели. Если тебе не для чего просыпаться,
то будешь долго и мутно плавать в этом сером промежутке,
но если тебе очень надо, то выкарабкаться из него, я понял,
можно. На этот раз я выкарабкался меньше чем за день, так
быстро мне еще не удавалось.
И когда туман в голове рассеялся, чувство было такое,
как будто я вырвался на поверхность после долгого глубо-
кого нырка, провел под водой сто лет. Это был последний
электрошок в моей жизни.
А Макмерфи за ту неделю сделали три. Только он при-
дет в себя и подмигивать станет четко, является с доктором
мисс Гнусен и спрашивают, готов ли он одуматься, отдать
себе отчет в своем поведении и вернуться для долечива-
ния. А он надувался, зная, что все эти голодные лица в буй-
ном обращены к нему, и говорил сестре: мне жаль, что мо-
гу пожертвовать для страны только одной жизнью, и пусть
она поцелует его в розовый зад, если он сойдет с проклято-
го мостика. Вот так!
Потом вставал, отвешивал два-три поклона улыбаю-
щимся зрителям, а сестра уводила доктора на пост к теле-
фону — звонить в главный корпус за разрешением на еще
одну процедуру.
Однажды, когда она уходила, он ущипнул ее сквозь юб-
ку так, что лицо у нее сделалось краснее его волос. Думаю,
что, если бы рядом не стоял доктор, с трудом прятавший
улыбку, она закатила бы ему пощечину.
Я уговаривал его подыграть сестре, чтобы его оставили
в покое, а он только смеялся и говорил мне: черта лысого,
291
Кен Кизи
всего деловито, что заряжают ему аккумулятор за бесплатно.
“Когда я отсюда выйду, первая женщина, которая подберет
рыжего Макмерфи, десятикиловаттното психопата, эта
женщина засветится, как игральный автомат, и просыплет-
ся серебряными долларами. Нет, не боюсь я ихней слабень-
кой зарядки”.
Он говорил, что ему хоть бы хны. И даже не принимал
облаток. Но каждый раз, когда громкоговоритель велел ему
воздержаться от завтрака и собираться в главный корпус,
челюсти у него каменели, а лицо становилось бледным, ху-
дым, испуганным — каким я видел его в ветровом стекле по
дороге с рыбалки.
В конце недели меня перевели из буйного в наше отде-
ление. Многое хотел я ему сказать до ухода, но он только
что вернулся с процедуры и сидел, наблюдая за пинг-пон-
гом так, словно глаза его были привязаны к шарику. Цвет-
ной санитар и санитар-блондин отвели меня вниз, впусти-
ли в наше отделение и заперли за мной дверь. После
буйного здесь было ужасно тихо. Я пошел к нашей дневной
комнате и почему-то остановился в дверях; все лица повер-
нулись ко мне с таким выражением, какого я еще не видел.
Лица осветились, как будто смотрели на ярко освещенную
платформу с ярмарочными артистами.
— Почтеннейшая публика, — заводит Хардинг, — перед
вами краснокожий, который сломал руку санитару! Смот-
рите, смотрите!
Я улыбнулся им и понял, что должен был чувствовать
все эти месяцы Макмерфи, когда их лица кричали ему.
Они окружили меня и стали спрашивать обо всем, что
произошло: как он себя там вел? Что делал? Правду ли гово-
рят в физкультурном зале, что ему каждый день делают эле-
ктрошок, а с него как с гуся вода и он заключает пари с тех-
никами, сколько продержится с открытыми глазами после
включения.
Я все рассказал, и никто, кажется, даже не удивился,
что я разговариваю с людьми, — человек, которого столько
лет считали глухонемым, и вдруг разговаривает и слушает,
292
Над кукушкиным гнездом
как любой из них. Я сказал им, что все эти истории — прав-
да, и подбросил кое-что от себя. Над некоторыми его разго-
ворами с сестрой они так смеялись, что даже два овоща
улыбнулись и запыхтели под своими мокрыми покрывала-
ми, будто поняли.
На другой день, когда сестра поставила перед группой
вопрос о пациенте Макмерфи и сказала, что по неизвест-
ной причине он как будто бы совсем не подцается лечению
электрошоком и, чтобы достигнуть контакта с ним, требу-
ются более радикальные средства, Хардинг ответил:
— Возможно, оно и так, мисс Гнусен, да... Но, судя по то-
му, что я слышал о ваших встречах с Макмерфи на верхнем
этаже, он достигал контакта с вами без всяких затруднений.
Это сбило ее с панталыку, вся комната захохотала, и
больше этот разговор не заводили.
Она понимала, что, пока Макмерфи наверху и наши не
видят, как она его обстругивает, он вырастает еще больше,
вырастает чуть ли не в легенду. Человека нельзя предста-
вить слабым, если его не видят, решила она и задумала вер-
нуть его в свое отделение. Тогда, решила она, наши сами
увидят, что он уязвим, как любой из них. Какой из него ге-
рой, когда он целый день будет сидеть в комнате, остолбе-
нелый после шока.
Наши разгадали и это и то, что здесь, в отделении, у
них на глазах она будет устраивать ему один шок за другим,
только успевай опомниться. И вот Хардинг, Сканлон, Фре-
дриксон и я решили убедить его, что самое лучшее для всех
нас — если он сбежит из отделения. И к субботе, когда его
привели — он вскочил в дневную комнату, как боксер на
ринг, пританцовывая, сцепив руки над головой, и объявил,
что чемпион возвращается, — план у нас был уже готов.
Доящемся темноты, подожжем матрац, а когда явятся по-
жарные, быстро выпустим его за дверь. От такого прекрас-
ного плана, решили мы, он никогда не откажется.
Но мы не подумали о том, что как раз в этот день он за-
думал провести в отделение к Билли девушку Кэнди.
Его вернули в отделение часов в десять утра.
293
Кен Кизи
— Прикуривай от меня, ребята; мне проверили свечи,
мне зачистили электроды, искрю, как катушка зажигания
на “Форде”. Никто из вас не освещал ей тыквенную голову?
Вззз! Та еще потеха.
И двинул по отделению, большой как никогда, опроки-
нул под дверью поста ведро с грязной водой, маленькому
санитару незаметно положил кубик масла на белую замше-
вую туфлю и весь обед давился смехом, пока оно таяло и ок-
рашивало мысок в “сомнительнейший желтый цвет”, как
сказал Хардинг... большой как никогда, и, стоило ему прой-
ти мимо сестры-стажерки, она ойкала, закатывала глаза и
семенила прочь, потирая бок.
Мы рассказали ему наш план побега, а он ответил, что
спешки нет, и напомнил нам, что у Билли свидание.
— Братцы, разве можно огорчать нашего Билли? Когда
он решил покончить со своим девичьим прошлым. И если
не промахнемся, у нас будет прекрасная вечеринка, считай-
те, моя прощальная вечеринка.
Субботнее дежурство взяла старшая сестра — хотела
присутствовать при его возвращении — и решила, что нам
надо собраться и кое-что обсудить. На собрании она опять
завела разговор о более радикальных средствах и требова-
ла, чтобы доктор подумал о такое мере, “пока еще не позд-
но помочь пациенту”. Но Макмерфи вертелся юлой и так
мигал, зевал, рыгал во время ее речи, что ей в конце кон-
цов пришлось замолчать, и тогда он просто уморил и док-
тора и больных, сказав, что согласен с каждым ее словом.
— Знаете, док, похоже, она права, сами видите, много
ли мне пользы принес этот жалкий десяток вольт. Вот если
бы они удвоили напряжение, я, может, стал бы принимать
восьмой канал, как Мартини; мне надоело лежать в посте-
ли и бредить по четвертому одними новостями да погодой.
Сестра откашлялась, пытаясь снова овладеть собра-
нием.
— Я предлагала подумать не о новом электрошоке, мис-
тер Макмерфи...
-Да?
294
Над кукушкиным гнездом
— Я предлагала... Подумать об операции. В сущности,
так просто. И мы уже имели положительные результаты, ко-
гда удавалось снять агрессивные тенденции у некоторых
враждебно настроенных больных...
— Враждебно? Мадам, да я дружелюбный, как щенок.
Две недели, считайте, не выбивал бубну из санитара. Так
что резать меня причин нету, верно?
Она выставила улыбку, показывая, как она ему сочувст-
вует.
— Рэндл, резать ничего не пред...
— И вдобавок, — продолжал он, — ну, отхватите вы их, а
что толку? У меня еще пара в тумбочке.
— Еще... пара?
— Одно большое, док, как бейсбольный мяч.
— Мистер Макмерфи! — Она поняла, что над ней глу-
мятся, и улыбка ее лопнула, как стекло.
— Да и второе ничего себе, можно сказать, нормально-
го размера.
Он не унимался до самого отбоя. Настроение в палате
было праздничное, как на большой ярмарке, все перешеп-
тывались о том, что, если девушка привезет спиртное, мы ус-
троим гулянку. Каждый хотел переглянуться с Билли и, когда
это удавалось, подмигивал ему и улыбался. А когда мы выст-
роились за лекарством, подошел Макмерфи и попросил у
маленькой сестры с распятием и родимым пятном штуки две
витамина. Она поглядела на него удивленно, сказала, что не
видит причин для отказа, и дала ему несколько пилюль вели-
чиной с воробьиное яйцо. Он положил их в карман.
— Вы не собираетесь их принимать? — спросила она.
— Я? Нет, мне витамины ни к чему. Я взял их для Билли.
В последнее время он чтото осунулся — видно, кровь под-
кисла.
— Тогда... Почему же вы их не отдаете?
— Отдам, детка, отдам, но я решил подождать до ночи,
когда они больше всего понадобятся.
Он взял Билли за порозовевшую шею и пошел к спаль-
не, по дороге подмигнув Хардингу, а меня ткнув в бок боль-
295
Кен Кизи
шим пальцем; сестра смотрела ему вслед выпученными гла-
зами и лила воду себе на ногу.
А про Билли вот что надо сказать: хотя на лице у него бы-
ли морщины, а в волосах седина, выглядел он мальчишкой —
ушастым, конопатым, с заячьими зубами, мальчишкой из
тех, которые носятся босиком по календарям, волоча по пы-
ли кукан с рыбешками. На самом-то деле он был совсем не та-
кой. Когда он стоял рядом с другими мужчинами, ты всегда
удивлялся, что ростом он не меньше любого, и не был он ни
лопоухим, ни конопатым, если приглядеться, и зубы у него
не торчали, и лет ему было на самом деле за тридцать.
Я только раз слышал от него, сколько ему лет, — по
правде сказать, подслушал, когда он разговаривал с мате-
рью в вестибюле. Плотная, упитанная дама, она работала
там регистраторшей и за несколько месяцев успевала сме-
нить цвет волос с седого на голубой, потом на черный и
снова на белый; по слухам, соседка старшей сестры и близ-
кая подруга. Каждый раз, когда нас выводили на воздух,
Билли был обязан остановиться перед ее столом и накло-
нить к ней покрасневшую щеку, чтобы его чмокнули. Мы
стеснялись этого не меньше, чем сам Билли, и его никто не
дразнил, даже Макмерфи.
Однажды днем, давно, не помню когда, нас повели на
улицу, но по дороге мы задержались, сели кто в вестибюле
на больших, обитых пластиком диванах, кто на дворе под
двухчасовым солнцем, и один санитар стал звонить букме-
керу, а мать Билли, воспользовавшись случаем, вышла из-
за стола, взяла своего мальчика за руку и уселась с ним на
траве неподалеку от меня. Она сидела выпрямившись, ту-
го обтянутая на сгибе, вытянув перед собой короткие круг-
лые ноги в чулках, цветом похожих на колбасные шкурки,
а Билли лег рядом, положил ей голову на колени, и она ста-
ла щекотать ему ухо одуванчиком. Билли говорил о том,
что надо подыскать жену и поступить куда-нибудь в кол-
ледж. Мать щекотала его и смеялась над этими глупостями.
“Милый, у тебя еще сколько угодно времени. У тебя вся
жизнь впереди”. — “Мама, мне тттрид-цать один год!” Она
296
Над кукушкиным гнездом
засмеялась и повертела у него в ухе травинкой. “Милый, по-
хожа я на мать взрослого мужчины?” Она сморщила нос,
раскрыла губы, чмокнула, и я про себя согласился, что она
вообще не похожа на мать. Мне все равно не верилось, что
ему тридцать один год, покая не подобрался как-то раз к не-
му поближе и не поглядел год рождения у него на браслете.
В двенадцать часов ночи, когда Гивер, еще один сани-
тар и сестра ушли, а на дежурство заступил цветной старик
мистер Теркл, Макмерфи и Билли уже поднялись — прини-
мать витамины, решил я. Я вылез из постели, надел халат и
пошел в дневную комнату, где они разговаривали с мисте-
ром Терклом. Хардинг, Сканлон, Сефелт и кое-кто еще то-
же вышли. Макмерфи объяснял мистеру Терклу, как вести
себя, когда появится девушка, вернее, напоминал — похоже
бщло, что все это они уже обсудили заранее, недели две на-
зад. Макмерфи сказал, что впустить ее надо в окно, а не ве-
сти через вестибюль, там можно налететь на ночного де-
журного. А потом отопрем изолятор. Ага, чем не шалаш
для милых? Очень изолированный. (“Б-брось, М-Макмер-
фи”, — пытался сказать Билли.) И не зажигать свет. Чтобы
дежурный не заглянул. И закрыть двери спальни, чтобы не
перебудить бормотунов-хроников. И чтобы тихо — не бу-
дем их беспокоить.
— Да брось, М-М-Мак, — сказал Билли.
Голова у мистера Теркла моталась, он клевал носом. Ко-
гда Макмерфи сказал: “Кажется, обо всем условились”, —
мистер Теркл ответил:
— Нет... не совсем.
Сидит в своем белом костюме, улыбается, и лысая жел-
тая его голова плавает на конце шеи, как воздушный шарик
на палочке.
— Кончай, Теркл. Внакладе не останешься. Пару буты-
лок она привезет.
— Уже теплее, — сказал мистер Теркл. Голова у него кре-
нилась и падала. Похоже было, что он с трудом одолевает
сон. Я слышал, что днями он работал в другом месте, на ип-
подроме.
297
L
Кен Кизи
Макмерфи обернулся к Билли.
— Билли, мальчик, Теркл набивает себе цену. Сколько
ты дашь, чтобы стать мужчиной?
Пока Билли запинался на первом слове, мистер Теркл
помотал головой.
— Не это. Не деньги. Она ведь не только бутылку с со-
бой привезет, ваша малютка? Ты же не только на бутылку
нацелился, так? — Он с ухмылкой оглядел компанию.
Билли чуть не лопнул, пытаясь выговорить, что только
не с Кэнди, не с его девушкой! Макмерфи отвел его в сторо-
ну и сказал, чтобы он не волновался за свою девушку, девуш-
ки не убудет: когда Билли освободится, Теркл, наверно, бу-
дет такой пьяный и сонный, что не сможет и морковку
положить в корыто.
Девушка опять опоздала. Все в халатах, мы сидели в
дневной комнате и слушали, как Макмерфи и мистер Теркл
рассказывают друг другу армейские анекдоты, по очереди за-
тягиваясь сигаретой мистера Теркла; курили они странно —
задерживали дым, покуда у них глаза на лоб не вылезали.
Хардинг спросил, что это у них за сигарета, с таким ап-
петитным запахом, а мистер Теркл ответил задыхающимся
голосом:
— Сигарета как сигарета. Хи-хи. Дать затянуться?
Билли все больше нервничал, боялся, что девушка не
приедет, и боялся, что приедет. Все время спрашивал, поче-
му мы не ложимся, сидим здесь в темноте и в холоде, как со-
баки, ждем объедков со стола, а мы ему только улыбались.
Ложиться никто не хотел, и холодно вовсе не было — наобо-
рот, было спокойно и приятно сидеть в полутьме и слушать,
как Макмерфи с мистером Терклом травят байки. Никто
как будто не хотел спать и даже не волновался, что идет тре-
тий час ночи, а девушки все нет. Теркл сказал, что в отделе-
нии темно, она не видит, куда идти, и, наверно, поэтому
опаздывает; Макмерфи сказал, что в этом все и дело, и оба
стали бегать по коридорам и зажигать все лампы подряд, хо-
тели даже включить большие будильные лампы в спальне,
но Хардинг сказал им, что тогда мы поднимем из постели
298
Над кукушкиным гнездом
остальных людей и надо будет со всеми делиться. Они согла-
сились и вместо этого зажгли весь свет в кабинете доктора.
В отделении стало светло, как днем, и тут же в окно по-
стучали. Макмерфи подбежал к окну и прижался к нему но-
сом, заслонив ладонями глаза от света. Потом с улыбкой по-
вернулся к нам.
— Пришла и ночь красотой осветила, — сказал он. По-
том взял Билли за руку и подтащил к окну. — Отопри ей,
Теркл. Спусти на нее этого бешеного жеребца.
— Подожди, М-М-Макмерфи, послушай. — Билли упи-
рался, как мул.
— Билли, мальчик, брось свои “Ма-ма-мерфи”. Поздно
отступать. Прорвешься. Слушай, спорим на пять долларов,
что ты ее укатаешь, — идет? Отпирай окно, Теркл.
В темноте стояли две девушки — Кэнди и та, которая не
приехала на рыбалку.
— Сила! — сказал Теркл, помогая им влезть. — На всех-
хватит.
Мы бросились на помощь: чтобы перелезть через подо-
конник, им пришлось задрать узкие юбки до самых бедер.
Кэнди сказала:
— Макмерфи, черт такой! — И так принялась его обни-
мать, что чуть не разбила обе бутылки, которые держала за
горлышки.
Ее порядком качало, и волосы, собранные на макушке,
все время распадались. На рыбалке они у нее были закруче-
ны на затылке, и это ей больше шло. Она показала бутыл-
кой на вторую девушку, как раз влезавшую в окно.
— И Сэнди со мной. Взяла и бросила своего маньяка из
Бивертона — вот ненормальная, а?
Девушка влезла в окно и поцеловала Макмерфи.
— Привет, Мак. Извини, что в прошлый раз не приехала.
Но с этим — все. Сколько можно терпеть его шутки — то бе-
лые мыши в наволочке, то черви в банке с кремом, то лягуш-
ка в лифчике. — Она мотнула головой и покачала перед со-
бой ладонью в воздухе, словно стирала воспоминания о
бывшем муже, любителе живности. — Господи, что за маньяк.
299
Кен Кизи
Обе были в юбках, свитерах и нейлоновых чулках, без
туфель, обе разрумянились и обе хихикали.
— Приходилось спрашивать дорогу, — объяснила Кэн-
ди, — в каждом баре.
Сэнди озиралась, широко раскрыв глаза.
— Ой, Кэнди, куда мы попали? Это правда? Неужели мы
в больнице? Дела!
Она была крупнее Кэнди, лет на пять старше и сооруди-
ла из своих каштановых волос модный узел на затылке, но
волосы не держались, падали прядями вдоль упитанных
сливочных щек, и похожа она была на скотницу, которая
хочетсойти за светскую даму. Плечи, грудь и бедра у нее бы-
ли слишком широкие, а улыбка слишком открытая и про-
стоватая, чтобы назвать ее красавицей, но она была мило-
видной, она была здоровой, и на одном пальце у нее висела
четырехлитровая бутыль красного вина, качалась возле но-
ги, как сумка.
— Кэнди, Кэнди, почему, почему, почему с нами случают-
ся такие дикие истории? — Она еще раз повернулась кругом
и замерла, расставив босые ноги и хихикая.
— Эти истории не случаются,—торжественно сказал ей
Хардинг. — Такими историями ты грезишь по ночам, когда
лежишь без сна, а потом боишься рассказать их своему пси-
хиатру. Вас тут на самом деле нет. Вина этого нет, ничего это-
го не существует. А теперь пойдем отсюда.
— Здравствуй, Билли, — сказала Кэнди.
— Вот так штучка, — сказал Теркл.
Кэнди неловко протянула Билли одну бутылку.
— Я привезла тебе гостинец.
— Это не истории, а грезы специально для психотера-
певта! — сказал Хардинг.
— Мама! — сказала девушка Сэнди. — Вот так влипли!
— Тссс, — сказал Сканлон и оглядел их, насупясь. — Не
кричите так, разбудите остальных паразитов.
— Ну и что, жадина? — Сэнди хихикнула и опять начала
озираться... — Боишься, что на всех мало будет?
— Сэнди, так и знал, что привезешь этот дешевый порт-
вейн.
300
Над кукушкиным гнездом
—Ух ты! — Она перестала поворачиваться и смотрела
на меня. — Кэнди, а этот каков! Прямо людоед!
Мистер Теркл сказал:
— Сила! — И запер сетку.
А Сэнди еще раз сказала:
— Ух ты!
Мы все сбились в кучку посреди дневной комнаты, сму-
щенно топтались друг возле друга, говорили какую-то ерун-
ду — не знали, что делать дальше, никогда в таком положе-
нии не были, и эта смущенная, взволнованная, суматошная
болтовня, и смех, и топтание продолжались бы неизвестно
сколько, но тут во входной двери звучно щелкнул замок, и все
вздрогнули, словно сработала электрическая сигнализация.
— Господи боже мой, — сказал мистер Теркл и хлопнул
себя по лысой макушке, — это дежурная, вышибут меня под
черный зад коленкой.
Мы убежали в уборную, выключили свет и замерли в
темноте, слушая дыхание друг друга. Потом услышали, что
дежурная бродит по отделению и громким тревожным ше-
потом зовет мистера Теркла. Она боялась повысить голос,
но в нем слышался испуг:
— Мистер Теркл? Мистер Теркл?
— Куда он, к черту, делся? — шепнул Макмерфи. — Поче-
му не отвечает?
— Не волнуйся, — ответил Сканлон. — В сортир она не
заглянет.
— Но почему не отвечает? Задвинулся, что ли?
— О чем ты говоришь? Задвинулся с такого маленького
косячка? — Голос мистера Теркла раздавался где-то радом, в
темной уборной.
— Теркл, а ты-то что тут делаешь? — Макмерфи старался
говорить строго, а сам с трудом сдерживал смех. — Иди уз-
най, чего ей надо. Что она подумает, если не найдет тебя?
— Конец нам, — сказал Хардинг и сел. — Аллах, будь ми-
лостив.
Теркл открыл дверь, выскользнул наружу и встретил де-
журную в коридоре. Она хотела выяснить, почему везде го-
3°1
Кен Кизи
риг свет, для какой цели включены все лампы в отделении.
Теркл сказал, что не все включены, что в спальне не горят и
в уборной тоже. Она сказала, что это не оправдание для ил-
люминации в остальных местах — по какой причине ее уст-
роили? Теркл не мог придумать ответ, и в наступившем мол-
чании я услышал, как рядом со мной в темноте передают из
рук в руки бутылку. А там, в коридоре, она повторила во-
прос, и Теркл сказал, что он, ну, убирался, наводил порядок.
Тогда она поинтересовалась, почему именно в уборной тем-
но, хотя как раз там ему положено убирать по штату. Мы
ждали, что он ответит, а бутылка опять пошла по рукам. До-
шла до меня, и я выпил. У меня была сильная потребность.
Даже отсюда было слышно, как Теркл глотает слюну в кори-
доре, мекает, бекает и не может придумать ответ.
— Совсем вырубился, — прошипел Макмерфи. — Кто-то
должен выйти помочь.
Рядом со мной спустили воду, открылась дверь, и кори-
дорный свет упал на Хардинга — он выходил, подтягивая
брюки. При виде его дежурная ахнула, а он попросил изви-
нения — не видел ее, очень темно.
— Не темно.
— Нет, в уборной. Я всегда выключаю свет — для пери-
стальтики. Понимаете ли, зеркала: когда горит свет, кажет-
ся, что зеркала заседают надо мной, как судьи, определяют
наказание, если у меня не получится.
— Но санитар Теркл сказал, что убирался там...
— И отлично справился с работой, осмелюсь заметить,
учитывая сложности, обусловленные темнотой. Не угодно
ли взглянуть?
Хардинг приоткрыл дверь, и полоска света легла на ка-
фельный пол. Я увидел, как попятилась дежурная, говоря,
что не может принять его предложение, ей надо продол-
жать обход. Я услышал, как отперлась входная дверь в на-
чале коридора и дежурная вышла. Хардингкрикнул вдогон-
ку, чтобы не забывала нас надолго, и тут все вывалились
в коридор поздравлять его, жать ему руку и хлопать по
спине.
302
Над кукушкиным гнездом
Мы стояли в коридоре, и вино опять пошло по рукам.
Сефелт сказал, что принял бы водки, если бы было чем ее
разбавить. Он спросил мистера Теркла, нет ли чего-нибудь
такого в отделении, а Теркл сказал, ничего, кроме воды.
Фредриксон спросил: а что, если микстурой от кашля?
— Мне иногда давали из двухлитровой банки в аптеч-
ной комнате. На вкус ничего. Теркл, у тебя есть ключ от
комнаты?
Теркл сказал, что ночью ключ от аптеки только у дежур-
ной, но Макмерфи уговорил его позволить нам поковы-
ряться в замке. Теркл ухмыльнулся и сонно кивнул. Пока
они с Макмерфи ковырялись скрепками в замке, осталь-
ные вместе с девушками побежали на пост и стали откры-
вать папки и читать записи.
— Смотрите, — сказал Сканлон, размахивая папкой. —
Все как есть. Тут даже мой табель за первый класс. О-о, пар-
шивые отметки, просто паршивые.
Билли читал с девушкой свою историю болезни. Она
отступила на шаг и оглядела его.
— Столько всего, Билли? Шизо такой и психо сякой?
Не подумаешь, что у тебя столько всякого разного.
Другая девушка открыла нижний ящик и подозритель-
но спрашивала, зачем сестрам столько грелок, прямо тыся-
ча, а Хардинг сидел за столом старшей сестры и наблюдал
за нами, качая головой.
Макмерфи с Терклом открыли дверь аптеки и вытащили
из холодильника бутыль густой вишневой жидкости. Мак-
мерфи посмотрел ее на просвет и вслух прочел этикетку:
— Ароматическая эссенция, пищевая краска, лимонная
кислота. Инертных веществ — это, наверно, вода — семьде-
сят процентов, алкоголя двадцать процентов — прекрасно!
Кодеина десять процентов. Осторожно, наркотик может
вызвать привыкание. — Он отвинтил пробку, попробовал
жидкость на вкус, закрыл глаза. Потом провел языком под
губами, еще раз глотнул и снова прочел этикетку. — Так, —
сказал он и щелкнул зубами, как будто их только что нато-
чили, — если добавить немного в водку, буцет то, что надо.
Теркл, браток, как у нас со льдом?
303
Кен Кизи
Смешали в бумажных медицинских стаканчиках с вод-
кой и портвейном, и получился сироп, по вкусу похожий на
детский напиток, а крепостью на кактусовую водку, которую
мы покупали в Даллзе, — прохладный и мягкий, пока глота-
ешь, обжигающий и свирепый в животе. Мы выключили
свет в дневной комнате и сели пить. Первые два стаканчика
приняли как лекарство, в серьезном молчании, оглядывая
друг друга — не умрет ли кто. Макмерфи и Теркл переключа-
лись с вина на сигареты Теркла и обратно на вино и вскоре
опять начали хихикать — когда заговорили о том, что было
бы, если бы маленькая сестра с родимым пятном не смени-
лась в двенадцать часов, а осталась бы с нами.
— Я бы испугался, — сказал Теркл, — что она отхлещет
меня своим большим крестом на цепочке. В такой пере-
плет попасть, а?
— А я бы испугался, — сказал Макмерфи, — что, когда я
к ней подкачусь, она зайдет с тыла и вставит мне термо-
метр!
Тут все захохотали. Хардинг перестал смеяться и под-
хватил разговор.
— Или еще хуже, — сказал он. — Ляжет в постель и с
ужасно сосредоточенным видом скажет тебе... ой, не мо-
гу!.. скажет, какой у тебя пульс!
— Уй, хватит... уй, не могу...
— Или еще хуже, ляжет и вычислит тебе и пульс и тем-
пературу сразу — без инструментов!
— Ой, перестаньте, гады...
Мы катались по кушеткам и креслам, задыхались от
смеха и плакали. Девушки до того ослабели, что только со
второй или третьей попытки могли подняться на ноги.
— Мне надо... подинькать, — сказала большая, захихика-
ла и пошла к уборной, но ошиблась дверью и ввалилась в
спальню.
Мы все затихли, прижали пальцы к губам, а потом отту-
да донесся ее визг и старый полковник Маттерсон заорал:
— Подушка—это... лошадь!—И выкатил за ней из спаль-
ни на инвалидном кресле.
3«4
Над кукушкиным гнездом
Сефелт откатил полковника обратно в спальню и лично
отвел девушку в уборную—сказал ей, что вообще-то уборная
только для мужчин, но он встанет в дверях и будет охранять
ее покой, отразит любое вторжение, черт возьми. Она чин-
но поблагодарила его, пожала ему руку, потом они отдали
друг другу честь, но только она вошла, снова выехал полков-
ник на своей колеснице, и Сефелту пришлось туго. Когда де-
вушка появилась в дверях, он ногой отражал колесные ата-
ки, а мы стояли вокруг поля боя и подбадривали то одного,
то другого. Девушка помогла Сефелту уложить полковника
в постель, а потом они отправились в коридор танцевать
вальс под музыку, которой никто не слышал. Хардинг пил,
смотрел и качал головой.
— Этого не может быть. Это совместное произведение
Кафки, Марка Твена и Мартини.
Макмерфи с Терклом забеспокоились, что света все-та-
ки слишком много, и принялись выключать все лампы в ко-
ридоре, даже маленькие ночные светильники на уровне ко-
лен; в отделении сделалась кромешная тьма. Теркл достал
фонари, мы стали играть в салки на запасных инвалидных
креслах и очень веселились, пока не услышали припадоч-
ный крик Сефелта — он лежал и дергался рядом с большой
девушкой, Сэнди. Девушка сидела на полу, отряхивала юбку
и смотрела на Сефелта.
— Такого со мной никогда еще не было, — сказала она с
благоговейным страхом.
Фредриксон стал рядом с другом на колени, засунул ему
кошелек между зубов, чтобы он не прикусил язык, и застег-
нул на нем пуговицы.
— Как ты, Сеф? Ничего, Сеф?
Сефелт глаз не открыл, но поднял слабую руку и вынул
изо рта кошелек. Он улыбнулся мокрыми губами.
— Ничего, — сказал он. — Дайте мне лекарство и пусти-
те к ней.
— Сеф, тебе правда нужно лекарство?
— Лекарство.
— Лекарство, — бросил через плечо Фредриксон, не под-
нимаясь с колен.
3°5
Кен Кизи
— Лекарство, — повторил Хардинг и, шатаясь, пошел с
фонариком к аптеке.
Сэнди смотрела ему вслед остановившимися глазами.
Она сидела рядом с Сефелтом и растерянно гладила его по
голове.
— Пожалуй, и мне что-нибудь захвати, — пьяным голосом
крикнула она Хардингу. — Даже ничего похожего со мной в
жизни не было.
В коридоре раздался звон стекла, и Хардинг вернулся
с двумя горстями таблеток; он посыпал ими Сефелта и де-
вушку, словно крошил в кулаке первый ком земли над мо-
гилой.
— Всемилостивый Боже, — Хардинг поднял глаза к по-
толку, — прими двух бедных грешников в свои объятия. И
оставь в двери щелку для нас, остальных, потому что ты на-
блюдаешь конец, абсолютный, непоправимый, фантасти-
ческий конец. Теперь я понял, что происходит. Это наш по-
следний взбрык. Отныне мы обречены. Должны собрать в
потный кулак все мужество, чтобы встретить грядущую ги-
бель. Нас всех до единого расстреляют на рассвете. По сто
кубиков каждому. Мисс Гнусен поставит нас к стенке, и мы
заглянем в черное дуло ружья, заряженного торазинами!
мидтаунами! либриумами! стелазинами! Взмахнет саблей
и — бабах\ Транквилизирует нас до полного небытия.
Он привалился к стене и сполз на пол, и таблетки за-
прыгали из его рук во все стороны, как красные, зеленые и
желтые блохи.
— Аминь, — сказал он и закрыл глаза.
Девушка, сидя на полу, разгладила юбку на длинных ра-
бочих ногах, посмотрела на Сефелта, который все еще ска-
лился и подергивался рядом с ней под лучами фонариков,
и сказала:
— Ничего даже наполовину похожего со мной в жизни
не было.
Речь Хардинга, если и не отрезвила людей, заставила их
осознать серьезность того, что мы творим. Ночь пошла на
306
Над кукушкиным гнездом
убыль, и пора было вспомнить о том, что утром придут сес-
тры и санитары. Билли Биббит и его девушка* напомнили
нам, что уже пятый час и, если мы не против, они попроси-
ли бы мистера Теркла отпереть изолятор. Они удалились
под аркой лучей, а мы пошли в дневную комнату подумать,
не придет ли в голову какая мысль насчет уборки. Теркл, от-
перев изолятор, вернулся оттуда почти без памяти, и мы за-
ткнули его на инвалидном кресле в дневную комнату.
Шагая за ними, я вдруг с удивлением подумал, что пьян,
по-настоящему пьян, блаженствую, улыбаюсь и спотыкаюсь
впервые после армии. Пьян вместе с шестью-семью други-
ми ребятами и двумя девушками — и где! У старшей сестры
в отделении! Пьян, и бегаю, и смеюсь, и озорничаю с девуш-
ками в самой неприступной твердыне Комбината! Я вспом-
нил сегодняшнюю ночь, вспомнил, что мы творили, — все
казалось чуть ли не выдумкой. Я должен был повторять се-
бе, что это на самом деле произошло, и произошло по на-
шей воле. Нам пришлось только отпереть окно и впустить
это, как впускаешь свежий воздух. Может бЬггь, Комбинат
не такой уж всесильный? Теперь мы знаем, на что способ-
ны, — и кто нам помешает повторить? Или сделать что-ни-
буць другое, если захотим. Мысль была до того приятная,
что я завопил, набросился сзади на Макмерфи и девушку
Сэнди, подхватил их, каждого одной рукой, и побежал с ни-
ми в дневную комнату, а они кричали и брыкались, как дети
Вот до чего мне было хорошо.
Снова появился полковник Маттерсон, ясноглазый и
переполненный премудростями, и Сканлон откатил его об-
ратно к кровати. Сефелт, Мартини и Фредриксон сказали,
что, пожалуй, тоже лягут. Макмерфи с Хардингом, девуш-
ка, я и мистер Теркл остались, чтобы прикончить микстуру
от кашля и подумать насчет уборки в отделении. Похоже
было, что кавардак беспокоит только нас с Хардингом;
Макмерфи и Сэнди сидели рядышком, прихлебывали мик-
стуру и распускали руки в потемках, а мистер Теркл то и де-
ло засыпал. Хардинг изо всех сил старался заинтересовать
их своей задачей.
307
Кен Кизи
— Вы не сознаете к’тичности с’жившегося положения, —
сказал он.
— Ерунда, — сказал Макмерфи.
Хардинг хлопнул по столу.
— Макмерфи, Теркл, вы не сознаете, что сегодня произо-
шло. В отделении для душевнобольных. В отделении мисс
Гнусен! П’следствия будут... касатрофическими!
Макмерфи куснул девушку за мочку. Теркл кивнул, от-
крыл один глаз и сказал:
— Это точно. Завтра она заступает.
— У меня, однако, есть план, — сказал Хардинг. Он встал
на ноги. Он сказал, что Макмерфи в его состоянии, очевид-
но, не способен совладать с ситуацией и кто-то должен
взять руководство на себя. С каждым словом он как будто
все больше выпрямлялся и трезвел. Он говорил серьезно и
настойчиво, и руки обрисовывали то, что он говорил. Я
был рад, что он взял на себя руководство.
План у него был — связать Теркла и изобразить дело
так, будто бы Макмерфи подкрался к нему сзади, связал
его, ну, хотя бы разорванными простынями, отобрал клю-
чи, с ключами проник в аптеку, разбросал лекарства, пере-
ворошил все папки назло сестре — в это она поверит, — а по-
том отпер сетку на окне и сбежал.
Макмерфи сказал, что это похоже на телевизионный
фильм и такая глупость не может не удаться, и похвалил
Хардинга за то, что у него ясная голова. Хардинг объяснил
достоинства плана: сестра не будет преследовать осталь-
ных, Теркла не выгонят с работы, а Макмерфи выйдет на
свободу. Девушки могут отвезти Макмерфи в Канаду или в
Тихуану, а захочет — так и в Неваду, и он будет в полной без-
опасности; за больничными дезертирами полиция гоняет-
ся без особого азарта: девять из десяти через несколько
дней возвращаются сами, пьяные, без денег, на дармовую
еду и бесплатную койку. Мы поговорили об этом и прикон-
чили микстуру от кашля. Договорились до тишины. Хар-
динг сел на место.
Макмерфи отпустил девушку, посмотрел на меня, по-
том на Хардинга, и на лице у него снова появилось непо-
308
Над кукушкиным гнездом
нятное усталое выражение. Он спросил: а что же мы, поче-
му бы нам не одеться и не удрать вместе с ним?
— Я еще не вполне готов, — сказал ему Хардинг.
— А с чего ты взял, что я готов?
Хардинг посмотрел на него молча, потом улыбнулся и
сказал:
— Нет, ты не понял. Через несколько недель я буду го-
тов. Но хочу выйти самостоятельно, через парадную дверь
со всеми онерами и формальностями... Чтобы жена сидела
в машине и в назначенный час забрала меня. Чтобы всем
стало ясно, что я могу выйти таким образом.
Макмерфи кивнул.
— Аты, вождь?
— А я что, я здоров. Только еще не знаю, куда мне хочет-
ся. А потом, если ты уйдешь, кто-то должен остаться на не-
сколько недель, проследить, чтобы все не пошло по-преж-
нему.
— А Билли, Сефелт, Фредриксон, остальные?
— За них не могу говорить, — ответил Хардинг. — У них
пока свои сложности, как и у всех нас. Во многих отноше-
ниях они еще больные люди. Но в том-то и штука: больные
люди. Уже не кролики, Мак. И, может быть, когда-нибудь
станут здоровыми людьми. Не знаю.
Макмерфи, задумавшись, глядел на свои руки. Потом
поднял глаза на Хардинга.
— Хардинг, в чем дело? Что происходит?
— Ты об этом обо всем?
Макмерфи кивнул.
Хардинг покачал головой:
— Вряд ли я сумею тебе ответить. Нет, я мог бы назвать
тебе причины с изысканными фрейдистскими словечками,
и все это было бы верно до известной степени. Но ты хо-
чешь знать причины причин, а я их назвать не могу. По край-
ней мере, в отношении других. А себя? Вина. Стыд. Страх.
Самоуничижение. В раннем возрасте я обнаружил, что... как
бы это выразиться помягче? Видимо, более общим, более хо-
рошим словом. Я предавался определенному занятию, кото-
309
Кен Кизи
рое в нашем обществе считается постыдным. И я заболел.
Не от занятия, надо думать, а от ощущения, что на меня на-
правлен громадный, страшный указующий перст общест-
ва — и хор в миллион глоток выкрикивает: “Срам! Срам!
Срам!” Так общество обходится со всеми непохожими.
— И я непохожий, — сказал Макмерфи. — Почему же со
мной такого не случилось? Сколько помню себя, люди при-
вязывались ко мне то с одним, то с другим, но я не от это-
го... Я от этого не спятил.
— Да, ты прав. Спятил ты не от этого. Я не выдавал
свою причину за единственную причину. Правда, раньше,
несколько лет назад, в мои тонкошеие года, я думал, что
порка, которой тебя подвергает общество, — это единст-
венное, что гонит по дороге к сумасшествию, но ты заста-
вил меня пересмотреть мою теорию. Человека, сильного
человека вроде тебя, мой друг, может погнать по этой доро-
ге и кое-что другое.
— Да ну? Учти, я не согласен, что я на этой дороге, но
что же это за “другое”?
— Это мы. — Рука его описала в воздухе мягкий белый
круг, и он повторил: — Мы.
Макмерфи без особой убежденности сказал:
— Ерунда, — и улыбнулся. А потом встал, подняв за собой
девушку. Прищурясь, поглядел на тусклый циферблат ча-
сов. — Скоро пять. Мне надо покемарить перед отвалом.
Дневная смена придет только через два часа; не будем пока
трогать Билли с Кэнди. Я оторвусь часов в шесть. Сэнди,
детка, может быть, часок в спальне нас протрезвит. Что ска-
жешь? Путь у нас завтра неблизкий — в Канаду ли, в Мекси-
ку или еще куца.
Теркл и мы с Хардингом тоже встали. Все еще поряд-
ком шатались, были порядком пьяны, но опьянение подер-
нулось мягкой печалью. Теркл сказал, что через час выту-
рит Макмерфи и девушку из койки.
— И меня разбуди, — сказал Хардинг. — Когда ты по-
едешь, я хочу стоять у окна и спрашивать: “Кто это скачет
от нас во всю прыть?”
З10
Над кукушкиным гнездом
— Иди ты к черту. Ложитесь-ка вы оба спать, глаза бы
мой вас не видели. Ты меня понял?
Хардинг улыбнулся и кивнул, но ничего не ответил.
Макмерфи протянул руку, и Хардинг пожал ее. Макмерфи
отклонился назад, как ковбой, вывалившийся из салуна, и
подмигнул.
— Большой Мак линяет, и ты, браток, опять можешь
быть главным психом.
Он повернулся ко мне и нахмурил брови.
— А кем тебе быть, вождь, не знаю. Придется тебе само-
му решать. Может, устроишься на телевидение, играть бан-
дитов. Главное, не суетись.
Я пожал ему руку, и мы пошли в спальню. Макмерфи ве-
лел Терклу нарвать простыней и подумать, какими узлами
он хочет, чтобы его связали. Теркл сказал, что подумает. Ко-
гда я лег в постель, в спальне уже светало; Макмерфи с де-
вушкой тоже залезли в постель. Я ощущал тепло во всем те-
ле, но тело было как чужое. Я услышал, как мистер Теркл
открыл дверь бельевой в коридоре и с громким, долгим
вздохом-отрыжкой затворил ее за собой. Глаза мои привык-
ли к сумраку, и я увидел, что Макмерфи и девушка уткнулись
друг другу в плечо, умостились как два усталых ребенка, ане
как взрослые люди, которые легли в постель для любви.
Так и застали их в половине седьмого санитары, когда
пришли зажигать в спальне свет.
Я много думал о том, что произошло после, и, наверно,
это должно было произойти так или иначе, раньше или поз-
же — даже если бы мистер Теркл поднял и выпустил Мак-
мерфи и девушек, как мы задумали. Старшая сестра все рав-
но бы дозналась о том, что было, догадалась бы, например,
по лицу Билли, и сделала бы то, что сделала, и при Макмер-
фи и без него. И Билли сделал бы то, что сделал, а Макмер-
фи узнал бы об этом и вернулся.
Должен был вернуться, потому что не мог он гулять на
воле, играть в покер в каком-нибудь Рино или Карсон-Сити
и допустить, чтобы последнее слово, последний ход остал-
ся за сестрой, так же как не мог этого допустить, сидя в
З11
Кен Кизи
больнице. Словно подписался довести игру до конца и уже
не мог нарушить договор.
и Едва мы встали и разбрелись кто куда, шепоток о том,
что у нас было ночью, пополз по отделению, как низовой
пожар в лесу. “Что у них было?” — спрашивали те, кто не уча-
ствовал. “Проститутка? В спальне? Вот это да!” Не только
она, говорили им наши, но и попойка несусветная. Макмер-
фи хотел выпустить ее до прихода дневной смены, но про-
спал. “Что ты мне мозги крутишь?” — “Не кручу — от перво-
го до последнего слова святая правда. Я сам при этом был”.
Остальные участники ночного гуляния рассказывали
о нем со сдержанной гордостью и изумлением, как оче-
видцы пожара в большой гостинице или прорыва плоти-
ны, — но чем дальше шел рассказ, тем меньше оставалось
у них уважительности. Каждый раз, когда старшая сестра
и ее расторопные санитары набредали на что-нибудь но-
венькое вроде пустой бутылки из-под микстуры или диви-
зиона инвалидных кресел, выстроившихся в конце кори-
дора на манер свободных тележек в Луна-парке, тут же
вытаскивалось еще одно ночное происшествие — тем, кто
не участвовал, послушать, а тем, кто участвовал, посмако-
вать. Всех — и хроников и острых — санитары согнали в
дневную комнату, они перемешались там и взволнованно
толклись друг возле другая Два старых овоща сидели, уто-
нув в своих подстилках, хлопали глазами и деснами. Все
были в пижамах и тапках, кроме Макмерфи и девушки;
она только обуться не успела, и нейлоновые чулки висели
у нее на плече, а он был в черных трусах с белыми китами.
Они сидели рядышком на диване, держась за руки. Сэнди
опять задремала, а Макмерфи привалился к ней с сонной
и сытой улыбкой.
Тревога наша непонятно почему сменилась радостью и
весельем. Когда сестра нашла кучу таблеток, которыми
Хардинг посыпал Сефелта и девушку, мы стали фыркать и
с трудом удерживались от смеха, а уж когда в бельевой обна-
ружили мистера Теркла и он вышел, кряхтя и моргая, замо-
танный в сто метров рваных простыней, как похмельная
312
Над кукушкиным гнездом
мумия, — загоготали во весь голос. Старшая сестра воспри-
няла наше веселье даже без тени ее всегдашней приклеен-
ной улыбки; каждый наш смешок становился у нее поперек
горла, и казалось, она с минуты на минуту лопнет, как пу-
зырь.
Макмерфи забросил голую ногу на край кушетки, ста-
щил на нос шапочку, чтобы свет не резал воспаленные гла-
за, и все время облизывался—язык у него словно отлакиро-
вали микстурой от кашля. Вид у него был больной и
страшно усталый, он все время зевал и сжимал ладонями
виски, но при этом продолжал улыбаться, а раза два, после
очередных находок сестры, даже захохотал.
Когда сестра ушла звонить в главный корпус насчет от-
ставки мистера Теркла, Теркл и девушка Сэнди воспользо-
вались удобным случаем, отперли сетку на окне, помахали
нам на прощанье и вприпрыжку побежали к дороге, споты-
каясь и оскальзываясь на сырой, искрящейся под солнцем
траве.
Хардинг сказал Макмерфи:
— Оно не заперто. Беги. Беги за ними!
Макмерфи закряхтел и открыл один глаз, кровавый,
как насиженное яйцо.
— Издеваешься? Я голову сейчас не просуну в окошко,
не то что тело.
— Друг мой, ты, кажется, не вполне сознаешь...
— Хардинг, пошел ты к черту со своими умными слова-
ми; сейчас я одно сознаю — что я еще наполовину пьян. Ме-
ня тошнит. И между прочим, думаю, что ты тоже пьяный. А
ты, вождь, ты еще пьяный?
Я сказал, что в носу и щеках у меня нет никакой чувст-
вительности, если только это можно считать признаком.
Макмерфи кивнул и снова закрыл глаза; он обхватил се-
бя руками, съехал в кресле, опустил подбородок на грудь.
Потом чмокнул губами и улыбнулся, как будто задремывал.
— Братцы, — сказал он, — все мы еще пьяные.
Хардинг никак не мог успокоиться. Он долбил, что Мак-
мерфи надо поскорее одеться, пока ангел милосердия зво-
3*3
Кен Кизи
нит доктору и докладывает о бесчинствах, а Макмерфи от-
вечал, что волноваться не стоит: положение его хуже не ста-
ло, правильно?
— Всем, чем могли, меня уже угостили, — сказал он.
Хардинг развел руками и ушел, пророча гибель.
Один санитар заметил, что сетка не заперта, запер ее,
ушел на пост и вернулся с большой папкой; он повел паль-
цем по списку, сперва прочитывая фамилии одними губа-
ми, а потом уже вслух и отыскивая взглядом человека с
этой фамилией. Список был составлен в обратном алфа-
витном порядке, чтобы запутать людей, и поэтому он доб-
рался до “Б” только под самый конец. Он оглядел комнату,
не снимая пальца с последней фамилии в списке.
— Биббит. Где Билли Биббит? — Глаза у него сделались
большими. Он испугался, что Билли улизнул у него из-под
носа и теперь его не поймаешь. — Вы, балбесы, кто видел,
как ушел Билли Биббит?
Тут люди стали вспоминать, где Билли; снова послыша-
лось шушуканье и смех.
Санитар ушел на пост и сказал об этом сестре. Она бро-
сила трубку на рычаг и выскочила в коридор, а санитар за
ней следом; прядь волос выбилась у нее из-под белой ша-
почки и упала на лицо, как мокрая зола. Между бровей и
под носом выступил пот. Она грозно спросила у нас, куда
сбежал новобрачный. Ответом ей был общий смех, и глаза
ее стали рыскать.
— Ну? Он сбежал, верно? Хардинг, он еще здесь... в отде-
лении, верно? Говорите, Сефелт, говорите!
При каждом слове она вонзалась взглядом в чье-нибудь
лицо, но яд ее на людей не действовал. Они встречали ее
взгляд; они ухмылялись, передразнивая ее былую уверен-
ную улыбку.
— Вашингтон! Уоррен! Идемте со мной обыскивать ком-
наты.
Мы встали и пошли за ними, а они отперли лаборато-
рию, потом ванную комнату, потом кабинет доктора...
34
Над кукушкиным гнездом
Сканлон, улыбаясь и прикрывая рот жилистой рукой,
прошептал:
— Ох, будет сейчас комедия с нашим Билли. — Мы кив-
нули. — А если подумать, не с одним Билли — помните, кто
там еще?
Сестра вместе с санитарами подошли к двери изолято-
ра в конце коридора. Мы сгрудились сзади и вытянули шеи,
чтобы увидеть из-за их спин, как она открывает дверь. Ком-
ната была без окна, темная. В темноте послышался писк и
возня, сестра протянула руку и включила свет: на полу на
матрасе Билли и девушка моргали, как две совы в гнезде.
Сестра даже не обратила внимания на гогот, раздавшийся
за спиной.
— Уильям Биббит! — Она очень старалась говорить хо-
лодно и строго. — Уильям... Биббит!
— Доброе утро, мисс Гнусен, — сказал Билли и даже не
подумал встать и застегнуть пижаму. Он взял девушку за ру-
ку и улыбнулся. — Это Кэнди.
В костлявом горле у сестры что-то заклокотало.
— Билли, Билли... как мне стыдно за вас.
Билли еще не совсем проснулся и слабо воспринимал
ее укоры, а девушка, теплая и вялая после сна, возилась,
искала под матрасом свои чулки. Время от времени она
прекращала свою сонную возню, поднимала голову и улы-
балась сестре, которая стояла над ними с ледяным видом,
скрестив руки; потом проверяла пальцами, застегнута ли
кофточка, и опять принималась дергать чулки, прижатые
к кафельному полу матрасом. Оба они двигались как тол-
стые кошки, напившиеся теплого молока, разомлевшие на
солнце; мне показалось, что они тоже еще не протрезвели.
— Ах, Билли, — разочарованно, чуть ли не со слезами в
голосе сказала сестра. — Такая женщина! Продажная! Низ-
кая! Размалеванная...
— Куртизанка? — подхватил Хардинг. — Иезавель? — Се-
стра повернулась и хотела пригвоздить его взглядом, но он
все равно продолжал: — Не Иезавель? Нет? — Он задумчиво
поскреб голову. — Ну, тогда Саломея? Славилась своей по-
315
Кен Кизи
рочностью. Может быть, вы хотели сказать — демимоден-
ка? Я просто хочу помочь.
Она опять повернулась к Билли. Он был занят тем, что
пытался встать на ноги. Он перевернулся на живот, подоб-
рал под себя колени, поднял зад, как корова, потом разо-
гнул руки, потом оперся на одну ногу, потом на обе и вы-
прямился. Он был доволен своим успехом и как будто не
замечал, что мы столпились в дверях, поддразниваем его и
кричим: “Ура!”
Громкие голоса и смех захлестнули сестру. Она оторва-
лась от Билли и девушки и перевела взгляд на нашу стаю.
Эмалево-пластмассовое лицо разваливалось. Она закрыла
глаза и старалась унять дрожь. Она поняла, что этот миг на-
стал: ее приперли к стенке. Когда она открыла глаза, они
были совсем маленькие и неподвижные.
— Беспокоит меня, Билли, — сказала она, и я услышал
перемену в ее голосе, — как это перенесет ваша бедная мать.
На этот раз ее слова произвели нужное действие. Бил-
ли дернулся и приложил ладонь к щеке, будто ее обожгло
кислотой.
— Миссис Биббит всегда гордилась вашим благоразуми-
ем. Мне это известно. Она ужасно расстроится. Билли, вы
знаете, что с ней бывает, когда она расстраивается, вы зна-
ете — бедняжка сразу заболевает. Она очень чувствительна.
Особенно в том, что касается ее сына. Она всегда говорила
о вас с гордостью. Она все...
— Нет! Нет! — Он открывал и закрывал рот. Он мотал
головой, умолял ее. — Н-не н-н-н-надо!
— Билли, Билли, — сказала она. — Мы с вашей мамой
старые подруги.
— Нет! — закричал он. Его голос оцарапал белые голые
стены изолятора. Он поднял подбородок и кричал прямо
белой луне-лампе в потолке. — Н-н-нет!
Мы перестали смеяться. Мы смотрели, как складывает-
ся Билли, чтобы лечь на пол: голова откинулась назад, коле-
ни подогнулись. Он тер ладонью зеленую брючину, вверх-
вниз. Он мотал головой в панике — мальчишка, которому
3!б
Над кукушкиным гнездом
пообещали немедленную порку, сейчас только срежут розгу.
Сестра тронула его за плечо, успокаивая. Он вздрогнул, точ-
но от удара.
— Билли, я не хочу, чтобы мама о вас так думала... но что
мне самой прикажете думать?
— Н-н-не г-говорите, м-м-м-мисс Гнусен. Н-н-не...
— Билли, я обязана сказать, я просто не верю своим гла-
зам — но что еще прикажете думать? Я нахожу вас на матра-
се с женщиной такого сорта...
— Нет! Это н-не я. Я н-не... — Он опять поднес ладонь к
щеке, и ладонь прилипла. — Это она.
— Билли, девица не могла затащить вас силой. — Она по-
качала головой. — Поймите, мне бы хотелось думать ина-
че... ради вашей бедной мамы.
Рука поехала вниз по щеке, оставляя длинные красные
борозды.
— За-за-затащила. — Он огляделся. — М-М-Макмерфи!
Он! И Хардинг! И остальные! Они д-д-драз-нили меня, об-
зывали!
Теперь его лицо было прикреплено к ее лицу. Он не
смотрел ни налево, ни направо, только прямо, на ее лицо,
как будто вместо черт там был закрученный спиралью свет,
гипнотизирующий вихрь сливочно-белого, голубого и
оранжевого. Он сглатывал слюну и ждал, что она скажет,
но она молчала; ее смекалка, эта колоссальная механичес-
кая сила, снова к ней вернулась — просчитала ситуацию и
доложила ей, что сейчас надо только молчать.
— Они м-м-меня з-заставили! Правда, м-мисс Гнусен, она
за-за-за...
Она убавила луч, и Билли уронил голову, всхлипывая от
облегчения. Она взяла Билли за шею, притянула его щеку к
своей накрахмаленной груди и, гладя его по плечу, медлен-
но обвела нас презрительным взглядом.
— Ничего, Билли. Ничего. Теперь вас никто не обидит.
Не бойтесь. Я объясню маме.
А в это время продолжала свирепо глядеть на нас. И ее
голос, мягкий, успокоительный, теплый, как подушка, не
вязался с твердым фаянсовым лицом.
3*7
Кен Кизи
— Ничего, Билли. Пойдемте со мной. Вы можете подо-
ждать в кабинете у доктора. Нет никакой нужды держать
вас в дневной комнате и навязывать вам общество этих...
друзей.
Она повела его в кабинет, поглаживая по склоненной
голове и приговаривая: “Бедный мальчик, бедный маль-
чик”, — а мы тихо убрались из коридора и сели в дневной
комнате, не глядя друг на друга и ничего не говоря. Макмер-
фи уселся последним.
С той стороны прохода хроники перестали толочься и
разместились по своим гнездам. Я украдкой поглядывал на
Макмерфи. Он сидел в своем углу — минутный отдых перед
следующим раундом, а раундов еще предстояло много. То, с
чем он дрался, нельзя победить раз и навсегда. Ты можешь
только побеждать раз за разом, пока держат ноги, а потом
твое место займет кто-то другой.
С поста опять звонили по телефону, и приходило на-
чальство знакомиться с уликами. Когда появился наконец
сам доктор, они посмотрели на него так, как будто это он
все устроил или, по крайней мере, разрешил или простил.
Он бледнел и дрожал под их взглядами. Ясно было, что он
уже слышал почти обо всем, но старшая сестра рассказала
ему еще раз в подробностях, медленно и громко, чтобы мы
тоже слушали. Слушали, как надо, на этот раз — серьезно,
не шушукаясь и не хихикая. Доктор кивал, теребил очки,
хлопал глазами — такими влажными, что, казалось, он ее
обрызгает. Под конец она рассказала о Билли — по нашей
милости он пережил трагедию.
— Я оставила его у вас в кабинете. Состояние его такое,
что вам надо немедленно с ним поговорить. Он перенес
ужасные страдания. Мне страшно подумать, какой вред
причинен несчастному мальчику.
Она подождала, пока доктору тоже не стало страшно.
— По-моему, вы должны пойти к нему и поговорить. Он
очень нуждается в сочувствии. На него смотреть жалко.
Доктор опять кивнул и пошел к кабинету. Мы провожа-
ли его глазами.
318
Над кукушкиным гнездом
— Мак, — сказал Сканлон. — Ты не думай, что мы этой
ерунде поверили, слышишь? Дело худо, но мы знаем, кто
виноват... тебя мы в этом не виним.
— Да, — сказал я, — тебя никто не винит. — И захотелось
язык себе вырвать — так он на меня посмотрел.
Он закрыл глаза и обмяк в кресле. Словно чего-то ждал.
Хардинг встал, подошел к нему, хотел что-то сказать и толь-
ко открыл рот, как в коридоре раздался вопль доктора и
вбил во все лица одинаковый ужас и догадку.
— Сестра! — завопил он. — Боже мой, сестра!
Она побежала, и трое санитаров побежали — туда, где
еще кричал доктор. А из больных никто не встал. Нам оста-
валось только сидеть и ждать, когда она вернется в комна-
ту и объявит о том, без чего, мы знали, дело уже обойтись
не может. Сестра подошла прямо к Макмерфи.
— Он перерезал себе горло. — Она подождала, что он от-
ветит. Макмерфи не поднял головы. — Билли открыл стол
доктора, нашел там инструменты и перерезал себе горло.
Бедный, несчастный, непонятый мальчик убил себя. Он и
сейчас сидит в кресле доктора с перерезанным горлом.
Она опять подождала. Но Макмерфи все равно не под-
нял головы.
— Сперва Чарльз Чесвик, а теперь Уильям Биббит! На-
деюсь, вы наконец удовлетворены. Играете человеческими
жизнями... играете на человеческие жизни... как будто счи-
таете себя Богом!
Она повернулась, ушла на пост и закрыла дверь, оста-
вив за собой пронзительный, убийственно холодный звук,
который рвался из трубок света у нас над головами.
У меня сразу мелькнула мысль остановить его, угово-
рить, чтобы он взял все выигранное прежде и оставил за
ней последний раунд, но эту мысль немедленно сменила
другая, большая. Я вдруг понял с невыносимой ясностью,
что ни я, ни целая дюжина нас остановить его не сможем.
Ни Хардинг своими доводами, ни я руками, ни старый пол-
ковник Маттерсон своими поучениями, ни Сканлон своей
воркотней, ни вместе все — мы его не остановим.
3^9
Кен Кизи
Мы не могли остановить его, потому что сами принуж-
дали это делать. Не сестра, а наша нужда заставляла его мед-
ленно подняться из кресла, заставляла упереть большие ру-
ки в кожаные подлокотники, вытолкнуть себя вверх, встать
и стоять — как ожившего мертвеца в кинофильмах, которо-
му посылают приказы сорок хозяев. Это мы неделями не да-
вали ему передышки, заставляли его стоять, хотя давно не
держат ноги, неделями заставляли подмигивать, ухмылять-
ся, и ржать и разыгрывать свой номер, хотя все его веселье
давно испеклось между двумя электродами.
Мы заставили его встать, поддернуть черные трусы,
как будто это были ковбойские брюки из конской кожи,
пальцем сдвинуть на затылок шапочку, как будто это был
четырехведерный “стетсон”, и все — медленными, заучен-
ными движениями, а когда он пошел по комнате, стало
слышно, как железо в его босых пятках высекает искры из
плитки.
Только под конец, после того как он проломил стеклян-
ную дверь и она повернула лицо — с ужасом, навек заслонив-
шим любое выражение, какое она захочет ему придать, — и
закричала, когда он схватил ее и разорвал на ней спереди
всю форму, и снова закричала, когда два шара с сосками ста-
ли вываливаться из разрыва и разбухать все больше и боль-
ше, больше, чем мы могли себе представить, теплые и ро-
зовые под лампами, — только под конец, когда начальники
поняли, что трое санитаров не двинутся с места, будут сто-
ять и глазеть и борьбу придется вести без их помощи, и все
вместе — врачи, инспектора, сестры — стали отрывать крас-
ные пальцы от ее белого горла, словно пальцы эти были ко-
стями ее шеи, и, громко пыхтя, оттаскивать его назад, —
только тогда стало видно, что он, может быть, не совсем
похож на нормального, своенравного, упорного человека,
исполняющего трудный долг, который надо исполнить во
что бы то ни стало.
Он закричал. Под конец, когда он падал навзничь и мы
на секунду увидели его опрокинутое лицо, перед тем как его
погребли под собой белые костюмы, он не сдержал крика.
320
Над кукушкиным гнездом
В нем был страх затравленного зверя, ненависть, бес-
силие и вызов — и, если ты когда-нибудь гнался за енотом,
пумой, рысью, ты слышал этот последний крик загнанного
на дерево, подстреленного и падающего вниз животного,
когда на него уже набрасываются собаки и ему ни до чего
нет дела, кроме себя и своей смерти.
Я оставался там еще недели две, хотел посмотреть, что
будет. Все менялось. Сефелт и Фредриксон вышли вместе
под расписку вопреки совету медиков; два дня спустя выпи-
сались еще трое острых, а шестеро перевелись в другое от-
деление Было долгое следствие о ночной попойке и о смер-
ти Билли, доктору сообщили, что он может уволиться по
собственному желанию, а он сообщил начальству, что пусть
уж идут до конца и вышибают его, но сам он не уйдет.
Старшая сестра неделю провела в медицинском корпу-
се, а у нас за старшую была маленькая сестра-японка из буй-
ного; это позволило нашим многое изменить в распорядке.
К тому времени, когда вернулась старшая сестра, Хардинг
добился даже открытия ванной комнаты и банковал там,
своим тонким вежливым голосом пытаясь изобразить аук-
ционерский рев Макмерфи. Он как раз сдавал, когда она
вставила в скважину ключ.
Мы вышли из ванной и двинулись навстречу ей по ко-
ридору, чтобы спросить о Макмерфи. Когда мы подошли,
она отскочила на два шага, и я подумал, что она убежит. Ли-
цо у нее с одной стороны было синее и распухшее до бес-
форменности, глаз полностью заплыл, на горле толстая по-
вязка. И новая белая форма. Некоторые ухмылялись, глядя
на ее перед: хотя форма была теснее прежней и накрахма-
лена еще туже, она уже не могла скрыть того, что сестра —
женщина.
Хардинг, улыбаясь, шагнул к ней и спросил, что с Ма-
ком.
Она вынула из кармана блокнотик с карандашом и на-
писала: “Он вернется”, — а потом пустила листок по кругу.
Бумажка дрожала у нее в руке.
— Вы уверены? — спросил Хардинг, прочтя листок.
32!
Кен Кизи
Мы слышали всякие рассказы: что он сшиб двух санита-
ров в буйном, отобрал у них ключи и сбежал, что его отпра-
вили обратно в колонию и даже что сестра, оставшаяся за
главную, пока не подыскали нового врача, назначила ему
особое лечение.
— Вы вполне уверены? — переспросил Хардинг.
Сестра снова вынула блокнот. Движения давались ей с
трудом, и рука ее, еще более белая, чем всегда, ползла по
блокноту, как у ярмарочных цыганок, которые за денежку
пишут тебе судьбу. “Да, мистер Хардинг, — написала она. —
Если бы не была уверена, не говорила бы. Он вернется”.
Хардинг прочел листок, потом разорвал и бросил об-
рывки в нее. Она вздрогнула и заслонила рукой распухшую
сторону лица.
— Хватит за... нам мозги, мадам, — сказал ей Хардинг.
Она посмотрела на него долгим взглядом, рука ее под-
рожала над блокнотом, но потом она повернулась и, засу-
нув блокнот в карман, ушла на сестринский пост.
— Хм, — сказал Хардинг. — Кажется, беседа получилась
несколько бессвязная. А впрочем, если тебе говорят: хва-
тит ... нам на мозги, — что ты можешь написать в ответ?
Она попыталась навести порядок в отделении, но лег-
ко ли этого добиться, если Макмерфи все еще топает взад
и вперед по коридорам, хохочет на собраниях, распевает
в уборных. Она не могла прибрать нас к рукам, тем более
что одной рукой приходилось писать на бумажке. Она те-
ряла больных одного за другим. После того как выписался
Хардинг и его забрала жена, а Джордж перевелся в другое
отделение, нас, побывавших на рыбалке, осталось только
трое: я, Мартини и Сканлон. Я пока не хотел уходить: уж
больно уверенный у нее был вид; похоже было, что она
ожидает еще одного раунда, а если это так, я хотел, чтобы
это произошло при мне. И однажды утром, когда Макмер-
фи отсутствовал уже три недели, она начала последнюю
партию.
Дверь отделения открылась, и санитары ввезли катал-
ку с карточкой в ногах, где жирными черными буквами бы-
322
Над кукушкиным гнездом
ло написано: МАКМЕРФИ, РЭНДЛ П. - ПОСЛЕОПЕРАЦИОН-
НЫЙ. А ниже чернилами: ЛОБОТОМИЯ.
Ее ввезли в дневную комнату и оставили у стены рядом
с овощами. Мы подошли к каталке, прочли карточку, потом
посмотрели на другой конец, где в подушке утонула голова
с рыжим чубом и на молочно-белом лице выделялись толь-
ко густые лилово-красные кровоподтеки вокруг глаз.
После минутного молчания Сканлон отвернулся и плю-
нул на пол.
— Фу, что она нам подсовывает, старая сука? Это не он.
— Нисколько не похож, — сказал Мартини.
— Совсем за дураков нас держит?
—А вообще-то неплохо сработали, — сказал Мартини,
перейдя к изголовью и показывая пальцем. — Смотрите. И
нос сделали сломанный и шрам... даже баки.
— Конечно, — проворчал Сканлон, — но какая липа!
Я протиснулся между другими пациентами и стал ря-
дом с Мартини.
— Конечно, они умеют делать всякие шрамы и сломан-
ные носы, — сказал я. — Но вид-то подделать не могут. В ли-
це же ничего нет. Как манекен в магазине, верно, Сканлон?
Сканлон опять плюнул.
— Конечно, верно. Эта штука, понимаешь, пустая. Вся-
кому видно.
— Смотрите сюда, — сказал кто-то, отвернув просты-
ню, — татуировка.
—А как же, — сказал я, — и татуировки умеют делать. Но
руки, а? Руки-то? Этого не сумели. У него руки были боль-
шие!
Весь остаток дня Сканлон, Мартини и я высмеивали
эту штуку—Сканлон звал ее дурацкой куклой из ярмарочно-
го балагана; но шли часы, опухоль вокруг глаз у него начала
спадать, и я заметил, что больные все чаще и чаще подхо-
дят и смотрят на тело. Они делали вид, будто идут к полке
с журналами или к фонтанчику для питья, а сами погляды-
вали на него украдкой. Я наблюдал за ними и пытался сооб-
разить, как поступил бы он на моем месте. Одно я знал
323
Кен Кизи
твердо: он бы не допустил, чтобы такое вот, с пришпилен-
ной фамилией, двадцать или тридцать лет сидело в днев-
ной комнате и сестра показывала бы: так будет со всяким,
кто пойдет против системы. Это я знал твердо.
Ночью я ждал до тех пор, пока звуки в спальне не сказа-
ли мне, что все уже спят, и покуда санитары не кончили со
своими обходами. Тогда я повернул голову на подушке, что-
бы видеть соседнюю кровать. Я уже много часов прислуши-
вался к дыханию — с того времени, когда привезли каталку
и переставили носилки на кровать, слушал, как запинаются
и перестают работать легкие, потом начинают снова, и на-
деялся, что они перестанут совсем, — но не поглядел туда
еще ни разу.
В окне стояла холодная луна и лила в спальню свет, по-
хожий на снятое молоко. Я сел на кровати, и моя черная
тень упала на него, разрезала его тело поперек между пле-
чами и бедрами. Опухоль вокруг глаз спала, и они были от-
крыты; они смотрели прямо на луну, открытые и незадум-
чивые, помутневшие оттого, что долго не моргали,
похожие на два закопченных предохранителя. Я повернул-
ся, чтобы взять подушку, глаза поймали это движение, и
уже под их взглядом я встал и прошел метра полтора или
два, от кровати до кровати.
Большое, крепкое тело упорно цеплялось за жизнь. Оно
долго боролось, не хотело ее отдавать, оно рвалось и би-
лось, и мне пришлось лечь на него во весь рост, захватить
его ноги своими ногами, пока я зажимал лицо подушкой.
Мне показалось, что я лежал на этом теле много дней. По-
том оно перестало биться. Оно-затихло, содрогнулось раз и
затихло совсем. Тогда я скатился с него. Я поднял подушку и
увидел, что пустой, тупиковый взгляд ни капли не изменил-
ся, даже от удушья. Большими пальцами я закрыл ему веки и
держал, пока они не застыли. Тогда я лег на свою кровать.
Я лежал, накрывшись с головой, и думал, что все обо-
шлось без особого шума, — но ошибся.
Сканлон зашептал со своей кровати:
— Спокойно, вождь. Спокойно. Все правильно.
3*4
Над кукушкиным гнездом
— Замолчи, — прошептал я. — Спи.
Стало тихо; потом он опять зашептал:
— Все кончено?
Я сказал ему:
-Да.
— Господи, — сказал он, — она догадается. Ты же понима-
ешь? Конечно, никто ничего не докажет... всякий может за-
гнуться после операции, бывает сплошь и рядом... но она —
она догадается.
Я ничего не ответил.
— На твоем месте, вождь, я бы рвал отсюда. Беги, а я
скажу, что видел, как он встал и ходил после твоего побега,
и на тебя не подумают. Правильная идея, скажи?
— Ну да, как все просто. Попрошу открыть дверь и вы-
пустить меня.
— Нет. Один раз он тебе показал как — вспомни. В пер-
вую же неделю. Помнишь?
Я ему не ответил, и он больше ничего не сказал, в спаль-
не опять было тихо. Я полежал еще несколько минут, потом
встал и начал одеваться. Когда оделся, залез в тумбочку Мак-
мерфи, вынул его шапку и попробовал надеть. Она была ма-
ла, и мне вдруг стало стыдно, что примеряю ее на себя.
Я бросил ее на постель к Сканлону и вышел из спальни.
Он сказал мне вдогонку:
— Спокойно, браток.
Лунный свет, протискивавшийся сквозь сетки на окнах
в ванной комнате, очерчивал тяжелый пульт, блестел на
хромированных деталях и стеклах приборов — такой хо-
лодный, что, казалось, слышишь, как он щелкает, падая на
металл. Я набрал полную грудь воздуха, нагнулся и схватил
рычаги. Я напряг ноги и почувствовал, как под махиной
что-то хрустнуло. Снова натужился и услышал, как выдира-
ются из пола провода и муфты. Вскинул пульт на колени и
сумел обхватить одной рукой, а другой поддеть снизу. Ме-
талл холодил мне скулу и шею. Я встал к окну спиной, по-
том развернулся, на половине оборота выпустил пульт, и
он по инерции с протяжным треском прорвал сетку и окно.
325
Кен Кизи
Стекло расплескалось в лунном свете, словно холодной ис-
кристой водой окропили, окрестили спящую землю. Я пе-
ревел дух, подумал о том, чтобы вернуться за Сканлоном и
кое-кем еще, но тут в коридоре послышался беглый писк са-
нитарских туфель, и я, опершись рукой на подоконник, вы-
скочил вслед за пультом — под лунный свет.
Я побежал по участку в ту сторону, куда бежала когда-то
собака—к шоссе. Помню, что бежал громадными скачками,
словно делал шаг и долго летел, пока нога не опускалась на
землю. Мне казалось, что я лечу. Свободен. Никто не гоня-
ется за беглыми, я знал это, а Сканлон сумеет ответить на
любые вопросы о мертвом — незачем так бежать. Но я не ос-
тановился. Я пробежал без остановки много километров, а
потом взошел по откосу на шоссе.
Меня подсадил шофер-мексиканец, гнавший на север
грузовик с овцами, и я загнул ему такую историю насчет то-
го, что я профессиональный борец-индеец и гангстеры уп-
рятали меня в сумасшедший дом, что он тут же остановил-
ся, отдал мне кожаную куртку прикрыть мой зеленый наряд
и одолжил десять долларов на еду, пока буду добираться на
попутных до Канады. На прощание я попросил его напи-
сать свой адрес и сказал, что, как только подработаю, сразу
вышлю деньги.
В Канаду я, может быть, и правда отправлюсь, но по до-
роге, наверно, заеду на Колумбию. Покручусь вокруг Порт-
ленда, у реки Худ и у Даллз-Сити — вдруг встречу наших из
поселка, таких, кто еще не спился. Хотелось бы посмот-
реть, что они делают с тех пор, как правительство захоте-
ло купить у них право быть индейцами. Я слышал даже, что
некоторые из племени стали строить свои хилые деревян-
ные мостки на гидроэлектрической плотине и острожат
рыбу в водосливе. Дорого бы дал, чтоб на это посмотреть.
А больше всего охота посмотреть наши места возле уще-
лья, вспомнить, как они выглядят.
Я там долго не был.
Гаражная распродажа
Кена Кизи
В нашей программе —
5 ЛОТОВ НАРАСХВАТ
С костями от гостей —Пола Красснера,
Нила Кэссади, Аллена Гинзберга, Хыо-Ромпм,
а также
предисловием Артура Миллера
Ken Kesey
Kesey’s Garage Sale
Перевод с английского
Николая Караева
Стремление к успеху
гарантирует провал!
Copyright © 1967,1970, 1973 by Ken Kesey
Перевод © H. Караев, 2006
ДРЕВНИЙ ПОИСК
И
последующее открытие, применение, потеря и возвращение
$
ПРЕДСТАВЛЯЕТ
все для вашего:
1.
любопытства
исследования
поглощения
2.
интереса
удовольствия
мечтания
3.
знания
анализа
й
использования
L
Еще одна из книг
Кена Кизи,
что прежде написал
“НАД КУКУШКИНЫМ ГНЕЗДОМ”*
и
“ПОРОЮ БЛАЖЬ ВЕЛИКАЯ”*
и чьею
Благодатной Милостью!
проделана
нижеследующая работа...
*
Книги издательства “Эксмо” имеются в наличии в ваших дружелюб-
ных и бесстрашных книжных эмпиреях по соседству.
Милая леди верхом на танцующих пальцах помещена здесь для
того, чтобы прельщать вас головокружительными восторгами
ослепляющего мира ее создателя, коего зовут
ПОЛ ФОСТЕР, artiste extraordinaire1
Путешествуя по следующим страницам, будьте готовы испы-
тать на себе сиренические уловки его кислотомолочных художе-
ствований!
Великолепный художник (фр.)- — Здесь и далее прим, переводчика.
Вводная
Привет. Добро пожаловать на ГАРАЖ-
НУЮ РАСПРОДАЖУ КЕНА КИЗИ.
Позвольте представиться: профессор
Кеннет Юстус Барнс, ранее — глава На-
веки-Верной1 Школы Квасного Патрио-
тизма, ныне — Верховный Хранитель
замечательной коллекции: Проказниц*
ких Архивов.
Как свидетельствует этот поразительно достоверный фото-
снимок, сделанный во время послеобеденной рабочей встречи
исследователей на территории Архивного Института, извлече-
ние сокрытой в Архивах информации — тяжелая и трудоемкая за-
тея, сопряженная с ужасной неразберихой.
На этой и других рабочих встречах мы поняли, что всякий
практически бесценный и блестящий фрагмент должно изолиро-
вать от окружающих миазмов и предложить пытливому вниманию
любознательной и чрезвычайно проницательной аудитории.
И Вдохновенный Ум блеснул! Возникла идея Гаражной Рас-
продажи, изведанного маневра, что вновь окунет скопившийся в
Навеки верен (лат. Semper fidelis) — девиз Корпуса морской пехоты
США, официально принят в 1883 г.
335
Кен Кизи
углах вашего заурядного домохозяйства ненужный хлам в эконо-
мический поток жизни, какой мы знаем ее сегодня. С небольшим
количеством отходов.
Ни на йоту не отступись от наших принципов, мы поделились
идеей с экипажем “Викинга", почтенного корабля, что в состоя-
нии отбуксировать наш проект с безмятежных добрососедских
улочек в темные аллеи Великой Американской Мегалопической1
Раскорячки, объяв двумя концами спектра невпечатленные мил-
лионы в Самом Сердце Страны.
“Викинг” ответил коротко и просто: “ВПЕРЕД!” Научное вза-
имодействие с самого начала великолепно сочлось с профессио-
нальным напором. Первичные данные и аналитические отчеты
молниями пролетали от берега до берега, скользили по телефон-
ным линиям, проносились в небесах на крыльях Почтовой служ-
бы США: детали внешней композиции, конкретные составные
части, а также способы явить образующие ГАРАЖНУЮ РАС-
ПРОДАЖУ КЕНА КИЗИ культурные сокровища широкой обще-
ственности.
Отчет о ПРОДЕЛЫВАЕМОЙ РАБОТЕ
ЗОЛ 1.71
Все вы видели знаки: “ГАРАЖНАЯ РАСПРОДАЖА - В 50
ЯРДАХ ВПЕРЕДИ”. Время от времени добрые люди ощущают по-
требность расчистить залежи на чердаках, в подвалах, в гара-
жах - выволочь барахло во двор - отобрать вещи, которые дороги
как память или просто дороги, - и выставить на продажу ос-
тальное, ту часть, которая была частью вас и которой вы те-
перь желаете поделиться с другими. Вы избавляетесь от нее не-
охотно, лелея надежду на то, что новый собственник отнесется к
части вас с заботой и пониманием. Вот так Киви и проводит
свою Гаражную Распродажу.
Сторджис Холливелл, Старший Научный Советник “Викин-
га” и мой коллега на Восточном побережье, великодушно взял на
себя взыскательный труд разрешить сложнейшие уравнения, опи-
1 Мег ал опия — нарушение зрения, при котором все окружающие
предметы кажутся пропорционально увеличенными в размерах.
ззб
Вводная
сывающие взаимодействие массы и энергии в идеальных услови-
ях* дабы добиться в оптимальном итоге реакции, к которой все
мы стремились: бесстрашно погрузившись в сердцевину Архивов,
отыскать скрытую в самом центре искру и суметь выудить пробу
сырьевого материала в надежде сотворить из базового элемента
совершенно новую уравновешенную структуру.
Задача, как вы можете заметить, не из легких. Ее даже осмыс-
лить трудно. Осуществить — еще труднее. Адская работа выпила
соки из сильнейших, вытянула жилы из здоровейших, но не сло-
мила решимость слабейших. Если коротко — сей труд испытал
всех участников на прочность до самых глубин, потрясши столпы
их веры.
На этом трудном пути выжило Видение. Прошу вас, вгляди-
тесь: лысеющий почтенный Мудрец, осмотрительно и бессис-
темно окружавший себя реликвиями, счастливо блюдет свою
старость, восседая в блаженстве среди сокровищ, и вдруг обна-
руживает, что осажден разгневанной и непреклонной толпой
родных и близких, которые подступают с требованием не толь-
ко освободиться от рухляди, но и нажиться на ее сбыте, да так,
чтоб потом составить абсолютно новую коллекцию из вещей су-
губо фабричного производства.
Для этой цели была сформирована разношерстная команда,
о которой рассказывается далее.
27.04.72
В этом кратком отчете речь пойдет о многотрудной десяти-
дневной стоянке в Орегоне, при которой к строительной бригаде
БИТа (Бестрепетно-триповый Информационный Треп) присое-
динился Старший Научный Советник Востока, и мы все вместе
продолжили возведение новой структуры - дома для тех, кто ли-
шен крепости. Мы смешали песок со щебнем, добавили цемента и
начали заполнять смесью заранее отлитые формы.
Картинка, с вашего позволения, наипасторальнейшая: крас-
ный сарай, которому присвоено почетное и ласковое звание дома;
курятник, дополняемый двором, в котором тьма тмущая - “вас в
конторе нашей ждет что вам в голову взбредет!” - разумеется,
цыплят, а также пара павлинов и своенравный индюк; белый гу-
337
Кен Кизи
сак глядится в полный форели пруд; на выгоне пасутся свиньи, по-
ни, осел и несколько бычков; есть и масса надворных построек,
включая Пространственно-Обогревательный Дом. У трепещущего
символа американской гордости покоится весело разрисованный
автобус - да-да, он тут, отдыхает молча, даже задумчиво, - сим-
вол еще одной гордости. Заходя внутрь, мы видим рвущуюся в бой
группу тружеников, готовых решать насущные задами. Вся брига-
да в сборе: Кизи, первоисточник букв; Кати, их передатчик; Бэббе,
переносчик их на страницу; Фостер, символист и местный транс-
ценденталист; и ваш покорный, Старший Научный Советник.
Работа, работа, работа-мелькают дни -мы не покладаем рук, не
сводя глаз с неба, что грозит орегонским дождем. Слова льются ре-
кой - оседают на бумаге - вырезываются и обтесываются на стра-
нице - читаются, чтобы... "постой, тут еще одна гадская опе-
чатка ”. В то же время - ярясь ястребом и колышась кашалотом
(и много при том кашляя) - Фостер дожидается очередной усми-
ренной страницы, дабы декорировать ее вычурными изображения-
ми. Бригада ныне работает в крестьянском ритме - изнемогая
над проектом первостепенной важности, что потрясет и усла-
дит целое поколение.
Выделенные курсивом части Вводной — отрывки, извлечен-
ные из засекреченного корпоративного рапорта, написанного
Сторджисом Холливеллом; молодой клерк (младший брат Стерд-
жиса, Денис) тайно исторг их из упрятанных в сейф записей, ощу-
тив, как отмечает он в сопроводительной записке, что ему как па-
триоту положено открыть жаждущей публике всю правду. “Она
им по зубам...” — написал он.
С этим мнением я, профессор Кеннет Юстус Барнс, Верхов-
ный Хранитель, говорящий от имени всего коллектива Архивно-
го Института, искреннейше соглашусь.
Насколько мы преуспели — еще одна из множества историй,
составивших эту книгу.
Гкогда наблюдаемые материалы и данные были тщательА
но изучены, их преобразовали в исчерпывающе завер-
шейную структуру. Затем во время изнурительного мозго-
раскидочного марафона Архивисты сформулировали
S. I согласованный порядок демонстрации, и немедленно
Y'U вслед за этим Дуг Саймон, Главный Художник и Графиче-
> ’К ский Эксперт Южного Чикаго (а также Кошмар Коллек-
>, поспешил на Запад; он ехал не останавливаясь^
в “тойоте-ставагон” (соглашения о взаимовыгодной торговле вгрызались
в подсознание сквозь виниловые сиденья, ползли вверх по позвоночнику
и забирались в продолговатый мозг, чачача...), чтобы провести ко всеоб-
щему удовлетворению смертельно срочные переговоры с карандашом,
что жал на ловкие линии и загогулины, и кистью, что замахивалась с мяг-
ким свистом на легкие тени, и отразить в печатных формах и рисунках
важнейшую информацию, которую содержит:
СОДЕРЖАНИЕ
ПРЕДИСДОВИЕооо
341
я Лот Нарасхват Номер 1 Я
КТО НАД ЧЕМ ЛЕТАА?.ло^с^360
Кен Кизи, Пол Фостер, Ширли Эбикар
<^Лот Нарасхват Номер
ПО ТУ СТОРОНУ ГРАНИЦЬЬоЖ
Кен Кизи, Пол Фостер, Кати Вагнер, Кен Бэббс
Лот Нарасхват Номер 5 &&&
ИНСТРУМЕНТЫ ИЗ стр.687
МОЕЙ КОРОБКИ (ЧЕРЕПНОЙ)»»
Кен Кизи, Пол Красснер, Рон Бевирт
и Команда “Каталога Всея Земли”
339
0<*ййдот Нарасхват Номер 4^^* <^мВр&
ВСЯКАЯ ВСЯЧИНА
С КОСТЯМИ ОТ ГОСГЕЙо ов стр 772
Кен Кизи, Пол Фостер, Кати Вагнер, Кен Бэббс
«ййййсЛот Нарасхват Номер
НЕВЕЖЛИВОЕ ИЕПВ’ВЬЮООО>С_ "не
Кен Кизи, Пол Красснер
mm „
добавочный сюрприз
Лоренс Гонсалес, Кен Кизи
»
П
851
1
Предисловие
Это, само собой, беспорядочная книга, и циникам ничего не стоит
разделаться с ней как с очевидной попыткой нажиться на дважды
публикуемых текстах, а также на сочинениях, забитых подальше
в ящики стола. Или же Кизи подставил свою широкую спину дру-
зьям, живым и мертвым, чтобы явить их и себя пред очи публики?
Каков бы ни был расчет, вы не в силах отделаться от мысли, что
читаете историю; и пусть лучше эту историю вывалят вам на голо-
ву, нежели разгладят, логически обоснуют и повяжут сверху бан-
тик. Поскольку если в пятидесятые и шестидесятые свершилась
некая революция, никто ее, разумеется, не планировал и не проду-
мывал, и писатели, что стали рупором ее духа, гнались не за идео-
логией, но за видением.
Лучше всего оставить критику критикам, что непременно
упомянут страницы, заполненные слащавыми сантиментами, не-
ловкий, если угодно, стиль писем, разлапистую самоуверенность
Американского Романа. Я же хочу рассказать, о чем все это гово-
рит мне. Я должен, кроме прочего, признать: издание подобной
книги требует достоинства и мужества, что в последней инстан-
ции может перевесить все недостатки.
Однажды в пятидесятые журнал “Лайф” разослал опросник,
требовавший отозваться о новой Революции, которая предполо-
жительно имела место быть. Я отослал свой без ответов и сделал
приписку: никакой революции нет. Я был прав и неправ, и эта
книга—тому подтверждение. На моей памяти ближе всего к рево-
люции мы были зимой 1932 года, когда главные банкиры отправи-
341
Артур Миллер
лись в Вашингтон и там всерьез обсуждали с министерством фи-
нансов свой план, по которому все банки перешли бы под кон-
троль правительства. Вот тогда — да, и еще во дни сидячих забас-
товок во Флинте, штат Мичиган1. Я имею в виду не столько сами
эти события; среди предпринимателей, да и в народе тогда разда-
вались голоса, что система агонизирует и что с тотальным барда-
ком в Соединенных Штатах можно покончить, лишь перейдя к
какой-то форме социалистической собственности. В последую-
щие сто дней администрация Рузвельта затопила страну новыми
законами, которые спасли капитализм, фактически положив пре-
делы разрешенной бесчестности и ненасытности; выход за эти
пределы грозил тюрьмой. Прямые денежные выплаты отчаяв-
шимся людям стали с тех пор государственной политикой.
Революционный момент длился, пожалуй, четыре или пять
лет, главным образом, я думаю, потому, что у Верхов сдали нервы
и они не имели ни малейшего понятия о том, как справиться с мас-
совой безработицей. При таком раскладе тот, кто поддерживал со-
циализм и ударялся в политику, неминуемо шагал в авангарде.
Революция пятидесятых и шестидесятых назрела в условиях
экономического бума сразу после того, как Верхи восстановили
равновесие, очистив университеты и богему — при помощи мак-
картизма — от последних людей с социальным (не говоря о соци-
алистическом) мироощущением. Если за авангардом тридцатых и
стояла единая концепция, это была концепция людской сплочен-
ности, а лозунг пятидесятых был — одиночество. В тридцатые ра-
дикалы любого толка видели, что американскую систему необхо-
димо смягчить; молодежь пятидесятых были лишена такого
удовольствия, и когда пришел мятеж, он стал неминуемо личным,
а не политическим, поскольку американская политика функцио-
нировала исправно и вернула себе былую силу.
Однако если эта революция и не стала классической — власть
не перешла от одного класса к другому, — она граничила с рево-
люционным процессом, ибо переворачивала вверх дном точку
зрения людей на то, чем человек является и чем он может стать.
Более того, современная революция заявила о новой необходи-
1 Имеются в виду забастовки рабочих завода автомобильных корпусов
“Фишер*’, начавшиеся в конце 1936 г.
342
Предисловие
мости считаться (что старались делать и революционеры тридца-
тых) с человеческим фактором, со скрытой матрицей, что ведет
всех нас. Так что в психологическом смысле между двумя молоды-
ми поколениями наблюдается преемственность. И не только в
нем.
Общепринято говорить, что революция тридцатых стала мя-
тежом разума, а нынешняя как была, так и осталась мятежом во-
ли, и что они разнятся, как рационализм и мистицизм. Тексты в
этой книге, особенно “По Ту Сторону Границы”, напоминают мне
о том, что данная дихотомия неверна.
Разумеется, множество людей, вероятно, даже большинство
радикалов тридцатых навели на левацкие мысли пустота в желуд-
ке и сведенные на нет шансы зашибить деныу. Что естественно и
оправданно. Так же естественно и оправданно, как мироощуще-
ние массы революционеров пятидесятых и шестидесятых, для ко-
торых все свелось к возможности трахаться без этикета, ухажива-
ний и прочей трихомудрии.
Тут я скажу за себя. Когда началась Депрессия, мне было че-
тырнадцать, и я, как и многие другие подростки, о наступлении
новой эпохи догадался по отцу. То были ужасные времена для от-
цов: они перестали быть лидерами, уверенными в себе главами се-
мейств, и превратились в мужчин, которые не понимали, что им
делать завтра. Деньги иссякли, и американский индивидуализм
велел отцам винить в неудачах лишь самих себя, как раньше велел
им ставить себе в заслугу успех. Внезапно преобразились разгово-
ры под фонарем у аптеки на углу: никого не интересовало, соби-
раешься ты быть врачом, юристом, бизнесменом или ученым; все
спрашивали, какого черта ты будешь делать, когда в один ужас-
ный день закончишь школу. Наши соседи накладывали на себя ру-
ки. Мы все плыли на горделивом и мощном корабле — и вот посре-
ди океана он сел на мель, распоров брюхо о невидимый риф.
Кажется, что рассказывать о том, как жилось в те годы, легко;
я пробовал несколько раз, но передать толком ощущение загадоч-
ной подводной опасности мне не удавалось никогда. А причина в
том, что катастрофа таких масштабов непередаваема, ее не обри-
суешь простыми фактами, ибо не только факты давили на меня,
не простое понимание того, что изменилась психология родных
343
Артур Миллер
и близких, но испытываемое мной — и другими — чувство, что мы
захвачены тайной духовного свойства, куда более глубинной и
всеобъемлющей, нежели экономический кризис. Я вижу Депрес-
сию как пылающее солнце, что никогда не заходит; подвешенное
в небе, оно жжет изумленных, опаленных людей, пыль висит над
дорогами, мебелью, кухонным столом. Дело было не просто в
том, что множество шишек, лидеров, августейших персонажей
оказались на поверку пустобрехами либо обычными жуликами,
вроде главы биржи, который отправился за решетку. Все, во что
ты верил, обернулось ничем, и целое поколение взрослых людей
оказалось в дураках.
Так я отправился в синагогу. Да-да, местную ортодоксальную
синагогу. В ее уродливом здании трое мужчин играли в пинокль;
сидели в коридоре при входе и шлепали картами. Я взял стул и
подсел к ним. Не осознавая, чего я, собственно, хочу. Я читал на
иврите, но из того, что проговаривал, не понимал почти ничего.
Я вошел внутрь, взглянул на биму, на закрытые дверцы, за которы-
ми стояли свитки Торы. Нечто должно было говорить со мной —
но я не слышал ни слова. И ушел домой и потом приходил в сина-
гогу несколько раз, но солнце все так же стояло в небесах, и никто
мне ничего не говорил. Я даже стал петь в маленьком хоре, но со
мной по-прежнему ничего не случилось, ничто внутри меня не
сдвинулось с места.
Неявная угроза безработицы — в том, что ты навсегда оста-
нешься ребенком. Мне повезло, я получил работу и за четыре дол-
лара в неделю каждое утро с четырех до семи развозил на велоси-
педе булочки и хлеб. Замерзающие кошки преследовали меня от
дома к дому и орали от боли, стремясь к теплу моего тела. Летние
рассветы ласково касались спящих односемейных домов, но мой
мир был отравлен страхом перед близящимся окончанием шко-
лы. Мужчины не были нужны никому, а объявления о найме в
“Нью-Йорк Таймс” снабжались, как и раньше, приписками “неев-
рей” или “белый”, и все равно этих объявлений никогда не быва-
ло больше дюжины. Мужчина, не говоря о мальчике, не стоил ни-
чего; пробиться куда-либо было попросту невозможно.
Как-то раз на ветреном углу улицы, где я ожидал своей очере-
ди побросать мяч о кирпичную стену дома измученного аптекаря,
344
Предисловие
один парень, уже поступивший в колледж, заговорил о капитализ-
ме. Я никогда не слыхал про капитализм. Я не знал, что мы живем
в какой-то системе. Я думал - так было всегда. Он сказал, что ми-
ровая история (что за история?) — это история борьбы классов
(каких таких классов?). Он говорил невнятно, но чертовски здо-
рово играл в мяч, и я его уважал. Он был уникумом, твердил одно
и то же всякий раз, когда мы встречались. Он вываливал на меня
груды слов, но ни одно не прилипло; меня все это, видимо, не ин-
тересовало. Я хотел знать, пусть и не понимал этого, лишь одно —
как восстановить семью. Как мне ее прокормить. Как вернуть лег-
кость. Как сделать так, чтобы отец снова стал главным, чтобы он
не приходил домой ночью усталый и виноватый. Думаю, я хотел,
чтобы что-то сдвинулось.
Однажды, когда мы стояли на пляже Кони-Айленда, этот па-
рень сумел до меня достучаться. В те времена семьи жили под до-
щатым настилом в хибарах из железного лома или вагонки, и мы
вдыхали запахи испражнений и обедов, мешавшиеся под солн-
цем. Внезапно я понял, о чем он толкует. Он сказал: “Ты — часть
деклассированной буржуазии”. И жизнь ускорилась, как ни безум-
но это звучит. Потому что:
Мой отец перестал быть виновным. Не его постигла неудача,
нет; все мы были частью предопределенной историей драмы, в
которой средний класс постепенно беднел, а высший — обогащал-
ся, и средний класс объединялся с рабочими ради создания соци-
алистической экономики. Воистину, я познал то, чего не дала мне
синагога, — облагораживающий вид сверху. Вновь можно было ду-
мать, что люди что-то значат, что в отчаянии и истерии матерей
есть скрытый смысл, что отцы однажды снова гордо займут свое
место. Жизнь вдруг обрела непознаваемую цель; нужно было раз-
нести эту весть, пробудить сознание. А дальше?
Придет день, и конфликт будет исчерпан. Вещи потеряют
свою ценность, ими будут снабжать нас машины. Мы все будем
жить примерно как люди в парке по воскресеньям: спокойные,
улыбчивые, исполненные достоинства. Эра Вещей прошла. Лю-
дям осталось только об этом узнать.
Обычно подобный опыт называют материалистической ре-
лигией, но для меня материализма в нем почти и не было. Я искал
345
Артур Миллер
не денег и не лучшей работы, я искал — буквально — свое место во
вселенной. Марксизм позволял возлюбить весь человеческий
род. Пустота дней наполнилась взрослением, а то и невидимой
целью — углублением кризиса капитализма, как это называлось, и
подготовкой прорыва в новую эру; неумолимым приближением
Нирваны.
То была последняя из философий воздержания. Настоящее,
данный момент, данный поступок были важны не сами по себе, но
лишь с той точки зрения, приближают они или задерживают при-
шествие новой эпохи. Собой нужно жертвовать—вот суть, потому
такое значение имел героизм. Мы жили в Последние Дни, все зна-
ки указывали на Апокалипсис. Самость была анафемой, атавиз-
мом; люди как индивиды были дематериализованы. Один русский,
Островский, написал “Оптимистическую трагедию”1 — это назва-
ние, по-моему, точно отражает настроение, из которого родилось
мироощущение Маркса; наступала радость, хоть трава не расти.
Литературе не удалось отобразить тридцатые адекватно, по-
тому что эмоции, о которых ведется рассказ, сцеплены с явления-
ми политики и экономики, на самом же деле все, что мы ощущали,
вертелось вокруг всеобщего религиозного очищения, вокруг не
менее чем полного и безоговорочного обновления человечества.
Я полагаю, мистический элемент обычно обходят молчанием по-
тому, что думать, как Маркс, — означает презирать все иррацио-
нальное. Иррациональным, религиозным, мракобесным виделся
капитализм, и Гитлер был его визжащим архангелом. Ты гордился
не тем, что ощущал или чувствовал, но тем, мог ли разложить си-
туацию на классовые компоненты. Рассказывали, что брокеры с
Уолл-стрит обращались к Эрлу Браудеру2, главе Коммунистичес-
кой партии, за экономическими консультациями. Коммунист знал,
он узрел Неминуемое.
Обычно говорят, что все устаканилось, когда мы вступили в
войну, но я думаю, что пик был пройден, примерно когда заканчи-
валась Гражданская война в Испании, в 1936 или 1937 году; битву
1 Артур Миллер ошибается, “Оптимистическая трагедия” (1933) — пье-
са Всеволода Вишневского (1900-1951).
2 Эрл Расселл Браудер (1891-1973)— председатель Коммунистиче-
ской партии США в 1932—1945 гг. В 1946 г. исключен из партии за оп-
портунизм.
346
Предисловие
ангелов выиграл алой дух. Неминуемость была потеснена; испан-
ский народ восстал, чтобы ваять будущее в свои руки, и был поко-
рен. Затяжное и надежное мироощущение дало трещины, ты сно-
ва замечал отдельные детали, а бестолковый мир вокруг тебя со
всей очевидностью готов был шагать вперед, оставаясь таким же
мелочным и пустячным. Правда, ясно осознавал ты, заключалась
в том, что девяносто процентов американцев вряд ли понимали,
что в Испании идет война, а среди тех, кто это понимал, полови-
на или, может быть, даже больше были за церковь и за фашизм.
Пикассо мог написать “Гернику”, чтобы мир затрепетал от ужаса,
увидев антинародные замыслы фашистов, но государственный
департамент, крупные бизнесмены, религиозные лидеры, Верхи
всех мастей странным образом не спешили стыдить Гитлера и
Муссолини, парней, стоявших за порядок и закон.
Теперь я смогу объяснить особое ощущение персональной
преемственности, возникшее у меня при чтении этой книги, и
движение, которое она озвучивает. Ибо в лучшем своем проявле-
нии это движение — рывок к спасению, а не просто всплеск сексу-
ального материализма, каковым оно было объявлено и, по утверж-
дению худших своих противников, является на деле. Сценарий
Кизи, как мне кажется, — лучшее тому доказательство. Он отпра-
вился в путешествие по собственным артериям, заправленным
наркотиками, уплыл от истории и жвачной политической жизни,
швырнул горсть песка в глаза Силы, улегся посередине дороги
Прогресса и заорал во всеуслышание: “На хуй работу!” Но этим он
не ограничился, и тут я возьму паузу для объяснения.
Скажем так: у стиля революций тридцатых и шестидесятых
есть и общие черты, и отличия. Прежний радикал перенимал но-
вую —для среднего класса—пролетарскую речь, часто прекращал
бриться, надевал рабочие сапоги и клетчатое драповое пальто;
его портным был магазин армейской одежды. Он верил черному
джазу и не верил аранжированной сентиментальности больших
оркестров, он считал Вуди Гатри, Хадди Ледбеттера1 и фолк-музы-
ку более сообразными, потому что их породил не торговец, но
1 Вуди Гатри (Вудро Вильсон Гатри, 1912-1967) — американский
фолк-музыкант и социалист. Хадди Ледбеттер (Хадди Уильям
Ледбеттер, 1885-1949) — американский чернокожий музыкант, иг
равший блюз и фолк.
347
Артур Миллер
крик боли. Он забывал (или пытался забыть) про тесные рамки
семьи и заключал в объятия все человечество; когда его постигал
финансовый успех, он задумывался о том, как сохранить свою от*
чужденность. Когда женился—давал зарок не создавать заново ос-
тавленное тягомотное хозяйство с его кастрюлями и сковородка-
ми, не жить жизнью Вещей. Он хотел жить без иллюзий, иначе
говоря, практически все, что есть в Америке, особенно ее ценно-
сти, он считал вывернутыми через жопу. Люди жили в гробу мате-
риализма, их забивали до смерти в бессмысленной погоне за
ржавчиной. Список общих черт можно продолжать, но нас инте-
ресуют отличия.
Некогда укушенный Марксом радикал тридцатых ощущал,
что ведет эфемерную жизнь. Он мог приносить в жертву деньги
или себя, помогая создавать новый профсоюз; однако, хотя сам
профсоюз был важен, эта важность бледнела перед его настоя-
щим, тайным значением: он учил рабочего быть сильным и при-
ближал момент, когда капиталистический класс лишится власти.
Глядя на произведение искусства или друга, радикал измерял их
ценность по тому, насколько это искусство и этот друг приближа-
ют социализм или отдаляют его. Так его жизнь оборачивалась
тропой символов; вначале он использовал их, чтобы определить
свое место в истории и обществе, но вскоре символы брали над
ним верх и защищали от непосредственной реальности, с кото-
рой он некогда искал гармонии и которую тщился разложить по
полочкам.
Товоря прямо, он начинал жить для будущего и этим ничем не
отличался от буржуазии. Иначе и быть не могло; капитализм и со-
циализм — системы воздержания, обе они зиждутся на станке,
между тем вы не можете ухаживать за станком когда вздумается,
вы должны работать по часам, даже если вам хочется вместо это-
го заняться любовью или напиться. Ничто не могло быть иначе
еще и потому, что радикалы тридцатых вышли из системы, кото-
рая развалилась, и первым делом должны были организовать но-
вые производственные отношения, то есть запустить все заново.
У радикалов шестидесятых открылись глаза, они увидели систему,
льющую свои помои на каждого или почти на каждого, и в этом за-
ключалась их проблема: как избежать затопления бессмыслен-
348
П РЕДИСЛОВИЕ
ным, бесцельным потоком, что загонял каждого индивида на его
маленький островок с удобствами.
Вот так шестидесятники решили остановить время — время
денег, время производства и сопутствующую им будущность.
Марксистские родоначальники также видели человека мерой
всех вещей, но они хотели вновь поместить его в центр, наделив
силой бессильных. Результатом стала Россия, а у нас на родине —
зажратые лидеры трейд-юнионов со своими сигарами. Сама по се-
бе Сила оказалась призрачной; если человечество желало вновь
обрести человеческое лицо, единственной альтернативой было —
порвать помолвку с будущим и, сверх всего, с властью, которую бу-
дущее имело над душами людей; так и свершилось бы очищение.
Вы живете сейчас, лжете сейчас, любите сейчас, умираете сейчас.
Люди тридцатых, будь то радикалы или буржуа, были равно напу-
ганы и устрашены такой переменой, ибо в глубине души они отно-
сились к будущему одинаково, с тем мазохистским самоотречени-
ем, что влечет за собой любое существование во имя будущего. Их
душевным сбережениям угрожало новое поколение мотовствую-
щих транжир.
Наркота останавливает время. Точнее — время денег, время
производства, время общества. В голове сотворяется более-ме-
нее привлекательное общество из одного человека, религия с
единственным верующим. И биение вашего сердца — часы, и бу-
дущее измеряется ожидаемыми трипами или новыми личными
открытиями. Кизи однажды открылось, что ЛСД спас Америку;
навсегда подорвав будущее, химический препарат открыл сердце
и сознание сегодняшнему дню, той драгоценной жизни, что бы-
ла обменяна на пригоршню праха. Что приводит нас к еще одно-
му значительному отличию между двумя поколениями и к тому,
что, по-моему, олицетворяет шутовское паясничанье нового дви-
жения.
Радикал тридцатых и представить себе не мог, что мир взо-
рвется на самом деле. Ведь сказал же Клаузевиц1, и Маркс с ним
согласился бы, что война есть продолжение политики, она лишь
ведется другими средствами. Мы ненавидели фашизм, но и он
1 Карл фон Клаузевиц (1780-1881) — немецкий военный теоретик
и историк, генерал-майор прусской армии.
349
Артур Миллер
был просто политикой, даже когда радикалов и евреев избивали
на улицах Берлина и бросали в тюрьму без суда и следствия. Мы
были не в состоянии вообразить, что даже фашисты могут сжи-
гать людей в печах. Холокост постулировал нового врага за преде-
лами диалектики и политических дефиниций. Этим врагом был
человек.
Унаследованный новым поколением Апокалипсис был уже
не той, что прежде, планомерной цепью событий в умирающей
системе, но зримыми картинами Хиросимы и Освенцима; автор-
ство этих картин принадлежало в одном случае политикам-пар-
ламентариям и цитирующим Упанишады гуманистам вроде Оп-
пенгеймера1, которые все как на подбор были свои в доску, а в
другом случае — их тираническим врагам. Выходило, что полити-
ческие различия и принципы не гарантируют ничего. Взамен
требовалась человеческая сейчас-ность, “включение и отпад” по
Лири, чтобы темное шаманство политического подковерья не
пожрало нас со всеми нашими благородными помыслами. Само
понятие мышления, осмысления, обобщения — сознания вооб-
ще — вылетело в трубу, и многие буржуазные правительства на ка-
кое-то время дали задний ход — в плане не идеологии, но прежде
всего стиля жизни, который скатился к массовому отказу от воз-
держания.
Что до меня, то я знал, что у этой революции нет будущего, и
не потому, что она отказалась от политических воззрений, а пото-
му, что неверным было ее представление о человеке. Ибо когда
твой друг кричит “Брат!”, он ничем не лучше своего отца, шептав-
шего некогда “Товарищ...” Борьба со злом так просто не заканчи-
вается, что показала и судьба марксистов. Скажу больше: с моей
колокольни религиозные особенности нового движения не каза-
лись полной противоположностью прежним. Маркс, подобно
христианам, планировал Судный День на баррикадах, Армагед-
дон, по окончании которого последний станет первым, после
чего не только социализм закончится, но и само государство по-
степенно прейдет, уступив место истинному Царствию без проти-
1 Имеется в виду фраза отца американской атомной бомбы Роберта
Оппенгеймера (1904-1967) “ярче тысячи солнц”, которой он описал
ядерный взрыв.
35°
Предисловие
воречий, исчезнут деньги, образуется чрезмерный излишек това-
ров. Если вам нужна машина, возьмите ее — и оставьте, когда не-
обходимость в ней отпадет. Эдакий небесный “Хёртц”1. Хотя о но-
вом фатализме Иисус с Марксом заговорили бы в последнюю
очередь, именно к фатализму большинство свело их строгие и
призывающие к действию увещевания; к тому же фатализму, ду-
мал я, львиная доля путешественников в Эру Водолея свела суро-
вую дисциплину йоги, которая развила новое мироощущение. Вы
решаете, что настроились на Судьбу, и тут же превращаетесь в
Спасительный Остаток2, для которого сама реальность есть не
более чем эволюция символических событий; в конце концов вы
не будете уже ничем, кроме того-кто-знает-как-надо, и ваши дея-
ния потому нельзя судить судом человеков, и так далее. Несмотря
на все различия, Мэнсон3, Сталин и христиане, блюдущие дав-
нюю крестоносную традицию, в данном случае пляшут, взявшись
за руки. Как часто я слышал удивление в голосах тех, кто пережил
тридцатые: они могли говорить то, что говорили, верить в то, во
что верили. Они гордились способностью к объективному соци-
альному анализу, но под гордыней жила вера, ощущение причаст-
ности к традиции, что ведет к Неминуемому; а исцелить подо-
рванную веру, дабы она расцвела в сознании с прежней силой, так
же невозможно, как и утерянную любовь. Новейший эдемизм ше-
стидесятых, по крайней мере для меня, отдает кислятиной; он по-
вторял в этом смысле еще один первый акт еще одной лишенной
иллюзий пьесы. Я видел “девушек любви”, наконец-то свобод-
ных; но что случится, когда пойдут дети? Те девушки с детьми, за
которыми я наблюдал, по большей части забавны. Они хотят бо-
лее-менее точно узнать, где находятся. Если оттого лишь, что дети
1 *Хё р ц” — одна из крупнейших общенациональных фирм по прокату
автомобилей. Основана в 1918 г. 22-летним предпринимателем Уол-
тером Джейкобсом, который отремонтировал и сдал в аренду не-
сколько машин “форд Т”.
2 Спасительный Остаток (ивр. “шеэритха-плита”) — в иудаизме
маленькая группа верующих, которая может спасти всех остальных.
Выражение восходит к Книге Бытия, 45:7 (“Бог послал меня перед
вами, чтобы оставить вас на земле и сохранить вашу жизнь великим
избавлением”).
3 Чарли Мэнсон (Чарльз Миллз Мэнсон, р. 1934) — американский
хиппи, вождь коммуны, называвшей себя Семьей. После совершен-
ных членами Семьи в 1969 г. убийств (в числе жертв была актриса
Шэрон Тейт) Мэнсона приговорили к пожизненному заключению.
351
Артур Миллер
возвращают их в линейное время к долговременным обязательст-
вам — значит, высоко залетевшая анархия вернулась на землю.
Данная книга, намеренно это сделано или нет, представляет
собой нечто вроде геологического разреза примерно пятнадцати
лет в дебрях; при этом все перемешано, словно в ледниковой куче
разнопородных камней. Я имею в виду множество точек зрения
как самого Кизи, так и его друзей-писателей, достигающее апогея
в сценарии, с последних страниц которого можно как с высоты
взглянуть вниз и понять наконец, к чему весь этот безумный кар-
навал. Ибо Кизи сумел, по крайней мере — для меня, не просто
нырнуть в собственный кровоток, словно бы заглянув внутрь сво-
их же глаз, но и вновь проник в сферы, где обитают Другие, бра-
тья и сестры, к которым несет воды потод новообретенной ответ-
ственности — к ним и к миру в целом. Освященный временем
рецепт такого подвига — иудео-христианское самоистязательное
отречение, почти полный распад тела, раскрывшего объятья Бо-
гу. Здесь мы видим, напротив, слияние усугубленных ощущений с
наслаждением, физическое воплощение восточного мистицизма
вкупе с Моисеевым наставлением служить Народу, благополучие
коего служит мерой всех истин. Никогда раньше ответственность
не достигалась через наслаждение.
Я хоть и скептик, но в это поверить могу. Зодиакальные дру-
зья говорят мне, что, согласно Великому Колесу, человеческой ра-
се по меркам индивида сейчас тридцать пять лет: время творчес-
кого расцвета, время, когда Иисус свел воедино все силы, какими
обладал, и умер. Нас осеняет Любовь, Век Водолея, что начался в
1962 году. Но я, опаленный предыдущим Неминуемым, сторо-
нюсь нового и предостерегаю любого, кто готов меня услышать:
спор со Злом бесконечен, а если он закончен, значит, человек
мертв. Тем не менее, воспаряя обратно к жизни тридцатых и взи-
рая с давней высоты на то, что происходит сейчас, я вижу сплошь
сияющие чудеса.
Все мы, хоть радикалы, хоть консерваторы, молились на
большое и дым из трубы; почва была создана для того, чтоб вы-
травлять ее и бурить в ней дыры, атмосфера казалась бездонным
мусорным ведром. Сейчас, когда я паркуюсь и кого-нибудь аду,
моя десятилетняя дочь поворачивает ключ зажигания. Разве это
352
Предисловие
не чудо? Мы ушли из Вьетнама, потому что армия не хотела боль-
ше воевать. Простая истина; и разве это не чудо? Никсон — невзи-
рая на Билли Грэма1 и молитвенные завтраки — сбросил овечью
шкуру, причем самостоятельно. Разве это не чудо? Словно бы зем-
ля сдавила его корни, и творец преступного беззакония изгнил на
месте; словно бы внутри него иссякло семя беспринципности.
Разве это не чудо? В начале пятидесятых проводивший опрос со-
трудник Католического университета2 поинтересовался у меня,
почему, по моему мнению, среди людей искусства и участников
социальных дебатов так мало его единоверцев. Я написал в ответ,
что в этой стране сочетание ирландского католицизма и новоан-
глийского пуританства выжигает пытливость ума дотла. А сейчас?
Чудесное зрелище: католический священник, не пряча своих
чувств, ведет за собой бедных. Репортеры вскакивают и кричат на
президентского пресс-секретаря, обвиняя его во лжи, — и это в
Белом Доме, с флагом на трибуне! Разве это не чудо? Производя-
щая электроэнергию компания желает провести по территории
нашего поселка высоковольтную линию, и мои соседи, многие из
которых голосовали за Никсона, устремляются на рутинные “слу-
шания”, которыми раньше заправляла Компания, и говорят высо-
ким штилем о красоте, и требуют защиты их прав на прекрасное
так, словно они поэты. Разве это не чудо? Университет Нотр-Дам3
приглашает меня читать лекцию. Разве это не чудо? Слухи о вой-
не обрушивают фондовый рынок, знамения мира поднимают его
из руин. Невероятно. Я выступаю в Вест-Пойнте4. Не верю! И го-
ворю им — через неделю после того, как Никсон вторгся в Камбо-
джу, откуда я только что вернулся, — что это бедствие и бесчестие,
и что камбоджийцы под бомбами как пить дать перейдут в комму-
низм. Шестидесятилетний полковник по шею в медалях, солда-
1 Билли Грэм (Вильям Франклин Грэм-мл., р. 1918) — популярней-
ший американский проповедник, активно поддерживавший Ричарда
Никсона.
2 Католический университет Америки — основанный в 1887 г.
университет в Вашингтоне, принадлежащий Римско-Католической
Церкви.
3 Университет Нотр-Дам — основанное в 1842 г. американское
римско-католическое учебное заведение, расположенное близ Саут-
Бэнда, штат Индиана.
4 Вест-Пойнт — Военная Академия США, основана в 1802 г.
353
Артур Миллер
фон с кавалерийскими усами, встает и говорит, что он девять лет
был военным атташе США в Пномпене и что мистер Миллер
прав. Разве это не чудо? Только один курсант с паранойей в глазах
поднимается и спрашивает, зачем я подрываю их боевой дух, и
этот курсант — сынок босса профсоюза водителей грузовиков Чи-
каго. Разве это не чудо? А после мы стоим на крыльце офицерско-
го собрания с десятком полковников, все они — вьетнамские вете-
раны, коротко остриженные, расслабленные рюмочкой виски —
признаются, что оплакивают армию, страну, честь, которая нын-
че не в чести; говорят об отставке, о том, что им стыдно появлять-
ся в Нью-Йорке в военной форме, и с тоской вспоминают прика-
зы Эйзенхауэра1 о штурме берегов Нормандии, поскольку в
приказах этих говорилось о Человечестве, об освобождении от
ига тирании; и один из них восклицает: а ведь нынешние прика-
зы совсем не об этом! Да знают ли они вообще, что такое правое
дело — на войне или в мирное время? Эти ветераны прислужива-
ли в порочной церкви; возлагая на политиков вину за поражение,
они потеряли уверенность в том, что заслуживали победы. Слов-
но бы вид на Гудзон навсегда лишился чего-то, по меньшей мере —
для этих людей; слепой мачизм, древняя издевка над человечес-
кой жизнью, запнулся уже в пушечном дуле. Значит, что-то меня-
ется.
Запоздалая мысль. Просмотрев набросанное, я осознал, что про-
чел эту кни1у отчасти глазами иностранца. Я смотрел на нее с Ле-
вого Берега, из Праги, с Красной площади так же, как из моего
дома. Американские авангардисты и радикалы всегда расстраи-
ваются, когда слышат, что за границей всё — еще хуже. Звучит как
либеральная дребедень. Я, однако, имею в виду- не уровень жиз-
ни, только дух. Проглотить такое особенно трудно, когда прилив
рассеивается, революция исчезает в водовороте, и вновь воцаря-
ется равнодушие. Кто извлек из революции выгоду, кроме “Эм-
Джи-Эм Рекордз” и универмагов, выбросивших на прилавки
1 Дуайт Дэйвид Эйзенхауэр (1890-1969) — 34-й президент США в
1953-1961 гг., генерал армии. С декабря 1943 г. — верховный главно-
командующий экспедиционными войсками союзников в Западной
Европе.
354
Предисловие
джинсы по восемьдесят долларов? Чем обернулись собрания все-
общей любви, кроме детей без отцов и крутых контрактов для
звезд и востроглазых менеджеров вероломных гитар? Кому легче
от того, что у копа, ищущего гашиш под матрасом, из-под шлема
выбиваются кудряшки?
Правда состоит в том, что основополагающим требованием
французских студентов во время Революции 1968 года было пре-
ображение их университетов по утилитарному американскому об-
разцу.
В 1968 году я встречался с писателями и редакторами родом
из тридцатых и другими бородатыми типами в редакции праж-
ского литературного журнала “Листы”; они хотели рассказать че-
ловеку извне, что их вот-вот засадит за решетку стлавшееся перед
русскими правительство. Они попросили меня прийти, потому
что я приехал из Америки, а откликнуться на их крик о помощи
могли только американцы. Надежды у них было немного, но кро-
ме нее не было вообще ничего. Тогда бушевала война во Вьетна-
ме, а они читали “Нью-Йорк Таймс” и знали, что мы — империали-
сты и расисты, и культура у нас отсутствует как класс; и все-таки
надежда, сколько уж ее было, указывала на нас. Некоторые из них
бывали тут и знали что почем, видели Гарлем, Бедфорд-Стайве-
сант, наши пришедшие в упадок города, которые в сравнении с их
Прагой были варварскими, развращенными, невероятно грубы-
ми селениями, немилосердными к неудачникам. Да, они могли
ожидать отклика из Франции, но им было известно, что во Фран-
ции не изменится ничего, кроме громких слов. Получалось, что
лишь от этой умалишенной страны было возможно ждать невоз-
можной помощи — пусть речь шла о начиненном оружием госу-
дарстве, убивавшем в тот момент других восставших.
Однажды у кремлевской стены я заметил моему жизнерадост-
ному советскому переводчику, что в ночь, когда умер Сталин, в
этом дворце все, наверное, сбились с ног, и никто не знал, кому
выпадет подавать мяч. Он, к моему удивлению, чуток обиделся и
сказал: “Нам не интересно, что там происходит; это не наше де-
ло”. Те немногие, кто считал, что это их дело, держали дома пакет
с чистым бельем, чтоб идти в тюрьму не с пустыми руками. Эти
немногие, к моему изумлению, тянулись к американцам, которых
355
Артур Миллер
считали отчаянными противоположностями своим соплеменни-
кам. Не конкретно к американским радикалам, но к идее главенст-
ва человека, которой, как они думали, мы все еще привержены.
Один владелец немецкой автомобильной компании (ныне он
натурализовался и живет в Нью-Йорке) сказал мне, что привез
сюда своих инженеров и отвел их на сенатские слушания, дабы
убедить всерьез заняться проблемой автотранспортного загряз-
нения; инженеры отказывались верить в то, что американцы не
попусту сотрясают воздух, поскольку в Европе все только этим и
занимались.
Отправьтесь из Ниццы в круиз по Средиземноморью, прой-
дитесь под парусом по Японскому морю, прокатитесь на водных
лыжах вдоль западного берега Италии — и Кони-Айленд покажет-
ся вам непорочнее пруда Торо1.
Не исключено, конечно, что мы подавимся чуть позже ос-
тальных и утонем в мусоре последними; утешение, прямо скажем,
слабое. Однако если этот том — фрагмент доказательства, состав-
ляющий пусть даже незначительную часть мозаики, он свидетель-
ствует: отчаяние, его породившее, остается для нас чем-то вроде
границы, которую нужно пересечь, в то время как в иных местах
оно — норма жизни.
Вероятно, лишь черный человек знает более закоснелое от-
чаяние, когда все меняется для того лишь, чтобы остаться поисти-
не неизменным. Но если будущее черного человека таково, каким
было всегда, его отношение к будущему эволюционировало. В
осенних сумерках 1940 года на центральной площади Уилмингто-
на, штат Северная Каролина, около тысячи черных, рассредото-
чившись перед витринами, уселись или разлеглись в своих дран-
дулетах и раздолбанных грузовиках. В то время я по временному
договору с Библиотекой Конгресса (24,66 долларов в неделю) за-
писывал в этом штате не больше и не меньше образцы голоса и со-
вершенно случайно стал свидетелем странного, жуткого зрели-
ща — ибо ясно было, что эти люди собрались не просто так, и в
1940 году черные просто не ассоциировались с отстаиванием
1 Генри Дэвид Торо (1817-1862) — американский писатель и фило-
соф-трансценденталист, автор книги ^Уолден, или Жизнь в лесу"
(1854), описывающей радости жизни в гармонии с природой.
Збб
Предисловие
прав, не говоря о протесте. (На моей памяти, во всяком случае,
они стояли в стороне от радикализма тридцатых—кроме горстки
тех, кому так и не удалось пробудить свой народ.) Использовав ми-
крофон как предлог, я попытался выяснить, что происходит, и со-
брал вокруг себя толпу, которой, видимо, внушила доверие золо-
тая государственная печать США на дверце моего фургона — в те
дни федеральным правительством был Рузвельт1, белые расисты
его ненавидели.
Со слов этих застенчивых сельских жителей, робких и подо-
зрительных, я понял, что они приехали из захолустных ферм и де-
ревушек, завербовавшись на строительство новой уилмингтон-
ской судоверфи в болотах по соседству — топких, кишащих
москитами. Когда верфь была построена, их скопом уволили, чтоб
взять на все готовое белых. Только один черный всего лишь повы-
сил голос; огромный мужчина с мощными руками поднял голову
над вежливой застенчивостью и проревел тяжелым басом: “Капи-
тан, мы приехали! Нам НЕКУДА ИДТИ!” Потом моя толпа рассо-
салась. Никакая полиция их не разгоняла, и лишь у нескольких бе-
лых, шедших мимо сбившихся в кучу негритянских семей, еле
заметно напряглись лица. К девяти часам вечера на площади не ос-
талось ни одного черного — они, надо полагать, отправились об-
ратно в свое захолустье. Оккупация площади прошла для белого
Уилмингтона почти незамеченной, черные действительно вели
себя очень тихо. На следующий день я брал интервью у местного
представителя “Бетлехема”2: его сбила с толку сама постановка во-
проса. Как это — нанимать черных, чтоб они работали на верфи
рядом с белыми?
Ныне подобный тип сознания невозможен, пусть даже мно-
жество черных все еще живут будто в оккупированной стране на
территории, с которой так и не отступила Депрессия.
По этой и еще по одной причине меня тревожат вести о Во-
долее и сценарий Кизи, как бы ни были они мне по душе. Еще од-
на причина имеет отношение к злу и его преодолению. Эта книга
1 Франклин Делано Рузвельт (1882-1945) - 32-й президент США (с
1933 г.), от Демократической партии (4 раза избирался на этот пост).
2 "Бетлехем Стил Корпорейшн” — некогда второй по величине по-
ставщик стали США Компания обанкротилась в 2001 г.
357
Артур Миллер
и тот психический настрой, к которому она апеллирует, постули-
руют судьбу крайней достоверности; полученные через наркоти-
ки, молитву или что-то еще импульсы, смешиваясь в едином пото-
ке, ведут к морально недифференцированной восприимчивости
жизни, к тропизму1 чистой воды. Как будто зло есть всего лишь
страх того, что скрыто у нас внутри. Так Мэнсон становится неод-
нозначным злодеем, ибо он прошел путь до самого конца, и если
подавление чувств — наш единственный враг, Чарли воплощал со-
бой освобождение. Не только потому, что он убивал и/или подст-
рекал к убийству банду малолетних ведьм, но потому, что умерщв-
лялись люди, которых он не знал и к которым у него лично
претензий не было. Давным-давно Андре Жид2 уже написал эту ис-
торию — о человеке, который заходит в железнодорожный вагон,
стреляет не глядя и убивает незнакомца. Чтоб стать свободным,
осознать себя, потеряв себя в абсолютно беспричинном деянии,
вырваться из объятий будущего, иными словами, вырваться из
Времени, выйти за скобки, каковыми является любая отдельно
взятая жизнь, и растечься наконец по Вселенной и благодати.
Идея книги пригубливает из этой чаши, однако мне кажется,
что за Кизи вступается еще один род спасения — чувство формы,
разность между искусством и суетливой импотенцией креатива.
Он спустился с небес на землю самопровозглашенным романти-
ком, создающим сочинения классического толка, искусно напи-
санные и очищенные от случайностей, сочинения, приноров-
ленные для общения и убеждения. Его искусство жаждет спасти
страну, и его провозвестие — иеремиада не столько грядущего ро-
ка, сколько доступной благодати. Потому оно выламывается из
постылой орбиты нигилизма и сообщает мне, что Кизи покинул
шестидесятые. Оно также проливает свет на нынешнее замеша-
тельство исчезающей в водовороте силы, потери которой мы ви-
дим повсеместно: люди с выжженными наркотой мозгами, слиш-
ком юные девушки с нежеланными детьми, а хуже всего — люди в
здравом уме и твердой памяти, которые десять лет назад отпра-
вились в Нирвану и опять очнулись в Соединенных Штатах Аме-
рики.
1 Тропизм — безотчетная реакция организма на внешние раздражи-
тели.
2 Андре Жид (1869-1951)— французскийписатель.
358
Предисловие
В 1949 году человек тридцатых и подумать не мог, что через
несколько лет возникнет движение за общественную справедли-
вость столь громогласное и убедительное, что само слово “общест-
во” вызывает с той поры подозрение. Однако еще десятью годами
позже о справедливости заговорили вновь, и к этому времени про-
будились черные. А дело было просто в том, что люди поверили в
небылицы тридцатых, и то же самое произошло сейчас, когда
страна одновременно и отвергла, и переварила идею шестидеся-
тых. Возможно, поэтому (во всяком случае, для меня) возвраще-
ние сюда из-за границы — всегда слегка застающее врасплох пере-
живание надежды. Здесь вечно что-то меняется, движется вперед
вслепую и на ощупь, чего не скажешь о других, более совершен-
ных местах. Очевидно, нам не суждено быть мудрыми и застыть в
созерцаний собственной циклической повторяемости; мы долж-
ны плодить новые поколения, которые категорически отрекутся
от прошлого и снова отправятся в тот предел, где нет ни зла, ни
борьбы.
Он не случится — и он случается здесь и сейчас.
Артур Миллер
Кен Кизи
Сторджис Холливелл, Старший Научный Советник “Викинга”, по-
прежнему приписанный к зоне операций Западного побережья, намерен-
но громко шлепнул своим экземпляром Предисловия Артура Миллера по
столу.
— Именно! — воскликнул он. — Продолжаем исследования согласно
плану.
— Но как нам быть с безымянными представителями Inteligencia
Communitatis, которые считают, что литературные подвиги на передовой
массового книгоиздания не стоят и ломаного гроша?
— Прессуй их! — ответил Сторджис, возвращаясь к Архивам, и под
возмущенным взглядом общедоступной, публичной, бдящей Прессы, не-
усыпно освещавшей каждое наше движение, мы обнаружили еще одну
драгоценность исторического значения, тотальнее которой в печатном
мире нет ничего: Комикс.
Я силой заставил Сторджиса отвлечься от исследования выкрашен-
ного светящейся краской рыбного садка.
— Помнишь, мы читали комиксы так, будто это настоящие книги?
— Конечно. Но тогда мы были детьми.
— Да, но потом все повторилось.
— Серьезно? Когда же?
— Когда “Марвел Комикс” стал настолько хорош, что мы покупали
каждый новый выпуск, горя желанием узнать, что будет дальше.
— Да, разумеется. Фантастическая Четверка. Док Стрэйндж, когда
его рисовал Стив Дитко. О, милые шестидесятые...
— С этими выпусками происходило нечто удивительное. Когда им бы-
ла доступна чаша Благодати, они фиксировали и воспроизводили текущую
версию Человеческой Блажи, что становилась все влажнее и влажнее.
— Мне нравился раздел, в котором на вопросы читателей отвечал сам
Стэн Ли. Рассказывал, что случилось с тетушкой Мэй, пока мы следили за
Питером Паркером.
— То была возможность заглянуть за кулисы, побывать в Зазеркалье.
У нас тут есть кое-что того же рода... Вот, взгляни.
И я вручил Сторджису первую страницу. Это был
360
Лот Нарасхват Номер i
ЗЕРНЮ.
письма к ВИДЕНИЮ1
Дорогая редакция!
Я решил наконец сказать вам, что думаю. ИЗБАВИТЬСЯ ОТ
ВИДЕНИЯ? НИКОГДА! Видение — мой самый любимый Мсти-
тель; я читаю МСТИТЕЛЕЙ только из-за него и Черной Пантеры.
Без него ваши сюжеты очень скоро пойдут псу под хвост! Вы сде-
лали его даже круче прежнего, он обрел тайную личность и стал
играть в ваших историях большую роль. И вдруг вы избавляетесь
от него безо всяких причин. Ничего хуже и придумать нельзя. По-
жалуйста, верните его, и быстро. Дайте ему работу, как вы дали ра-
боту Пантере — кстати, я думаю, это была отличная идея.
Рэнди
Кэнфилд, Огайо
1 Видение (Vision) — супергерой-андроид из комиксов “Марвел Ко-
микс”.
361
Кен Кизи
SAme'wAihmen
«и шансям к—>. •» cwrirmmw
H»Hh»fc|LWA N>w>W, C«W. М»
DON’T
.BE FAT
introductory offer
J Gmbfor*shorttimtwty
REOUCIKG FLAN МЙКАЬХ
f I ABUTS NO UNNATURAL
F LIQUID DIETS! EAT NORMAL
NO STARVATION
DIETS! NO HARMFUL DRUGS!
« СаиМагйЦМСкЗВ
«1)МгмайгМШ1 RM S TAMHS
!.lNFMMMltatULI RM 4ТШШ
f WMr«« ЙМ fbiKTaMMMM
r wrtr al IMHKftTaMmfMB
iw№fb*±r£iMtoMUl
Спасибо, Рэнди. Мы с тобой, конечно, соглас-
ны. Ты наверняка следил за удивительной развяз-
кой историй Летального Легиона и понял, что Ви-
дение снова в седле. Только учти, друг, сюрпризы на
этом не закончились — ни для тебя, ни для нашего
грозного андроида-Мстителя. Затаи дыхание и сле-
ди за событиями!
Ред.
Уважаемая редакция и прочие!
Я так понимаю, вы хотите в ближайшее время
представить нам супергероя — американского ин-
дейца. Надо полагать, за ним последуют “Супер-
жид” и “Желтая Угроза”.
Я думаю, вы добьетесь куда большего успеха,
если потолкуете с Билли Томасом* 1 и возьмете его
на работу. Классно было бы, если б черняшки “Бес-
трепетных Трипов” полопотали для разнообразия
именно как черняшки!
Стив Шустер
Гранд-Канал-Корт
Венеция, Калифорния
Напротив, Стив, мы считаем, что не все черные “ло-
почут как черняшки”, что бы это ни значило.
Ред.
Дорогой Видение!
Хочу кое в чем признаться. На какое-то время я
выпадал из обоймы. В шестидесятые я мог безбояз-
ненно постигать твои откровения и бросался в ура-
ган твоих приключений, что бы они ни предвеща-
ли. Помнишь, когда опасности невозможно было
встретить лицом к лицу, один лишь страх перед не-
ведомым становился активным ингредиентом, ко-
торый накачивал нас адреналином до требуемого
1 Билли Томас (УильямТомас-мл., 1931-1980) — аф-
роамериканский актер, ребенком игравший в серии
короткометражек “Наша банда” (1934-1944), чем и за-
помнился зрителям.
362
Лот Нарасхват Номер i
уровня отваги, — и мы сносили неведомое напря-
жение, потеряв счет времени?
А потом как-то вдруг, когда ты стал героем, за
которым следила бездна электронных глаз, и в
этой бездне массивные пассивные толпы счастли-
во откидывались на спинки стульев и наблюдали
следующий твой подвиг, я тоже обленился, забро-
сил работу, заглушил шумные реле, доставлявшие
информацию о новых назначениях и новых при-
ключениях, и наслаждался постоянными повтора-
ми твоих более популярных и, да, я должен это ска-
зать, более прибыльных сумасбродств.
Это послание уже стало исповедью; пойду даль-
ше и признаюсь в том, что, стоя за кулисами и гла-
зея на тебя, я не слишком-то расстраивался из-за
твоего будущего заката, вероятность которого была
тем выше, чем больше моих друзей, ранее сражав-
шихся бок о бок за правое дело Видения, уходили
на покой и присоединялись ко мне. Прошло совсем
немного времени, и все мы один за одним выскольз-
нули за кулисы, обежали здание кругом, зашли с
главного входа, заплатили за билеты, пробрались в
зал и уселись в плюшевые кресла первого ряда, что-
бы стать очевидцами неминуемого провала, кото-
рый оттуда виделся столь же прекрасным, как гран-
диозный триумф.
В то время неведомо было лишь одно: будем ли
мы кричать “браво” (после чего поспешим на сце-
ну, бережно поднимем на руки тело и устроим
скорбные похороны до начала проб на роль новой
жертвы).
Но ты, Видение, чудесным образом выдержал
все. Невзирая даже на рассказы и слухи о твоей
близящейся погибели, исходившие от самых дове-
ренных знакомцев, ты действительно “хранил ве-
ру” . В конце концов, оставляя в стороне слезливые
воспоминания, я именно затем и пишу тебе пись-
мо, пытаюсь связаться с тобой впервые с конца
прошлого десятилетия, когда умышленно перестал
следить за твоими делами, чтобы сбежать, ликви-
дировать бардак в голове и избавиться от подер-
Г00 SKINI
-Mt* lor Man. woman
tioottF Л1Д1 tahiati
.vtTFM.ievrtHcu
HELPS V<M* Pl TO.
Put on weight with H>
. Tawota improve you*
looks by adding a f
and mchw in the ri
Don't be skinny bee
Ugly BLACKH
OUT IN SECO
363
Кен Кизи
-7 DAYS
И 8 ДСП
жанных образов, которыми себя обложил. Спровадив
избыток миазмов зрительской юдоли в чистилище
шп famotn и рай прошлого вместе с прочим мусором истории, я мог с
Ats ум to play a btau- : г '
I th* tint day aad any
' мг or note In stvM
alaa S2 paotos, >7 fin*
MO mUSKl; *
if all tfta chorda used
a *3.90 Wtarist Booh
ItWUK *7.00 ПМ
-MLNtMLY ****
nt your nemo and ad-
ИЛ Plus C.O.D. post
№ ardor and I pay port.
0. outside Continental :
i№ order),
wy4ack Guarantee
Utt
у ли ш, nj. ят
новыми силами взяться за дело.
И что ты думаешь? Только открыв глаза и осмот-
ревшись, я узрел... кого?
Правильно! Видение! И вот, узрев Видение (ты,
как обычно, мчался по лезвию бритвы, извивался уг-
рем, лез вон из кожи, выбивался из сил и стонал, но
держал), я тут же заскочил в сюжет, достал из потайно-
го чулана громогласный хохот и волосы дыбом, смах-
нул с них пыль, завел вручную, потренировался на
42“
to! MWihUtjr fintohod
«n( Mr end neck, thne
tot auttart feature solM
W. оному pickup. v»l-
a d t»w central, 10 ft.
ric cord. (W.95 «alee),
tr tot! *12.95 ppd. Send
ar NO. COD4 гооийе St
row! йгемщан.
35 HuntinfflM Drive So..
iMaM. Calif. 90032
ме KS
„Мв.МШ—I
кошках и приготовился пустить свой арсенал в дело;
но тут ты походя расправился с демоном семидеся-
тых, что хотел было сбыть человечеству новейшие
сочные изыски и удовольствия, и вдруг пропал, ушел
давать бой очередному выскочке; а я одиноко воло-
чился позади, размышляя, как бы поспеть за тобой раз
и навсегда. Вот я и решил написать Видению письмо,
предложить Правому Делу свои услуги.
Таков результат. Как только ты прочтешь это пись-
мо и ответишь, терминальная бесповоротная програм-
ма немедленного приведения в окончательную сто-
процентную боевую готовность к полномасштабным
круглосуточным действиям по всем фронтам будет за-
вершена. Я облегчил душу и с нетерпением жду будуще-
го (которое свяжет нас воедино), уверясь в том, что
приключениям вовсе не обязательно сходить на нет,
ибо в вышине парит дружеский образ Видения.
Искренне твой,
Дражайший Фанат
Западное побережье
США
Дорогой Дражайший Фанат!
Привет тебе, любезный знаток; заходи в стеклян-
ную кабину, ибо отныне ты — мой любимец.
Огромные тебе спасибы за блистательный от-
клик. Присылай побольше полезных советов! Ну и по-
дарков, и пожертвований — чтобы ух!
364
Лот Нарасхват Номер i
Теперь, что касательно штабеля твоих вопросов,
которые рифмуются в финансовый романс “как бы
нам не прогореть?”, позволь заверить: мы немедля пе-
рейдем к подробному отчету, только перед этим я тебя
немного поспрашиваю (сегодня вечером тебе светит
небывалый куш — ты помнишь?). Готов?
Так. Первое: можем ли мы вообще прогореть, если
даже вражеское правительство, само того не понимая,
работает на ВИДЕНИЕ? К примеру, если раздаваемая
там и сям листовочка “Джи-Ай” “ПРОГРЕСС — НАШ
САМЫЙ ВАЖНЫЙ ПРОДУКТ”1 очевидным образом
выливается всего лишь в дикое стремление впихнуть
еще больше электричества в уже порядком заряжен-
ное поколение, о чем волноваться? Окинем бесстраст-
ным взглядом продвижение и продажу собственно
продукта; что мы в конце концов усвоим из сделок с
электрической машиной, кою всучил нам Душка Сэм?
Правильно. Мы усвоим кое-что про РОЗЕТКУ. Да-
Ясе адская машинка Душки Сэма в конце концов изоб-
личит — пусть и скрепя сердце — ГЛАВНЫЙ ЗАКОН
МАШИННОЙ РОЗЕТКИ: если воткнуть агрегат в
слишком мощную Розетку, он взлетит на воздух вместе
с тобой, если же оттащить агрегат на расстояние, пре-
вышающее длину шнура, шнур выдернется, и агрегат
заглохнет. Вот. Загадка номер два: “Знаем ли мы... ко-
го-либо еще (вопрос на сто тыщ баксов, приятель!), к
кому применимы эти два ограничения?”
Уже теплее. В этот самый момент количество на-
бранных тобой баллов замеряется счетчиком, включа-
ющим настоящий кассетный карильон, на всякий слу-
чай бесплатно установленный нами на крыше твоего
маленького скромного домика, и эта перезвонная сис-
тема дает твоей заждавшейся подруге сигнал начать
освобождать твою собственную БЕСПОДОБНУЮ
КОЛЛЕКЦИЮ ЗЛОДЕЕВ, которая пролежала мно-
жество жизней связанной по рукам и ногам, да-да, под
твоим же миловидным крыльцом, и весь этот сволоч-
1 Рекламный слоган компании “Дженерал Электрик”
(GE). “Джи-Ай” (GI, от Government Issue, казенное иму-
щество) — принятое со времен Второй мировой войны
обозначение солдат.
APOLLO Moon Propel*,
matting and handling j
Amazing
Magnif
ENLARGES
CLOSE WO
Now see ciearei
accurately with le
sion, with “HEAD
Simply wear ther
magnify any sma
ing on and simult
free. Use to writ
print—or for worki
repairs, etc. Stui
powerful 2.5X I er
HOMEMAKERS,
NICiANS. Adjusts
$1.98 plus 250 poe
3 for $5.00). Worl
оил
365
Кен Кизи
ной набор выходит на свободу в ВЕЧНОСТЬ НА УРОВНЕ ГЛАЗ,
и ты теперь будешь не только ВСЕГДА СПЕШИТЬ НАВСТРЕЧУ,
но и, Боже помоги, ВСЯКИЙ РАЗ ВОЗВРАЩАТЬСЯ, а они, за-
меть, уже наступают. Вот. Следующий вопрос (на двести тысяч зе-
лененьких!): “Переживешь ли ты их наступление?”
О. Начинает припекать.
Не только злодеи раскрепостились, но и критическая массов-
ка недовскормленных сопляков, что виднеются в каждом окне и в
каждой двери, и во дворе тоже, намекая, что пора бы тебе гото-
виться к длительному визиту бестолочей и уебков всех мастей, о
которых ты забыл когда вспоминал в последний раз, и вот они
прибывают как бы в гости и забиваются во все щели, подтверж-
дая твои давние мысли об их бескрайней ублюдочности — скинут
ботинки, ослабят ремни и давай шариться дни напролет в твоем
холодильнике, и ведь что самое поганое, ты точно знаешь, что су-
кин сын ну никак не мог проголодаться! — и так до тех пор, пока
ты, блядь, не всплескиваешь в полной безнадеге руками и не
орешь во весь голос (вопрос на миллион дохлых президентов,
Сведущий Фанат Всея Америки, повторяю: один пробел три нуля
пробел три нуля): “Что мы натворили, Господи? ЗА ЧТО?”
Горячо, Фантастический Фанат; мне кажется, или пахнуло па-
леным? Остынь. Не спеша присмотрись к этой последней картине,
к галерее иностранных детей, оголодавших, солнцем палимых,
ползающих на коленях за стеклянными стенами твоей личной ка-
бины. Никто не понукает тебя сию секунду отвечать на САМЫЙ
ДЕНЕЖНЫЙ ВОПРОС, так что расслабься. Специально на этот
случай мы приберегли для облегчения твоих потливых раздумий
старые добрые ШТУЧКИ-ДРЮЧКИ. Никакой скукотищи, Дра-
жайший: аэросимуляторы былых сражений. Никакой принудилов-
ки: если желаешь их вырубить — подними руку. Но я бы добавил
между прочим: наши сотрудники в последнее время поговаривают
о том, что в этих прогорклых отзвуках могут быть хитроумно за-
прятаны иные из наших знаменитых НЕЯВНЫХ ПОДСКАЗОК.
В общем, Богоравный Конкурсант, глотни ледяной воды и
чувствуй себя как дома, пока все взвешиваешь; когда что-нибудь
надумаешь, тени пропадут сами собой. Видение подождет. Не то-
ропись. Сделаем звук погромче, чтоб тебе не мешали детские кри-
ки; в эфире — наша первая Ш-Д, два притопа три прихлопа под на-
званием “Кто над чем летал?”
твой ВИДЕНИЕ
Лот Нарасхват Номер i
КТО НАД ЧЕМ ЛЕТАЛ?
Кен Кизи
Кто вад чей?
Наконец остается лишь ухмыльчивое эхо, тонко очерчен-
ная плоть, что деспотически выныривает из прошлого и,
будто указатели в музее, ведет нас назад, в год тысяча де-
вятьсот шестидесятый или около того... когда я, студиозус,
был спрошен приятелем, психолухом, не желаю ли я отпра-
виться в местную вирджинскую психушку, принять участие
в правительственном эксперименте и испытать на себе но-
вые препараты, изменяющие сознание?
— Мне платить-то будут? — поинтересовался я.
—Двадцать баксов за сеанс, — сказал он.
— По рукам, — сказал я. — Если только ради СШ эт-са-
мой А.
...и вот я, качок, не бравший и капли в рот, разве что той
ночью в студенческой общаге, накануне свадьбы, и то—я не
нажрался, скорее символически выпил за здоровье моих
братьев, — отправляюсь в психушку, чтоб там закинуться ду-
рью под руководством, разумеется, официальных лиц...
— Видите что-нибудь? — спрашивает врач.
— Ничего, — говорю я; меж нами вихрятся неописуе-
мые видения.
— Что-нибудь слышите, какие-то звуки?
— Ничегошеньки. — Только людей, набившихся в поме-
щении за дверью (эксперимент проводился в настоящей
палате), которые клянут свою одну на всех беду, каждым
словом, смешком, кашлем призывая помощь, свет, Бога, в
концето концов...
368
Лот Нарасхват Номер i
Шесть часов спустя уже не в палате, а в своем кабинете
врач вручает мне чек на двадцать долларов, надевает улыбку
так, словно это маска хирурга, и велит прийти снова в следу-
ющий вторник, когда “мы опробуем на вас кое-что еще”.
—А это что было?
— Диэтиламид лизергиновой кислоты двадцать пять.
Я пришел в следующий вторник, и в послеследующий,
и так далее. Шесть недель спустя я купил свой первый чек
травы. Через шесть месяцев я заполучил в этой больнице
место помощника психиатра, белую форму и ключ от каби-
— Мартини, ты уже два дня видишь эти штуки по всей доске. Неуди-
вительно, что я горю. Макмерфи, не понимаю, как ты можешь со-
средоточиться, когда рядом сидит Мартини и галлюцинирует по
десять кадров в минуту1.
Здесь и далее цитаты из романа “Над кукушкиным гнездом” — в пере-
воде В. Голышева.
369
Кен Кизи
нета врача. Обо всем этом и о написанной в результате
книге меня спрашивали бессчетное число раз. Сейчас я
дам ответы — надеюсь, окончательные — на некоторые во-
просы.
Да, Макмерфи — выдумка, вдохновленная затравлен-
ной тоской реальных людей, с которыми я работал в пала-
те и описания которых, как наглядные, так и словесные, да-
вались мне легче, чем что-либо до того или после того; из
этих описаний постепенно вырисовывался абрис героя, в
котором они нуждались.
И — да, я действительно написал книгу про палату и
про наркотики, поверяя, так сказать, одно другим. Через
несколько месяцев я устроился работать в ночную смену с
полуночи до восьми и по пять-шесть часов в день пять дней
в неделю бездельничал, изредка брался за щетку и тряпку,
каждые сорок пять минут навещал с фонариком палаты,
показывался на глаза ночной сестре во время ее часовых
обходов, писал роман и разговаривал с бессонными психа-
ми. Вот вам история. Октябрь, полнолуние, почти Ночь
всех святых, вечер воскресенья (на деле, когда я заступил в
ночную смену, было уже утро понедельника), возвращают-
ся ребята, что отлучались на выходные, расписываются,
будто вернулись до полуночи, иначе их накажут за самовол-
ку, я провожаю их в палату. Ребята возвращаются после вы-
ходных, проведенных у домашнего очага в соку родных и
близких свар — от этого варева они и полезли в самом нача-
ле на стенку, — часто полными маньяками. С теми, кто на-
дрался, обычно проблем не возникает; иные возбуждены
настолько, что приходится сплавлять их на одну ночь на-
верх, в буйное, где их сторожат четыре ночных санитара и
сестра, а не какой-то студентишка.
Я заканчиваю окатывать душем последнего крикливого
забулдыгу, развожу всех по кроваткам и передаю отчеты се-
стре. Та задремывает над бумагами, подшивает их, затем
накидывает лиловый кардиган.
— Оставляю их на ваше попечение, мистер Кизи — или
вас на их попечение. — В дверях она замирает и добавляет: —
37о
Лот Нарасхват Номер i
Кстати... мистер Хаммерквист, когда вернулся вечером,
очень сильно шумел. Обычно он такой тихий...
— Нализался?
— По нему было незаметно. Просто буянил. Все рвался
поговорить о чем-то, истериковал. Он впервые был на вы-
ходных дома. Присмотрите за ним.
= — Ему прописаны какие-то лекарства?
— Пока нет, — сказала она и заперла за собой эмалиро-
ванную стальную дверь.
Мы с Хаммерквистом и сестрой уже пережили одну
сцену с неделю назад, когда он не мог заснуть из-за голов-
ной боли, а она отказывалась дать ему две таблетки аспири-
на, потому что его врач отбыл в отпуск и не оставил ника-
ких указаний насчет лекарств. Он очень искренне, явно
мучаясь от боли, просил ее дать две таблетки аспирина, а
она отказала. Он вернулся в постель; я освещал ему дорогу.
— Простите, — сказал я, когда он выскользнул из матер-
чатых тапок и забрался под одеяло.
Он улыбнулся и дернул плечами:
должен вме-
шаться, чтобы сообщить: я
равным образом участвовал в
этом предприятии на правах
верстальщика и потому несу
ответственность за повторное
использование данного кон-
кретного рисунка — единст-
венного сделанного Кизи на-
броска Макмерфи. В данной
последовательности рисунков
я задействовал персонажей из
“Гйезда”, которые говорят с
Макмёрфи или о нем, и помес-
тил его лицо рядом, дабы до-
олнить
— Задумайся на минуту, Алвин, и представь се-
бе, —голос у него ватный от дыма, — представь, _
что будет с любым из нас, окажись мы в инди-
видуальной терапии с глазу на глаз с мистером
Макмерфи.
371
Кен Кизи
— Все в порядке, друг.
Совершенно искренне. Огромный, вежливый, неуклю-
же-костистый мужчина под тридцать, слетевший с катушек
во время экзаменов на ученую степень в Беркли. Отучив-
шись семь лет и почти защитив докторскую по психологии,
он неожиданно начал обращаться к проводившему собесе-
дование ученому совету “герр доктор”, “ваша честь” и даже
“святейший великий инквизитор, зачем вы склоняете меня
к чаше протухшей мочи?”. Один профессор, его препод по
теории бихейвиористики, позвонил жене, вдвоем они на-
вестили декана, втроем — заставили Хаммерквиста по мно-
жеству веских причин испытать на себе краткосрочное те-
рапевтическое заточение — разумеется, добровольно — до
завершения экзаменов.
—Я съехал, — признавался он, добродушно дергая плеча-
ми. — Когда съезжаешь, тебя на какое-то время ставят в угол.
“Контактен”, как говорят на Совещаниях по оценке
служащих, и таким он был, на моей памяти, всякий раз, ко-
гда мы с ним беседовали после его госпитализации. Поэто-
му когда два часа спустя он повторно пришел к сестре и
спросил, не может ли она позвонить кому-нибудь, чтобы
ему разрешили принять аспирин, а она опять ему отказала,
я осмелел настолько, что, проводив его до койки, сказал се-
стре: мне не кажется, что жалоба мистера Хаммерквиста
лжива и проистекает из обычного ипохондрического син-
дрома; ему на самом деле нужны болеутоляющие. Она зна-
ла, что в подобных ситуациях сестры вольны выдавать ме-
дикаменты, и многие больные без права на лекарства
получали их по усмотрению медсестры.
— Я думаю, он мучается от простой головной боли.
— Возможно, — согласилась она терпеливо и жизнера-
достно.
- Не помню, чтобы он жаловался на мигрень. Честно
говоря, я видел лишь одно проявление егоч:умасшествия —
он кладет кетчуп в кофе.
— Мистер Кизи. — Она принялась старательно застеги-
вать кардиган. — Если вся его проблема в “простой головной
372
Лот Нарасхват Номер i
боли”, мы можем увериться в том, что он выживет и без ас-
пирина, не так ли? А если голова у него не болит, мы, отказы-
вая ему, можем подтолкнуть его к осознанию своей патоло-
гии. Скажите, вы домыли комнату для дневных занятий?
Когда она ушла, я совершил два греха, абсолютно недо-
пустимых для санитара. Во-первых, оставил палату без при-
смотра и сбежал вниз по лестнице мимо ярусов палат на цо-
кольный этаж, открыл шкафчик, где висела моя уличная
куртка с карманами, распухшими от всяких медикаментов,
схватил жестянку с аспирином и поднялся обратно в пала-
ту. Обходя спальни, я положил четыре таблетки аспирина
на тумбочку у койки Хаммерквиста, совершив второй смер-
тельный грех Санитара Психушки — Снабжение Больного
Лекарством Без Надлежащего Разрешения.
За завтраком Хаммерквист выглядел бодрым. Он под-
мигнул мне, размешивая кетчуп в кофе, но больше на кон-
трабандный аспирин не намекал никак. Уйдя со смены в во-
семь, я заглянул в медицинскую библиотеку, где проводил
“К Билли подходит Сканлон.
—Если не отвечаешь на ее вопросы, Мак, этим самым ты признался. Вот так
же тебя давят правительственные гады. И ничего не сделаешь. Единствен-
ное, что можно - взорвать, к свиньям, все это хозяйство... Все взорвать.
373
Кен Кизи
Хардинг улыбается ему и не спеша затягивается сигаретой.
— Против чего голосовать, мой друг? Чтобы сестра больше не имела пра-
ва задавать вопросы на групповом собрании? Чтобы она на нас больше
так не смотрела? Скажите мне, Макмёрфи, против чего голосовать?
много времени, просматривая психиатрические журналы
и фармакологическую периодику в поисках информации о
новых — как их тогда называли — психотомиметиках1. Тем
утром, однако, я прочел все что мог о кетчупе.
В желтеющем трактате “Народные средства” я нако-
нец обнаружил — под заголовком “Как унять вонь” — упо-
минание об антидоте от выделяемого скунсом секрета: ес-
ли ваша собака имела глупость схлестнуться с хорьком и
теперь пахнет, вымойте ее в ванне томатного сока. Содер-
жащаяся в соке уксусная кислота, пояснял автор, нейтра-
лизует раздражающий органы обоняния ингредиент сек-
рета, меркаптан2 под названием “этанэтиол”. Заменить
томатный сок можно и уксусом, и кетчупом. По ходу упоми-
1 Психотомиметики — старое название галлюциногенов вроде
ЛСД и мескалина.
2 Меркаптаны (тиолы, тиоспирты) — группа органических соеди-
нений, содержащих сульфгидрильную (меркапто) группу - SH, свя-
занную с углеводородным радикалом (R=CH3, С2Н5 и др.). Аромати-
ческие тиолы (напр., C6H5SH) называют тйофенолами. Все тиолы
374
Лот Нарасхват Номер i
налось, что именно этанэтиолу обязана своим запахом че-
ловеческая моча.
Сопоставив отказ Хаммерквиста испить чашу протух-
шей мочи докторского совета с кетчуповым бзиком, я диа-
гностировал Подавленную Гомосексуальную Фелляцион-
ную Фантазию, провел пару дней в раздумьях: стоит ли
отдавать мою психологическую добычу на пристрастный
анализ врачей-стажеров и больничного психиатра — и ре-
шил этого не делать: даже если диагноз был корректным,
вряд ли измученному человеку станет лучше, если его пого-
нят по одному из бесконечных фрейдистских лабиринтов
теорий и гипотез. Хаммерквист имел достаточно поводов
5 к беспокойству и без терапевтической группы, которая за-
травит его, требуя доказать, что ложка кетчупа в кофе не
делает человека педиком.
Проявив редкий здравый смысл, я забросил свое психи-
атрическое расследование и—до предупреждения сестры —
почти забыл про этиловый меркаптан, уксусную кислоту да
и самого мистера Хаммерквиста, и он через неделю-другую
растворился в серой, сидевшей тише воды и ниже травы
массе, образованной большинством пациентов.
Тянулась тревожная и нервная ночь, в зарешеченные
окна спален пускала слюни одышливая луна. (Ночи полно-
луния отмечались двойной дозой безумств, неспроста
иных людей в древности обзывали лунатиками...) Я покон-
чил с уборщической рутиной и сел за пишущую машинку на
посту медсестры.
Около половины четвертого подул легкий ветерок —
слишком рано для Ночи всех святых — и возник необыч-
ный эффект: сквозя из спальни в западном крыле через вы-
мытый холл в спальню в восточном крыле, ветер несся по
длинному выложенному плиткой коридору со сверхъесте-
ственным воем, будто бы какой-то великий ветровой дух
учился играть блюз на покрытой плитками трубе девянос-
имеют крайне неприятный запах. Применяются в синтезе лекарст-
венных препаратов, инсектицидов, для ингибирования радикаль-
ных реакций, для одоризации (придания характерного запаха) быто-
вого газа и др.
375
Кен Кизи
та футов в длину. Я закрыл окно в спальне, но внезапные
порывы, отыгрывая короткий начальный рифф, распахи-
вали его вновь. Спальни становились все неспокойнее,
бормотавшие в дреме и стонавшие пациенты, ощутив по-
ток воздуха, садились на своих койках.
Я позвонил на сестринский пост и попросил передать
Вечером, за ужином, он извиняется пе-
ред Хардингом и говорит, что сам не
знает, почему так завелся в библиоте-
ке. Хардинг говорит, что, может быть,
из-за его жены: люди часто от нее заво-
дятся. Макмерфи смотрит в свою чаш-
ку кофе и говорит:
— Не знаю. Я только сегодня с ней по-
знакомился. Не из-за нее же, черт возь-
ми, у меня плохие сны всю неделю.
- Ах, мистер Макмерфи, - кричит
Хардинг, совсем как молоденький ста-
жер, который ходит на собрания, — вы
непременно должны рассказать нам об
этих снах. Подождите, я возьму каран-
даш и блокнот. — Хардингу неловко,
что перед ним извинялись, и он паяс-
ничает. Взял салфетку и ложку и делает
вид, что записывает. ~ Так. Что же
именно вы видели в этих... Э-э... Снах?
376
Лот Нарасхват Номер i
ночной сестре, чтобы она в следующий свой заход принесла
мне большую бутылку кока-колы — пожалуйста. Она выпол-
нила просьбу, я поблагодарил ее, отдал четверть доллара и
попытался разговорить, но она даже не сняла кардиган.
—Все в порядке, мистер Кизи? — Она посмотрела на ме-
ня с профессиональным любопытством; вести светские бе-
седы мне удается очень редко.
— Все нормально. Еще раз спасибо за кока-колу.
377
Кен Кизи
— Звуки машинки не тревожат пациентов, не так ли?
— Никто не жаловался. Если кто-то встает, я прекращаю
печатать и беседую с ним, как и обещал старшей сестре.
Пользоваться по ночам печатной машинкой дозволя-
лось санитарам, которые придумывали для сестринской
начальницы действенные отмазки — сообщали, что пишут
курсовую или заявления о переводе на другую работу.
— Очень хорошо, — сказала она с осуждающим сомне-
нием в голосе и снова меня заперла.
Я пил коку и сливался в экстазе с пишущей машинкой, а
охи, вздохи и вой флейты в холле становились все громче.
Я порадовался, что не принял этой ночью один из наркоти-
ков, что добыл при помощи ключа-мародера: последний
трип, совершенный мной в палате, случился от мощной до-
зы чистого мескалина (столько я потом никогда не прини-
мал и не собираюсь); всякий раз, когда приходила сестра, я
усердно мел пол, пряча от нее зрачки двенадцатого калиб-
ра, а остаток времени горячо препирался с огромной сучко-
ватой сосновой дверью на другом конце кабинета; в конце
концов я взял мел, провел между нами широкую желтую ли-
нию и сказал двери:
— Ты оставайся по ту. сторону, лупоглазый сукин сын, а
я останусь по эту! — ...в общем, в тот момент я подзавязал с
наркотиками, и очень удачно: луна распускала нюни, часы
“Ай-би-эм” каждую минуту оглашали космос щелчком, Ок-
тябрьский Дух накануне Ночи всех святых репетировал в
обеих палатах джазовый концерт, и вдруг — Господи Иисусе,
кто тут?
Там был Хаммерквист — он обнаружился около меня с
безумным взором и растрепанными волосами, и смотрелся
как рехнувшийся композитор, сочинивший вечернюю сим-
фонию для флейты и сомнамбулы.
— Хаммерквист! Что ж это вы не спите...
— Крыса есть крыса, дерьмовый твердый хрящ, жрет
мой мозг под затылком, ворует речь, душу, все мои запис-
ные книжки в ее животе, она изгрызла все желтыми зубами
пишущей машинки. Кто станет терпеть крысу-вора? Кто?
378
Лот Нарасхват Номер i
Вопрос, казалось, был обращен не ко мне, но к толпе
иных собравшихся в кабинете сущностей.
— Вонючка, пожиратель яиц пожиратель цыплят рыс-
кает крадет вонючка всю ночь маскируется, не думаете ли
вы, джентльмены, что мы смиримся с гидрофобией? Даже
в школьном сортире? Мистер кровосос хворь вор стоит
подсудимый.
Не замечая меня, он говорил с какой-то зловещей деле-
гацией столь яростно и непреклонно, что я не осмеливал-
ся его перебить.
— Пожиратель мертвецов сидит и ждет, джентльмены;
что скажете? — Он обвел глазами ярко освещенный каби-
нет. — Каков ваш вердикт и приговор вампиру взломщику
кухонь?
Пощады я не ждал, ибо ощущал себя чужим всей его
галлюцинируемой делегации, за исключением, быть мо-
жет, сучковатой сосновой двери, да и с ней мы не слишком
ладили; оттого я попытался на ходу сделать заявление:
— Мистер Хаммерквист, это всего лишь курсовая рабо-
та. Я просто...
— Мистер Кизи...
Теперь он смотрел на меня. Взял в руки пустую бутылку
из-под коки и улыбался.
— ...знаете ли вы, что бутылку можно использовать как
оружие?
— Наверное. Но, мистер Хаммерквист, послушайте, я
всего лишь...
— Как орудие возмездия — понимаете? Освобождения. От-
даете ли вы себе отчет, мистер Кизи, в том, что кто-то мог
поднять эту бутылку на санитара, оглушить его и добиться
освобождения?
Я беспомощно кивнул. Он стоял за моей спиной. Теле-
фон — на другом конце кабинета, на стене у сучковатой со-
сновой двери. Защищаться я мог только своим тезаурусом.
— Мистер Кизи... — Он говорил тихо и решительно. —
Зачем вы дали мне аспирин? Вы саботируете указания ком-
петентного обученного персонала?
379
Кен Кизи
Во время рассказа Хардинг возбуждается, забывает про свои руки,
и они ткут из воздуха картину, такую ясную, что можно видеть глаза-
ми, вытанцовывают рассказ под музыку его голоса, как две краси-
вые балерины в белом. Его руки могут быть чем угодно.
». ....
Вдохновение. Редкий и ненадежный товар, нераскла-
дываемый на формулы, недоступный по требованию. Поч-
ти все, что можно сказать о кочевых повадках Вдохнове-
ния — это что в одних областях оно проявляется чаще,
380
Лот Нарасхват Номер i
— У-уу — вопит кто-то на верхнем этаже.
— Это фоган, — говорит Сканлон и глядит на потолок. Он не хочет за-
мечать Макмерфи. — Горлан Гроган. Несколько лет назад прошел через
наше отделение. Не хотел вести себя тихо, как велит мисс Гнусен, по-
мнишь его, Билли? Все “уу, у-у", я думал, прямо рехнусь. С этими остоло-
пами одно только можно — кинуть им пару гранат в спальню. Все равно
от них никакой пользы...
1Ьрлан 1фоган. Отрезал мошонку, истек кровью прямо на стульчаке в
уборной, там было еще человек пять, и ничего не заметили, пока он не
.свалился на пол мертвый.________________________________________
381
Кен Кизи
нежели в других, и что области, где это явление гостит на-
иболее часто, неукоснительнее прочих игнорируются
людьми, в особенности — американцами. Мы не в состоя-
нии добиться блистательного сцепления, пока нас по-на-
стоящему не зацепит, да и то на это можно лишь надеяться.
Я повернулся на стуле и встретил стигийский Хаммерквис-
тов взгляд:
— Затем, мистер Хаммерквист, что я слышал, будто ас-
пирин иногда нейтрализует действие меркаптана этанэти-
ола.
Выражение “взорвало мозги” появилось годы спустя и
от частого употребления поистрепалось — оно использует-
ся в основном для того, чтобы описать каждодневные пер-
турбации вроде прослушивания нового рок-риффа или
столкновения с несколько эксцентричным результатом
будничного действия, но вообразите на секунду, что тут
имеется в виду на самом деле: не просто шок или открытие,
но такое, что прибывает на вашей-собственной, родной
волне — и перегружает все ваши хилые бороздочки разума,
и выносит допущения перспектив за все те горизонты, ко-
торые вы уверенно считали напрочь неколебимыми. Ил-
люзия, взрываемая собственными законами. Фантазия,
расщепляемая фантастическими мотыльками.
Я рискнул, предположив, что моя ложь насчет аспири-
на окажется на той же волне, что и диагностированный
мною уриновый синдром — то есть рисковал даже дважды,
— и увидел, как мои предположения прочищают мозги Хам-
мерквиста, избавляя их от всех прочих мелочных иллюзий.
Окоченев от изумления, он долгий миг взирал на меня вы-
таращенными глазами, а затем, потрясенный и начисто
сбитый с панталыку, поставил бутылку на стол и заковылял
по холлу к своей койке.
То была лишь уловка (любой сотворенный человеком
взрыв мозгов, разумеется, лишь уловка), но ее достало, что-
бы развеять зловещий фарс паранойи мистера Хаммеркви-
ста; через неделю он по своей воле освободился и отчалил
в неизвестном направлении.
382
Лот Нарасхват Номер i
А кто записал сведения в вахтенный журнал, тому против фамилии
в списке ставят птичку и завтра позволят спать допоздна.
В течение этой последней недели мы не разговарива-
ли, я никогда больше его не видел и о нем не слышал. Если
однажды он прочтет эти строки, надеюсь, они убедят его в
том, что его помешательство было расстроено в ту осенен-
ную луной ночь не каким-то там оккультным провозвести-
ем, но всамделишным вдохновением.
383
Кен Кизи
Отсюда мы переходим к последнему вопросу: если ре-
альные люди и ситуации сотворили персонажей второго
плана, а тоска этих людей отлила фигуру героя, откуда по-
явился непосредственно рассказчик? Что сотворило Вож-
дя Швабру?
Обычно я утверждал, что моего Вождя-рассказчика со-
творил пейот, поскольку первые три страницы я написал по-
сле того, как заглотил восемь маленьких кактусов. Книга
многократно переписывалась, но эти страницы почти пол-
ностью избежали правки; из их источника я черпал энтузи-
азм и понимание, которыми наделен рассказчик, на протя-
жение десяти месяцев, что ушли на сочинение романа. Тот
факт, что рассказчику случилось стать индейцем, хотя знако-
мых индейцев у меня тогда не было, я приписывал общеиз-
вестной близости пейота и некоторых племен юго-запада:
— Репутация наркотика неизбежно заставляет вспом-
нить наших краснокожих братьев, — так я объяснял это
восхищенным поклонникам.
Теперь я так не думаю.
После долгих лет эйфории от осознания собственной
гениальности, проявившейся в столь замечательном (если
не шедевральном) штрихе, я был уведомлен о том, что не-
кое создание изрядно рассержено на обнаглевшего телегра-
фиста, который приписывал себе входящие сообщения,
как если бы телефонная трубка сама отвечала на звонки.
— Мистер Бромден советует вам перестать твердить,
будто вы его создали, — уведомили меня. — Остановитесь, а
не то рискуете пасть жертвой собственной тщеславной глу-
пости.
—А что вы имеете в виду? — осведомился я. — От звания
гения не отказываются после первой пустой угрозы...
384
Лот Нарасхват Номер i
— Если вы продолжаете думать, что индеец был вашим
созданием, не придете ли вы в финале к мысли, что сами
являетесь созданием Тома Вулфа?
Я вынужден был признать, что это соображение разум-
но, однако я по-прежнему не готов отказаться от излюблен-
ного утверждения, во всяком случае — не после смутного го-
лословного уведомления.
— Я поверю, если он скажет мне об этом сам.
Можно подумать, я ожидал, что во сне ко мне явится ог-
ромный индеец, ошеломляющий и призрачный, в бисере и
оленьей коже, и провозгласит:
—Аз... есмь сущность, что го-
ворила твоими словами. Я
должен был рассказать тво-
им людям об изощренном
надругательстве над че-
ловеческой душой. Ты
был полезен в качест-
ве передатчика. Если
тебе нужно чем-то гор-
диться — гордись сво-
ей полезностью.
Вместо этого однажды ночью из трубки с ДМТ* 1 вы-
нырнул пухлый и вечный призрак Лу Костелло2. Тридцать
секунд он скакал вокруг, шевеля толстым пальцем — “Ууу,
1 ДМТ— диметилтриптамин, натуральный или синтетический галлю-
циногенный наркотик (C12H16N2), воздействие которого сходно с
действием ЛСД, однако проходит быстрее.
2 Лу Костелло (Луис Фрэнсис Кристилло, 1906-1959) - американ-
ский актер и комик.
385
Кен Кизи
нехоро-оший мальчик!” — и бранил меня за то, что я думал,
будто он умер.
— Что это за мысль такая, я тя спрашиваю? Как это я мог
умереть? Я — смешной паренек, меня любят, надо мной сме-
ются. Разве я не был тут раньше любого из актеров, кото-
рые меня играют? Ты хочешь, чтобы я на месте рассеялся,
потому что какой-то старый сморчок дал дуба в Тарзане?
Пфе! А что касается Вождя Бромдена, ты пожил с ним до-
статочно; если ты не смог оценить сие по достоинству—тем
хуже для тебя!
Он еще разок укоризненно фыркнул — и втянулся об-
ратно в вечность.
С тяжелым вздохом я отказываюсь от своего утвержде-
ния, ощущая себя на редкость хорошо и даже пропорцио-
нально сверх того, невзирая на выговор и отказ от доро-
гого сердцу трофея; есть что-то утешительное в том, что
тебя посрамил сам Лу Ко-
стелло.
Я, кажется, получил
от индейца еще одно из-
вестие. Из Канады при-
шло письмо, подписан-
ное “Вождь Бромден”.
Он писал, что женился и
развелся, работает убор-
щиком в доме отдыха,
вполне себе счастлив. Он
послал мне вот эту кар-
тинку, нарисованную, по
его словам, Риком Гриф-
фином1. Я получаю мно-
жество странных писем;
никогда не знаешь, ве-
рить им или нет.
1 Рик Гриффин (Ричард Олден Гриффин, 1944-1991) — американ-
ский художник, один из ведущих дизайнеров психоделических посте-
ров 60-х.
386
Лот Нарасхват Номер i
ствующим текстом.
...вот так молодой автор и обнаружил: он
1 полезен не только тем, что изобрел ори-
гинальную летающую машину и топливо,
но и тем, что создал философию из ряда
вон, и эта философия была ключом к
зажиганию. Машина бы поехала, ес-
ли б автор на ней удержался.
Следует надеяться, что в будущих изданиях Гнезда кукуш-
ки” эти рисунки и скетчи будут помещены рядом с соответ-
Кен Кизи
Вижу, как папа выскакивает из лощины и замедляет шаг, чтобы прице-
литься в оленя с шестиконечными рогами, убегающего в кедровник. За-
ряд за зарядом выпускает он из ствола и только поднимает пыль вокруг
оленя. Я выхожу из лощины за папой и со второго выстрела кладу оленя —
он уже взбегал по голому склону плато. Я улыбаюсь папе.
В первый раз вижу, чтобы ты промазал, папа.
Глаз уже не тот, сынок. Прицел удержать не могу. Мушка у меня сейчас дрожала,
как хвосту собаки, которая какает персиковыми косточками.
Папа, послушай меня: кактусовая водка Сида состарит тебя раньше времени.
Сынок, кто пьет кактусовую водку Сида, тот уже состарился раньше времени.
Пойдем освежуем, пока мухи не отложили в нем яйца.
(Гончая лает в тумане, она заблудилась и мечется в испуге, оттого что не
видит. На земле никаких следов, кроме ее собственных, она водит крас-
388
Лот Нарасхват Номер i
ным резиновым носом, но запахов тоже никаких, пахнет только ее стра-
хом, который ошпаривает ей нутро, как пар.) И меня ошпарит так же, и я
расскажу наконец обо всем - о больнице, о ней, о здешних людях... И о
Макмерфи. Я так давно молчу, что меня прорвет, как плотину в паводок, и
вы подумаете, что человек, рассказывающий такое, несет ахинею, подума-
ете, что такой жути в жизни не случается, такие ужасы не могут быть прав-
дой. Но прошу вас. Мне еще трудно собраться с мыслями, когда я об этом
думаю. Но все — правда, даже если этого не случилось.
389
Кен Кизи
Восемь двадцать, вносят карты и головоломки...
390
Лот Нарасхват Номер i
кто не смеет засмеяться в полный голос - вся медицина сбежится с блок-
нотами и кучей вопросов) и пишут письма желтыми изжеванными огрыз-
ками карандашей.
391
Кен Кизи
Напротив острых с другой стороны — отходы комбинатского производст-
ва, хроники. Этих держат в больнице не для починки, а просто чтобы не
гуляли по улице, не позорили марку. Хроники здесь навсегда, признаются
врачи. Хроники делятся на самоходов вроде меня — эти еще передвигают-
ся, если их кормить, — на катальщиков и овощей. Мы, хроники, то есть
большинство из нас, — это машины с внутренними неисправностями, ко-
торые нельзя починить, — врожденными неисправностями или набиты-
ми, оттого что человек много лет налетал лицом на твердые вещи и к то-
му времени, когда больница подобрала его, он уже догнивал на пустыре.
392
Лот Нарасхват Номер i
Длинный, мослатый, беззубый
старый швед, помешанный на чи-
стоте, — санитары прозвали его
Джордж-Рукомойник — шел по ко-
ридору, шаркая ногами и откло-
нившись далеко назад, так что но-
ги шли впереди головы (откиды-
вается назад, чтобы лицо было
подальше от того, с кем говорит),
остановился перед Макмерфи и
пробормотал что-то себе в руку.
Джордж был очень застенчивый.
Глаз его не было видно потому,
что они сидели очень глубоко в
черепе, а почти все остальные ча-
сти лица он закрывал большой ла-
донью. Тело у него было похоже
на мачту, а на верхушке, как воро-
нье гнездо, раскачивалась голова.
Ракли поднимает голову. Память
шуршит о чем-то в попорченном ме-
ханизме. Он краснеет, и сосуды заку-
пориваются с одного конца. От это-
го его распирает так, что он едва
может протиснуть свистящий звучок
сквозь горло. В углах рта вздуваются
пузыри, он сильно двигает подбо-
родком, пытается что-то сказать. Ко-
гда ему удается выдавить несколько
слов, это — тихий хрип, и от него мо-
роз идет по коже: “Н-н-на... жену!
Н-н-на... жену!” От натуги он тут же
теряет сознание.
393
Кен Кизи
Из тумана, чуть ниже меня, выплывает хро-
ник. Это старик полковник Маттерсон чита-
ет письмена морщин на длинной желтой ла-
дони. Смотрю на него внимательно, потому
что вижу его, наверно, в последний раз. Ли-
цо огромное, невыносимо смотреть. Каж-
дый волос и морщина большие, будто гляжу
на него в микроскоп. Вижу его так ясно, что
вижу всю его жизнь. На лице шестьдесят лет
юго-западных военных лагерей, оно изрыто
окованными сталью колесами зарядных
ящиков, стерто до кости тысячами ног в
двухдневных марш-бросках.
Он выпрямляет длинную ладонь, подносит к
глазам, щурится и пальцем другой руки, мо-
реным и лакированным, как приклад, от
въевшегося никотина, подчеркивает на ней
слова. Голос у него низкий, медленный, тер-
пеливый, и вижу, как выходят из его хрупких
губ тяжелые и темные слова.
— Так... Флаг — это... А-а-мери-ка. Америка —
это... Слива. Персик. Арбуз. Америка — это...
Леденец. Тыквенное семечко. Америка — это
телевизор. г
лет мертвый.
Пит был хроником всю жизнь. Хотя в больницу он попал на шестом
десятке, он всегда был хроником. На голове у него две большие вмя-
тины, с одной стороны и с другой, — врач, принимавший роды, при-
хватил ему череп щипцами, когда вытаскивал наружу.
— Ничего не могу поделать. Я родился по ошибке. Снес столько
обид, что умер. Я родился мертвым. Ничего не могу поделать. Я ус-
тал. Опустил руки. У вас есть надежда. Я снес столько обид, что ро-|
дился мертвым. Вам легко досталось. Я родился мертвым, и жизнь
была тяжелой. Я устал. Уггал говорить и стоять. Я пятьдесят пять *
394
Лот Нарасхват Номер j
А вот и Билли Биббит, появляется оттуда же, откуда Пит. Потянулись друг
за другом посмотреть на меня в последний раз. Знаю, Билли от меня в
двух-трех шагах, но он такой крохотный, что. кажется, до него километр.
Тянется ко мне лицом, как нищий, просит гораздо больше, чем ему могут
дать. Открывает рот, как кукла.
— Даже когда п-предложение делал, и то сплоховал. Я сказал: “М-милая,
будь моей ж-ж-ж-ж...” И она расхохоталась.
Однажды днем, давно, не помню когда, нас повели на улицу, но по дороге
мы задержались, сели кто в вестибюле на больших, обитых пластиком ди-
ванах, кто на дворе под двухчасовым солнцем, и один санитар стал зво-
нить букмекеру; а мать Билли, воспользовавшись случаем, вышла из-за сто-
ла, взяла своего мальчика за руку и уселась с ним на траве неподалеку от
меня. Она сидела выпрямившись, туго обтянутая на сгибе, вытянув перед
собой короткие круглые ноги в чулках, цветом похожих на колбасные
шкурки, а Билли лег рядом, положил ей голову на колени, и она стала ще-
котать ему ухо одуванчиком. Билли говорил о том, что надо подыскать же-
ну и поступить куда-нибудь в колледж. Мать щекотала его и смеялась над
этими глупостями.
— Милый, у тебя еще сколько угодно времени. У тебя вся жизнь впереди.
— Мама, мне т-т-тридцать один год!
395
Кен Кизи
— Эх, пивка, что ли, ночь впереди
длинная, — слышу, шепчет один са-
нитар другому. Резиновые подошвы
упискивают к сестринскому' посту,
там холодильник. — Любишь пиво,
штучка с родинкой? Ночь-то длин-
ная.
Человек наверху замолк. Низкий вой машин в стенах все тише, тише и сгу-
делся вовсе. Тишина в больнице — только мягкий, войлочный рокот где-
то далеко в утробе дома, звук, которого я раньше не замечал, — вроде то-
го, что слышишь ночью на плотине большой электростанции. Басовитая,
неуемная, зверская мощь.
396
Лот Нарасхват Номер i
Все рабочие движутся одинаково* скользя-
щей легкой походкой, плавными броска-
ми. Никто не спешит. Он останавливается
на секунду, поворачивает регулятор, нажи-
/ мает кнопку, включает рубильник, искры
: f от контактов озаряют одну сторону его ли-
j ца белым светом, как молния, и он бежит
? дальше вверх по стальным ступенькам, по
шишковатому железному мостику — прохо-
дят друг мимо друга стремительно и вплот-
З^ную, шлепнув мокрым боком о мокрый бок,
как лосось хвостом по воде, опять останавливается, высекает молнию из друго-
го выключателя, бежит дальше. Они мелькают со всех сторон, насколько хвата-
ет глаз, — эти картины-вспышки с неживыми сонными лицами рабочих.
Рабочий закрыл глаза на бегу и упал как подкошенный; два его товарища, бежав-
шие мимо, хватают его и на ходу забрасывают боком в топку. Печь ухает огнен-
ным жаром, и слышу, как лопаются тысячи радиоламп, словно шагаешь по полю
со стручками. Этот звук смешивается с рычанием и лязгом остальных машин.
В нем слышен ритм, громовой пульс.
397
Кен Кизи
боюсь”, или “Умираю от цирроза”, или “Я повязан-с механизмами, и все
меня пинают”. Я могу прочесть все таблички, какой бы ни был мелкий
шрифт. Некоторые лица озираются и могли бы прочесть чужие таблички,
если бы захотели, — но что толку? Лица пролетают мимо меня в тумане,
как конфетти.
398
Лот Нарасхват Номер 1
Лады, Вождь, где бы вы ни были,
Это мистер Тёркл тащит меня за руку
из тумана, трясет меня и улыбается. Он
говорит: — Вам приснился плохой сон,
миста Бромден. — Он санитар, один де-
журит долгую ночную смену с одиннад-
цати до семи, старый негр с широкой
сонной улыбкой и длинной шаткой ше-
ей.Запах от него такой, как будто он
немного выпил. — Ну-ка, усните, миста
Бррмден.
мы знаем, что у вас все ништяк.
Хорошенько высыпайтесь, и если
по ходу драмы понадобится Индейский Супергерой, который остановит
сражение, предложив собраться на совет и раскурить трубку мира, вы на-
значаетесь ответственным за первую затяжку...
399
L ±.
Что до всех остальных... взгляните сюда. Вот так. Проли-
стайте заплесневелые рукописные страницы “Блажи”. Разо-
брать его почерк все равно не может никто.
Да уж; не слишком ли быстро летят годы? Гляньте-ка. Ме-
ня зацепил 1964-й. Почему мы не можем пройти мимо шестьде-
сят четвертого? В тот год шутки ради голосовали за Барри* 1.
Подумать только, раздумчивый Профессор пойман в припад-
ке ностальгического паралича, он вспоминает жаркие летние
деньки, когда страна клонилась вправо, а мотоцикл “триумф”
(500 и больше куб см) был привязан к задней платформе.
К сожалению, на сей раз этот лот не будет... я повторяю...
не будет выставлен на продажу, мы придержим его на неопре-
деленное время и позднее продемонстрируем полновесно,
без сокращений, во всем сиянии его славы. Верно, Мэл?
Не слушайте его, ребята. Вот .
Вт оно, во всей своей полноте, показывается .
Fвпервые. (Ну—не совсем. На памятных выход-
ных мы посмотрели его от начала и до конца.)
Автобусное Кино! Год жизни, сконденсирован-
ный в тридцать часов фильма. Припрятанный
|вст тут на двух рядах полок. Все для вас, ребя-
gjhft та, в современной упаковке... хе-хе... /
Впрочем, нам нужно отделаться еще много от чего,
прежде чем пропалывать и жать всходы на этом поле.
Пусть оно получше удобрится компостом, Мэл. Вот еще
кое-что из прошлого, вам, ребята, понравится. Мы его не-
много почистили, все-таки чистота — залог здоровья.
Этот Лот датируется 65-м или 66-м годом, когда во вре-
мя первой серии экспериментов слова и образы были пред-
1 Барри Моррис Голдуотер (1909-1998) — политический деятель,
крайний консерватор, в 1964 г. кандидат в президенты от Республи-
канской партии.
400
Лот Нарасхват Номер i
намеренно наложены друг на друга необычным манером,
требуя от читателя-зрителя сознательной попытки увязать
первые и вторые в складный замысел.
Немного погодя участники эксперимента решили, что
для восприятия зашифрованных образов неуклюжие мус-
кульные движения уже не обязательны.
Сенсоры и рецепторы в их сознании без труда постига-
ли гештальт-соед мнения, что позволяло экспериментато-
рам следовать за распухающим фургоном неуместной ин-
формации сквозь на первый взгляд невозможную фабулу.
Я отдаю себе отчет, что оставшийся двумозгий пример
давнего эксперимента покажется кустарным тем нынеш-
ним исследователям-универсалам из сообществ дилетан-
тов, что усваивают современную электронную иррелевант-
ность с простотаки изворотливой виртуозностью.
И все же я уверен, что вы насладитесь старомодными
попытками наполнить плоскую страницу выражениями
мысли и мечты настолько, насколько позволяет это наш пе-
стрый транспорт.
Однако прежде чем приступить, разрешите мне ука-
зать на новейший атрибут данного Лота. Перед вами — не
только киносценарий, что планируется, не вырезав ни од-
ного тяжеловесного слова и ни одной хаотической сцены,
преобразить в полнометражный художественный фильм, в
котором заняты (поскольку братья Маркс1 более недоступ-
ны): Команда Пляжных Тусовщиков (Аннет Фуничелло,
Фрэнки Авалон, Дон Риклс2 и Мотоциклетная Банда); пе-
ред вами еще и Книга-Раскраска для Больших Детей.
Что приводит нас к сущности ГИГАНТСКОГО РАС-
КРАСОЧНОГО КОНКУРСА. “Бестрепетные Трипы” без
обмана предлагают вам принять участие в конкурсе, пред-
1 Братья Маркс — знаменитое американское комедийное трио:
Гтаучо (Джулиус) (1890-1977), Чико (Леонард) (1887-1961) и Харпо
(Артур) (1887-1964). Двое других братьев, Гуммо (Милтон)
(1892-1977) и Зеппо (Герберт) (1901-1979) выступали с ними на ран-
нем этапе общей карьеры.
2 Аннет Фуничелло (р. 1942),Фрэнки Авалон (р. 1944),Дон
Риклс (р. 1926) — американские актеры, звезды “пляжных” филь-
мов середины 60-х годов.
401
Кен Кизи
восхищая издание “По Ту Сторону Границы’1 в сверкающем
полноцветном варианте.
Победителям ГИГАНТСКОГО РАСКРАСОЧНОГО
КОНКУРСА будет предоставлена возможность раскрасить
все страницы сценария. А также сняться в эпизодах в трех-
серийном шестичасовом эпосе в “Техниколоре”.
Победители будут определены жюри из трех судей на
нью-йоркской художественной выставке, где ваши работы
будут выставлены на всеобщее обозрение на, может быть,
весьма долгий срок.
Если вам это интересно, раскрасьте одну или более
страниц сценария фломастерами, акварелью, цветными
карандашами или другими излюбленными вами раскрасоч-
ными средствами и отошлите нам вместе со следующим ку-
поном:
РЕЗАТЬ
ГИГАНТСКИЙ РАСКРАСОЧНЫЙ
КОНКУРС
МАРШРУТ 8 А\Я 477
ПЛЕЗАНТ-ХИЛЛ, ОРЕГОН
97401
— — — ТУТ — — — — — — — -
Я представляю эту работу на ГИГАНТСКИЙ РАСКРА- i
СОЧНЫЙ КОНКУРС. Прошу вас, отнеситесь к ней I
максимально снисходительно! Понимаю, что если 1
не окажусь в числе победителей, вы мне никогда не 1
напишете и я вряд ли вновь увижу раскрашенные '
мною страницы. Но если, с другой стороны, мои тру- |
ды порадуют ваш глаз и я войду в число избранных,
вот мои координаты: j
ИМЯ
УЛИЦА
I ГОРОД----------------------------------------ШТАТ ----------------------------ИНДЕКС--------------- ]
I
Примечание: асе рисунки становятся собственностью... а... хм... Проказницких Архивов. Конкурс заканчивается 18 июля 1975 г. 1
ПРИЗЫ!
ПРИЗ $250
СЛЕДУЮЩИЕ ДЕСЯТЬ ПРИЗОВ:
бесплатная подписка на первое издание
“ПЛЕВКА В ОКЕАН”,
ПРИЗ $50
грядущего журнала
от “Бестрепетных Трипов”.
Покончив с подробностями, я предлагаю вас расслабить-
ся и насладиться следующим, наиглавнейшим произведе-
нием ГАРАЖНОЙ РАСПРОДАЖИ КЕНА КИЗИ:
нием 1АРАЖНОИ РАСПРОДАЖИ КЕНА КИЗИ:
ЛОТ НАРАСХВАТ НОМЕР 2
чуть-чуть ностальгических бликов образца 1966 года под названием...
ПО ТУ СТОРОНУ
ГРАНИЦЫ
лродог
О
Медленно и панорамно - звезды, забродившие в густой осенней ночи; отвне ее мы
слышим бесплотнодраматическое повествование орсонузллсовского
•тоск
пек
_ ГPQLiCE
NOMER
ANY*
ГЛАСА НЕБЕСНОГО
Жил да был молодец американского происхождения, и решил он, что по-
стиг Великую Тайну, Отмычку к Космосу, Абсолютный Ответ на Вековой Во-
прос, коим задавался всякий Волшебник, Алхимик и Мистик, что вперял любо-
пытный взор свой в Ошеломляющие Небеса, всякий Доктор, Ученый и
Исследователь, что бродил по Путаным Путям мира сего, всякий Философ, Свя-
той и Политик, слышавший Загадочную Песнь в биении Сердца Человеческо-
го... ответ на вопрос - “Что Всем Этим Движет?”
Из звездной развертки ярко и внезапно надвигается город, мы пикируем в неоно-
вый огонь его улиц. Мелькнувшая вдали панорама моста Золотые Ворота являет нам
Норт-Бич Фриско середины шестидесятых и ночную жизнь, что бесстыдно кипит
под крышами домов. На крышах замерли на страже тускло освещенных слуховых окон
вентиляторы из оцинкованного алюминия с выразительным арсеналам телеантенн.
Одна за другой крыши проносятся мимо и наконец останавливаются: мы снижаем-
ся, завидев двух людей - они лежат на животах на спальном мешке, разложенном у
края кровли, они подались вперед, дабы следить за улицей: там остановилась патруль-
ная машина, из нее выбираются два полицейских...
о
Б Е ГЕ М А1 (смотрит вниз; ее большие карие глаза делаются еще больше от электричест- ।
ва теплой осенней ночи со звездами наверху, оттого, что ее парень - рядом, а копы
далеко и кажутся карликами... она шепчет): Вынюхивают. Выслеживают. Как
думаешь, чего они тут ищут?
ДЕ БОРИ (пожимая плечами, создает внеплановый контрапункт к ее мелодраме):
Грааль.
БЕГЕМА: Грааль?
ДЕБОРИ: Святой Грааль с Тайной Вечери. Они получили звонок от неизвестно-
го, тот сообщил, что битник из гаража па Грин-стрит использует Святой Гра-
аль для курения гашиша.
Бегема тихо прыскает, Дебори зевает, копы тычут фонариками в тени и дверные про-
емы, болтая и паясничая - “Стопа атлета2, промежность атлета, подмышка атлета,
О’Коннел... что дальше? Во рту еще не выросли грибы?” - “Неизвестно, чего бы у
тебя зашелушилось, если б ты узнал, где я эту дрянь подцепил...” - во время рутинного
чёса. Бегема, показав им язык, быстро отползает от края и говорит - все еще шепотом...
БЕГЕМА: Пущай выслеживают, легавые следаки.
ДЕБОРИ (отползая к ней, прочищая горло): Так о чем это мы?
БЕГЕМА: Мы, собственно, о... (роскошно перекатывается на бедро и
приподнимается на локте, озорно блазня собеседника задом; настал ее че-
ред шутить шутки с его приказным тоном) ...о новой звуковой систе-
ме, добытой для Крысиного Фестиваля, который будет завтра ночью, о том,
что у нас в кои-то веки есть аппаратура под стать событию — разви-и ни та-ак,
женераль Бонапарт?
ДЕБОРИ: Слышь, не было еще феста, на котором слышны микрофоны.
о
-к ЛОЗ
БЕГЕМА: Сам ты слышь. С новым микшером и колонками, которые взял
напрокат старина Хват, мы задинамим провода так, что блоха перд-
нет — и то будет слышно.
ДЕБОРИ: Надеюсь, слышно будет хотя бы, как Ястребник играет.
БЕГЕМА: Чел, “Свитков Моря” слышно всегда.
ДЕБОРИ: Инструменты - отож!.. Через десять тонн гитарных усилителей, ре-
вербераторов и прочей фигни. А пение—дохлый номер. Пытаться на-
строить микрофоны на голос, чтобы слышно было, да еще чтоб не
заводился, под артиллерийским огнем так называемой психодели-
ческой музыки — все равно что мерить температуру в вулкане рек-
тальным термометром.
БЕГЕМА (уютно подползая поближе). Вы и раньше это говорили, женераль.
ДЕБОРИ: Мы должны расслышать все — слова, музыку, прочий бред, все, -.065
что происходит в зале, — до того, как услышим волны. Примерно вот
так (сабится, дабы продемонстрировать). Знаешь, есть такие качели в пар-
ке аттракционов... как там их — “Ракеты”? “Кувалды”? (вытягивает вперед
руку... его предплечье вяло повисает, кулак становится маятником... другой рукой
толкает кулак, предплечье начинает тихо раскачиваться...) Если приложить
немного силы в направлении качения... (дует на свой кулак, когда тот удаля-
ется от тела, ждет, пока кулак вернется, снова дует...) немного, аккуратно и син-
фазно... (с каждым выдохом кулак качается все более лихо, и Великий Глас возобнови
ляет свое повествование) , ‘
1 Бегема (ивр.) —животное (бегемот — мн. ч.).
2 “Стопа атлета”— грибковое заболевание, характерными признаками которого яв-
ляются покраснение, зуд и шелушащаяся кожа обычно между или около межпальцево- вма
го пространства.
О
оо
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ „.
И, подобно всем Волшебникам, Ученым и Святым до^иего, поларатиним, чтр<ГЕ
постигли Великую Тайну, наш молодой американец думал вот-вот ответитьна во-
прос, что, кажется, неизменно возникает за ответом на “Что Всем Этим Движет?”,
на вопрос куда более интригующего свойства: “Как Мне Всем Этим Управлять?”
Д ЕБОРИ (под чьим дыханием кулак делает наконец “солнышко”). ...пока мы не пре-
вратим то, что называют они Синусоидой, в то, что называют они Пол-
ной Революцией (довольно улыбается собственной нагляд- „ . . _
ной демонстрации). Только — нужно попасть в
Нельзя идти против волн и надеяться их загасить,
не выйдет, сколько усилий ни прикладывай. Услы-*
шишь волны — получишь революцию.
БЕГЕМА: И это вы говорили раньше, женераль...
ДЕБОРИ: Вероятно, мамзель, эти слова вы услышите еще не раз.
БЕГЕМА (глаза закрыты, темные волосы ниспадают, а губы вздыблены
к звездной ночи) Не в следующие пятнадцать-двадцать минут,
лады?
ДЕБОРИ: Я приложу к тому усилия.
(нежно отводит павшую на ее
уповающее лицо прядку волос) Однако же
должен вас предупредить, мамзель Бедовая Пчела, что
запруживание моего неиссякающего гения потребует недю-
жинного отвлекающего маневра...
БЕГЕМА: Недюжинного — типа как?
5
ДЕБОРИ: Недюжинного — типа как...
Два копа с фонариками внезапно выпрыгивают из лестничного лю-
ка на крышу с требованием, “Удостоверения личности, лежебоки!”
Череда событий вдруг прореживается до скоротечных кадров, что запе- *
чатлеяи яркие моменты последовавших бедствий. “Вот так, спасибонь-
ки...” Черные кожаные перчатки обследуют документы в луче зажатого под -«/Йн.
мышкой фонарика. Бегема, застегивая блузку, протестует: “Слышьте,
ребят, мы тут это...” Свет -ей в глаза, “...достаточно
лет, чтобы гулять так поздно, а, мисс? Уже не ребе-
нок, да?” Ступня Дебори сражается с ковбойским сапогом, “...а на квартире у друга вни-
зу стало жарковато, ну, мы и подумали...” Луч света зондирует растрепанные спальни-
ки. “...жалоба — ктото находится на крыше”. Бегема зашнуровывает теннисную
туфлю: “...чего он нам не сказал, гражданин этот, сказал бы, и вас, ребята, не бес-
покоил... ” СВЕТ НАТЫКАЕ ТСЯ НА ПЛАСТИКОВЫЙ ПАКЕТ, ТОРЧАЩИЙ ИЗ-
ПОД МАТРАСА. “...Ё-моё, вон второй”. Бегема выпучивает глаза: “Боженьки, я
ж совсем забыла...” Огромная рука медлит с возвращением водительских прав:
“...во там, О'Коннел?”Дебори оборачивается, буравит Бегему взглядом: “...ух ты, кры-
ша-то у них с сюрпризом”. Рука предъявляет пластиковый пакет другой руке; фонари-
ки светят в одну точку; Дебори реагирует моментально: “Дайте-ка взгля-.«^^мЛ^4й>
нуть!” Хватает пакет. “Следи за ним, Джо!” Пытается
содержимым рот; тут на Дебори набрасывается коп. “...Джо!”
орет. Коп рядом с ней достает пистолет. Коп, что набросился на Дебо-
ри, вопит: “Пристрели его, Джо! Пристрели сукина сына!” Бегема носка?
кивает на пистолет и истерически умоляет: “Нет! Он хороший!” Коп с
пистолетом нерешительно призывает: “Стоять! Стоять! Вы аресто-
ваны!” Рыжеволосый коп отпрыгивает и яростно требует: “Давай,
о
Джо!.. Пристрели его! Стреляй!” Дебори, будучи не в силах проглотить па-
кет, кидает его за край крыши. Пакет летит в переулок. Коп отпускает Дебори и
бросается глядеть в переулочный мрак. “Ах ты мразь сукин сын черножопый!”
Пакет, кружа, падает вниз... Дебори выворачивает шею, чтобы посмотреть, как
сковывают руки ему за спиной “Слушайте, парни... это травка?.. Клянусь Отцом
Небесным...” Рыжеволосый коп одышливо: “...угроза жизни напарника, Джо; его
надо было пристрелить”. Бегема плачет, все еще сдерживая руку Джо с пистоле-
том. “...правда! Он ничего не знал. Это была моя травка. Я тоже клянусь От-
цом Небесным...” Дебори -Джо, который все еще трясется: “...остынь, па-
рень, пожалуйста, а? У меня вот-вот суд по другой заяве...” Рыжеволосый
коп, показывая на следы потасовки в футе от края крыши: “...он бы меня чуть
толкнул, я бы чуть споткнулся — и была бы мне хана,
Джо. Сукина сына надо было пристрелить!”
Лыбящийся коп в рубашке макает большой палец Дебори в чернила и де-
лает отпечаток, “...уже почти ей вставил, да, партнерчик? Страсти
небось прямо кипели...” Крутомордая надзирательница сует трубку
телефона в скованные руки Бегемы. “...спровадили нас в городскую
тюрягу, Макгилликадци. А он правда не знал ничего о травке!” Де- / 1
бори фоткают со вспышкой: фас, профиль, табличка с именем Дебори,
Девлин под суровым подбородкам. На заднем плане - голос из полицей-
ской радиоточки: “Сундук уже в пути, О’Коннел, кого повезем-то?” Беге-
ма с Дебори трясутся в полицейском фургоне. Талое ОКоннела: “...торчки — парочка. Но у
одного сукина сына — Сопротивление При Задержании, а то и Покуше-
. ние На Убийство”. Хлопает дверца. Молоток бьет по подставке: “...скажете
в свою защиту, мистер Дебори?” Дебори - с новой прической, в костюме и гал-
стуке, рядом с адвокатом, Макгилликадди: “Не Виновен, ваша честь”.
Лифт едет вниз, Бегема, насупившись, поглядывает на Дебори (с одной стороны) и зКену ДебЛЯб
бори Бетси (с другой), чьи руки покоятся на плечах двух чистеньких егозливых детей
В отделанной под орех кабинке громыхает голос адвоката: “...чтоб они отложили этот
суд, пока мы расправимся с другим, в Сан-Матео, и пока не примут наше ходатайст-
во о признании ордера недействительным, а также поговорить с рыжим придурком, чтоб
перестал нести чушь о покушении на убийство, и убедить окружного прокурора в Сан-
Матео не отягощать то дело упоминанием этого...” Лифт
(вид сверху) отступает в шахту...
Газетное фото -Дебори и Бегема в суде, Бетси с детьми смотрят на них из зала; Бегема чи-
тает: “...‘поднял их с лежбища на крыше. Пока парочка облачалась, офицер
О’Коннел обнаружил под матрасом пластиковый пакетик. О’Коннел заявил...’
Сволочной сукин сын, мы только обувь и сняли”. Дебори в космическом скафанд- ч
ре на Гала-Крысином Фестивале, по усталым глазам бьет стробоскопический свет. Ре-
портер с микрофоном от переносного магнитофона пытается перереветь рев высоко-
децибельного рока: “Девлин, как, по-вашему, будет развиваться ситуация?” Мать
по телефону, вот-вот разрыдается: “Ах, сыночек, мой сыночек... что ж ты с собою
делаешь-то, а?” Длинноволосое скопище с гитарными чехлами окружает Дебо-
ри на автомобильной, стоянке: “А это, ну, что в Лос-Андже через неделю —
ты как будешь...” Дитя сует в рот ложку овсянки: “Папа, где...” Еще одно куса-
ет тост: “Да, папа, г...” Третье - на детском стульчике: “Па-па-а-а?”
Короткие сцены дробятся до затемнения, уступающего место вялой панораме задней!^
комнаты книжной лавки Хвата; в тусклом сиянии трех свеч видны Друзья Животных, рас
севшиеся на штабелях журналов и книг в мягких обложках. Они терпеливо взирают на Де-
бори, что стоит на коленях пред одной из свеч и читает нацарапанные на планшете
строки. Закончив правку авторучкой, Дебори перечитывает текст про себя,
кривится, потом решает зачесть написанное вслух:
ДЕБОРИ: “Да, друзья мои... я только что миновал поворот на залив Болинас, а
значит, я ныне довольно далеко к северу от Сан-Франциско и довольно
близко к океану, поэтому чего б не закинуться кислой”, (смотрит горе) За-
тем строка пропущена. Затем: “Одиннадцать вече-
ра. Остановился отлить у Форта-Брэгг...” — это чтоб О С
выглядело так, будто я повернул к морю — “...и слышу соленый зов
ветра, буквально чую дух старой изворотливой шалавы...”
В служебной комнате, смежной с озаренным свечами складом, бородач в древнем
очкастом авиашлеме сидит, задрав ноги на стол, пьет вино и исследует шведский фото-
альбом с нагими девицами. Сквозь дверной проем за ним просматривается Дебори - ко-
ленопреклоненный пред свечой, он читает. Еще один молодой парень входит со сто-
роны лавки и направляется к столу. В руках у него - спальник и чемодан. Бородач
заводит речь, не отрываясь от исследований:
БОЙС: Долго еще, мать его за ногу?
ДУРЕМАР: Вот-вот. Предсмертная записка докончена, теперь он ее всем
зачитывает и следит за реакцией.
БОЙС: Надеюсь, нам не нужно ждать, пока слушатели ее обозрят и обкритику-
ют? Я хочу уже на все забить и выгрести наружу за какой-нибудь киской.
В комнате Дебори все еще предается чтению; камера скользит по вниматель-
ным лицам: Бегема - глаза светятся от слез; Бетси - глядит в пол; Клод и Бланш -
таращатся на свечку; адвокат - закатывает глаза, давясь возмущением... л
ДЕБОРИ (сипло и прочувствованно): “Океан, Океан, Океан, я буду смеяться последним.
На сей раз я тебя разобью. Я стопами своими пробуравлю твой рифленый
морской песок...”
оо
Опять Бойс-переворачивает страницу и отхлебывает вина. Дуремар растянул-
ся на скамье, подложив под голову спальник. х
ДУРЕМАР (не открывая глаз) Слышь, Бойс, бляха-муха, если решишь свалить по-
охотиться на девочек до того, как закончится эта сцена, разбуди меня.
БОЙС (хрюкает, отпивает вина) Блин, кому он собирается посылать записку-то? Гер-
бу Кэйну1?
ДУРЕМАР (почтиуже заснул) Деборину родственнику... тот на Деборином “додже” помчится на север,
до самой Эврики, остановится на подходящей скале, оставит записку на
приборном щитке, а на берегу — Деборины расписные туфли.
БОЙС: А чего этот родственник будет делать потом? Пешедралить и автосто-
пить триста миль до города, чтобы поспеть к сенсации в “Хро-
нике”?
Но Дуремар уже похрапывает. А в комнате Дебори заканчивает а за-
пиской:
ДЕБОРИ (читая с некоторым трудом) “И прошу вас продолжать дело Фести-
валя таким, как мы его задумывали, а я посмотрю, чем могу помочь... с
той стороны. Звучит сурово и жутко, Друзья Животных, я знаю, и мне противно празд-
новать труса... но ничего не попишешь... наш корабль избавится от якоря судеб-
ной системы и поплывет дальше, так что — ничего не попишешь. Не-штур-
ман не может управлять, будучи средоточием движения. Маловато
шансов на дезориентацию. До скорой встречи — на том или ином плане
бытия. С любовью, Девлин Дебори”.
1 Герб Кэйн (1916-1997)-американский журналист, с 1930-х годов и до своей смерти — ав-
тор колонки в газете “Сан-Франциско Кроникл” под названием “Для меня это новость”.
Он закрывает записную книжку и передает ее Бетси. Следует длинная пауза, по-
том адвокат, не в силах более сдерживаться, воздевает руки и отворачивается:
МАКГИЛЛИКАДДИ: Бред, какой бред...
ДЕБОРИ (выпрямляется и потягивается): Послание Неонового Пророка из
соленой могилы; как оно вам?
МАКГИЛЛИКАДДИ: Бредово.
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Дев, это динамит. Заполучи ты на этот пус-
тячный текст авторские права — озолотился бы.
ДЕБОРИ: Чуток удачи — и следующее послание придет из какого-нибудь за- LOS ANGEUBS
литого солнцем захолустья к югу от благословенной границы.
БЕГЕМА: А как ты узнаешь, куца его слать? Мы в следующую субботу будем в
Лос-Андже, зуб даю.
ХВАТ: Фифи Лямур сказал, что можно остановиться у него в Пасадене.
ДЕБОРИ: Адрес знаешь?
ХВАТ: Я — нет. Клод?
КЛОД (продолжая таращиться на свечку): Я адреса не знаю, но это в пасаденских
“Пещерах Радости”. “Пещер Радости” много быть не может, даже в I
не, так что, думаю, мы их отыщем.
ХВАТ: Как насчет “Пасадена, Друзьям Животных, до востребования”?
ДЕБОРИ: Нет, после того, как я завтра не явлюсь в суд, пись-
ма Друзьям Животных могут отслеживаться. Я буду по- * "
сылать их... Людям Икс, до востребования, Пасадена, Кали-
форния. Каково, а — Люди Икс?
МАКГИЛЛИКАДДИ: Все бредовее и бредовее. Слушайте, даже если вся эта херня выгорит,
PA5ADENA
даже если вам удастся липовое самоубийство, что вы, черт вас дери, будете у
там делать — среди ослов и кактусов? '' 1 |
ДЕБОРИ (тихо, массируя затекшую шею): Буду отдыхать, Макгилликадди. Я иссяк. •
Буду отдыхать. Отдыхать, медитировать, слушать волны безмолвной матушки- \
земли и искать Путь, безмятежно искать Путь...
Оглушительно сбавив газ, разрисованный грузовик Бойса врезается в стадо ребристых и пыль-
ных мексиканских буренок, заставляя напуганных зверей хаваться в густом подлеске по обе сто-
роны изрытой колеями односторонней дороги, чудесно лавирует между животными,
ряется никого не задеть и вновь наращивает скорость, выехав на свободный путь.
Внутри под орущее мелодии мариачи радио и сумбурный дребезг грузовика Де-
бори, Дуремар и Бойс, разде-
тые до трусов, что есть
силы
боковые дверцы *bi
" отсутствуют как 11
класс, Бойс хлещет “Бакарди” из гор- 1
лышка, Дебори курит громадный косяк, забитый в **
коричневую бумагу, Дуремар, скрестив ноги, восседает на палу ’
промеж колышащейся мешанины кастрюль, горшков, инструментов I •
и книг, он согнулся и забивает в радостном сосредоточении еще один косяк, а Бойс крутит ба- |
ранку туда-сюда, стараясь объезжать рытвины В проемах мелькают горячие зеленые джунгли. I
Броненосцы суетливо убредают прочь с дороги. Пожилой дровосек в сомбреро тянет груженного хворостом осла в канаву Щ
оборачивается и провожает взглядом ревущий грузовик, что оставляет позади музыку и взрывы хохота в шлейфе пыли. ,
Из много пылевого облака восстают ЗАГЛАВНЫЕ ТИТРЫ...
яо иу
тр^хицы,
CRACKERS
или
Ночь Кривоморжища
многомерный сценарии, предназначенный к проецированию за-
тейливых мультяшных визуализаций из спектральных сердец и на
оные сердца с особыми благодарностями и извинениями перед ре-
альными людьми и истинным светом, что вырисовал эти тени...
В ГЛАВНЫХ РОЛЯХ
(в порядке произвольного расположения):
ДЕВЛИН ДЕБОРИ
(Когда мы обнаруживаем Бойсов грузовик на мели у обочины дороги без правого
заднего колеса, потный, облепленный мухами Дебори исчезает в тени кузова...)
ДУРЕМАР
(Разлепив тяжелое веко, Дуремар выглядывает из-за открытой задней дверцы грузовика,
ему в лицо орет осел...)
БИЛЛИ “КОЗЕЛ” БОЙС
(Бойс приближается, вышагивая бок о бок с мелькнувшими ранее дровосеком и ослом; рука Бой-
са покоится на покрышке от грузовика, которая едет на осле, возлежа на вязанке дров...)
КЛОД U БЛАНШ ПОПУТТЫ
(Будто бы в продолжение той же сцены нам являются Клод и Бланш, спящие на скромной
латунной кровати в тени автобуса, что оставлен у края шоссе под указателем, возвещающим:
Углы Черных Колодцев — 7 миль. Лос-Анджелес — 243 мили. Осторожно! Животные на дорогах...)
00
мю
РЕКС МАЙ 4
(Из-под разверстого капота автобуса смущенно высовываются две ноги - словно бы в
знак протеста против окончательного поглощения: “Я сказал — в девять шестнадца-
тых дюйма, черт побери!” Гаечный ключ со свистом исчезает в траве. “Откуда
тут эти херовы метрические ключи, а?”)
“СЭР БЫСТРЫЙ” ХУЛИХЕН
(Ону колеса хворого транспортного средства - нервничает, прилаживает боковое стекло,
стаскивает и натягивает потертую кожаную правую перчатку и все это время ведет
нескончаемый монолог, ни к кому особо не обращаясь: “А в Монте-Карло сейчас па-а-
аднимается флаг! Вжжжихх трымбынбдыщщь!” Неожиданно взревывает, аки дюжина ма-
шин, закладывающих вираж, причем не все машины с этим виражом справляются; одновремен-
но шлепает перчаткой по колену.,,)
СЭНДИ ПОУКУ
(...которая почти уже забыла^ (мом на табуретке подле Хулихена. Она моргает, а он гнет
свое: “Лишь на этом участке трассы они ограничивают число машин до восемнадцати про-
тив обычных двадцати одной, понимаешь?.. Даже до шестнадцати урезали, если мне не
изменяет... именно, именно так. Последний мотор-гигант 60-х... пусть даже Фил Хилл1 2
несся как угорелый... сражаясь храбро, но не без горечи, будто выказывая возмущение
переменами, он мчался на последнем “феррари” с двигателем спереди... машина дымилась,
плевалась маслом, вид ее был ужасен, Хилл чуть не угорел, но сумел прийти восьмым на
столь жесткой трассе.,, одна целая девять десятых мили, в страшном сне не приснится... по-
следние пять восьмых мили шел по инерции, а после дожал до финиша сорок ярдов, тут
есть чем гордиться...” Сэнди орет благим матом, когда Хулихен вновь лупит ее перчаткой, дабы
удостовериться, что она оценила его рифмы...)
ю
БЕГЕМА
(...в задней части автобуса смеется над представмншм, потом снова принимается вязать бу-
горчатый детский свитер...)
БЕТСИ ДЕБОРИ
(кричит из недр автобуса: “Бегема, ты ввязала в свитер несколько Хватовых ниток
для чистки зубов”, - и показывает на белое волокно, прицепившееся к пряже. Бегема
ржет: “В этом чертовом автобусе все переплетается как может”. Спереди доно-
сится голос Хулихена: “Срезая углы, ты времени не сбережешь, заучи это прежде,
чем собьешься с кривого пути своего... шину распорешь — это еще ничего... )
МИКИ ПРОЗАЙК
(твердя: “Заучи это прежде, чем собьешься с кривого пути своего...” - дотягивается до
кнопки и включает магнитофон...)
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН
(не отрывая глаз от гроссбуха: “Эти пленки стоят доллар девяносто девять штука,
Прозайк!” Хулихен снова бьет Сэнди: “Знаешь, каково было управляться с коробкой ч”
передач “бьюика” 27-го года? Я обнаружил, что можно ездить задом на скорости до
10 миль в час с тормозами или без них. Мне просто интересно, где этот Забой с быв-
шим моим “бьюиком”, который оный Забой отхватил вместе с никчемными тормоза-
ми?” Вновь выворачивает шею, чтоб отследить, что деется позади...)
ЗАБОЙ
(высунувшись из окна “бьюика”, беседует с официанткой придорожного ресторана А-иР** в
1 Фил Хилл (Филип Талл Хилл-мл.,р. 1927)-американский гонщик “Формулы-1”.
2 “А-и-Р” (A&W, Allen & Wright) - основанная в 1919 г. сеть американских придорожных ресто-
ранов в которых подают “ругбир” - шипучий напиток из корнеплодов с добавлением мускатного масла.
Лос-Баносе: “Точно так, я был форменным Ангелом Ада, пока не получил аттес
тат. Поступок или уступка - я не знаю. Теперь я звукооператор на Крысином Фес-
тивале. Ты, верно, слыхала про “Свитков Мертвого Моря”? Вот, значит, Сэмюэл Q
Ястребник, он на гитаре...”) Z
ЯСТРЕБНИК С
(мрачно кивает: “Просто “Свитки Моря”, брат, мы покуда еще живы...” Забой про-
должает: “Мы едем играть в Лос-Андж, а потом... Мексика, колдовская страна...” - (
и Ястребник снова его поправляет: “Помни, что сказал Макгилл икадци, брат...”)
МАКГИЛЛИКАДДИ 2^
(в своей конторе, держит газету с заголовками “САМОУБИЙСТВО ГУРУ ЛСД! Запис- ”
Найденная В Машине На Холме На Высоте Триста Футов!” и размышляет: “Интересно,
как это воспримут бедные детки?”)
КАЛЕБ, КВИСТОН иШЕРРИ
(...отправлены под крылышко слезоохотливой Бетонной сестрицы, в руках у которой -все та
же газета: “Дети, ваш папочка уехал далеко, очень, очень далеко...” - на что
Шерри отвечает: “Ага, он сказал нам, что уедет”. А Квистон добавляет: “Он как
высадится — сразу пошлет за нами”.)
МЕКСИКАНСКИЙ НАРОД
(вдоль тропы у скромной деревушки поднимают головы, дабы уставиться на проносяще-
еся мимо страхолюдное нечто; они таращатся в молчании, и лишь один старичок, скрю-
чив пальцы в магический знак, кричит: “Diablero! Diablero! Dia-BLERO!”2)
br*
а также - впервые на экране
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
(возмущенное лицо старичка растворяется в дымном небе над Лос-Анджелесом...
“После отлично раскрученного исчезновения нашего Дебори дни склады-
вались в недели, как будет и далее, а недели на-
громождались друг на дружку и перешли уже
грань месяца. Водолазы прекратили бороздить морские просторы под знаменитым хол-
мом. Сюжет сошел с первых полос, перебрался на последние и наконец вышел в тираж.
Полиции стало все равно. Никто не ждал новостей, кроме только Друзей Животных, но и
их терпение поистрепалось”. Мы пикируем на дама Пасадены...)
“Порой мы играли, точнее — играли, когда игралось. Когда не иг-
ралось — делали еще чего-нибудь. Никаких отделений: иногда мы
выходили, играли минут десять, потом отключались и разбреда-
лись. Просто играли, что получалось. Это же не вечеринка была,
а Кислотный Тест, тут покатит что угодно. Тысячи народу, пони-
маешь, все дурные по самое не могу, все толпятся в помещении,
куда набились еще тысячи народу, и никто никого ни капельки не
боится. Волшебство, полный отпад, прекрасное волшебство”.
Джерри Гарсия
ИБЖНбБ
THE.
PER
ДОК J
Cqexi Xeplu
Бегема, груженная семенем1 и взбудораженная жизнью, пересекает солнечную, за-
саженную рядами пальм улочку южнокалифорнийского пригорода, отчаянно поспе-
шая и пытаясь не дать двум огроменным бумажным пакетам прорваться и извергнуть
поток артишоков, электроприборов и почты. Она бегом огибает припаркованный ав-
тобус и устремляется в обстоятельно прибранный двор под табличку “Это Пещер
Радости. Наш Девиз Быть Счастливым и Здоровым”. Бегема поднимается
ю
СП
по ступенькам и открывает причудливую входную дверь, оштукатуренную на манер
входа в пещеру.
ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС БЕГЕМЫ (прикусившей губу и замер-
шей, дабы закрыть ногой оставшуюся позади дверь): [У ме-
ня уже три дня кряду нос холодный. И спина разболелась. А из этого куля
все вывалится на Фифин пюсовый ковер...]
Ей почти удается миновать изысканную гостиную и достичь цели: когда пакет на-
конец рвется, большая часть артишоков и проводов падает в помещение, что назнача-
лось им судьбой, заставляя ребят оставить заботы о магнитофонах, фильмоскопах и зву-
ковых системах и дружно ей зааплодировать.
БЕГЕМА: Отъебитесь, и — кто-нибудь, наполните эту кастрюлю водой пример-
но наполовину и поставьте на плиту. Липучие репьи для вас, лоботря-
сов, я принесла, а воду, черт вас дери, носите сами, (опускается на карач-
ки и начинает собирать артишоки в футляр из-под гитары)
ХВАТ (оторвавшись от чинимого магнитофона, удаляется с важным видом на
кухню): Желанье ваше мне — побудка на
ре, красотка нежная, и в сумерках — от- LGROTTO •
бой. (проходя, хлопает Бегему по отставленной**—~*^"**"**^
му заду, та вдогонку награждает его пинком. Входит Клод - с веранды, где у
него с Бланш постель. Остановившись, взирает на собирающую артишоки Бе-
гему и негодующе моргает, пытается прогнать растеребленные лоскутылърер^
ной дремы)
КЛОД: Ты нашла припой?
1 Этот оборот Кизи позаимствовал из “Улисса” Джеймса Джойса.
КЗ
О)
БЕГЕМА: Ты ж меня за ним посылал, не так ли? (извлекает из мешанины в
гитарном футляре кусок припоя и бросает его через всю комнату. Клод, все еще
в полузабытье, упускает припой и бредет к стене, чтоб достать его из-под батареи.
Из кухни появляется Хват и помогает Бегеме собирать артишоки)
ХВАТ: Есть известия от нашего усопшего предводителя?
КЛОД: Ссань, Бегема! Тут нет кислотного флюса! Я, твою лошадь, сказал же, что
мне нужен припой с кислотным флюсом...
БЕГЕМА: А я, твою лошадь, сказала, что тебе нужен припой с кислотным флю-
сом, чуваку в отделе электроники. А он, его лошадь, сказал мне, что не торгуй
ет припоями с кислотным флюсом, и что никто, его лошадь, уже не использует при-
пой с кислотным флюсом для радиомонтажа, и что взамен нужно использовать —
где ж оно! — эту, ее лошадь, кислотную пасту, — вот. (она до-
стает банку с пастой. Клод ее ловит и сердито на нее смотрит) i
КЛОД: Ссань. (он сидит за столом, усыпанном внутренностями I
одной из недужных звуковых приборов) Срань, ссань, гнилье,
облом; сорок четыре жопы узлом...
БЕТСИ (поднимает гитарный футляр и идет на кухню) Так что — никаких известий?
ХВАТ: Ни словечка от нашей дер Сырной Головы?
БЕГЕМА (рыча на Хвата пуще, чем на Клода) Да, кое-какие известия есть — толь-
ко дай мне наконец перевести дыхание! (достает из набедренного кармана ма-
ленький коричневый сверток и роняет его в гитарный футляр)Вот. Пойду-ка я об-
легчусь. (топает прочь. Хват выгибает шею, чтобы прочитать написанное на
угнездившемся среди артишоков свертке)
ХВАТ: Ву-хо-хо! Из-з М-мексики! “Для: люди Икс”.
БЕГЕМА: Ага. Для леди Икс писем не было.
№
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН (голова высовывается из спального мешка под столом). |
Фан-та-сти-чно! (все загораются желанием изучить сверток. Клод, чье дурное наст-
роение сведено на нет любопытством, рвется к свертку, топча остальных)
ЗАБОЙ (тянется из ванной) Чего там? Смахивает на коробку изг-под пленки...
КЛОД: Она и есть. Пятидюймовая коробка с пленкой.
ЗАБОЙ: Может, в ней полно амфетаминовых скоростей. Или травы всех мастей.
Простите, что говорю без затей. Заткнись, Забой, ненасытное животное. Ч
КЛОД: Фигли. Это пленка.
Усевшись на унитазе, Бегема сосредотачивается на своем вздувшемся пупке и прислуши-
вается к звучащим в доме голосам: “Давайте прокрутим”. “На что ее ставить-то? За- 7
висит от того, на какой скорости он ее записывал”. “Не исключено, что на декседри-
не из ближайшей аптеки”. “У меня тут “Сони” через миг будет в рабочем состоянии,
давайте помолимся, чтобы запись была не медленнее трех с четвертью дюймов в се-
кунду...” Вздохнув, она натягивает футболку на холмы и ложбины, ставит локти на колени,
кладет подбородок на кулаки. К ее услугам - выбор популярных журналов, сложенных стоп-
кой на напольных весах. Наверху стопки - комикс “Люди Икс ”. Глаза Бегемы расширяются:
ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС БЕГЕМЫ: [Считается, что у Людей Икс нет иного выбора,
кроме как быть Людьми Икс. Мы зашли слишком далеко, наша преданность обес-
смыслилась. Клод — рехнувшийся брюзга, Бланш — истязательница, полковник
Вайнштейн пытается спрятаться от облома в своем спальнике, а у Хвата мало то-
го что воспаление глаз и стригущий лишай, он вдобавок заполучил смесь того и
другого себе в задницу и всякую ночь развлекает прохожих красочным шоу —
лежит на спине на заднем сиденье автобуса, задрав колени кушам, выставив на-
перед волосатую жопу и применяя мазь от лишаев при помощи зеркальца, фона-
рика и указательного пальца... а у меня ощущение, что я чем дальше, тем
ьэ
00
быть ВОЗВЫШЕННЕЕ, чем ты есть, речь о том, чтоб
быть ПРЕДАННЕЕ, и это никого не радует...]
Пленку заправляют в обнаженный магнитофон. В кастрюле кипит вода.
ХВАТ: Эй, Бегема, вода кипит! Покидать в нее этих тварей всех до единой?
БЕТСИ: Я за ними присмотрю...
БЕГЕМА (стонет из ванной): Кидай засранцев в кастрюлю!
КЛОД (прилаживая регуляторы к усилителю): Вот... может, теперь что-нибудь и услы-
шим.
БЕГЕМА (подается со своего трона вперед, чтоб развернуть к себе комикс и перевернуть пер
вую страницу и, чрезмерно небрежно имитируя У.К. Филдса1 2, говорит) О да... Люди
Икс... мутантами, я полагаю, были эти шалопаи... (В это самое время ее внутрен-
ний голос страотно взывает): [Поговори со мной, о Мертвец, я в прекрас-
ной Пасадене на Заводе Забав Фифи Лямура. Поговори с нами, по-
жалуйста.] (глядит на обложку комикса, где профессор
Ксавье* вытягивает письмо из своего креслалсаталки)
“Дорогие мои Люди Икс...” (...и сей момент смена плана на пленку что начала перема-
тываться на магнитофоне, и слышим рваный рев, пока Клод не настраивает громкость).
ГОЛОС ДЕБОРИ: “ДОРОГИЕ МОИ ЛЮДИ ИКС: (горланит драматично и величест-
венно, заставляя - опять смена плана - Бегему вскинуть голову и замереть с разиму*®
тым ртом...) ШЛЮ ТЕМ, КТО ВСТАЛ ОКРЕСТ КРЕСТА, ЛОБЗАНЬЯ - НЕ
МЕРТВ, НО ЖИВ НА ОСТРОВЕ ИКС-ГНАНЬЯ! (продолжая смешливо и не столья
пророчески) Здесь шутка — для ценителей каламбуров, солнц и всего лучезарно-
го, уж чего-чего, а лучезарного тут хоть отбавляй... солнце, мухи, дети, свиньи...
ю
о
основы основ... впрочем... ИЗ СЛИШКОМ МАЛЕНЬКОГО ЛОНА СЛИШКОМ
БОЛЬШАЯ ГОЛОВА ПРОРЕЗАЛАСЬ НЕ В СРОК, / И ЧЕРЕП ОБ-,
ЛУПИЛСЯ, / И К ЗВЕЗДАМ ВСТРЕПЕНУТЬСЯ СМОГ, / И ВОТ, КО-
ГДА ОН ИСЦЕЛИЛСЯ, / И МНОЮ НЕОБЫЧНЫЙ СУП СГУСТИЛСЯ,
/ ОБРЕЛ ЧРЕЗ ИСЦЕЛЕНЬЕ Я РУБЕЦ / И НЕОБЫЧНОЙ ТЯЖЕСТИ ВЕ-
НЕЦ... ШЛЮ ВАМ ПРИВЕТСТВИЕ! Ой. Какой-то чувак телепает с дороги в
кусты по зову матери-природы. С туалетами тут напряжно, но есть, сдается
мне, общее правило: ты, амиго, смотришь, куда ступаешь, а я смотрю, куда гажу.
Туземцы-то уже попривыкли, а мы, иноземцы, осваиваемся с трудом. Однажды
ночью Дуремар разложил спальник как бы в укрытии под старой саманной
стенкой, а наутро обнаружил, что оккупировал добрую часть деревенского
сортира...
ГОЛОС ДУРЕМАРА (на заднем плане записи). Это навет. Просто на меня пописал
один хмельной пеон...
БЕГЕМА (благоговейно вчитываясь в заглавие комикса).
“Последняя воля профессора Ксавье!” (мотает голо-
вой, словно чтоб ее прочистить) Мать его, как ему это удается?
ГОЛОС ДЕБОРИ: Я РОС, И РОСЛИ МОИ ВОЛОСЫ ВНУТРЬ, ВИЛИСЬ НА МАНЕР
РАМБУЛЬЕ, / ПОТОМ ИСТОНЫПАЛИСЬ НА ТОТ ЖЕ МАНЕР, И СТАЛ Я ПРО-
ФЕССОР КСАВЬЕ, / И ПОМНИЛ Я ДЕДА НА СМЕРТНОМ ОДРЕ, БЕССВЯЗ-
1 У.К. Филдс (Уильям Клод Дюкенфилд, 1880-1946) - американский коме-
дийный актер, чаще всего изображавший ненавидящего все и вся мизант-
ропа на грани буффонады.
2 Профессор Чарльз Ксавье (Профессор Икс) — наставник, иногда
лидер команды мутантов — Людей Икс. Лыс. Обладает телепатически-ЧМ
ми способностями и передвигается в основном в инвалидной коляске.
ио
О
НЫЙ ЕГО МОНОЛОГ / “КОЛЬ ВЬЮТСЯ МУТАНТОВЫ КУД-
РИ, СУДЬБА... ИМ СВИТЬСЯ В ПРОЩАЛЬНЫЙ ВЕНОК!”
В аппаратной Клод, Хват и остальные слушатели смеются над шуткой, но смех вы-
ходит деланный; они продолжают слушать, уйдя в себя, задумчиво вйядываясъ в личный
космос, а лента все вертится...
ГОЛОС ДЕБОРИ: НА ОСТРОВЕ ТА-ИКОТВЕННОМ СИЖУ, / ОБ-ИКС-ОТЧИЗНЕН
И ОБ-ИКС-ВОЛОШЕН, / Я ВАС ВО ИКС-КУШЕНИЕ ВВОЖУ: / ЯВИТЕСЬ, П
КОГДА ВАС УСТРОИТ, ТУДА, ГДЕ Я ПОЗАБРОШЕН!.. Скажем, вшестером JL
через шесть месяцев. -^*£5
БЕГЕМА (вопит ликующе): Он хочет, чтобы мы к нему приехали! Икс твою
мать — в Мексику!
БЕТСИ (убавляя огонь под кипучими артишоками, кричит с кухни): “Когда вас устро-
ит”, Бегема...
БЕГЕМА (себе под нос, открывая комикс): Меня устроит прямо сейчас.
ГОЛОС ДЕБОРИ: Простите за паузу, ребята, надо было налить себе еще джина с
тоником и взорвать косяк с кайфогонной шмалью по тридцать баксов за ки-
ло, и... (микрофон тарахтит и хрюкочет) ...опять взобраться на... оп-пфф... чуд-
ный шелковый гамачок, натянутый меж двумя угловыми опорами милой
пальмовой хибарки... влагостойкая пальмолистная кровля не проронит ни
капли, даже если изольется ливень капель размером с плод манго... сия хи-
жина помещается на верхнем ярусе нашей трехъярусной casa de1,
с этой позиции я могу чуть податься в одну сторону, раздви-
нуть листья (пальмовый шелест... шепот моря вдали) и бросить
взгляд свой на дорогу, по рытвинам которой гоняются за футбольным
ио
&
мячом дети и свиньи... а за ней пляж, а за ним лазурное море ., а мо-
гу податься в совсем другую сторону, раздвинуть ветви своими пухлы- ’
ми, как у Сидни Гринстрита2, руками... и бросить взгляд через еще одну ал-
лею на край зеленой плюшевой занавеси... джунглей\
Бетси выступает из-за плиты и подается к выходу из кухни. Замирает, вглядыва- I
ясь в неотчетливую, заполоненную людьми и вещами комнату- мрачный силуэт со скрещен-1
ными руками, солонка в одной руке, прихватка в другой, на фоне светлой кухни с дымящи-1
мися артишоками. Полковник Вайнштейн становится рядом и почтительно обнимает ее
за плечи, а слова все отшелушиваются от пленки - слишком уж ломкие, чтобы вялый моно-
лог казался убедительным...
ГОЛОС ДЕБОРИ: Рядышком на табурете покоится аккуратно собранный мною .
запас спичек, лаймов и лвда; маленькие солнцезащитные очки из Тихуаны с
вытянутыми зеркальными односторонними стеклами, дабы смутить вра-
жеских гипнотизеров, и маленькая же горка вручную собранных, закуплен-
ных у пеона cacahuates3... (звук лущимых орехов)
Мы плывем от Бетси с полковникам к Бетси, что ловит каждый звук; к Мики Прозаику, что
пережевывает мятную жвачку; к Клоду, что вернулся к верстаку и паянию железяк, но
лишь рассеяно поигрывает инструментами; к Хвату, что запустил нитку промеж зубов; к Бегеме,
продолжает машинально листать комикс; к странице комикса - а пленка все бредит и бродит...
ГОЛОС ДЕБОРИ: ...а справа от меня подвешена на том же гвозде, что не дает гамач-
ной веревке слететь с шеста... (снова стуки и шелесты) ...моя гвадалахарская ис-
Casa grande (исп.) — большой дом.
Сидни Гринстрит (1879-1954) - американский актер английского проис-
хождения, более всего известен ролями в фильмах “Мальтийский сокол” и “Ка-
сабланка”.
Cacahuate (исп.) — земляной орех.
2
3
о©
ю
л
по.
панская гитара за 400 песо, внутри которой есть крошечная надпись:
“Сделано в Японии”... (понуждает гитару забренчать толи жгучим минорным
аккордом фламенко, то ли случайной близостью абсолютно расстроенных струн,
бренчит опять и поет): Птицы вершат полет... топазовый небосвод...
Прыгает море под ветром...
(слышно громыханье большого грузовика) Дизельный рев!
(кричит мудро и безнадежно осел) Вопли ослов!
О, это не — важно... но все же...
Не жирно, не постно...
Земля и воздух...
Слегка разбавленный травкой и джином (кру-
Жись-вертись, кру-
Жись-вертись...)
Прокалывает мрак тропическая искра,
Бешеный бык сбросил удавку,
Да, в мексиканской чаше заварилась нехилая каша,
приправлена джином и травкой... (кру-
Жисьгвертись...), приправлена травкой
И джином. i
(стук возвращаемой на место гитары и протяжное шипенье косячной затяжки)
Дверь рядом с Клодом открывается, и в комнату входит Забой, обвитый полотенцем и
плотным синим сигарным дымом, после ванны от него еще идет пар:
ЗАБОЙ (сурово кусая сигарный кончик): Травка и джин, да? Ничего себе арендная пла-
та. Не то что теплое пиво да косяк из банановой кожуры, которым я разжился
с утреца у того пидора у “Свитков”.
о©
сю
Клод кисло смеется. В ванной комнате комикс выскальзывает из Бегеминых пальцев. Полков-
ник Вайнштейн, сидящий у праздного станка для перемотки пленки, сдвигается на край стула,
чтобы легче пукнуть. Сэнди Пауку в другом, полотенце выходит, разбрасываясь каплями, из ван-
ной и тянет руку за частью Забоевой сигары. Голос с пленки выдыхает безбрежно и довольно...
ГОЛОС ДЕБОРИ: На том же самом гвозде подвешен у меня и аварийный джунгле-
комплект на случай, если придется разглядеть за пальмовыми листьями полный
грузовик федералесов, спешащий к нашему лепному схрону. Я намертво вызуб-
рил, куда нужно вываливаться из гамака, как совать ноги в ботинки, хватать ава-
рийный комплект — он состоит из старой куртки с Крысиного Фестиваля, что
согреет в самую холодную ночь, с карманами, в коих обретаются леденцы, ры-
боловные крючки, леска, компас, ЛСД, декседрин и депрессанты — все, что
нужно человеку, чтобы прожить неделю, не показывая носа из джунглей, —
накинуть куртку и вниз по узловатой веревке, которая свешивается с тыла на-
шей casa, в непроходимую чащобу... за двадцать секунд или быстрее, что зна- оод
чительно меньше отрезка времени, который потребуется врагу, чтобы взять
приступом три уровня бардака внизу и меня настигнуть...
ЗАБОЙ: Звучит чуть параноидально...
ГОЛОС ДЕБОРИ: Не такая уж параноидальная возможность, какой кажется. В
первый раз нас опознали, когда мы появились в мексиканском баре. Причем
не в Тихуане — ее мы обогнули, проехав по улицам городка поближе к Аризо- IS
не, куда нас привез Бойс, — нет, это случилось тысячей миль глубже, где, мы v
были уверены, ни одна душа не слышала о колесах или самоубийстве... да и о Ка-
лифорнии...
Байсов фургон катится вдаль бордюра в шумном мексиканском расфуфыренном районе. Ко-
гда мотор глохнет, трое проезжих внутри вздыхают. Куда бородатее и потрепаннее, чем когда мы ви-
дели ее в последний раз, троица, молчаливо потея, взирает сквозь ветровое стек-
ло на полуденную суету Внутри пока что бесфасадного сооружения в очевидно пе-
рестроечных муках четверо молодых рабочих заняты оштукатуриванием потолка: один
лопатой зачерпывает из тачки штукатурку и остервенело мечет зачерпнутое в потолок;
затем второй штукатурщик встает на ящик изпод фруктов и разглаживает прилипший^1'
к потолку раствор; двое других при помощи мастерков деловито возвращают отпавшее, объ-
емом до трех четвертей от каждого лопатного броска, в тачку. _
Захватив рубашку, Бойс свинчивается с водительского сиденья...
БОЙС: Моя масонская смекалка шепчет мне, mi amigos1, что мы достаточно далеко
от Штатов и можем чуток отдохнуть.
ДУРЕМАР: Что до меня — я готов посидеть в приятном прохладном баре и выпить
чего-нибудь со льдом.
ДЕБОРИ: И соломинкой.
БОЙС: И снять какую-нибудь девственную католичку. Вот тут... просто зайдем в [
бар... подвалим и запулим ей.
Голопятые Бойс с Дебори, скача по тротуару и застегивая пуговицы, спешат из гру-
зовика к заведению. Дуремар, глядящий на их прыжки из грузовика, кричит:
ДУРЕМАР: Я только сандалии надену... “маргариту” закажите мне...
Обратно к Бегеме, чистящей зубы над раковиной; на заднем плане продолжает вел^
щать магнитофон:
ГОЛОС ДЕБОРИ: И лишь когда пришел Дуремар — минут через
пять, — он оттащил меня от Бойса, который все еще mucho habla2 с лы-
бящейся девчушкой, и сообщил, что она никакая не мексиканка, а его
однокашница по госуниверу Сан-Хосе... и что звать ее Ундиной.
БЕГЕМА (резко прекращая чистить зубы) Ун-дина? Ундина Рейес! Ундина Супертитьки-Наружу Рейес!
..Ж
оо
Ox
Обратно в бар - Дуремар и Дебори шепчутся спинами к Бойсу и милой темной девушке,
сидящими за стойкой.
ДУРЕМАР: Ундина Рейес. Она сидела на всех лекциях по изобразительному искусст-
ву и нацеливала на меня свои сиськи как двустволку. Я знаю, что она тебя знает,
видела она меня или нет. Что будешь делать? Она сохранит секрет твоего само-
убийства примерно так же, как меморандум Миллера...
ДЕБОРИ: Не знаю, но ты лучше присаживайся. Мы чего-нибудь
придумаем.
Обратно к Бегеме над умывальником, застывшей со щеткой во рту и слушающей пленку:
ГОЛОС ДЕБОРИ: И мы решили — поскольку ей так и так не улыбалось переться
обратно в Сан-Хосе на автобусе с друзьями, с которыми она проводила кани-
кулы, — что будет лучше, если она поедет с нами...
БЕГЕМА (нагибаясь, чтобы смачно сплюнуть в раковину) Как банный лист к жопе.
(Пока запись продолжается, Бегема полощет рот, вытирает руки и воз-
вращается к остальным.)
ГОЛОС ДЕБОРИ (начиная слегка ускоряться) Так или иначе, друзья, мы обретаемся
в живописной Пуэрто-Вальярте, развалившись на террасе и наблюдая томных
темных поселянок, которые застенчиво задирают юбки на томные темные бе-
дра в процессе стирки на камнях речушки, что течет по пляжу и впадает в ла-
зурное море... будто смотрим трехмерный повтор “Нэйшнл Джиографик”. (берет
паузу, чтобы еще раз протяжно дернуть косяк, и держит ее)
БЕГЕМА (уперев руки в бедра, обращается ко всей зачарованной комнате) Когда точно запре-
щающий ЛСД законопроект станет законом?
1 Mi amigos (исп.) - друзья мои.
2 Mucho habla (исп.) - много говорит.
ио
ХВАТ: Сегодня в полночь... а чего?
БЕГЕМА: Просто, (она садится за верстак и начинает по новой разматывать моток при-
. несенного домой провода) Просто так...
ГОЛОС ДЕБОРИ (после выдоха его скорость и звучание продолжают повышаться): Но«
я все ж таки работаю, друзья... пытаюсь проложить наш новый курс. Сие не-'
легко. Как некто может выбрать направление, сидючи высо-
ко и глядючи на пупок, когда сношаться не хочется, в туалет
не нужно, и нет на Земле места прекрасней, чем это — говоря иначе и кор-
ректней, как некто может позволить себе быть выбранным — направлени-
ем? (опять терзает косяк)
СЭНДИ ПОУКУ: Почему он говорит все быстрее и тоньше?
ХВАТ: Когда он все это записывал, в аппарате садились батарейки, и пленка кру-
тилась все медленнее, вот и попадало больше слов зЬз'&С
на дюйм... и теперь, когда мы ее перекручиваем на
нормальной скорости, слова звучат быстрее...
СЭНДИ ПОУКУ: Я, кажется, не поняла.
ЗАБОЙ: Никто от тебя этого и не ждал.
ГОЛОС ДЕБОРИ: Фокус в том, чтоб забраться достаточно высоко, чтобы в те-
бессознательным зомби, следовать, может быть, правильно-
му пути, но так об этом и не узнать. Такого мне не надо; этоме
но что быть в игре мячом, а не защитником... достаточйвгвы?Ико, чтобы слы-
шать сигналы и не лишиться воли их посылать. По мне, тут есть что-то от волн, ты
начинаешь принимать все волны, потом ты наполняешь их волей, ты их волну-
ешь, будто спокойно качаешься туда-сюда в ванне, и наступает момент, когда
оо
*<г
ты контролируешь волны... (голос превращается в почти невнятный писк) ...мар-
шируешь в ногу с силами природы и считаешь шаги: ать, два, три, че-
тыре... ать, два, три, четыре...
Клод бьет по кнопке “стоп ” погружая комнату в мол-
чание. Никто не произносит ни слова, ни на кого не глядит. Ничто не движется, кроме па-
ра от кастрюли с артишоками. Наступили сумерки, комната потемнела и кажется поч
ти окоченевшей, застывшей, словно сцена увековечена в прозрачной пластмассе и через
мгновение затвердела бы до безвозвратного транса, если бы не распахнулась внезапно вход-
ная дверь и в комнату не ввалился оглушительный Хулихен, пьяный в зюзю, очень счаст-
ливый, болтающий без умолку и истекающий кровью из пореза над глазом: *
ХУЛИХЕН: Но в конце концов я его достал, взломал, так сказать, его жалкую i
убогую целку, пообещав... “Фифи, друг мой, ты разрешаешь мне прока- *
титься на твоей тачке от этого спуска до Лонг-Бич, а всю дорогу обратно до1
Пещер и до дома я буду давать тебе сатисфакцию, потому что кроме меня му-
жиков тут нет...” Ну, приврал немного, но я ж был в отчаянии, наша коро-
лева-мать Лямур день-деньской кружил по Санта-Монике в поисках зала...
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: И как? Локализовали местонахождение?
БЕГЕМА: Без разницы. Что ты сделал такого, что Фифи пустил за руль пур-
пурного “порша” тебя? I * ‘
ХУЛИХЕН (достает из кармана пачку денег, отвечая сначала полковнику). С
семи вечера до семи утра за семьдесят долларов, называется “Склад | ( *
Семь”, на углу Седьмой и Уилшира... (после чего без паузы отвечает Бегеме) ।
...и я обещал ему, что он может в свое удовольствие пощипать травку ba I
моей расстегнутой ширинке по дороге домой, а он, кажется, оказался не- f
способен извлечь все выгоды из ситуации — так мне кажется...
оо
00
' in we SKY
РЕКС: Наверно, потому, что когда ты вылетел на скоростную _ ________________
автостраду, ни о каком удовольствии речи уже не было. Где
он? Я не слышал скрипа тормозов.
ХУЛИХЕН: За моей спиной... в шаге за мной. Нам всегото было пройти три квартала.
(приподнимая полотенце Сэнди Пауку, чтобы посмотреть, что под ним) 1
М-м, да... чистота, как говорится, залог...
БЕГЕМА: Три квартала откуда, Хулихен?
ХУЛИХЕН: Просто шина... правая передняя подвела... когда мы съезжали с -
Мендосино к Пещерам... бах... Фифи говорит, полнолуние виновато... при-
шлось оставить машину вверх тормашками на лужайке того дома, где пол-
ные клумбы пластмассовых фламинго. Ничто не покорябано, кроме
моей гордости. Нам нужна только парочка крепких ребят, чтоб
поставить ее на колеса до того, как фламинго-
держец вызовет полицию...
В дверях появляется крайне помятый Фифи. Хулихен рвется утешить его словно истери-
ческую матрону:
ХУЛИХЕН: Глазом не моргнешь — будет в гараже. Сэнди! Подайте мистеру Ля-
муру его сельдереевого сока из холодильника.
Пока все суетятся над Фифи, Клод встает и начинает перематывать пленку-p^i-
Бланш подходит к нему и виновато вопрошает:
БЛАНШ: Как он назвал то место?
КЛОД: Пуэрто-Вальярта. Нам осталось только понять, кто
эти шесть.
БЛАНШ: Ты хочешь сказать — кто еще четверо?
С теплого ночного неба над тщательно подстриженны-
ми пальмами мы видим “порш” с ободранным верхом, припаркованный уже подле ав-
тобуса; через ярко освещенное окно-эркер Пещер видны все Друзья Животных, собравши-
еся ужинать за огромным столом.
Сидя на кровати и глядя сквозь дверной проем на трапезничающее сборище и не пе-
реставшего говорить Хулихена в вихре артишочных листьев, Клод аккуратно переклады-
вает четыре листа печатной бумаги тремя листами копирки и закатывает их в молены <
кую переносную пишущую машинку, что стоит у него на коленях. Он начинает печатать:
“Для шестерых из нас новый Пещерный Крик таков: пакуйся и утекай. Пакуй баулы,
чтоб не мять булки, и утекай к автобусу сегодня в полночь. РОТ НА ЗАМКЕ!
Клод К. Попутт, кап.”.
Однажды Клоду Попутту довелось два
года служить своей стране боевым пилотом и окон-
чить Школу подготовки офицеров, оттого ему не впервой
было готовить взвод к секретному заданию: все качества всех
пригодных людей должны быть тщательно изучены в свете
данной конкретной цели; все способности должны быть учте-
ны, все черты характера взвешены.
КЛОД (вырывая страницы из машинки и раскладывая
их по конвертам): Вручу их первым четырем
идиотам, которые ступят на этот пюсовый коврик... (к нему семенит очень
обиженный Фифи) ...кроме, конечно, Фифи. Этот не уедет из Пасадены ни-
когда.
ХУЛИХЕН (повышаяради Фифи голос). Так точно, сэр, Фифи был на сто про-
центов прав. Во всем виновато полнолуние: число преступлений стра-
сти удвоилось, тротуары стали опасны, ибо на них ракетами летят самоубий-
цы, негров жгут, синагоги бомбят, и никто из нас полностью не отвечает за свои
действия. Казалось бы, правительство должно объявить развлечения при свете
полной луны незаконными, если они не санкционированы особым распоряже-
нием...
Бетси встает и уносит на кухню громадное блюдо с артишочными очистками. “Зна-
чит, быть Бетси номером три из шести... — бормочет Клод, надписывая конверт ее име-
нем. — Думаю, это к лучшему...”
ХУЛИХЕН (изображая всех действующих лиц фантазии в разных голосах и ди- _
алектах). “Полнолуние против закона? Ей-же-ей, шеф, как нам это
осуществить?” “Как и все остальное, придурок... ищешь подозреваемого, что
развлекается при полной луне... рассказываешь о его правах и арестовыва- £
ешь к чертовой матери!” “Ему ната тмотрет на нейо, или она протто тветит?”
“Ра&влечение — так написано в правовых актах. Всякий производящий арест
офицер понимает это в меру своего понимания. Господом богом клянусь! z
Думаете, офицеры полиции в наши дни не могут принять решение в ко-
личестве один без трех ордеров и большого жюри?”
Следующий - Рекс, несет вслед Бетси вторую партию артишочных об
резкое. “С Рексом Маем нас четверо... — Клод записывает
— Пока что — экипаж что надо...”
t
ХУЛИХЕН: Наутро кутузки похваляются солидным уловом: две дюжины молодых
пар из подъездов и с парковых скамеек; три ночных сторожа с сортировочной;
домушник, которому никак не верится, что его чемоданчик с барахлом объявили “личными веща-
ми” и выдали расписку о его возврате ко времени судебного заседания; весь ор-
кестр Армии Спасения и один шелудивый оборотень с потрясающе скверным за-
пахом изо рта... “Шеф, если такое творится в каждом участке, двух полнолуний
хватит, чтобы вдребезги расчихвостить полицейский бюджет...”
Следующий - Хват, он несет гору грязной посуды. “Старый добрый Хват”. Клод
пишет его имя на конверте. “Ну... кто будет шестым?”
ХУЛИХЕН: Ситуация ухудшается с каждым месяцем. Полиция истощена, нало-
гоплательщики ропщут. В конце концов по возмутительной ошибке, допущен-
ной перебдевшим, как их теперь называют, “лунокопом” в каталажку попада-^
ют Леди Первая Птичка1 и шесть ее охранных спецотрядов, и полная луна
вызывает такое неодобрение — “эта чертова дрянь — угроза государственному
порядку, Линдон!” — что ейный муженек решает: “Изволь болея по этому поводу не
беспокоиться, лапка моя. Заткнем эту чертову дрянь раз и навсегда!” И разра- ।
батывает новую космическую программу с ядреными боеголовками...
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН (встает изза стала). С меня довольно, спасибо. Мне
еще стоять на воротах весь вечер, а избыток чепухи меня утомляет.
Полковник Вайнштейн идет по коврику. “Хм-м, — дивится Клод. — Полковник Вайн-
штейн? Против правил не попрешь...” — и пишет его имя на последнем конверте. Бланш входит,
когда он убирает пишущую машинку.
БЛАНШ (берет конверты): Это что такое?
1 Леди Первая Птичка — Клаудия Тэйлор Джонсон, супруге 36-го президента США
Линдона Б. Джонсона, которую Америка называла детским прозвищем — ьЛеди Птичка”.
КЛОД: Тише. Это тайный экипаж.
Собери втихомолку вещи, ибо в
колдовской час мы тайно отправляемся восвояси.
БЛАНШ: В Пуэрто-Вальярту?
КЛОД: Угу, только это тайна...
ю
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
Тайный план, столь блистательно замысленный и безо-
шибочно исполненный, был совершенен во всем, кро-
ме, как обычно, одного: тайн всегда больше, чем поначалу кажется.
В своей плюшевой комнате, прикрыв рукой телефонную трубку Фифи взволнованно
шепчет: "Да! Я хочу, чтобы их всех повязали за укрывательство преступника. Вот
так-то... предположительно утопившийся гуру ЛСД... ничего похожего — он прячет-
ся где-то в Мексике. Да, да, у меня есть доказательства... да, его местонахождение...”
Снизу рыком пробуждается к жизни автобус, и Хулихен вопит: “На
борт!” “...мне пора, — говорит Фифи, — получите к завтрашнему ут-
ру ордера, и я предоставлю доказательства”. Он кричит: “Иду, Хули, иду...” — и про-
должает шептать в трубку: “Что до информации, которую я давал прежде... вы из-
вестили своих мексиканских соратников?..”
Рука ставит бутылку “Дос Экие ” на плетеный столик и включает маленький перенос
ной магнитофон. Микрофон подключен, начинает звучать голос Дебори, заметно более на-
пряженный, чем в прошлый раз:
ГОЛОС ДЕБОРИ: Слушайте, я разделался с Пуэрто-Вальяртой и наконец удобно
устроился в новом укрытии в сотнях миль от прежнего, а где — на этот раз,
черт побери, никому не скажу! Вам, ребята, следовало семь раз по-
думать прежде, чем давать пленку в руки типу с именем Фифи Лямур...
особенно в Лос-Анджелесе....
ио
газует, а Друзья Животных пихаются в заби-^^^^^^^^
том аппаратурой проходе содрогающегося транспортного средства...
БЕГЕМА: Ну его, Хулихен...
ЗАБОЙ: Он трясет наверху своей трясогузкой. Поехали...
ХУЛИХЕН: НЕЖ-жно трогаем-
ся с места, для предоставле-
ния всех возможностей трение снижено смазкой... (высовывается из окна и снова
зовет срывающимся фальцетам): Н-Н-Н... АБО-ОРТ!
Пока автобус медленно съезжает с обочины, продолжает звучать голос Дебори-более взволно-
ванный и задушевный теперь, когда с упреками покончено...
ГОЛОС ДЕБОРИ: С момента, когда я послал вам первую пленку, прошла неделя... Я раз- ч )
валился на террасе, наслаждаясь спектаклем прачек, и тут Ундина возвращается с
telegrafo с посланием от Александра Макгилликадди, что, мол, дело
швах. Чувак, заведующий Пещерой Радости, заграбастал посланную мной
пленку и, маясь самолюбием, уязвленным уехавшим без него автобусом, послал ее и
ФБР, и что теперь по моим следам рыщут федералесы... и точно, глянул я на улицу и
узрел — тут как тут, что твое дерьмо в Техасе, джип с лучшими солдатами Мексики
приторачивается к обочине подо мною...
Дебори с Ундиной дергаются к захваченной плющом балконной решет-
ке и видят внизу четырех мексиканских полицейских, что очухиваются от *
дремоты разной степени тяжести в резко замершем джипе. Один тонкий усатый офицер
с шеей ящерицы раздает лихорадочным шепотом приказы, другие с грацией скоропостиж-
но пробужденных от спячки медведей выкарабкиваются на тротуар и вхо-
дят в дверь внизу... за ними следует свирепый командир, держа
руку на пистолетной рукояти. Шофер достает из-под сиденья ко-
роткоствольное, блестящее смазкой автоматическое оружие типа *шп}
та” и кладет себе на колени...
ДЕБОРИ (увлекая оцепеневшую Ундину за локоть прочь отрешеткир Спустись и задержи их!
УНДИНА: Задержать? Как?
ДЕБОРИ: Просто задержи их на блядскую минуту, пока я что-нибудь соображу.
УНДИНА: Что?
ДЕБОРИ: Не знаю... проклятье... что-нибудь! Ну иди же...
Ундина держит курс вниз, весело и бессмысленно лопоча поиспански, а Дебо-
ри остается в комнате, нарезает по ней круги, в исступлении схватившись за го-
лову...
ДЕБОРИ: О я! Копы опять внизу, я опять в капкане на крыше. О сбитый
с курса я! Заточенный в петле кинопленки... (Начинает собирать нар-
коулики - книжки, косяки, коробки с полуочищенной от семян травкой, - на
миг задумывается, куда бы все это заныкать, наконец прячет улики за чемо-
данами на антресоли стенного шкафа.)
Фифи топает по пюсовому коврику, заворачивает к верстаку, выхватывает из
магнитофона пленку и мчится за автобусам, вопя: “Подождите, суки! Подождите
Лямура!” - сквозь стиснутые зубы, пихая пленку в карман своего багряного халата...
Все отступает пред голосом Дебори, продолжающим рассказ:
£
ГОЛОС ДЕБОРИ: Но и жертве искуснейшей из петель киноплёнки всегда дано узреть
предвестия надежды и попасть в некие драматические либо символические ситуа-
ции, вопиюще повторяющиеся во всем, кроме нескольких мелких деталей... наме-
кающих жертве на то, что она вновь приблизилась к точке пересечения этой
петли с другой петлей... сигналящих о появлении великой возможности — преодолеть,
быть может, уныло закольцованный повтор и угодить в иной, не обязательно бо-
лее светлый, радужный...
Фифи вихрем проникает в салон движущегося автобуса, а Дебори все еще мечется в ту-
пике безвыходной комнаты в Пуэрто-Валъярте, ища, куда бы забиться: кровать слишком
низкая; окошко ванной слишком зарешечено; (ура! шофер с пулеметом - еще по ту сторо-
ну балкона!) шкаф слишком не забит одеждой. Антресоль! Полицейская руготня испа-
ноговорящих властей сражается с нерешительным возмущением Ундины все ближе; Де-
бори распахивает дверцу антресоли под самой крышей. Он тянется за большим
чемоданом, опрокидывает его на пол, ставит на торец, затем забирается на чемодан
и, работая локтями и ногтями, оцарапывает себя в полочное пространство, куда мгновение
назад заховал наркотики; Вслепую он дотягивается до дверцы и почти прикрывает ее перед
тем, как Ундина и полицейские входят в пустую комнату...
Держа пистолет в руке, командир вытягивает длинную шею, заглядывает под кровать,
в ванну, в шкаф, через балкон, кричит шоферу: “Que paso?” — “...Nada”1, — затем идет об
ратно в комнату возвращает пушку в шикарно тисненую кобуру и начинает допрашивать
Ундину поиспански. В какой-то момент она пробуждается от собственного притворства, Г\
потом опять негодующе отрицает все с новым жаром.
ГОЛОС ДЕБОРИ: Я сумел удовлетворительно спрятаться и, вероятно, мог бы ос-
таваться в укрытии пару дней, пока все не затихнет — признаюсь, я рассмат-
ривал такой вариант...
1 Что происходит? — ...Ничего (исп.).
Выглядывая в щель недоприкрытой двери из темной полости у них над го
левами, Дебори видит, как они, препираясь, идут прочь из комнаты на лест-
ницу: Ундина, тонкий офицер, за ними следом - трое рангом пониже, будто неопрятные
звери, чей дрессировщик давно похоронил надежду на аншлаг...
ГОЛОС ДЕБОРИ: Дистанция жизни всегда короче, чем кажется, но любой ощу-
тивший одышливое одиночество задумывается хоть
однажды — и беглый раб, что ускользнул от толпы
восторженных ищеек по речному дну, и
Джон Диллинджер1, что легкой поступью
выходит из сумрака кинотеатра “Биограф” и
надевает свои темные очки, — задумывается .
хоть однажды: “Как далеко я способен убе- С
жать?” ...намереваясь побить все рекорды...
Звук заводимого джипа. Дебори выпрыгивает из укрытия, подползает к заплющенной
решетке и видит джип, который умыка-
ет протестующую Ундину, оставив
на месте одного из медведей-униформи-
стов с автоматической винтовкой.
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН (с трудом волочась по катящемуся автобусу; он обла-
чен во внушительный серый полковничий мундир армии конфедератов): Если поз-
волите... я предлагаю воспользоваться редкой минутой затишья, выпотро-
шить все нычки и сложить их вот в это ведерко. Ну же, давайте. Там копы
на каждом шагу, как в...
(экипаж выражает недовольство; когда полковник проходит мимо, Клод бросает в ведро
конверт...)
ХУЛИХЕН: БымММбдыщь! (жестко понижая передачу перед свето- <
фором). Желтая угроза, это она, я ее узнал. (Не замечая воплей
протеста против внезапных остановок, он пользуется возможностью элегантно натя-
нуть поплотнее правую перчатку.) Прекрасная ночь, мисс Поуку, правда же? В
один из похожих вечеров мы с маленькой Люси Сивиус обнаружили, что не-
гритосы восточной окраины готовятся к некоему Языческому Обряду во благо
дорогой мамочки мисс Люси — к огромному барабану-бонго была прикована
почти голая девчушечка, прикрытая лишь синей глиною да стеганым чехольчи-
ком для чайника. Увы, о, увы, мамочка казалась непотревоженной сими приго-
товлениями: “Люси, милая, вернемся на веранду, тутошние москиты вот-вот со-
жрут тя за-жи-во...”
Пока Хулихен вещал, в салоне автобуса полковник Вайн-
штейн достал из ведра конверт и открыл его. Он как раз дочитывает новый Пещер-
ный Крик, когда Хулихен визжит: “Зеленый... полный зеленый!” — и жмет что
есть мочи на сцепление, выдавливая очередной припев недовольства из своих пассажиров...
мы переключаемся на Дебори, тот в своей комнате втискивается в вельветовый пиджак с
оттопыренными карманами, подле него - столик, захламленный петардами и порногра-
фическими игральными картами. Дебори нервно заворачивает связку свечей, нож и свой
мешочек с колесами в мексиканское пончо...
ГОЛОС ДЕБОРИ: Решившись бежать, ты задаешься сперва вопросом: что взять
с собой? Ответить на него сложнее, чем понять, как удирать... многое ка-
1 Джон Герберт Диллинджер (1908-1934)-легендарный американский гангстер и
грабитель банков. 22 июля 1934 г. агенты ФБР застрелили его в спину, ко-
гда он выходил из чикагского кинотеатра “Биограф”.
QD
жется необходимым для успешного побега... а возможный выход обыч-
но — только один.
Он на цыпочках выходит на балкон. Начинает темнеть. Спевают-
ся на ночь глядя цикады. Выцветшее, изнуренное солнце - не более чем мед-
ный сентаво, уже наполовину опущенный в прорезь горизонта большой тихоокеанской копилки.
Дебори раздвигает плющ на прутьях и смотрит вниз: страж на месте, разговаривает с
торговцем на велосипеде и приканчивает стакан свежих устриц в остром соусе, что при-
пас для него торговец...
ГОЛОС ДЕБОРИ: Я ощущал, что сумел свести выбор к трем
приоритетам — Свет, Защита и Дурь, — но еще я ощу-
щал, что чего-то не учел.
Зачерпнув резной деревянной ложкой последний из склизких деликатесов,
страж всовывает его в рот и откидывает голову, дабы покамест живая еда са- ,
ма без спешки нашла дорогу к пищеварению. “Bueno, - хвалит он продавца,
протягивая тому пустой стакан и ложку. — Muy bueno”1. Продавец дважды полощет ста-
кан в бадье, специально для этой цели притороченной к велосипедному сиденью, и кладет его
дном вверх в корзину рядом с прочей мытой утварью. “Gracias, senor, — говорит продавец,
взбираясь на свой трехколесный ресторан. - A noches...”2 И он уезжает коробейничать и дре-
безжать себе дальше в неровном полумраке тротуара. Дебори глубоко вздыхает и возвраща-
ется к столику в комнате, выбирает из хлама большую петарду, держит ее фитиль в пламе-
ни свечи, пока тот не начинает шипеть, и бросает петарду вниз на лестницу Спешит к
смотровой щели в плюще, смотрит... БАХ! Цикады стихают. Страж скачет и визжит,
хватаясь за ремень своего оружия, потом, припав к земле, осторожно про-
двигается в дом и пропадает из поля зрения.
Дебори сжимает матерчатый ремень своей скатки в зубах и заносит ногу над решет-
кой. Он почти готов прыгать, но тут его взгляд падает на футляр от гитары на плете-
ном столике...
ГОЛОС ДЕБОРИ: По счастью, в последний момент, когда можно было что-то
сделать, недостающий приоритет явил себя сам. Что за
погоня без музыки?
Он хватает футляр за рукоятку и прыгает, исчезнув из виду в ту секунду, когда
страж взбирается по лестнице с оружием наперевес. После быстрого осмотра комнаты '
страж бросается на балкон. На улице внизу - попрежнему ни души. Цикады снова начи-
нают петь. Озадаченный, он возвращается в комнату одно мгновение исследует дергающи-
еся тени, потом замечает петарды, валяющиеся на столе вкруг высокой шипящей свечи, вос-
клицает “Оле!” - латинский вариант торжествующей “эврики” - и смеется с
облегчением. Увидев колоду карт, рассыпанную среди петард, он кладет винтовку на кровать и
усаживается сам, вновь выдохнув, теперь уже медленнее и скорее утверждающе, чем торжествен-
но: “О-ле-е-е...”
...мы переключаемся на Дебори, одолевающего густой и темнеющий подлесок, потею-
щего, пыхтящего; ветви хлещут его по лицу; он продирается сквозь нехоженые дебри, ис-
пользуя гитару на манер сохи, чтобы расчистить себе путь, а сзади прикрепленная бечев-
кой скатка заметает следы...
...на полицейскую машину что разворачивается на 180° на Уил-
шире, звучит полицейская радиосвязь: “повторяю... следуйте на угол
Седьмой и Уилшира и разберитесь с сектой, которая вроде бы раздает “Бесплатные Билеты на
Небеса”... возможно, это наркотик ЛСД-25, с сегодняшней полуночи это тяжкое преступление”.
...на разнообразно раскрашенные фургоны и побитые легковушки с разряженным длинноволосым наро-
дом, гоняющие по ночным улицам Л.А.; звучит модулированный голос диктора хиппового радио: “До-
Хорошо... Очень хорошо (исп.).
Спасибо, сеньор... Доброй ночи (исп.).
2
бро пожаловать в трип, братья и сестры! Сегодня ночью на “Складе Семь” -г- фено-
мен из Фриско, Крысиный Фестиваль с крутейшими “Свитками Моря”,
которых поддержат завываниями “Дикари Джукбокса”, и бесплатный
электрический рафинад... если на севере мне сказали правду, нас ждет нечто бес-
подобное...”
...на рычащий во всевозрастающем хаосе автобус, который Хулихен заставляет лави-
ровать между машинами, сопровождая всякое изменение курса звуковыми эффектами и же-
стами: “Дпшштоу-УАМП. Приближаемся к “Баллакс-Уилширу”1... в
здешнем скромном парке я каждодневно наслаждался воркотней
голубок, мазурками парковых мазуриков и секретаршами, что купали свои бедра
поверх нейлоновых чулок в солнечном свете во время безнадежного перерыва на
обед и раздражались все более из-за — мПАМ!пау-пау-пау—слонявшегося в тени с выпучен-
ными глазами и вспученной ширинкой меня... Пр-риближаемся к углу Седьмой и Уилши-
ра, капитан. Жду команду крепить швартовы...
КЛОД (подаваясь к ветровому стеклу) Разведаем обстановку, Хулихен.
На близящемся углу при свете мигалок припаркованной вторым рядом патруль-
ной машины дети цветов спорят с толпой людей в слаксах и белых рубашках. Белые
рубашки держат плакаты, предвещающие близкий конец, и рекомендуют скорое раскаяние. Два
копа наблюдают, но не вмешиваются. Когда автобус проезжает мимо, действие приостанавли- ^СГ'Т/П РГ ГЗ
вается - одна группа оборачивается с приветствиями, другая с проклятиями. Черный води-
тель встречной машины высовывает увенчанную цилиндром голову и кричит: “Так держать,
ребятки...” — въезжает в бампер холостого патруля и, в свою очередь, получает по заднице.
БЕГЕМА: М’кела врезался в копа. Наверное, из Беркли едет.
КЛОД: Отвлекающие маневры уже приносят свои плоды. Хулихен, тор-
мозни вон в том переулке, (оборачивается к остальным
пассажирам) Приготовиться к высадке! (передает мглмошагающему Хвату конверт)
Запомни все и съешь.
БЕГЕМА (вдруг проникается любопытством) Что это, Хват?
ХВАТ (на секунду замирает, дочитывая послание, потом рвет бумагу на по- <
лоски и засовывает их себе в рот) Точно не скажу, но, по-моему, это
манжета секретного агента, два нуля шесть или семь, с лакрицей заместо
чернил...
ХУЛИХЕН (выруливая на парковочное место у обочины) Стоп-машина... это она, я ее
узнал.
...на Дебори, все еще сражающегося с темными джунглями...
Вырвавшись наконец на поляну, он останавливается отдышаться и смотрит назад,
на долину. Далеко внизу между рыночным мельтешением и рекой, ловя-
щей последние алые лучи заката, виднеется парк развлечений, превра-
тившийся в утонченную миниатюру, крошечную поделку из стекла - тонкая паутина ог-
ней чертова колеса, грациозные карусели, хрупкий “осьминог” - тщательно выделанную,
размерам с донце чайной чашки. Аттракционная музыка то набирает силу, то опадает,
словно прядь хрустальных нитей. Дебори смотрит и слушает. Его дыхание выравнивается...
Посреди всеобщего веселья искрит салют, свистят петарды, на длинных огненных
стеблях расцветают звезды... группа начинает играть...
ДЕБОРИ (любуясь далекой фиестой, оседает на камень) Пасха. Завтра пасхальное
воскресенье. Завтра я могу быть глубоко в джунглях, как гонимый бараба-
нами император Джонс2, а Ундина томится в каталажке, да и Дуремар, ви-
1 “Б а л л а к с -Уи л ш и р” — построенное в 1929 г. здание на Уилширском бульваре,
один из символов Лос-Анджелеса.
2 Герой пьесы американского драматурга Теннесси Уильямса (Томаса Ланира,
1912-1983) “Император Джонс”.
Цх
Ю
пытается
димо, тоже, а в Лос-Андже Клод, Бегема, Бетси и осталь-
ные бедные Друзья окольцованных Животных проводят
ночной Крысиный Фестиваль, пока их ищут с сиренами и мигалками... и все равно
завтра Пасха, (кладет рядом сверток и разворачивает его)
ГОЛОС ДЕБОРИ: Первые два приоритета понадобились мне довольно скоро...
ДЕБОРИ (зажигая свечу, чтобы не рыться в мешочке со илмалью вслепую): Что там у нас на
обед... (вытряхивает со дна мешочка на ладонь пурпурную таблетку) Наверно, надо при-
нять две, завтра же Пасха, (вытряхивает еще одну и жует их)
ГОЛОС ДЕБОРИ: ...и так же скоро я захотел сменить один из них...
ДЕБОРИ: Почему я не прихватил вместо чертовой гитары фляжку воды?
Он открывает футляр и достает инструмент. Перебирает струны; _
гитара очевидно расстроена. Расположившись на одеяле и наблюдая
фиесту далеко внизу он начинает настраиваться. В долине праздну-
ют вовсю. Иногда за пределами кружка света от свечи шуршат ветки, но ничто не*
заставляет распрямившего спину Дебори изменить индейскому спокойствию; толь-
ко его зрачки, мечущиеся по уголкам, дают понять, что он что-то слышал. Он проводит
языкам по высохшим губам.
ГОЛОС ДЕБОРИ: Чем выше я забирался, тем суше становился, и
чем суше я становился, тем больше ощущал себя идиотом, не
догадавшимся взять вместо гитары фляжку... и я знал, что буду
ощущать себя еще большим идиотом, если протаскаю гитару, так
на ней и не сыграв...
ДЕБОРИ (зажмуривается, хмурится от сосредоточения, перебирает струны и храбро
унять песней дрожь):
оо
Я с негодного детства был в курсе молвы
непостижимо лети над снегом
Знал теорию я белокрылой совы
Непостижимо
Молнией
Камнем вниз
Схватка над снегом
Семейнообратимая английская теория страшных ночей...
Черный свет
Дар удара; ударный дар
СКРИИИИИИИИиииииил...
Теория быстрого удара — уцарит смертельно по тени еды
Дикость над снегом
Мы переключаемся с пения Дебори на финальный проигрыш электрогитары, оглушительно
громкий и ослепительно быстрый, и отступаем, чтобы узреть Сэмуэля Ястребника, соло-гитарис-
та “Мертвых Свитков”, завершающего последние закрученные спиралью такты мелодии.
Не аплодирует никто из эксцентричной ватаги танцоров, застывших на полу-
движении в крошечном неприглядном дансинге. Они разворачиваются к Ястребнику и на их ли-
цах написано одно и то же терпеливое, нетребовательное ожидание. Он кашляет в кулак и на-
чинает отстегивать ремень от гитары...
ЯСТРЕБНИК: (хрипло в микрофон): Перервемся... освежимся... может, Друзья Животных
чего-нибудь сбацают...
Он прислоняет инструмент к крепости электрической аппаратуры и уводит остальных
“Свитков Моря” со сцены. Черный лоснящийся нимб длинных волос и бороды образует нега-
тивный ореол вкруг его лица, хранящего черты сборной солянки забытых предков. Пройдя за
ряд усилителей, Ястребник принимает из рук Бегемы пластиковый стат ____
канчик и без заминки вливает в себя его содержимое.
Внезапно по репродукторам одаряет сиплый голос Клода: “Говорит Капитан!
Удерживаясь на шатком мостике напротив
7^ о ё о
сцены, Клод неистово вьется над циферблатами и датчиками. Вещает
он в махонький микрофон, прикрученный проволокой к его ярко раскраг
тонному летчицкому шлему..
КЛОД: Внимание... ваш Капитан (он изящно подкручивает регулятор, устраняя шум, кото-
рый никто не заметил, затем, довольный, выпрямляется...) счастлив сооб-
щить, что последний звуковой удар "Свитков” вынес нас за пределы
земной гравитации, и теперь нас ждет... (он берет еще один микрофон) ...поверяй,
проверяй, привирай... Попытка Сверхсветового Ускорения... и, э... (подходит
Бетси, протягивает ему стаканчик. Он берет его и в ответ вручает конверт с ее
именем. Из зала это замечает Бегема. Клод осушает стаканчик...) в данный мо-
мент разбавляется новая добавка*. Добровольцы, желающие
участвовать в следующем этапе полета, пожалуйста, внеситесь
в список одного из наших офицеров-вербовщиков... Хват? Бегема? Рекс?
Хват, Бегема и Рекс несут зрителям подносы со стаканчиками. Именно этого зрите-
ли, несомненно, и ждали, но спешки никакой нет. Все добровольцы вежливо ждут своей оче-
реди, потом берут стаканчики с искренним "спасибо ” и получают в ответ не менее искрен-
ние на здоровье” от Хвата, "круто, чувак” от Бегемы или обаятельную
улыбку от Рекса.
СП
_КАФКА И ШАВКА (боСНя)]
КАФКА В ГЛАВКУ '
ВСТАВИЛ ПРАВКУ
. ----- - г
ШАВКА —В ЛАВКУ *
В ЛАВКЕ — ДАВКА
ЗА ДОБАВКОЙ .
ВОТ ТАК ТР
Пока продолжается это причастие, на сцене собирается
группа "Друзья Животных” со стильным набором инструментов - игрушечными флей-
тами, мятыми дудками из ломбардов, инструментами традиционными и какимито инопла-
нетными поделками из автомобильных бамперов и фортепианных струн. Маленький коренас-
тый брюнет лавирует промеж зрителей, раздавая им губные гармошки, свистульки, жестяные
сопелки и расплываясь в немой гарпомарксистской улыбке. Клод прекращает
"проверятъпривирать” уже сбалансированные микрофоны, вынимает из дико
размалеванного чехла свою электробасуху и подключает ее к системе. Выжимает грязную зафузо-
ванную ноту и светится от удовольствия.
КЛОД: Это опять ваш Капитан, (трям-трям-трям) Хочу обратиться к ребятам, кото-
рые никогда с нами не летали, в этом месте мы обычно делаем маленькую паузу
для маленькой настройки двигателя... (тум-тум) ...нет причин тревожиться из-за
задержки... (трям, тррррам) ..любой может подключиться, но сначала мы наст-
роимся.
В другом конце помещения машинный лязг и безумное бормотанье возвещают о по-
единке Хулихена и посудомоечного агрегата на лестничном пролете; истекая потом, играя слова-
ми и мышцами, раздетый до мускулистого торса, Хулихен вальсирует с огромней машиной, пе-
ребираясь со ступеньки на ступеньку все ниже...
ХУЛИХЕН: Капитан прав от и до, парни... нет причин, не было и не будет, ни од-
ной и никогда, если мы, конечно, говорим в плане вечности... и как только я за-
ставлю этот вот гидроэлектрический топливный насос функционировать
гармонично... упп? хм-м... всегда есть и другой вариант — засоренный топли-
вопровод... (он сильно бьет по шлангу посудомоечного аппарата, одновременно открь
воя дверцу, за которой видны корзины с тарелками, стаканами и столовым серебром.
Из заполненных водой недр аппарата поднимается большой бульк. У5со Хулихена
СП
О)
профессионально вздрагивает...) Может, капелюшечка конденсата там и есть,
но... (переводит дыхание, чтобы вдарить еще раз) ...звучит она относительно чи-
сто...
КЛОД: Наш надежный рулевой, парни... сэр Хулихен...
ХУЛИХЕН (отнимает губы от шланга, чтобы скромно признать свои заслуги): Посвящен
в рыцари на вирджинской автостраде за обуздание “Меадународного Ком-
байна” 1939 года выпуска... двенадцать тыщ фунтов, колесная база двести
пятьдесят дюймов и стодвадцатипятидюймовый свес за заднюю ось плюс
мотоцикл “триумф 600” на крыше, не говоря о тяжести запасок, инструмен-
тов и 110-вольтном газогенераторе силой в половину лошади, болтающемся
где-то в заду... на этом школьном автобусе я проехал 34 мили вниз по доро- >
ге с уклоном в пятьдесят процентов, не затормозив ни ра... г лг—
этнадбылви... (после лихорадочного вдоха, не дожидаясь, пока его --------
прервут, выбивает из посудомоечной машины протяжное журчанье и заставля-
ет ее делать “вау-вау”, мотая туда-сюда дверцу что Томми Дорси1 кулису тромбона) Капитан, звук —
первый класс... (бежит наверх и втыкает шнур в микшер; раздается мерзкий лязг и дребезг...) и шпа- О
рит что надо!
Бульк, писк, тум и барам все смелее образуют громкую какофонию. Мужчины заво-
дят монотонный бубнеж. Рекс, покончивший с разносом напитков, с помощью Забоя
заволакивает на сцену нечто, укутанное в брезент; развязав веревки, он являет миру замыс-
ловатую перкуссионную установку, составленную из барабанов, тамтамов и цимбал, скреплен-
ных проволокой на раме старой педальной швейной машинки. Рекс усаживается за аппара-
том и начинает раскачивать педаль. Замечает примотанное лентой к малому барабану
послание, открывает его, читает, радостно вскрикивает и кладет в карман, что
видят Бегема и Мики Прозайку...
БЕГЕМА; Смотри! Еще одно. И Рекс его получил.
МИКИ: Может, они готовят вечеринку с сюрпризами.
БЕГЕМА: Вряд ли вечеринку, и вряд ли это будет такой уж сюрприз...
Рекс жмет на педаль все чаще и чаще. Звук достигает высот разлада. Наконец на
сцену выходит М'кела в черном смокинге и цилиндре, в руках у него бонго. Он вслушивает-
ся в шум, стараясь уловить ритм, какую-то начальную посылку, порождает, ничего не об
наружив, собственную, и какофония вливается в пульсирующее созвучие.
Друзья Животных продолжают переругиваться на ассорти инструментов. На-
против и над ними на еще одном мостике происходит второе впе-
чатляющее действо - одновременно три киноаппарата проециру-
ют на стену картинки: цветные брызги, движение, переплетение гигантских людей
из прошлых эпох и разных стран. Ослепляющим парадом образов командует
Хват, он бегает от проектора к проектору, прокручивает пленки, во время
плавной антипаузы заряжает карусельный диапроектор, добавляет фотоснимков,
действуя в ритме автоматического переключения и передавая этот ритм гигантскому кол-
лажу. Затерянный в несметной кутерьме проводов и вызывающих механических усиленно
восторженных движений Мики Прозайк сидит на краешке мостика; его глаз погружен /
в отверстие объектива 16-миллиметровой кинокамеры “Аррифлекс”, руки повелевают
линзами, обнаруживая и увеличивая отдельные объекты на уровне пола.. у
МИКИ: Вот так, дорогуша! Подними-ка ручки и приоткрой грудку... отлично. Милоч-
ка, ты движешься словно осенний ветер, волнующий яблоню, и “гравенстей-
(
1 Томми Дорси (1905-1956)-американский джазовый и свинговый тромбонист и
руководитель оркестра.
Си
00
ны”1 срываются прямо на голову... но где ж ты раздобыла такого партнера... ле-
нивца! Так... вот и искомый цвет... яркий, именно, еще ярче... старина Хват, на- ___
конец мы в синхроне, точно по музыке, если, конечно, рев и мяв — музыка.
перь наверх, под потолочные балки... надеюсь, света там достаточно.
Блядский Клод с его “приготовьте все как надо и врубайте на
полную катушку после останова”... хренотень. Он что-то за-
думал... вот так, вот ты и в кадре. Ого, теперь-то я уверен...
он и пальцами почти не шевелит.
Мики Прозайк нацеливает объектив на Друзей Животных, медленно изучая каждого. В кон-
це концов по навязчивому “тряк-тряк-тряк ” он понимает, что в камере кончилась пленка. Оста-
вив камеру, он ползком и на ощупь выбирается из кинопроекторских джунглей, прочь от мостика
сквозь извивающееся драконье тело ФЕСТЕРОВ, из главного зала в фойе, оставляя за спиной
вихрящийся шум, в открытую дверь и на улицу, в чистое дыхание ночи - сосульки и цветные
точки еще кружатся, но Мики погружен в себя, жует сваю жвачку...
МИКИ: Красивые, красивые... Даже одинокие. Где же ваш
дом?2 Не в автобусе, он для вас слишком мал что на вхо-
де, что на выходе. Стерплю ли я... вояж, а то и кутеж... Неужто N
Клод попытается резво проехать в дамки? А если я окажусь резвее...
Скользя замшевыми туфлями по тротуару, он подбирается к автобусу и пробует ' ff X?
дверь, но та плотно закупорена. Он идет к задней панели, пролезает змеей сквозь окно и
внедряется в темный, забрызганный краской салон - временами пугающий, однако ночью
привычный и дружелюбный, - минует задние спальные места, растянувшиеся на четыре'^*’ "
фута автобусной длины, перебирается через роскошную постель и поднимается по коридо^'
их
СО
Ру мимо трехъярусных кроватей и боковых сидений к удобному водительскому креслу садится в него и изу-
чает устройство щитка управления...
МИКИ (возбужденно бормочет): Ну-ка... электрический топливный насос... попробуем
закачать чертов бензин в карбюратор... ждем утвердительного тряк-тряк-
тряк, типа как тряк-тряк-трякает камера, работающего топливно-
го насоса... однако ж?.. Тишь да гладь. Какого черта? Может, я
должен еще что-то сделать? Офигительный Рекс. Что он сделал со старым ав-
тобусом? Блядский топливный насос... Попробуем без него. Нажмем кнопку
запуска... запустим ботинком двигатель, нажав на выпуклый выступ, выпира-
ющий справа от педали газа, теперь можно надавить каблуком на газ, а носком
нажать на переключатель стартера. Какого же черта? Ах да... помню-помню. /
Нужно было щелкнуть вот этим тумблером, который Рекс установил заместо >
перегоревшего зажигания. Вот он... щелк... есть контакт. Однако
опять... облом по полной. У меня крыша едет. Кое-кто перелопатил
весь агрегат! А если подергать переключатели как попало... Не работает.
Ни свет, ни печка. Даже радио не работает. Они отсоединили кабель от |
аккумулятора. Вот ублюдки. Что они себе думали? Что кто-то собирается
угнать автобус?
БЕГЕМА (встав на подножку орет в окно): Эй, Мики, что ты делаешь? Угоняешь
автобус? Ничего не выйдет. Рекс поставил секретный главный контроль- the
ный переключатель. Кроме того, куда бы ты отправился?
МИКИ: Блядская машина. Какому гнилому маньяку придет в башку мысль сотво-
рить такое? Кроме того, кто говорит об угоне? Я хотел поглядеть, смогу ли
1 “Гравен стейн”— сорт яблок.
2 Аллюзия на песню Джона Леннона и Пола Маккартни “Элинор Ригби”.
о
его завести... припарковать за углом. А кто дал тебе разрешение шататься без
дела по автостоянке, девочка, когда ты должна рулить светошоу?
БЕГЕМА: Я просто решила посмотреть, все ли в порядке, когда увидела, как ты ус-4
кользнул, кроме того, через несколько минут наступит пасхальное завтра, и, Гос-
подь ведает, на Пасху никто не должен сидеть в тупике.
МИКИ: Хыр, хыр... Господь ведает... в тупике... хыр-хыр. Но это, чего ты стоишь снару- ]^|
жи... автобус — весьма уютная берлога, ты заметила? Почему бы тебе не прочапать
сюда и не прилечь со мной на минутку? Я трепещу на ураганном ветру...
БЕГЕМА: Не сейчас, быстрый ты мой; ты затрахан так же, как и я. И ты прав, что до jw^
ня—я отправляюсь обратно на светошоу с новыми диапозитивами. Так что под-
ними жопу и подай мне черный чемоданчик...
Мики Прозаик поднимается с водительского места и шарится в поисках чемодана... передает его
через окошко Бегеме. Они улыбаются друг другу каждый делает хорошую мину при плохой игре и ува-
жает за это другого. Затем, не говоря ни слова, Мики возвращается на место водителя, а Бе-
гема возвращается в буйство Крысиного Феста.
Со своей контрольной, вышки посреди электронного гама и на первый взгляд обесцелен-
ной бессмыслицы Клод все еще играет на басу и ухает в микрофоны...
КЛОД: НА СВЯЗИ КАПИТАН. ЕСЛИ ВЫ ЧУВСТВУЕТЕ, ЧТО УСКОРИЛИСЬ СВЕРХ СВЕ-
ТА И ВЫПАЛИ ИЗ СВЯЗКИ, ПОЖАЛУЙСТА, ОТНЕСИТЕ НАБЛЮДАЕМЫЙ ВАМИ НЕ-
ДОСТАТОК ЦЕЛОСТНОСТИ НА СЧЕТ МОЛЕКУЛЯРНЫХ ПЕРЕСТАНОВОК, ПРОИС-
ХОДЯЩИХ В ВАШИХ КОРПУСКУЛАХ... ДЛЯ ПАНИКИ ПРИЧИН НЕТ... БУДЬТЕ
УВЕРЕНЫ, ТО ЖЕ САМОЕ ПРОИСХОДИТ В КОРПУСКУЛАХ КАЖДОГО...
Мы коротко слышим пробившийся сквозь ритмический гвалт голос девушки - не слишком ис-
пуганный, пока не истеричный - “Джек, Дже-ек... ты слышишь меня, Джек? Джек... Я с то-
бой говорю, Джек...” Голос поглощается бухающим, ноющим, гудящим, пиликающим по-
током музыки Друзей Животных, имы...
... переключаемся на лицо Дебори, освещаемое в тишине на пару секунд, за которые его дости-
гает грохот салюта. Его глаза вдруг открываются, спугнув в ближайшей чащобе какое-то живот-
ное, с треском улепетывающее в темноту Взрывается еще одна ракета, а Дебори все таращится;
еще одна, еще... Снова шуршит валежник, и церковный колокол начинает отбивать полночь.
ДЕБОРИ (пытается петь, но выходит чем-то похоже на девушку, что звала Джека): Ре-
бята вечно правые с соборами и храмами... если доли лучшей нет, я оби-
жусь на весь свет, я отсюда побреду, если вы... (новый шквал фейерверков и
совсем уже близкое шуршание заставляют его глаза открыться еще шире) ...ре-
бята! ребята! Простите зануду... Я просто сорвался... но больше не бу-
ду! не буду! Я утихомирюсь. Я буду спокоен, (содрогаясь, ложится рядам сги- f
тарой) Я утихомирюсь. Я буду спокоен, (его веки трепещут и захлопываются, '
лицо разглаживается, проясняется) >
ГОЛОС ДЕБОРИ (продолжает в ритме последнего повторенного обещания утихомирить-1
ся): ...но внутри продолжал созревать мятеж... в спокойствии этом рождает-
ся верный план реконкисты нашей вселенной... —~
Лицо Дебори замещает огромная радужная звезда. Это светошоу за спинами Дру-
зей Животных. За проектором мы видим лицо Бегемы, она перекрикивает возрастающий буйный
рев Друзей Животных...
БЕГЕМА: Скулите, крысы, скулите! Дрындите, Друзья, дрындите! (пригибается к своему
светошоу) Теперь... крови... огня... заката... гдежеблин красный пищевой краси-
тель? Куда я сунула бутылку с красным пищевым краси... (замолкает, ее глаза момен-
тально расширяются, потам веки трепещут и захлопываются, она застывает в бла-
женстве, похожем на транс Дебори)
ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС БЕГЕМЫ: [Веди нас чрез заросли терновника, Свет
Космоса. Наставь всех нас на сей извилистой тропе...]
Мы переключаемся на Мики Прозайка, старающегося завести автобус; звуки из зала еле /Z.
долетают до него, пока он суетится над тумблерами... (и
МИКИ: Ну вот, мать твою, я знал, что ты не заведешься! Фьюууу, парни уже и досюда
добрались! Как-то это все откровенно не вовремя, (морщит нос от шума, откидыва-
ется на спинку водительского кресла и сцепляет пальцы на затылке, вслушиваясь... вне-
запно глава его закрываются, морщинка недовольства расправляется, лицо становится
безмятежным и невозмутимым, каку ребенка за молитвой...)
ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС МИКИ: [Привет. Входите. Привет. Привет. Входите.]
ГОЛОС ДЕБОРИ: Нам это под силу, Друзья; поймаем грядущее великое без остатка...
ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС МИКИ: [Входите. Входите. Это Мики Прозайк, крутой чувак.
Входите кто угодно.]
В зале на вершине контрольной вышки Клод нагнетает басов и бубнит в микро-
фон...
КЛОД: Всем на выход, всем на выход, всем на выход из кают, все резвятся, все opyi
все ликуют и поют... поют, поют, поют, поют, пою-у-у-у-у... (его глаза закрываются,
он продолжает играть и бубнить) Все на выход, все на выход, все на выход... (но его
внутренний голос заглушает музыку...)
ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС КЛОДА: [Твоя навеки десница, Всемогущий; позволь нам
принять ее и не принимать иной. Исторгни нас из ада кромешной скор- \/
би, и сойди к нам в милосердии, и освети наш путь спокойным оком во-
ли Твоей...]
to
Еще одна радужная звезда высвечивает Сэмюэла Ястребника с закрытыми глазами, сидящего
на сцене и играющего на электрогитаре... переход к Забою, вертящему под стробоскопом
палкой из юкки1... к Мэри Микрограм, дующей в гармошку перед микрофоном из-за зана-^^^^*
веси волос, упавших ей на лицо... к Хулихену, потеющему, танцующему, трубящему в шланг посудомо-
ечной машины и говорящему промеж гудков:
ХУЛИХЕН: Ночная жизнь... спокойная, говорят, жизнь, но все ж... во власти
музыки — подлить огня в пресный трип, так сказать, хронологически,
или, по меньшей мере, пришпорить его, чтоб не буксовать по кочкам и
не петлять в глухих переулках по ухабам да колдобинам...
...и дальше, к другим парящим в высоте лицам - Бетси, полковнику Вайнштейну, Бланш и
прочим безымянным головам, качающимся в такт барабанов М’келы, - и внутренние голоса спле-
таются в музыке...
ГОЛОС ДЕБОРИ: Грядущее великое, Друзья... напрягитесь изо всех сил и ощути-
те великое время единения, что мчится через небо... по облакам...
ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС БЕГЕМЫ: [...через землю... мы круты, но гнило вписаны в одну
звезду ночную...]
КЛОД (поет в микрофон). Все на выход, уже недалеко... (и его внутренний голос отвечает)
[...прочь из этого ада, сквозь саваны, уже недалеко, совсем нетрудно...]
МИКИ: Это Мики Прозайк из большого двора... входите... это я...
КЛОД (поет и доводит струны до дикого крещендо): Все-е-е все-е-е все-е-е на СВОБОДЕ-
Е-Е-Е!
На пике движения на сцену обрушивается величайшая из звезд, выбивая музыку куда подолы
шеи заполняя ночное небо сияющими лицами Дебори, Бетси, Бегемы, Клода, Бланш, За-
1 Юкка (дерево Джошуа) — вид кактуса, растущего в пустынях Северной Калифорнии.
боя, Хвата, полковника Вайнштейна, Мики Прозайка, Рекса... дрейфующи-
ми бестельно меж светил по сонной орбите. На одном конце этой орбиты - очертания
Ястребника, все еще бешено терзающего еле слышную гитару на другом - безмолвно барабаня-
щий М’кела. У обоих глаза по-прежнему закрыты, но у остальных глаза открыты и безволь-
ны; остальные улыбаются, глядя друг на друга...
БЕГЕМА (небрежно, почти пренебрежительно)’. У нас опять получилось, Друзья Живот-
ных. У кого чего есть сказать?
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Блистательно!
КЛОД: На правах Капитана я хотел бы воспользоваться возможностью
лично поблагодарить всех членов экипажа Лос-Анджа — и тебя, Дьяв,
конечно, тоже — за успешный финал нашего мудреного рандеву.
ХУЛИХЕН: Слышали? Слышали? Отдал Дьяволу должное. Каково,
Вождь? Ты там рвешь плевы латинским девам в укромных мес-
тах в кустах... заткнись, Хулихен, баклан.
ДЕБОРИ: Нет, Хулихен, только американские продукты. Католичес-
кие девчонки по закону резистантны.
БЕГЕМА: Это хорошо! Вив ля резистанс, женераль!
МИКИ: Что-то Дуремар не показывается. Он взлетел?
ДЕБОРИ: Непохоже. Не исключено, что он и Ундина на деле сидят в
местной каталажке в Пуэрто-Вальярте.
БЕГЕМА: Что случилось? Где он? И где ты? И что за
Рейес?
ДЕБОРИ: Длинная история, Бегема. Как-нибудь потом расскажу. Однажды я по-
шлю вам еще одну кассету, где все объясню.
бред собачий про Ундину
БЕГЕМА: Надо думать!
КЛОД: Кроме прочего, мы, сойдя на землю, все равно
ничего не вспомним... так что, Бегема, волноваться ~
не о чем.
ХВАТ: Именно! Не помню, о чем мы вообще говорим на этих
встречах.
ЗАБОЙ: А я не помню, что на них присутствую!
БЕГЕМА: Та же дрянь... только короткую передышку от глупых треволнений и ноющей спи-
ны.
МИКИ: И от блядского мудозвонного бардака блядских крысиных сессий!
ДЕБОРИ: Как прошла операция в Лос-Андже... тяжело?
БЕГЕМА: Я бы сказала — убого. Клод корчит из себя Даффи-Дака1, играющего в дикта-
туру, Фифи Лямур ломится в сортир весь в улыбках каждый раз, когда нужно под
душ или посрать...
БЛАНШ: Этим утром он даже помог мне наладить горячую воду...
ДЕБОРИ: Фифи Лямур - это кто?
ЗАБОЙ: Пидор, хозяин флэта, на котором мы...
ХУЛИХЕН: Просветленный бисексуал, Забой... не будем скрывать...
БЕТСИ: Что значит “кто такой Фифи Лямур”? Если ты не хочешь говорить, почему Ду-
ремар в тюрьме, потому что мы все равно ничего не вспомним... и раз уж мы снова
заговорили об этом: что это за штормя с увязавшейся за вами Ундиной Рейес?
ДЕБОРИ: С Ундиной? Мне кажется, она в тюрьме вместе с Дуремаром.
1 Даффи-Дак — утенок, старейший персонаж многочисленных мультфильмов
студии “Уорнер Бразерс”, создан в 1937 г. художником Чаком Джонсом.
БЕГЕМА: И это длинная история... мы в курсе.
ДЕБОРИ: Так, проехали... кто еще хочет помянуть старое?
БЕТСИ: Ты пошлешь за мной и детьми, Дев?
ДЕБОРИ: Как только все устроится.
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Много шансов для нас уст-
роить там у вас шоу?
ДЕБОРИ: Устроить шоу — мно-
го. Шансы вырваться
из рук разъяренных католиков небёлики, полковник.
КЛОД: Так или иначе,"ты сам-то йе?
ДЕБОРИ: Все еще в Пуэрто, хотя мне сдается, что я тут не задержусь.
ХУЛИХЕН: Кажется, мы заплутали в теме... а вот скажи мне, Вождь. Пусть сей-
час будет не Пасха шестьдесят пятого. Пусть будет... семьдесят второй
год... и я уже пару лет как в гробу
БЕГЕМА: Ты слишком часто гонял через двойную разделительную поло-
» «4 4
су, да, Хулихен?
ХУЛИХЕН: Это произошло на железной дороге,
Бегема, и я могу добавить попутно, что сгубили меня д
не скорость...
Oi
сайты, a
БЕГЕМА: Депрессанты... ты точно гонишь...
ХУЛИХЕН: И вот, Вождь, скажем, ты читаешь в “Плей-
бое” статью о психопатах и видишь, что о погибшем мне пишут как о за-
дроченном кретине. Какой-то писака из “Плейбоя” обзывает твоего при-
ятеля психопатом, а тот не в состоянии даже слово в свою защиту
сказать...
БЕГЕМА: Ага, когда рак на горе свистнет...
ХУЛИХЕН: ...и вот я спрашиваю тебя: как ты отомстишь за этот выпад?
ДЕБОРИ: Погоди-ка! Ты разве не психопат? Я слышал, ты
сказал, что...
ХУЛИХЕН: Джойс был слеп на один глаз. И что, ты позво-
лишь Джеймсу Джойсу остаться в веках с единствен-
ной эпитафией: “Здесь Покоится Одноглазый”? И ни слова о
его стиле, его гении, его новаторском влиянии?
ДЕБОРИ: Лады, Хулихен, я пойду на это. Только... что я мо-
гу сделать с ним такого, чтобы тебя устроило бы?
ХУЛИХЕН: Вмазать сволочи по полной.
КЛОД: Хей-хей... с песней по жизни и бнянской задротой...
ДЕБОРИ: До скорой встречи. Храните веру...
ХВАТ; Крайне жаль прерывать наш замечу
тельный тет-а-тет, но веление долга...
пусть люси
him небо в алмазах
ДЕБОРИ: Постараюсь не забыть. У кого еще есть темы для разговора?
На время парящие лики окруж затемБегема -явственно движима бо-
лее своими нежными чувствами, нежели нетерпением - прерывает молчание:
БЕГЕМА: И это все? Мы просто плаваем туда-сюда, блаженно лыбясь друг на друга?
-jnAV
CYCLE '
wth L*
enge this affront?
,e heard you say-
МИКИ: He так уж это и плохо, согласись...V-
А //У „
чпе eye. WoulcTyou leulames Joyce go down
M.an'lfis his only epitaph?^Not?ijr?
ДЕБОРИ: Угу. Когда мы вместе, как с
му какое дело, разговариваем мы
“Кому
му КАКОЕ ДЕЛО?” Лица понимающе переглядываются.
Фигуры М’келы и Ястребника прекращают безмолвное музицирование и сидят с закрытыми
глазами, слушая... “О, КОМУ какое дело, о, Джек, о, Боже, о, НУ КОМУ КОМУ КОМУ КАКОЕ
о
БЕГЕМА На хуй веру! Когда мы поедем в Мексику, юливый развратник?
ДЕБОРИ: Когда спадет острота ситуации.
БЕГЕМА Когда спадет острота ситуации. Когда спадет острота ситуации, говорит он,
сидя по уши в красном перце...
Снова слышится крик, в нем теперь больше настойчивости и страдания: “О Боже мой,
КОМУ КАКОЕ ДЕЛО?!?”
КЛОД: Увидимся, старина.
БЕТСИ: Пока, Дьяв...
ДЕБОРИ: Всем hasta luego1...
Наплыв на лицо Бегемы, застывшей в трансе за светопроектором. Девушка \
снова кричит “Кому какое дело?” громко и близко, и Бегемины глаза распахива-^"^^
ются...
БЕГЕМА Епрст... что тут происходит?
Она выходит из-за проектора и видит в центре пятака девушку, бьющуюся в кислотной
агонии. Хват с полковником Вайнштейном уже идут к ней, чтобы успокоить. Музыка распада-
ется, музыканты прекращают барабанить и бренчать, чтобы посмотреть на новое зрелище...
и только Клод на контрольной вышке продолжает басить...
КЛОД: На связи ваш Капитан. Пролетая через последний тонкий слой пусто-
ты, мы понесли урон. Ей нужно немного любви, ребята, любви и заботы. Иди- / MlKE. GET А
те и осторожно оттащите девушку в сторону. Хват, держи рядом микрофон, что- ( Qf^lP
бы все слышали, что происходит.
ХВАТ (недоверчиво воззрившись на Клода, говорит полковнику): Мне кажется порой, что у
всех бывших пехотинцев с мозгами так же туго, как и с сердцем...
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Все так, но ты должен признать, что они великолеп-
но держатся перед публикой... (обращается к сцене) Хулихен, подай нам тот микро-
фон с длинным шнуром, будь любезен.
ХУЛИХЕН: Так точно, полковник... (и толкает свою почти добитую посудомоеч-
ну ю машину к орущей девушке)
БЕГЕМА (недоверчиво моргая, глядит на потасовку и видит поверх множест-
ва голов, как в дверь на другом конце зала входят четверо лос-анджевских
полицейских в шлемах): А теперь еще и копы. Блядство. Тут было так ти-
хо, что я чуть не задремала.
Проецируемая на жран за группой текучая галактика светошоу
переплавляется в фейерверки и салюты, все ярче и ярче.., освещая лицо Дебори на фоне
темной чащобы. Большое енотовидное животное, только-только прикончившее предпослед-
нюю из оставленных на камне свеч, гипнотизирует Дебори со спины. Чавкая, оно счастливо
фыркает, и глаза Дебори начинают открываться...
ГОЛОС ДЕБОРИ: Словно скупец, я начинаю оценивать и взвешивать свои богатства...
Свет, Музыка, Защита или Дурь — что для меня ценнее?
Животное улепетывает в чащобу. Дебори разворачивается, замечает дрожащие листья,
обнаруживает объедки счавканного и обглоданные фитили свечеприпасов. Мгновение он хмуро
размышляет над загадкой, но, заприметив обслюнявленный огрызок, перестает удивляться; за-
жигает последнюю свечу и непрочно укрепляет ее на оплавленных останках предшественницы.
Озирает окрестность широко распахнутыми глазами, опять усаживается в йегическую позу и
берет в руки гитару. Закрыв глаза, делает глубокий вдох, чтобы сосредоточиться и стряхнуть
испуг. Пока он погружен в стоически отчаянную медитацию, животное вновь выбирается из ук-
1 До свидания (исп.).
ю
рытия, втихомолку взбирается на камень - и видит, что оставленную напосле-
док еду кто-то поджег! Сощурившись и поводя носом, оно приближается к сальной
свечке. С нежным шипением усердно толкает свечу лапой - один раз, потом еще два, -
перевернув ее, но не сбив вниз. Подобравшись к свече с безопасного конца, осторожно на-
чинает уминать ее в направлении огня.
ГОЛОС ДЕБОРИ: Мне казалось, что всякий раз, когда я выбирал самое нуж-
ное, меня постигало огорчение...
С выражением высшего психического усилия на лице Дебори медленно бренчит
на гитаре, производя неблагозвучие пуще прежнего, и величественно перебирает
струны сверху вниз, отчего животное тревожно вертится, наступает на послед-
ний, горящий дюйм свечи - и издает звериный вопль, на который немедленно отзывает-
ся точно таким же воплем Дебори; отбросив гитару, он находит в скатке нож и провор-
но приседает в классической стойке в ожидании ножевого поединка... с дрожащими
листьями.
ГОЛОС ДЕБОРИ: Музыка? Она все больше не в лад... (он присматривается к кам-
ню, глядит на еще теплящийся огонек последней свечи и восемь дюймов безвольно сви-
сающего из нее несгоревшего фитиля) ...и у Света всегда кончается топливо...
(капля крови падает на камень рядом с огоньком, затем еще и еще, все быстрее) ...и
наша Защита может как защитить нас, так и повредить... (смотрит на руку и
видит, что в спешке схватил нож за острие... кровоточат все пять пальцев...) Или,
как сказал однажды Хулихен: “Все уроды с ножами получают ножевые ране-
ния; у всех кулачных бойцов есть промежутки в зубах; всех великих водил
временно лишают прав”, (вновь роется в скатке в поисках нычки с колесами; мор-
щась, заливает раны алкоголем, затем завертывает руку в носовой платок; достает
Rm. No. 2^.1 оЛА.
ио
склянку с надписью “Codeinetas” и вытряхивает из нее на камень три маленькие таб-
летки, неоново пульсирующие цветами; моргает, трясет головой и выколачивает еще
три) Дурь — единственный верный союзник. Она подняла меня в высь вели-
кого кислотного экстаза, теперь она же осторожно опустит меня на зем-
лю... (кладет склянку рядом и подбирает шесть таблеток, бросает их себе в рот... со
страшным лицом пережевывает и глотает) ...в последнем туре она вне сомне-
ния победила с большим перевесом голосов... Свет, Музыку и Защиту я бы
легко променял на чашку холодной воды, но шесть кусочков депрессанта не
отдал бы за Прометея, Орфея и всех рейнджеров Техаса вместе взятых. За-
втра могут возникнуть новые заботы, и другие приоритеты будут оспари-
вать титул чемпиона, но в этот момент темнота на чуть-чуть отступила, и
пальцы охватывает дрожь, и мои уши настраиваются не на музыку, но на хру-
стящую чащобу и рычание ужасного кислотного отходняка... спорить не о
чем, эта доза депрессантов — первая среди первых, (он заворачивается в одея-
ло, натягивает его на голову, с протяжным хриплым вздохом сворачивается калачи-
ком у камня... и тут с шипением гаснет свеча...)
...а Мики Прозайка за рулем автобуса пробуждает от ступора Бланш, стоящая в две-
рях...
БЛАНШ: Прозайк, там внутри сейчас происходит такое, что тебе стоит хотя бы
посмотреть, если ты не можешь ничего снять на камеру.
МИКИ (вскакивая): Я ненароком вырубился. Что там? Пьянка?
БЛАНШ: Щас. У новенькой снесло крышу крутым отходняком. Разделась до
пояса, молила о помощи. С ней работали Клод и Хват, почти приве-
ли в чувство, но тут показался ее бухой ухажер, увидал, как его го-
логрудая цыпа борется с двумя незнакомцами, и начал материть
ее “подстилкой” и “ведьмой-нимфоманкой с Малибу”, и она так
расстроилась...
МИКИ: Нуваще! (выпрыгивая из двери вслед за Бланш) Там света достаточ-
но? Хотя ладно, у меня есть световое ружье...
Бланш наблюдает, как Мики торопится к задней двери — “Спасибо, Бланш.
Нимфоманка с Малибу с голыми сиськами, да?” — затем двигает к тылу автобуса;
за ней спешно устремляются Хват, полковник Вайнштейн и Рекс. Они проскальзывают в
темный салон и закрывают дверь.
В зале Мики обнаруживает, что девушка, прикрытая мужской
кожаной курткой, устает бесноваться и то всхли-
пывает, то хихикает — “Что я сделала? Нет,
Джек, этого я не делала, нет же?” - в окруже-
нии заботливой группы друзей. На сцене появ-
ляются “Свитки”, зеваки уходят глазеть на иные зрелища. Мики замечает, что к нему
идут Клод и Бетси...
МИКИ: Кажись, я все пропустил.
БЕТСИ: Ей гораздо лучше. Я думаю, ее дружок ушел с кем-то еще, вот она и
завелась. Поэтому он и начал ее обвинять...
КЛОД: Она то в себе, то нет. Пара номеров про запас у нее еще осталась,
но остальное — сплошь повторы.
БЕТСИ: Ага, ей все это понемногу начинает нравиться.
МИКИ: Ребят, а вы-то куда?
КЛОД: За глотком воздуха. Эту часть мы уже видели.
сл
Зое Нор,
HAW'
“Свитки” начинают играть, Клод и Бетси выходят. Мики секунду меш-
кает, подозрительно глядя им вслед, но девушка снова принимается себя накручи-
вать, и он взамен бросается к ней, подхватывая кожаную куртку, что готова упасть с f Ц00
ее плеч.
На улице Клод шагает по автостоянке к автобусу, делая вид, что просто гуляет, пока
наконец не заскакивает в дверь, которую распахивает для него Рекс, сидящий за рулем...
РЕКС: Что дальше, Капитан?
Автобусный салон, в тенях которого дожидается Клода мизерный экипаж, кажется злове-
щим и мрачным. На мгновение Клода передергивает от унылого зрелища, затем, выпучив
глаза, он бросается за водительскую перегородку, через миг нащупывает внизу тумблер и вру-
бает прежние музыку и свет...
КЛОД (растягивает слова а-ля комвзвода Джон Уэйн), подтягивая штаны)*.
Смыва-айссь, парни... жопы па-адняли и вперед...
РЕКС (выжимает газ до тех пор, пока двигатель не заходится рокотом):
О да... Друзья Животных превратились в Секретную Шее- ,
терню!
Однако никто из молчаливых пассажиров не выказывает восторга.
Тем временем в зале Бегема добавляет на вращающийся диск с текучей проекцией новый
мазок краски, и тут лампа проектора перегорает с громким дымовым выхлопом...
БЕГЕМА: Сучий потрох. Хват! Хват, ты где? (она кричит сквозь музыку, наклоняется, вы-
глядывая Хвата в толпе, и видит Забоя, танцующего в свете стробоскопа) Эй, За-
бой! ЗАББбой!!? Сюда, черт побери, это Бегема... ЧайдсТе на Этой
ЦгеСТЬ ЖИВОТНЫХ?
Джон Уэйн (Мэрион Майкл Моррисон, 1907-1979) - американский киноактер;
среди более 150 ролей наибольший успех ему принесли роли сильных личностей.
ЗАБОЙ: Чего тебе? ММ
БЕГЕМА- У меня лампа взорвалась, а я не могу разыскать блядского Хвата. Ты
не мог бы найти и принести мне коробку с надписью “Запасное Все”, пока я тут
приберусь?
ЗАБОЙ: Лады.
Забой выходит из главного входа мимо Сэнди Пауку, которая продает входные билеты,
и видит отъезжающий автобус: Рекс за рулем, рядышком сидят Хват с Клодом. Он глядит,
как автобус уносится прочь по Уилширу. В заднем стекле виден что-то пересчитывающий
полковник Вайнштейн. Забой идет обратно к Сэнди Пауку сидящей у двери с лицом, покры-
тым светящейся краской, с печатью в руке. Она пикируется с двумя бородачами насчет входа
в зал... ММММММ
СЭНДИ ПОУКУ: Забой, дорогой, эти парни говорят, что они — друзья мистера Лямура.
ЗАБОЙ: Что не избавляет их от необходимость расплатиться за вход двухдолларовой
бумажкой1. Вы, ребята, когда раздобудете такую бумажку, возвращайтесь, лады? (наг
кланяется к Сэнди) Слушай, полковник уже приходил за выручкой?
СЭНДИ ПОУКУ: Да, минут десять назад... сказал, это для моей же безопасности.
ЗАБОЙ: Сукины дети! Они увели автобус и хотят нас кинуть! (бросается мимо Сэн-
ди в зал и орет) Хулихен! Бегема! Автобус пропал!
СЭНДИ ПОУКУ: Автобус пропал? Куда пропал? (встает из-за стола, чтобы пойти
за ним, но тут ее практически сбивает с ног натиск из зала: впереди Бегема, за
ней - Мики Прозайк, Забой и Хулихен с оторванным шлангом от посудомоечной ма-
шины)
БЕГЕМА Ты уверен?
ЗАБОЙ: Ты же видишь, что на парковке его нет, правда?
БЕГЕМА: Ты УВЕРЕН, черт тебя дери?
ХУЛИХЕН: Кто его ведет?
ЗАБОЙ: Рекс был за рулем, за ним присматривали Клод и Хват. Вайнштейн сза-
ди подсчитывал ночную выручку с двумя бабами... кажется, это были
Бланш и Бетси...
скакивает на проезжую часть и грозит кулаком) Гнилые лицемерные УБЛЮДКИ! Я
^^^как в воду глядела. Вы чешете в Мексику, (в ее больших карих глазах набухают слезы, и
g капают, и сверкают, а она все грозит и грозит кулаком) Ы... что,
S еб вашу мать, ПРОИСХОДИТ?
В Забой несет длинную палку, выделанную из сухой юкки - память об уикэнде в На-
ф циональном Парке Дерева Джошу с^: вдали от раздражающих полчищ лесничих Забой очи-
Ф стил дерево трехдюймового диаметра от черешков,
обрубил верхушку и кор-
ни и получил жердь длиной в шесть футов, которую повсюду носил с собой. Сейчас, гневаясь
на убытие автобуса, он с размаху бьет палкой о бордюр, ломая крепкое растение надвое. Мате-
рясь, он продолжает губить прежний символ солидарности группы. /
ХУЛИХЕН: Потише, паря... (швыряет шланг в воздух и разворачивается к Бегеме) Без
паники, напарники! Они, видимо, едут в Пещеру и не могли уйти далеко... тем
паче — с этим ничтожеством Рексом за рулем... м-м-м!.. в спортивных машинах
1 Банкноты номиналом в два доллара в США очень редки, они составляют
примерно 1 % от всех дензнаков Америки.
2 Природный памятник в пустынном районе на юго-востоке штата Калифорния. Площадь — око-
ло 413,9 тыс. га. Основан в 1936 г. как национальный памятник.
оо
он, может, и рубит, но когда дело доходит до маневров и инерции нескольких
тонн стали, вам поможет только...
БЕГЕМА: ХУ-ЛЯ-ХЕН!
ХУЛИХЕН: Лады, лады, вы все пока присядьте и успокойтесь, а я пойду выясню, нельзя
ли позаимствовать “бьюик” “Свитков”...
ЗАБОЙ: Они только-только разыгрались.
ХУЛИХЕН: Хорошо, буду откровенен. Я пойду выясню, смогу ли завести “бьюик’
“Свитков” без ключа. А вы, девочки, подождите тут... да, да, ты тоже, Сэн-
ди, девочка... Я вернусь как только, так сразу. Мы все в этом участвуем, все
поголовно, Бегема, и ты тоже...
ЗАБОЙ: Я пойду С тобой...
СЭНДИ ПОУКУ: В этот раз ты без меня не уйдешь... ты... ирландец...
МИКИ: Ништяк. Вы, ребята, добудьте машину, а мы с Бегемой подождем вас тут...
Мики с Бегемой уныло наблюдают за тремя Друзьями Животных, спешащих за угол к
старому 55 года четырехдверному седану “бьюик ”. Они заваливаются на передние сиденья, Ху-
лихен, изогнувшись, шурует скрепкой в замке зажигания.
БЕГЕМА: Ну, Мики, говнюк... пошли, огорошим “Свитков” новостью — Крысы на-
конец бегут с тонущего Фестиваля.
Они бредут обратно в зал, а “бьюик ” в это время соскальзывает со своего парковочного ме-
ста и совершает марш-бросок через весь город к Пещере, где Хулихен и Забой выпрыгивают из
машины и бегут в дом...
ЗАБОЙ: Тю-тю. Нет вещей Клода и Бланш.
ХУЛИХЕН (из спальни наверху): Обгоняют нас на полхуя. Хват оставил на по-
лу свои носки, пятки еще теплые.
СЭНДИ ПОУКУ (появляясь в дверях): Что мы теперь будем делать?
ЗАБОЙ (рычит): ДЕЛАТЬ? Кататься с ветерком, вот что мы будем делать. Со-
бирай шмотки!
СЭНДИ ПОУКУ (вдруг пугаясь): Но куда мы поедем?
ХУЛИХЕН (сходя по ступенькам): В единственное достойное место: (пот) к югу от
границы... В далекую Мексику1... эй, ты лучше собери Бегемины вещи и,
это, Мика тоже — все, что есть... спальники, одежку...
Торопясь, они запихивают в “бьюик” и отправляются к “Складу Семь”. Мики и
Бегема ждут снаружи, а изнутри пробиваются громкие звуки рок-музыки...
МИКИ: Вот и они. Мы успокоились как раз вовремя. Теперь... если они
захватили наши шмотки...
ЗАБОЙ (открывая дверь, когда “бьюик” тыкается в бордюр и останавливается): Забирай-
тесь! Не волнуйтесь... мы все взяли — да, Бегема, твое барахло тоже...
ХУЛИХЕН (перегибаясь через Сэнди Поукур Только... что со “Свитками”, Бегема? Я так по-
нимаю, у них аппаратуры для того, чтобы съехать, достаточно, но в курсе ли они...
узнали ли?
БЕГЕМА: Да, я им сказала. Они даже играть не прекратили. До завтра им все равно. Я
сказала им, что позвоню... (она забирается на заднее сиденье, следом усажи-
вается Мики Прозайк) [О, гнилые, отвратные, лицемерные ублюд-
ки...] Господи, Хулихен, тут тормоза-то есть? [...оставили меня с этими молод-
цами и удрали. Хват помешан на своей жопе круче, чем я думала. Сволочь Клод... я
знала, что эта гадина спит и видит, как бы свинтить в Мексику вместе с Бетси...
черт... старые херы с идеалами среднего класса в башке — Любовь, Женитьба... <
1 Аллюзия на песню Джима Кеннеди и Майкла Карра “К югу от границы (в далекой Мексике)”
(1939).
00
Что они знают? Мастера передавать записки в седьмом классе, паять провода
и красиво болтать об искусстве...] Мой бог, Хулихен, потише! У этой развалюхи
нет тормозов! Стоп!
ХУЛИХЕН: Стоп?..
БЕГЕМА: Да, черт возьми. Останови эту хренову колымагу. Я возвращаюсь.
МИКИ: Ну Бегема... мы их отыщем и будем опять вместе.
БЕГЕМА: На хер “опять вместе”. Выпустите меня. Я возвращаюсь и остаюсь со “Свит-
ками”. Достаточно с меня этой прошмандовщины... даже тормозов нету...
СЭНДИ ПОУКУ: Если она хочет — выпустите ее. Мы недостаточно_____________
хороши для нашей священной коровы.
ЗАБОЙ: Кончай дурить. Ладно, Бегема, но сначала мы довезем тебя
до Феста...
БЕГЕМА (тянется к рулю через Хулихена): Черта с два вы довезете. Выпустите
меня ПРЯМО ЗДЕСЬ!
ХУЛИХЕН: Хорошо. Да. Конечно. Хорошо. Всенепременно. Если женщи-
на чтото решила, она определенно, непременно должна это сделать.
Ну, ну, дорогуша... (успокаивает Сэнди Пауку положа тяжелую сильную руку
ей на колено)
Бегема ослабляет хватку, но не отпускает руль, пока Хулихен не съезжает на
край дороги и не останавливается. Она глядит на Мики Прозаика, грустно сидящего рядом На заднем сиденье...
БЕГЕМА: Какого дьявола ты на меня вылупился, ясно солнышко? Я всего лишь отправ-
ляюсь прибрать за нами на Фесте. МЕНЯ ты еще увидишь, уверяю тебя — то же каса-
ется всех Друзей Животных... (она вылезает из машины, волоча с собой спальник и
куль с одеждой)
00
ХУЛИХЕН: Друзья, да, до последней минуты друзья... (снова поет) Поднимем же тот *
за хозяина и дружбу в усадьбе его... остановимся мы (говорит и думает) в Анахейме у
старого приятеля, который поможет нам, сами понимаете, пополнить аптечку
хорошо известными препаратами... но вот вопрос: как обстоят наши не столь уж
хорошо идущие дела с наличкой? У меня денег не хватит даже на сигареты...
ЗАБОЙ: Чего уставился? Я тут при чем? Вайнштейн выделяет нам карманные суммы на вы-
ходные. Сигареты и у меня кончились...
МИКИ: Мы можем остановиться в “Магнетик Рекордз”, если подождем до утра, наде-
юсь, я что-то выручу за съемочную технику...
БЕГЕМА: Вы, парни, не смогли бы попасть плевком в океан, даже стоя на песочке во вре-
мя прилива. Вот... (кидает кулечек Банка Америки с деньгами на переднее сиденье, тро-
фей приземляется Хулихену на колени... его глаза сверкают...) ...пока вы мотались в
Пещеру, я распотрошила кассу. Открывай, не стесняйся, у меня свой тайничок есть.
Счастливо, сосунки...
...онаразворачивается и идет по темной обочине. В сизом облаке выхлопа “бьюик”
кашлянув, трогается с места, улица заполняется дымом, затуманивающим все и вся.
/Х»1
о
о
о
оо
к>
цех* 1«ум
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
Поразмыслите о первом полете: мутирующая
рептилия, подвергшись опасности, прыгает, дабы спастись...
и летит! О, пропойте славу диковинным крыльям. Пропойте хвалу изоб-
ретшим их зубам хищных преследователей. Пропойте аллилуйю чуду по-
лета — и молите дать вам сил, дабы вернуться в лоно опасности!
Лос-анджевая заря рассеивает дым. Голуби скользят по жемчужным
небесам и над берегом, спускаясь к Бегеме, что с трудом добредает до двери, ~ **
через которую ушли ночные беглецы, открывает ее и входит в зал, где царит растопыренное
кислотнопохмельное мозговое окоченение. “Свитки Моря” заставили публику кайфовать, по-
□о
ио
том, дивиться, потом стыдить, потам ругать, потом смириться, потом
принять их игру как должное; на исходе восьмичасовой сессии Блюз насыщает спертый воздух мед-
ленно агонизирующими рифами, а Ястребник и его волосатые соратники не дают задремываю-
щим уцелевшим заснуть. Уперев руки в боки, Бегема изучает кладбищенский пейзаж невозмути-
мым взглядом потрепанного в боях бывалого сержанта, оценивая понесенные в бойне потери.,.
БЕГЕМА: В среднем остатке... “Свитки” все лабают отчаливший блюз в ми-миноре,
старая гвардия трипует, воздух воняет, телефон-автомат звонит и всем все по-
фиг. Раздолбайство. (снимает трубку и спрашивает) Что? Громче! Я вас не слы-^
шу. Хват?! Милый мой бородавчатый свинтус... ебит твою мать, а где ты?!
ХВАТ (сражаясь с непокорной дверью телефонной будки, из-за которой доносится рев фуры). Бен-
зоколонка в Фуллертоне! “Шелл”! На обочине автострады на Санта-^^^^^^
Ану! Автобус ублажают насосами, в боку торчит шланг. Все спят... и
дежурный, и экипаж автобуса. Я вырубил на станции огни, кажется, будто она
закрыта. Может, у тебя и получится. Если не... э?
БЕГЕМА: Мики, Забой, Сэнди Поуку и Хулихен в “бы
ике” “Свитков” без тормозов... за рулем — Догад:
ХВАТ: Ниже плинтуса. Слушай... мне пора, пока я кого-нибудь не разбудил... эг
(кричит) Пока я кого-нибудь не разбудил! Слушай... если не будешь рассиживать-
ся, у тебя есть шанс нас догнать. Сможешь приехать?
Бегема несется обратно наулицу, машет руками, чуть не бросается под немногочислен-
ные машины и осаживает наконец азиата на древнем пикапе, загруженном садовым инстру-
ментом. Изумленный водитель не успевает закрыть рот, как она заваливается на сиденье ря-
дом с ним со свертком и кулем и захлопывает за собой дверь. Сквозь ветровое стекло видна
вся пантомима классических сигналов бедствия: она заламывает руки, кусает
хлопает ресницами в пароксизме смущения от набухающей правоты ее животика, все
00
более неотразимого в его безгласном целомудрии.,, венцам всему-упрямо стиснутые зубы, весь-
ма впечатляющие, хоть и менее убедительные, нежели, скажем, вкрадчивое признание ресниц,
ГОЛОС ДЕБОРИ (перебивая избыточное описание): На заре я очнулся, мучим ужасной
жаждой и потребностью принять решение, (в пикапеБегемаухитряется дотянутьсяиз
своего положения до костлявого локтя, заставив водителя очарованно сморгнуть, и показывает *
дорогу. Воодушевленный приказом азиат поддает газу, позади громыхает садовый инструмент, <
а записанный на пленку голос Дебори продолжает...) Продолжать ли двигаться вглубь —
рискуя погибнуть от жажды — и держаться безопасного направления? Или же по-
вернуть обратно в каньон — рискуя потерять свободу на широкой тропе вдоль 4Р*
реки — и утолить ноющую жажду? С одной стороны... Свобода... Отвага... и гордость
за себя, все одолевшего. С другой... глоток воды. Мне показалось, что за пять минут,
пока я взвешивал решение, температура поднялась на пять градусов, и язык мой
превратился в ящерицу. Сторонники “Воды Немедленно” стояли ввиду моих об-
стоятельств за поспешное решение. Дышащие на ладан вожди “Одоления Всего”
признали критичность ситуации и пошли на поводу.
Дебори ломится прочь из чащобы и прорывается сквозь белорубашечную колонну спеша-
щих в деревню на пасхальную мессу жителей холмов. Он громко и долго лакает речную воду.
К нему подходит старик, помогает встать на ноги. На руке старика не хватает двух пальцев,
его голос хрипл и мексиканист...
СТАРИК: Mi hermano... venga usted con nosotros, mi hermano1. (он приводит Дебори в
стоячее положение, с нижнего течения реки доносится далекий ко-
локал... Дебори кивает старику и внедряется в энергично движущу-
юся колонну...)
ГОЛОС ДЕБОРИ: По счастью, я был задержан партизанами, и отвели меня не в
тюрьму, а в собор.
00
от
uvfflx
СТАРИК (все еще поддерживая Дебори под локоть трехпалой рук
шало? (замечая, что Дебори весь мокрый) Bautismo?2
ДЕБОРИ (изнуренно капитулируя): Да, старик... что бы это ни значило.
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
Пока Дебори трясется по проторенному пути, куда севернее 41^^
“бьюик” тоже должен уклониться от курса... ।
По замусоренному палу “бьюика” топает изношенный, раздавленный ботинок.
Хулихен безуспешно жмет на педаль газа, но машина на автостраде все равно теряет скорость...
ХУЛИХЕН: Промашка всего на дюйм! Ну же, вставай на место...
ЗАБОЙ: В чем дело? Ты ее уже сломал?
ХУЛИХЕН: Не... ножной привод не пашет. Видимо, какой-то штифт сдвинулся.
Я думал, что смогу его вправить... есть!., почти...
Машина катится к обочине автострады и замирает. Мики Прозайк пробуждает-
ся от дремы...
МИКИ: Что такое... крупные неприятности или мелкие?
ХУЛИХЕН (выпрыгивая наружу и направляясь вкруг машины к капоту): Пустяк, пустяк, уве-
ряю тебя. Мы с Забоем все починим во мгновение ока...
МИКИ: Хорошо, (опятьукладываясь спать) Вы с Забоем...
ЗАБОЙ (отлепляет от себя спящую Сэнди Поуку и выходит с другой стороны): Ага,
класс. Он с Забоем...
На станции обслуживания раздается звон сигнализации. Пришедший на работу сер
дитый дневной сменщик впечатывает свои блестящие черные ботинки в черный резино-
1 Мой брат... пойдемте с нами, мой брат (исп.).
2 Что такое, мой брат?.. Крещение? (исп.)
вый шланг с “пистолетом”, пробуждая разом и автобус, и дежурного. “Какого черта
вы свет выключили?” (дзззз, дззззззз) “Господи Исусе, Франклин... шайка банди- -
тов могла свистнуть насосы! Почему был выключен свет?”
Клод нисходит из автобуса - угрюмо-высокий и сухопаро-невеселый. Мужчина прекращает
топтать шланг... “Можно чуть меньше динь-динь-донить и чуть больше обслуживать кли-
ентов, а, труженик?”
Сквозь заднее окно пикапа видно, как Бегема продолжает семафорить свою скорбную историю
водителю, пока тот смиренно гонит по шоссе. Через ветровое стекло заметен появившийся
вдалеке “бьюик ” с открытым капотом; он стремительно приближается. Заметив его, Бегема
прерывает рассказ, выжидает, пока пикап не подъедет поближе, и гудит, проносясь мимо.
Забой и Хулихен одновременно стукаются затылками о капот...
ЗАБОЙ (потирая голову и глядя вслед пикапу): Как эта дура тут очутилась? Что ж это за
блядская страна, а? Какого...
ХУЛИХЕН: Забудь, (вновь ныряет в машинные недра) Как только покажется краешек ве-
шалки, будь готов поработать острогубчиками. Кромсай. Гни. Режь. Мы опять в
пролете.
Забензиненный и промасленный автобус выкатывается со станции. Хват, бросив беспокой-
ный взгляд на веер долларовых бумажек, врученный ему дежурным, оглядывает выезд - не видно
ли Бегемы...
ХВАТ: Рекс, погоди-ка. Мне кажется, он дал нам с двадцатки неправильную сдачу...
Бегема, увидев из окна пикапа автобус, хватается за руль и бросает машину вправо, под-
резав дизель - как раз вовремя, чтобы проскочить.
ХУЛИХЕН (заводя за рулем мотор “бьюика”, кричит из окна Забою): Perfecto, amigo!
Vamonosio! (Забой хлюпает капотом и на ходу заскакивает в машину, пока та вырули-
вает обратно на автостраду)
ХВАТ (вернувшись из конторы): Не-а... видимо, я ошибся...
РЕКС: Вероятно, ты был все-таки прав, да только
кто захочет препираться с этой парочкой из-
за двух долларов...
Рекс заводит автобус и выворачивает обратно на улицу, и тут зеленый садовничий
пикап, виляя, врезается в прекрасный дорожный барьер в (читаных дюймах от переднего
крыла автобуса...
РЕКС: Гляди. Это Бегема...
ХВАТ: Бегема? Она-то как нас нашла?
БЕГЕМА: Это все чушь, забудьте. Лучшетрогайтесьс м
если не хотите, чтобы нас настигли Мики, и Забой, и Хули-
хен, и Сэнди Поуку... (из окна автобуса она посылает оцепеневшему
от изумления водителю пикапа воздушный поцелуй) ...их “бьюик застрял
меньше чем в миле отсюда.
КЛОД: Сэнди Поуку1
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Мики Прозаик?!
ХВАТ: Забой?!?
РЕКС (поддает газу и сигналом пробуждает пикап к жизни): Ху-ля-хен?!?
В “бьюике”, молнией несущемся по автостраде, Сэнди Пауку ноет в ухо Ху-
лихену...
СЭНДИ ПОУКУ: Почему нельзя остановиться на пять блядскихминут?
ЗАБОЙ: Почему нельзя было отлить, когда мы стояли на
блядские полчаса?
СЭНДИ ПОУКУ: На шоссе?..
ХУЛИХЕН: Что до меня, я ходил в хрустальную травку, там как-то безопаснее...
...срыком они проносятся мимо съезда, тот ясе поросший клевером съезд в то
самое время минует автобус внизу.
QO
QO
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
А в это время в Пуэрто-Вальярте... (у побитой, сочащейся цветами стены по ту
сторону погоста старик передаетДебори скопищу молодых мачо, что дымят и бездель-
ничают, опрятные до галантности в лучших из кустарных воскресных нарядов...)
ГОЛОС ДЕБОРИ: В то пасхальное утро по пути к деревне мне в голову лезли вся-
кие мысли... меня долбил кумар отступления... что старик ведет меня на бо
или помогает добраться до убежища... что это ангел, работающий инкогнито на
Небесный Корпус Мира1, или же хитрющий охотник за головами из А ля
с наручниками на левом запястье. Друзья Живот*
ных, слушающие эту пленку, я хочу, чтобы вы поняли
вот что... Хотя он не был ни тем, ни другим — он был просто старым бо-
жьим одуванчиком, не слишком святым для ангела, невзирая на свое сное простоду-
шие, — оказалось, что он куда хуже дьявола, и именно из-за благонамеренного простодушия.
Старик передает Дебори скопищу на поруки и поспешает к церкви.
ГОЛОС ДЕБОРИ: Будучи добрым католиком, он обязан был уладить все с их до того
как решился предложить убежище от своего имени... и это касается в той или'Йй^й степе-
ни всего их чумазого народа—всем им следовало бы научиться спрашивать раз
Как только старик пропадает из виду, мужчина рядом с Дебори протягивает ему недо-
куренный бычок. Дебори дипломатично затягивается. Его брови взмывают от
удивления. Он делает глубокую затяжку, благодарственно кивает и хочет вернуть
сигарету, но замечает, что мужчина, стройный азиат, уже зажег следующую.
QO
ения...
После второго напаса во взгляде Дебори заместо кроткого восхищения брезжит благоговение. Не
успевает он задать вопрос, как мужчина обращается к нему на сленге черных хипстеров с древневосточ-
ными вплетениями: “ТНТ, брат, сравнить не с чем”. “Откуда эта шмаль?! Пуэрто-Санкго, брат.
Растет на склоне живого вулкана по имени Сантидад де Траве-
сия — гора такая, чуешь? прямо на полдороге отсюда до Ака-
пулько. На западном склоне растет... Santo Humo из Пуэрто-Санкто...
Святой Дым... сравнить не с чем”.
Дебори уже не слушает. Старик и молодые хипстеры тащат его в собор.
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
А на границе в Тихуане... (из мексиканского Oficina de Inmigracion2 выходят
влажными после подтверждения визами Хулихен, Забой и Мики Прозаик, за ними следу-
ет Сэнди Поуку; отворяя стеклянную дверь, Сэнди на секунду замирает и соблазняюще делает ручг
кой ясноглазому мексиканскому таможеннику с бриллиан-
товыми перстнями на обеих руках. Скрепя сердце она
закрывает дверь и останавливается, глядя на красочную суету тихуан-^
ской улочки...
СЭНДИ ПОУКУ: Эй, уроды... как насчет сбавить ход и подождать леди?'
ЗАБОЙ (нетерпеливо оборачиваясь): И не надейся, Сэнди Поуку.
ХУЛИХЕН (забираясь в машину). Сэнди, душка, скорость имеет для нас важность первостепен-
ную. Пока мы их не настигнем, у нас не будет ни покрышек, ни еды, ни аптеч
ЗАБОЙ: Заруби ты себе на носу: мы не будем пердеть по всей Тихуане шесть часов
кряду, пока ты набегаешься по магазинам!
1 “Корпус мира" - агентство, созданное в 1961 г. по инициативе президента Дж. Ф. Кенне-
ди и с одобрения Конгресса США в рамках Государственного департамента в целях фо
мирования положительного имиджа США в развивающихся странах.
2 Иммиграционная служба (исп.).
СЭНДИ ПОУКУ: Несколько минут вас не устроит, а? Я же не собираюсь тратить в<^^
ши драгоценные бензиновые деньги.
ХУЛИХЕН: Каждую минуту они удаляются от нас на милю в обширные недружествен-
ные...
МИКИ: Погоди-ка...
ХУЛИХЕН: ...в обширные, как я только что сказал, недружественные пространства!
мексиканской пусты...
СЭНДИ ПОУКУ: Какие мексиканские пространства?! Парень с визами сказал, что в его дежурство ни-
какого раскрашенного автобуса с бандой уродов...
ХУЛИХЕН: ...в семь утра! Не думаете же вы, что Рекс Май, выехав из Лос-Анджа в пол-
ночь, мог...
МИКИ: Погоди-ка, Сэнди. Что ты имела в виду... что ты не собираешься тратить наши
деньги?
ХУЛ И X ЕН: . ..уже доехать до границы?
СЭНДИ ПОУКУ: Он сказал — за ночь сообщений не было. За всю ночь — ни одного блядско-
го сообщения о...
ХУЛИХЕН (кричит с водительского места; “бьюик” взрезывает): Набортос, amigos, набор-
тиссимос!
МИКИ (открывает дверцу ныряет на заднее сиденье): Так вот, Сэнди, мне послышалось
или ты сказала что-то про, грубо говоря, заныканные бабки?
СЭНДИ ПОУКУ (впихнута в машину Забоем): Отвяжись от меня, Мики Про-
/Д лесит на
стеклянной
А
пока пассажиры заь
ый одок
аются, украшенная
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
А в это время... в аэропорту Сан-Диего... (девушка в униформе “Соединенных Авиа-
линий” извлекает из прекрасного рта шарик резинки и говорит в микрофон: “Уважаемые
пассажиры! Посадка на рейс 845 в Сан-Франциско закончена...” На погрузочном/
трапе Клод заключает Бетси в объятия...)
КЛОД: Ну, старушка, держи ушки на макушке — и не вздумай опускать руки...
БЕТСИ: Ребята, будьте осторожны.
БЕГЕМА: Слушай, Бетси, ты точно не передумала лететь отто-
го, что лечу я? Потому что, черт возьми, если так, я сойду, Бете, правда, я...
БЕТСИ: Брось, Бегема. Мне надо обратно к детям. Им и так фигово приходится, (встав
на цыпочки, она коротко обнимает Бегему что смущает обеих) Кроме того, у меня нет ни-
какого желания проходить таможенный контроль в подозрительном раскрашен-
ном драндулете...
Бетси обнимает Рекса и полковника, машет рукой Бланш и спешно сходит по устланному ковром
трапу
БЕГЕМА: О каком таком подозрительном раскрашенном драндулете она говорит?*
Кроме того, неужто инвалиды умственного труда по-любому обыскивают
всякого, кто въезжает в Мексику?..
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
Вернемся на границу... (офицер иммиграционной службы, на солнце еще
лее ясноглазый и бршъянторукий, руководит досмотрам груза, сваленного испо-
линской кучей близ автобуса...)
У кучи офицера сопровождает густо покрасневший полковник Вайнштейн в выцветшем мун-
дире, надменное спокойствие изменяет ему с опасной неучтивостью...
О
ГО
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Только намекните, Батиста1, и я покажу вашим лю-
дям, где искать. Дайте хоть малейшую зацепку... вы что-то сказали?
РЕКС: Полковник...
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Май, дай мне разобраться! Мы с Сапатой2 помазаны на
сей досмотр и, я уверен, добьемся своего, как только сможем решить, что же мы...
ОФИЦЕР (равнодушно перебивает). Эта аперетура... вы, разумеется, понимаете, какую при-
быль можно получить в Мехико, продав эту аперетуру?
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Нет, генерал, не то. Мы уже подписали въездные и вы-
ездные документы, приговаривающие нас к заключению в вашей замечательной стра-
не в случае, если на обратном пути мы не предъявим эти магнитофоны... так что
не вешайте мне лапшу на уши про оборудование! Мы оба знаем, что вы ищете
совсем другое. Кое-что куда более охрененное, нежели магнитофон и иже с
ним. Ну же... подумайте, подумайте! Что же мы ищем?
Клод и Бланш взволнованно переглядываются. Смуглый офицер тоже начинает крас- л
нетъ. Клод выхватывает из-за пояса банан на манер пистолета и начинает с отсутству-
ющим видом его чистить, а полковник, не вникая в повышение температуры за холоднай(
офицерской улыбкой, возобновляет осмеяние, зарядив его еще более тяжелым сарказмом. |
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Понятно... давайте распределим возможности по\
трем категориям: Дурес, Динамитос, Деньгос. Если искомое в первой катего-1
рии, пожалуйста, подайте какой-нибудь знак лицом — мигните! — дернитесь! —
что угодно. Не попал, да? А вторая категория? Мы ищем вооружения? Пистоле-
ты? Взрывчатку?
БЕГЕМА: Вот оно! (кричит как раз вовремя) Я поняла! (бросается в автобус...)
Вдруг из автобуса показывается рычащая горилла с азтоматом. Офицеры с воплями прячут-
О
ио
ся за вещевой горой. Не успевают они вынуть пистолеты из выделанных кобур, как ав-
томат извергает в воздухмылъные пузыри, а горилла стягивает с головы шерстяную ма-
ску и оказывается Богемой; она смеется столь заразительно, что офицерам ничего не ос-
тается, кроме как присоединиться...
БЕГЕМА (вкладывая в унизанные бриллиантами руки игрушечное ружье)*. Ради бога,
мучача... дары от Рок-н-Ролльного Родео Крысиного Фестиваля.
ОФИЦЕР (проделка размягчает его суровую улыбку): Мучачо, сеньорита, не муча-
ча... Мучача ест девачка.
БЕГЕМА: Тогда мучачо — вы же не девачка!
Они вместе хохочут. К ним шагает полковник Вайнштейн... С поднятым
пальцем и открытым ртом он проходит между автобусом и выгруженным грузом
слишком близко к Клоду - и получает в рот банан...
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
Еще дальше к югу от границы... (лик Христа, шедевр изысканно запечатленной в дере-
ве агонии, позаброшенно смотрит со златолистного распятия...) _
ГОЛОС ДЕБОРИ: Ну вот, дружок, если Братец Кролик спросит, что может быть
более приставучим, чем смоляное чучелко3, э... скажи ему, что божий одуван-
чик в тридесятьразпржтгвучее... и, кроме прочего, он коварно белый и пу- <
шистый... (Кивая и раскачиваясь на коленях между стариком и хипстером, Дебори'псупд
Рубен Фульхенсио Б атиста-и-Сальдивар (1901-1973)-диктатор Кубы в 1934-44 и 1952-58 гг.;
в 1940-44 и 1954-58 гг. официально занимал пост президента. Свергнут в ходе Кубинской рево-
люции. __ „
Эмилиано Сапата (1879—1919) - руководитель крестьянского движения в Мексиканской ре-
волюции 1910-1917 гг.
Имеются в виду персонажи “Сказок Дядюшки Римуса” (1880-1906) американского
писателя Джоэла Чэндлера Хэрриса (1848-1908).
2
3
смотрит на точеное лицо распятого Христа и широко, по-здоровому зевает - как изрядно уто-
мившийся человек, предвосхищающий скорый сон. Клюя носом, он видит зевающего в ответ
Христа...) В Мексике божьих одуванчиков полным-полно, дружок... они забавны,
полезны для изучения — но их никоим случаем нельзя трогать!
ДУРЕМАР (наклоняется к кивающему Дебори с церковной скамьи сзади и шепчет): Извини, что
прерываю твою медитацию, Вождь... но притон окружили федералесы...
ГОЛОС ДЕБОРИ: Разумеется, Святой Босс перетер с еще одним Боссом, а тот с еще одним, по
ка весть не достигла, как это всегда бывает с вестью, посылаемой наверх набожными като-
ликами, ушей полицейского департамента.
ДЕБОРИ: Проехали.
ДУРЕМАР: Ундина ждет в сральнике. Мы обо всем договорились.
ГОЛОС ДЕБОРИ: Я познал сострадание, да, моих божьих одуванчиков, я узнал, что
лучшая куренная мной трава растет на западном склоне вулкана у порта под
названием Убежище... но когда я позволил помыкать собой старому индей-
скому болвану и юному черному кабальеро, понадобилась доб-
рая толика американской изобретательности, чтобы вызво-^
лить меня на свободу...
Толпа поселян наблюдает за тем, как в черепитчатом сортире Дуре-
мар с Ундиной окатывают водой и охаживают полотенцем свежепобри-
тую голову Дебори. Ундина припудривает то, что осталось у него от волос)
включая брови, свинцовыми белилами, а Дуремар заканчивает возиться с мокрым _
виндзорским узлом повязанного вкруг шеи Дебори простого желтого галстука. Ундина на- Т
кланяется, чтобы сдуть излишек пудры, и говорит меж дуновеньями мягко и настойчиво:'
УНДИНА: Ты — Янн Вандерхуц из Амстердама... изучаешь мексиканских птиц —
как они брачуются и гнездуются...
ДУРЕМАР: Знаменитый голландский орнитолог...
УНДИНА: Я — твоя медсестра.... Дуремар — мой друг, которого ты не одобряешь..
ДУРЕМАР: Мы покинули автобус этой ночью... севернее Масатлана...
ДЕБОРИ: Нет... южнее Пуэрто-Санкто.
ДУРЕМАР: Как угодно... и ты не говоришь ни по-испански, ни по-английски...
УНДИНА: ...только по-голландски... но можешь имитировать крики более 300 различных
ПТИЦ.
ДУРЕМАР: Ты жил в “Вилла-Роме”1 до прошлой ночи, когда решил съехать.
ДЕБОРИ: Это отчего же?
ДУРЕМАР: Из-за одетого в люминесцентную замшу молодого американца в баре, ко-
торый за то, что ты над ним посмеялся, подсыпал тебе в питье что-то, из-за
чего ты обезумел, и тебя голого заперли в номере. Пойдем уже... если про-
пустим этот автобус, нам предложат поросенка, цыпленка и особое пеон-
ское обращение на свежем воздухе...
Вихляясь и изнемогая от бремени крестьян и их багажа - клеток с молочными порося-
тами и цыплятами, - древний автобус третьего класса хитроумно шкандыбает вверх по скло-
ну прямиком в бледные сумерки.
ГОЛОС ДЕБОРИ: Учитывая, что граждане тут либо католики, либо копы, либо одуван
чики божьи, можете себе представить, сколь изобретательно нужно давать дол-
госрочного стрекача, чтобы я оставался на свободе...
Зажатый меж Дуремаром и Ундиной на одном из деревянных автобусных сидений, Дебо-
ри, всем своим видом демонстрирующий полувековой опыт всеобъемлющего наблюдения за <
птицами, парирует атаку колышущейся банды пестрых курочек... У
ДЕБОРИ: Проехали...
1 “Вилла-Рома” — гостиница в Лас-Вегасе.
УНДИНА: Тихо... только по-голландски! (затем, разыгрывая вылупившихся соседей поав- -
тобусу громко вопрошает - сквозь осевшего Дебори -Дуремара). Интересно, что там по-
делывают дома наши друзья... правда, Джералд?
ГОЛОС ДЕБОРИ: ...и я думаю, что вы, Друзья Животных, уже доста-
точно из-за меня перессорились... вот и все, что я хочу сказать...
За спинои Дебори юный хипстер смеется над сражающимся с цыплятами
Дебори и тихо говорит ему: “Народ, не парьтесь... ТНТ... сравнить не с
чем!” - но Ундина, игнорируя совет, продолжает попытки выбить из Дуремара
ответ по сценарию...
УНДИНА: Джералд?! Разве тебе не интересно, что поделывают дома наши ста- \ И Дх*($/'''
рые друзья, пока мы тут парадно разъезжаем туда-сюда? С
ДУРЕМАР (наирпляя темные очки). Про твоих друзей, Медсестричка, не скажу...
скользнув, кладет голову на сверток) ...а мои друзья поделывают все то же самое, что
поделывали раньше.
ДЕБОРИ: Мне все равно... Я где-нибудь разобьюсь. Проехали...
ДУРЕМАР: Парадно разъезжаем тудасюда или терпим бедствие между парадами...
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
Устремляясь На Юг... (из окон с правого бока автобуса Друзья Животных видят алое
солнечное колесо, что катится по кустам салъвии ноздря в ноздрю с раскрашенным автобу-
сом в напыщенной гонке за закатом... )Тудд... (фара мотоцикла обнаруживает впереди дорожную
вилку: указатели направо перечисляют множество прибрежных городов, включая Пуэрто-Санк-
то в самом низу слева остается Mexico, D.F.1 Свет над передним колесом байка мотается из сто-
роны в сторону но указатели приближаются слишком быстро и не оставляют времени для раз- "
думий. Мотоциклист все быстрее распевает свою песенку: “Мини-майни-гу-гу-гу...
поймайнегразаногу... еслинегрзаорет... пниегоскорейвп^ред!” - допев в аккурат к повороту,
М’кела морщит свирепоочкастое в отблескахуказателей лицо и гонит на восток к Мехик&Си- _
ти...)п Обратно... (назаднем сиденье “бьюика*МихиПрозайк открывает один глаз и видит Ld&tuse
залитый лунным светом горный пейзаж, пролетающий мимо в тишине. Он садится, и глаза его вы-
лезают из орбит. “Мы едем задам!” - вопит он... “И бензобак пустует, - скрипит Хулихен, Д
были на волосок от вершины...” “Хулихен, безумец, остановись, Христом молю! Мы идем £
на пятидесяти!” Шевелятся другие пассажиры, осоловело глядя на водителя, отвернувшегося от/А
руля и скосившегося на заднее стекло, в котором видна яркая, пусть и рваная линия разметки, № __
иногда пропадающая, пугающе короткая в лунном свете... “Хулихен, жми на тормоза!” ц
“Обычные, как ты отлично знаешь, не пашут, а ручной тормоз вышел из строя, не успели мы от- П
мотать вниз пять миль...” “...и мы едем,, еб твою мать, слишком быстро, чтоб завестись!” — выг Jl
поливает Мики, но Хулихен не отвечает Пока свистит ветер и мелькает залитая светом луны мест
Прервемся и подума-]
ем промеж порханьц
бесцельной миграции
о том убежище, кото-
рого ищут наши лету-
ны... куда направляют
они свой полет? Вот
что журнал “Солнеч-
ный лучик” рассказы-
вает в статье “По Ту
Сторону Границы ui
Вне Избитых TponfL
ПУЭРТО-САНКТ(у
Кол., выс. 15*, нас. до
тыс. Пуэрто-Санкго, ам-1
фитеатр одетых в джунг-
ли холмов, образующий
живописную естествен-,
ную бухту, '
ность, он дает Мики шанс понять, что происходит. Он нарушает молчание, лишь когда. Сэнди
Поуку принимается голосить с усиливающимся ужасам: “Мики, что он...” “Мы остановимся
у “Пемекса”2 через девять минут, мисс Поуку. Я почти уже забрался на вершину горы,
когда осознал, что же вы упустили. Уточню для протокола: я всегда говорю, что если
кажется, будто колесишь не туда, немедленно скорректируй курс, как только...” “Хули-
хен!” “...разумеется, даже учитывая, что моя коррекция усугубила ошибку...” “ХУ-ЛЯ-
ХАН!” “...все еще нет способа скорректировать курс иначе, чем движением в обратную
сторону, что, признаюсь, вынуждает меня внести поправку в мой...” Сэнди Поуку заглу-
шает его нарастающим разъяренным воем истинного Друга Животных, и вой этот разносит
ся по скалам и каньонам экзистенциальным высказыванием3 всякого устрашенного зайца, и ал-
чущей лисицы, и огорченного койота, что когда-либо рыскали по пустыне, сведенных вместе
Мехико, Федеральный Округ (исп.).
“П е м е к с” — “Petroleos Mexicanos”, мексиканская сеть автозаправок.
Экзистенциальное высказывание — в логике высказывание о существовании каких-либо предме-
тов и явлений, например: “Жизнь на Марсе существует”.
2
3
00
темным челноком автомобиля, катящегося вниз по склону, одолевающего поворот и исчезаю-
щего из виду...) Рассекая воздух во всех направлениях в одной и той же надежде до-
браться до лучших краев...
Лучистым полднем все пассажиры мужского пола толкают в гору camion de tercera close1 -
все, кроме Дебори, который немощно машет рукой Дуремару, трудящемуся в поте лица и облаке
пыли... Клод сидит со спущенными штанами в придорожной траве, морщится, вздыхает и сно-
ва морщится; гремит сухими стручками ветер... На деревенской улице пешеходы оборачиваются
посмотреть на запыленный “бьюик ” за ветровым стеклом которого человек с безумным взором
словами и жестами обосновывает решающий аргумент в споре с невидимыми оппонентами в сво-
ем явно пустом автомобиле...
Третьеклассная колымага выбирается на главное шоссе, где женщина с детьми, притороченны-
ми к спине и груди, и еще по одному на каждое бедро, машет, прося автобус остановиться. Остано-
вив его, она умело подцепляет огромную корзину и освобождает козлика, привязанного к указателю
на Гвадалахару и обратно на Пуэрто-Вальярту Пока Дебори, лысый, изможденный и с непокрытой
головой, наблюдает за тем, как она пытается затащить перегруженную себя в битком набитый
транспорт, а Дуремар спит на своем свертке, а Ундина изучает мексиканский комикс... слева выле-
тает на шоссе бешеный “бьюик” и делает почти самоубийственный разворот на девяносто градусов
на ПузртоВальярту... а автобус тяжело трогается по дороге в Гвадалахару...
КЛОД: Что сказать барабаны?
РЕКС: Барабаны сказать, что Вождь рвать когти из Пуэрто-Вальярта. (выбирая манго)
Бетси сказать, что встретить нас в аэропорт Гвадалахара во вторник на восход солн-
це... про все рассказать... показать секретная карта земля для охота...
БЕГЕМА: Херня смеркалась... она сказала, как он?
РЕКС (бросая косточку манго на улицу и вытирая руки платком прежде, чем вновь забраться за
руль) Видимо, в Лос-Андже произошла утечка информации, в итоге его поч-
соблазнительный тропиче-
ский морской порт, кото-
рый напомнит вам о Рио.
Полуостров делит побере-
жье на два залива, а каж-
дый из них, в свою оче-
редь, испещрен маленьки-
ми бухточками и пляжами,
многие из которых забро-
шены.
Залив Сантьяго с его ото-
роченными черным золоты-
ми песками понравится
тем, кто любит спокойную
воду. Пляжи залива Санкго
подвержены прибою, а Ку-
юл ьтан в паре миль к югу
знаменит устрашающими
зелеными волнами.
Пуэрто-Санкго, старый ко-
лоритный порт залива
Санкго, — обладающий
особой атмосферой томный
городок с узкими улочка-
ми и затененной деревья-
ми праздной площадью.
Булыжные мостовые и
автобусные линии соеди-
няют город с полуостро-
вом Санкго, курортом, за-
строенным гостиницами
и современными пляж-
ными домиками.
Лучше всего навещать
Пуэрто-Санкго с ноября по
менёёго"
род остается излюблен-ej
ным местом отдыха жите- *4
лей Гвадалахары. Ы
Погоди» «формация: J
ти сцапали. Она сказала, что получила от него одно письмо, типа шифровки — то среднегодовая температура J
« - ye?, максимальная — Я
есть ОН чуток ГЛЮКОИ... 8Л минимальная - П?- От-
БЕГЕМА: Все хероватее и хероватее... ^^менГоТадкоТ^зб77 ’
РЕКС: Письмо она покажет нам в Гвадалахаре... (снова и снова дергает стартер) если мы ДюймоГобла^остъ - 66
у Гяядя татары доберемся. %. Дожди здесь идут 52 д ня g
А « г в году, туманы бывают 20
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН (глядит зверем, отрываясь от написания писем): 1вадалаха- дней в году, бури - 16, «
~ грозы — 21.
Тем, кому по нраву жизнь 1
во Флориде, Пуэрто-Санкго
предлагает те же условия!
круглый год. Туг можно
снять дом, цены на всетова-1
ры и услуги, за исключе-
нием курортных, низкие. f
Изобилие даров моря""
диктует их дешевизну. Ры-
балка здесь бесподобна,
равно как и ныряние
без акваланга, охота,
наблюдение
ра? О чем ты, Май? Нам не надо ехать в Гвадалахару, чтоб попасть в Пуэрто-Валь-
ярту. Крути баранку и будь так любезен, оставь навигацию старине полковнику. А
еще мне казалось, что мы хотели позвонить отсюда Бетси...
БЕГЕМА (закатывает глаза) Охереть херее некуда!
На переполненном автовокзале Ундина в новом белом платье и таких же чулках просовывает
в щель под стеклом кассы банкноту в 500 песо... “Tres — Puerto Sancto”. “Первый класс...” — до-
бавляет, облокотившись о стойку, Дуремар в светлой футболке Крысиного Фестиваля и красных
брюках; за ним, укрывшись за шкафчиками камеры хранения, наблюдают с другого конца зала двое
pohcias, а за ними наблюдает замерший на стуле чистильщика обуви в нескольких футах далее ти-
хий пожилой джентльмен со сгоревшей красной лысиной и покрасневшими глазами, которые
чуть расширяются, когда к двум офицерам присоединяется третий, показывающий кол-
легам афишку с фотографией Дебори. Они смотрят то на фото, то на Дуремара, то
друг на друга, не в силах прийти к какому-либо заключению, а подозреваемый вместе с хоро-
шенькой мексиканской медсестрой проходят мимо офицеров, помогают пожилому джентльмену
слезть со стула и идут, не скрываясь, к дверям. Все офицеры облегченно хохочут. При ближайшем
рассмотрении расфуфыренный гринго совсем не похож на того, кто на фотографии!
По дороге на Пуэрто-Вальярта Мики Прозаик, кривя лицо и стеная, сидит на корточках в петляющей канаве и
наблюдает сквозь шуршащую траву за Хулихеном, который учиняет оригинальную смену покрышки без домкра-
за пти-
цами и конный спорт.
Увы, в Пуэрто-Санкго нет
ночной жизни.
Наша оценка: сравни-
тельно неизвестный,
Автобус третьего класса (исп.).
та, руководя Сэнди Поуку, в чью задачу входит зарулить спущенную шину налево и вверх по косогору, по
случаю ремонта сооруженному Хулихеном из камней, в то время как Забой толкает машину сзади...
ХУЛИХЕН: Прямо наверх, дорогуша... вот так... (его голос сточен до воздушного, невесомого
хрипенья, словно канючьи крылья дрожат на ветру...) Проще некуда, милашка Сянди,
прямо наверх и поверху...
СЭНДИ ПОУКУ: Нет... я не могу... мне страшно...
ХУЛИХЕН (выдавливая крик из огрубевшей гортани) Забой, пихай суку вверх! (тянет за пе-
редний бампер; колесо переезжает край каменной кладки и зависает в воздухе, его ось покоит-
ся на валуне, который он заранее подставил...)
МИКИ (сквозь гримасу отвращения и неудовольствия). Если бы мы проехали те 24 киломе-
тра до Тепика, ты бы мог менять колесо с настоящим домкратом.
ХУЛИХЕН (нападая на зажимные гайки). Разумеется, ты, наверное, прав, хотя мне кажет- '
ся... по преимуществу и домкрат представляется мне в данных обстоятельствах со-
вершенно излишним, и поскольку мы обнаружили недостачу только на стоянке гру-
зовиков на объездной вокруг Лонг-Бича, слишком далеко от Пасадены, чтобы 1
возвращаться за инструментом... отклонись мы от маршрута на 48 километров до j
Тепика и обратно, у нас было бы на 48 километров меньше шансов их настичь... ।
СЭНДИ ПОУКУ: Настичь кого? Мы даже не знаем, в Мексике они или нет, впереди •
или позади!
МИКИ: Я думаю, Хулихен, на этот раз она права... Нам надо было позвонить из Те-
пика.
ХУЛИХЕН: Абсолютно права... позвоним при наипервейшей же возможности...
МИКИ: ...то есть из Пуэрто-Вальярты... а это день пути. Киньте мне вон тот “Эсквайр”...
Забой швыряет ему журнал. Хулихен надел запаску и^се завинчивает зажим
о
•лштаиивтж;’
оМАТИШЛТГС®
неиспорченный и недорогой
пляжный курорт с особенной
атмосферой и своим шар-
мом, предоставляющий от-
личные возможности для за-
нятий водным спортом. П
езжать сюда рекоменду
зимой.
Лучшие отели: “Анита
на частном пляже за го
ской чертой; “Плая Санкто*
- гостиница коттеджного ти-
па на холмах над море, пен-
сионерам скидка; “Ла Поса-
да” — маленькая и очень гос-
теприимная гостиница н
пляже за городской черте
управляющий — америка-
нец.
ХУЛИХЕН: Запусти ее снова, дорогуша, и мы продолжим путь...
Сэнди заводит машину Забой бросает в багажник сдутую покрышку и колесо, захлопывает
крышку и наваливается на багажник спиной... упирается каблуками в землю, чтоб сдвинуть ма-
шину с места...
МИКИ (разрывая страницу объявлений пополам). Держись! Я тебе помогу.
ХУЛИХЕН (хватаясь за передний бампер). Не торопись! Лады, Сэнди, ми-
лая... одно осторожное движение, только меня не переедь... раз... два...
Мики бросает взгляд на страницу, которую собрался использовать. На останках
телефонного объявления знамением выделяются набранные красным кеглем в шестъде-
сят пунктов огромные темные слова, бегущие по кривой обрыва: “ПОЗВОНИ — МЕЖ-
ГОРОД - БУДТО ДОМА!” “...три!” - хрипло выдыхает Хулихен и почти без посторонней по-^% _ _
мощи сдергивает ось с валуна; шина с глухим стуком ударяется о гравий, и на старой
треснувшей “белостенной”покрышке возникает большой пузырь... , ЯйЛ-ХС
ХУЛИХЕН: Говорил я Ястребнику: надо менять резину. 'й
Все смотрят на пузырь: тот раздувается и наконец лопается, заставляя машину снова пр£ *
пасть на обод колеса... О 75Л62,
ХУЛИХЕН (прыгая к багажнику). Ну-ка, где там другая фиговина? В двух километрах вниз МиШЖОнМЙОО
по дороге обязан быть еще один “Пемекс”...
МИКИ: Без толку, Хулихен... (отходя от кустов, застегивает ремень) Я прихвачу эту шину и
отправлюсь в Тепик позвонить Макгилликадди, разузнаю, что да как.
ХУЛИХЕН: Замечательно... я бы составил компанию, но обязан заявить, что мы долж-
ны продолжать двигаться в направлении... V -
МИКИ: Без толку, Хулихен! Сэнди, дай мне сколькото чертовых долларов... посадите Ху-
лихена в тень и сделайте ему успокоительный массаж. Забой, если он попытается
уехать куда-нибудь до того, как я вернусь... врежь ему!
Ur
О
№
ЗАБОЙ: Прикупи сигарет...
ХУЛИХЕН: ...и холодного “Сервантеса”... и если наткнешься на аптеку, купи склянку с пол-
сотней... слишком много?., с двадцатью пятью таблетками этих, по 30 миллиграмм...
СЭНДИ ПОУКУ: И пачку “Тампакса”!
ХУЛИХЕН: Втирка от болезной подруги, воистину!
СЭНДИ ПОУКУ: Суперабсорбент!
МИКИ (выкатывая шину на дорогу): Что куплю, то куплю, хыр-ди-хыр... (веселоусвисты-
вает вдаль сквозь рябящие волны жара...) 1
Сильнейший жар затуманивает исчезающую фигуру, и вне нечеткости возник
вставший на обочине автобус с разверстым капотом...
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Мы на полпути между Масатланом и городом по
названием Тепик, что примерно на половине пути между Масатланом и Гвадала-
харой, что примерно, э, на пять восьмых пути до Пуэрто-Санкго. Почему она просто не
сказала нам, куда в Пуэрто-Санкго надо ехать, чтоб мы поехали прямо туда — вместо всей
этой херни с плащами и шпагами в гвадалахарском аэропорту?
РЕКС (кричит из-под капота): Она сказала, что не может описать карту, полковник.
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Могла бы прислать ее авиапочтой в Пуэрто-Санкго на мое
имя..
БЕГЕМА (кричит в зеркало заднего вида, куда смотрелась, заплетая две черных поблескивающих
косы): Она хочет поехать с нами, Вайнштейн, придурок ты безмозглый!
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Сдается мне, Принцесса Злоязычка, что даже если мы починим
сцепление... какова вероятность удачного исхода, Попутт?..
КЛОД (высовывая голову из маленького люка в палу автобуса): Рекс же сказал тебе, полковник...
РЕКС (голова показывается из-под передней панели лицом вверх): Блядь... сцепление полетело
Cjx
О
Оо
на все сто. Его доконал вчерашний ночной прогон.
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Когда, по твоей оценке...
КЛОД: Полковник, Рекс хочет сказать, что наша автомастерская капре-
монт сделать не способна. Даже если мы доберемся до хорошего ме-
ханика в приличном городе, починка займет по крайней мере два дня.
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Угу... сдается мне, Принцесса, что даже если бы мы почини-
ли сцепление сей же час...
РЕКС: В мусорку такое сцепление!
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: ...и исправили бы стартер...
РЕКС: И стартер туда же!
КЛОД: Даже так?
РЕКС: Привод сдох, все защемилось, маховику повыбивало зубцы.
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: ...и исправили бы стартер... каким-то чу
дом... и продолжили бы путь с обычной скоростью шестнадцать кило-
метров в час, мы все равно опоздали бы на встречу на три дня.
БЕГЕМА: Мы едем быстрее.
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Думаешь? Вот часы и мили, все записано от са-.
мой границы. Раздели сама и посмотри, получится ли в ответе шестнадцать.
РЕКС (вывернув шею, чтобы говорить с Клодом через полковника): Я бы повел эту фиг-
ню не парясь, если бы...
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: ...если бы ты мог ее завести! Чуешь, о чем я, а, Бе^
гема? Как ты думаешь, сколько дней Бетси с тремя капризными детьми прожд<
нас в жарком аэропорту, прежде чем решит сесть на автобус из тех, что ходят в Пуэрто-
Санкто, я думаю, по три раза на дню?..
БЕГЕМА: Нет! (сама того не желая, демонстрирует, что ее уверенность дала тонкую
бежкой полковничьего пессимизма) Она этого не сделает...
под б&м-
Cjt
О
КЛОД: Есть! Перейдем на нейтраль и толкнем автобус. Когда он покатится, попрыгаем
внутрь и повысим передачу...
РЕКС: С высокой передачей и на такой скорости он долго не протянет.
КЛОД: Как только застопорится — опять перейдем на нейтраль.
РЕКС: Господи, ну попробуем!
КЛОД: Мы с Хватом заколдуем вас, чтобы никто не устал, не отлынивал и
не матерился: транс-миссия!
РЕКС: Поедим — и, блядь, за работу!
Головы исчезают. Бегема возвращает полковнику записную книвжуЕ.
БЕГЕМА: Шестнадцать километров в час... какая точность, Вайнштейн!
Бегема встает и идет за Рексом и Клодом, шагающим к валунам в тени пальмовых листьев: там на
маленькой “колмановской” печке как раз поспела приготовленная Бланш большая кастрюля бобов. Бланш
вычерпывает дымящиеся бобы на бумажные тарелки, которые Хват уже оснастил салатом...
БЛАНШ (кричит в сторону автобуса): Иди и получи свое, Вайнштейн!
В автобусе одинокий полковник снимает очки и массирует вдавлины арки носа...
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: “...разве не та же самая пища насыщает его, разве не то же
оружие ранит его, разве он не подвержен тем же недугам, разве не те же лекарства |[/
исцеляют его, разве не согревают и не студят его те же лето и зима, как и христи-
анина? (захлопывает футляр и устало прячет его под автобусное сиденье) Если нас
уколоть —jraaBeyjKa&pe Есци^а^Йтрщекотать —
разве мы н^шЕём^я?Если насотравить — разве мы неу?Й£
раем? Если накормить нас мексиканской фасолью (поднимает ногу, чтобы задум-
чиво перднуть) — разве не пускаем мы те же ветры, что и баптист, и католик?”
В аэроплане Бетси держит на коленях Калеба; Шерри сидит рядом; Квистон пристегнут рем-
МИНУЯ
CASA
НА КРЫШЕ .
НАПРАВО 35 КМ ДО ГРАНИЦ П.С,
V
ПОСЛЕДНЕЙ PURINA
нем рядам с мужчиной, которыйпредлагаетемуместоу окна и осведомляется, не в Лос-Анд-
желес ли Квистон летит. “Ы-ы”. “В Сан-Дие- ~
го?” “Нет”. “Еще дальше?” “Я лечу в Гвадала- *
хару, где Друзья Животных подберут нас и
возьмут с собой в джунгли, там мой папа
прячется от копов”. Изумленный мужчина, Щ XL
желая подыграть, спрашивает: “Прячется,
да? За что его ищут? Он крадет скот? Грабит на большой дороге?” “Нет, — отвечает Квистон,
поворачиваясь к окну, когда начинают шуметь двигатели... — за курение шмали в спальном мешке
на крыше с другой женщиной
СП
о
Си
ТВАД К ЗАПАДУ
А. Н
0 К
О
СП
У увечного “бьюика” останавливается пикап, из него вылезает Мики Прозайк с залатанной шиной. Начф-
ак и всегда, Хулихен в шортах и ботинках выбегает из терновника...
ку, как и всегда, Хулихен в шортах и ботинках выбегает из терновника...
ХУЛИХЕН: У тебя получилось? Отлично, отлично. Мы еще сможем до-
браться до Пуэрто-Вальярты к закату.
МИКИ: Он уже не в Пуэрто-Вальярте.
ХУЛИХЕН (выхватывает колесо и, нагнувшись, сражается с болтами крепления)’. Уже не там?
Тогда мы должны торопиться...
СЭНДИ ПОУКУ: Уже не там!? (в лифчике и трусиках; ее лицо запятнано наконец начавшей
сходить светящейся краской) Куда торопиться, маньяк, если он уже не там? Где
он, Прозайк?
МИКИ: Со мной говорила Бетсина сестрица. Она не знает, где он. Бетси ей не сказа-
ла бы.
СЭНДИ ПОУКУ: А тебе сказала бы?
МИКИ: Бетси уехала... улетела сегодня утром с детьми в Гвадалахару на встречу с автобу-
сом...
ХУЛИХЕН (восставая от приделанного колеса). Вот куда надо торопиться, мисс Поуку!
бо-урт! Гвадалахара, Zeo&maxapa, следующая остановка — аэропорт... все на
борт!
Бетси сидит на своем чемодане рядом с Рексом Маем, тот управляется с
рулем. На автобусном сиденье за ними сидят все еще ошеломленные прибытием в аэ-
ропорт детки - и молча слушают, как Рекс объясняет процесс запуска: t
РЕКС: Ну вот, со вставленным ключом и толкающим автобус экипажем — загружайтесь
уже, лентяи! — я жду, пока мы не слишком разгонимся, чтобы понизить передачу без
сцепления... (пихаетрычаг вперед...) но достаточно, чтобы (хлопок двигателя) вообще
СП
о
перевести (урчание), а потом удерживаю ее, пока экипаж не завалится внутрь...
На бегу заскакивают в автобус Хват, Бланш, Бегема, Клод и, страдальчески пыхтя, пол-
ковник...
БЕТСИ (устрашенно). И много вы вот так вот проехали?
КЛОД (горделиво). 200 километров без приключений...
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Иначе говоря, мы опоздали не хуже калифорнийского земле-
трясения1... а теперь давай пос»
БЕТСИ: Это не совсем карта.
БЕГЕМА: Вайнштейн, я же говорила}
БЕТСИ: Шерри, покажи им.
БЕГЕМА: Она могла сказать по телефону, но хотела быть рядом, когда мы прибудем
на место, как...
ШЕРРИ: Она не могла, Бегема; карта нашита на одежде, которую он мне прислал.
БЕТСИ: В виде вышивки... наверное, он нанял швею...
Вокруг талии юбки искусно вышита живописная инструкция:
БЕТСИ: Я думаю, это вулкан. Это пальмы, это океан. Про последние две шту-
ки я ничего не думаю.
КЛОД: Полный отпад} Кажись, Вождь проникся важностью конспирации. Он
знает, что к нему едет автобус?
БЕТСИ: Я думаю, он не знает даже, что к нему едут дети.
ГОЛОС ДЕБОРИ: Когда вы получите эту пленку, я буду вне всяких пределов досягаемости.
Но не тревожьтесь о нашей судьбе. Пришло, я думаю, время распада... время старым
1
Великое калифорнийское землетрясение, которое предположительно сметет с лица
земли штат Калифорнию, а заодно — Новую Зеландию и Японские острова, предсказа-
но давно, однако все не спешит сбываться.
ЦТ
О
Q0
Друзьям Животных разбежаться по своим клетушкам.
Выходящий из гвадалахарского аэротерминала потный Хулихен рвет и
мечет...
ХУЛИХЕН: Упустили! Мы опять их упустили. Десятв^иЙуНЧВ^^з
еще витает запах сладкой Бетси и ее свежепомытых детей только что]
из Штатов, (запрыгивает на водительское место) Нам остается лишь учуять их oitft?
(кричит торговцам на обочине) Donde bonita camarones?
МИКИ: Это в переводе “где сладкая креветка”, Хулихен...
ХУЛИХЕН (взбешенно): Donde, черт возьми, donde!
El busso loco, donde!?! •v-A-
Все руки поднимаются и указывают на запад, худа уехал автобус... —
ЗАБОЙ: С ума сойти! Скоростной маньяк может общаться с ними на их языке.
ХУЛИХЕН: Ключи? Где ключи? Ключи, ключи...
МИКИ: Сэнди взяла.
ХУЛИХЕН: Я ее придушу, (рывком отворяет дверь) Где она, моя
милая крошка?
ЗАБОЙ: Она сказала, что возьмет ключи и будет ждать в женской уборной, по-
ка мы не передадим тебе ее официальное заявление... Мики, озвучить это — выше мо-
их сил...
МИКИ: ...на остаток пути ты должен уступить руль одному из нас... держи его, Забой!
После бешеной гонки с элементами драки им удается изловить разъяренного Хулихена в шаге от две-
ри с надписью “Damas”.
ГОЛОС ДЕБОРИ: Не то чтобы я не хотел всех вас увидеть, старые Друзья; я думаю просто, что нам
всем не повредит как следует передохнуть. Еще у меня есть планы на эти волны. Что-то вро*
о
де... энергетической йоги; я хочу спокойно посвятить какоето время идее, со-
гласно которой волны есть проявление бессознательной цели...
Наконец-то ПуэртоСанкто с его амфитеатром одетых в джунгли холмов, ближе к вечеру
отливающих оттенками сумрака от лимонно-зеленого до багряного. В проволочной клетке
сварливый зеленый попугай не оставляет попыток укусить сухарик, повешенный вне дося-
гаемости его клюва. Отклонившись слишком далеко, он делает сальто вокруг жердочки и в
отчаянии клекочет. Дебори в гамаке, подвешенном к тому же шесту, что служит опорой для
клетки с попугаем, отжимает дистанционный переключатель на микрофоне...
ДЕБОРИ: Филип, скажи “нахуй”. На... хуй. Н-на-а-а... хуй-й-й...
Птица выпрямляется и тут же, по новой устремившись к висячему соблазну, сердито j
щелкает клювом. И вновь с клекотом падает.
ДЕБОРИ: Балда.
Подойдя к этажерке с магнитофоном, Дебори вынимает из деревянно-
го ведерка со льдом свежую бутылку “Дос Экие ” и открывает ее открывашкой, лежащей на маленькой
этажерке. Напыщенно лучась от гордости за торжество дня, солнце величественно перекатывает-
ся через далекую гряду облаков к заливу. Дебори какое-то время смотрит на него, потягивая пиво, по-
том снова меняет бутылку на микрофон. Катушки начинают крутиться...
ДЕБОРИ: Заратустра сбежал в горы от удушливого саможаления цивилиза-
ции и не имел друзей, кроме малых сих, что в перьях, о четырех но-
гах, в шерсти и в чешуе... Друзья Животных... мне кажется, я должен
отказаться даже от Друзей Животных, (делает глоток пива, встряхив
микрофон и декламирует сам себе) Здесь ветер дует так легко. И мне шагается
так вольно. Я задержаться тут хочу, чтобы попить пивко; и в норму приведу
здоровье, (ставит пиво на пол) Ну вот... я прощаюсь со всеми на срок...
к-*
О
...и перекрываются везущим пассажиров автобусом: Хват с Бегемой изучают вышитое платье, Клод
высовывается из двери...
КЛОД: О, морской воздух! Я ощущаю, как из меня вымываются яды Лос-Анджа. Три пальмы!
справа по курсу!
РЕКС: Справа по курсу! (все больше и больше как Хулихен) Спргвзс по курсу— точно тзк1
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Значит, Пуэрто-Санкто все-таки существует. Никогда о нем не
слышал.
БЕГЕМА (все более возбуждаясь): Именно. Потому-то он его и выбрал. Мать моя... укромная
бухта, где бедная Бегема может бросить свой усталый якорь.
КАЛЕБ: Сколько еще теперь, мама? ?
БЕТСИ: Совсем недолго, Калеб. “
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Очень на это надеюсь, иначе мне придется выйти по нужде...
ВСЕ (вместе с Калебом, будто по заранее условленному сигналу). Нет времени выходить по нужде... /<*))
мы так близко от места, куда е-дем...
КЛОД: Вот дорога на Пуэрто-Санкто...
ВСЕ: Пуэрто-Санкто, Пуэрто-Санкто... вот дорога на Пуэрто-Санкто...
Вихляющий “бьюик” резко, до дыма из-под колес тормозит у развилки у трех пальм. Забой за
рулем, Мики и Сэнди Поуку удерживают Хулихена на заднем сиденье. Забой кричит что-то брига-
де дорожных рабочих, отдыхающей в тени пальм. Ответа нет. Делает попытку Сэнди. Все еще никако-
го ответа. Наконец, из окошка выдается голова Хулихена и требует: “Гринго буссо цветасто, черт по-
дери!” Все рабочие показывают на правую дорогу “Бьюик ” срывается с места..
ДЕБОРИ (открытое пиво и дымящийся косяк между пальцами в одной руке, микрофон в другой). Солнце заходг
но и восходит. В делах людей есть прилив, и всякой вещи есть цель под небом1... (затягивается кося-
ком, замечает, что пленка почти закончилась, торопится произнести последние закатные слова...) В заклю-
чение позвольте мне сказать: на самом деле это не прощание, это...
Он прерывается, косясь вниз на дорогу и медленно отнимая голову от потной вмятины в подушке...
РЕКС (вертитруль туда-сюда, с хихиканьем пытаясь объехать выбоины и обойтись без пере- У
хода на низкую передачу). Держитесь! Метеоритный дождь!
БЕГЕМА: Рекс, мать твою! Ты хочешь, чтоб у меня был выкидыш? 14
РЕКС (потеряв над собой контроль, ржет в голос). Звиняйте, леди... стремнины, знаете ли... 1
БЕТСИ: Дети, оставайтесь на местах. Рекс объезжает колдобины. •
КВИСТОН: Поэтому его самого так колдобит? 1
КЛОД: Вот и она! Лачуга с пальмовой крышей и цистерной с водой наверху, последняя на этой дороге! а
Ура!
Всех охватывает веселье. В “бьюике” Забой льнет к пыльному ветровому стеклу..
ЗАБОЙ: Вижу их! (жмет на газ)
ХУЛИХЕН (безропотно и осипло шепчет с заднего сиденья). Тормоза, Забой, тормоза...
Теперь Дебори садится в гамаке. На этажерке чикчикчикает кончившаяся пленка, но этого никто не замечает; и попу- .
гай, оставив в покое сухарик, смотрит на накатывающее зрелище... 1
РЕКС: Руль до отказа, идем задом... (дает полный газ, понижая скорости до третьей, до второй, трансмиссия I
и двигатель сливаются в экстазе, и машина замирает впритык к шахматной стене...) Стоп-машина! I
ХУЛ И X Е Н (безумным угасающим шепотом, неслышно). Понижай передачу! Понижай!
ДЕБОРИ: Нет... (смотрит на приближающийся на всех парах “бьюик”) Нет!
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН (проталкиваясь к двери). Дайте мне выйти! (расстегивая пряжку, он бежит к пе-
реду автобуса и съеживается у стены)
КЛОД: Видишь, полковник, по-прежнему никакого выкидыша!
КА-БУММ! Вылетев из гамака и выглянув наружу, Дебори в ужасе видит, как “бьюик ”, зажатый между океаном i
слева и отвесной скалой справа,, врезается в зад автобуса, чей передний бампер пригвождает к стене го-
1 Дебори в одной фразе цитирует Шекспира (“Юлий Цезарь”, пер. Мих. Зенкевича) и Экклезиаста.
СП
к-*
JO
лозадого полковника, и из боковой двери автобуса летит на землю Бегема... “Что за дьяволь-
ская чертовщина!?!” — и полковник вопит: “Назад! Подай назад!”, Рексу удается пере-
ключиться на заднюю передачу а Мики Прозаик выпрыгивает, и его сбивает с ног отсту-
пающий автобус, мстящий “бьюику” за его удар.
Дети ревут. Бетси пытается их успокоить. Бланш, оглядывая зад автобуса,
размышляет: иЯт думала, мы оставили Хулихена в Лос-Андже”. Хулихен выбира-
ется из “бьюика”, помогает Мики встать и пытается объясниться совершенно беззвучно... У
Забоя течет кровь из носа... Бегема, подпрыгивая, радуется Хуяихену: “Всю дорогу без тор-
мозов, а, Хулихен?..” — и орет, наконец обезумев по здравомыслию, Сэнди Поуку.
Дебори карабкается по веревочной лестнице вниз с задней стенки дама. х
Его настигают отзвуки катастрофы... “Угол такой, что, я думаю, это пе- р
релом...” “Простая царапина... что там с Мики?” “Мое колено...” “О, о,
о, святая дева!” “Полегче, Сэцди, ты будешь жить...” “Где тут больница?” “Найдите ко-
го-нибудь, кто знает, где...”
Бегема огибает угол дома; Дебори в черных очках и экипировке для бегства в джунг-
ли вот-вот ускользнет в кусты...
БЕГЕМА: Сэр? Сэр? Рог favor. Вы habla по-английски? Donde el hospitalo? , , ;
ДЕБОРИ (не оборачиваясь)r. No comprende... (торопитсяуйти)
Ёегема почти покупается, а потом с великим радостным воплем иФаннтастиг'^^^^^
ка!” спешит за седовласым джентльменом, шаркающим промеж кокосовых пальм, и ' w‘:<
кричит через плечо: “Эй, Животнутые! Посмотрите, какого дружка я нашла!” — и обни-
мает Дебори сзади на лету, а остальные роятся на углу, даже Мики Прозаик с треножником
от камеры заместо костыля, и происходит галивоссоединение среди пыльных терновников и му-
равейников. .. и мы в концето концов расплываемся в конце Первого Акта...
Си
м
ио
“Однажды один чувак украл все крышки всех канализационных
люков Сан-Франциско, свалил их в кучу в верхнем конце Грант-
стрит и пустил КАТИТЬСЯ с холма по всем сторонам света. Ху-
хэй, все попрятались, и собак поубивало, и дети попадали в от-
крытые люки, и в воздухе летало всякое дерьмо.
А когда старина Гейбриэл взобрался на тамошнюю Колонну
Соития и выдал охуительный звук, чувак, моя спина чуть не трес-
нула, когда я его услыхала, и мы, чувак, все поняли тогда: это ОНО.
И все просто сели и стали ждать, перепуганные; хотели удрать, но
не могли, слишком перепугались и с места не сдвинулись, и будь
все проклято, если в тот момент не ухнуло будь здоров и не пали-
ло как из ведра. И льет до сих пор”.
Горянка, ЛвгХонда1
Горянка (Кэролин Адамс, р. 1946) — Веселая Проказница, мать
Саншайн Кизи (дочери Кена Кизи), впоследствии — жена Джерри
Гарсии.
ж
иг
дли
Cv>> Xnlu
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
Лучше проиграть с верой, нежели победить с уверенностью...
В пальмовой хибарке на крыше Purina Casa Grande Мики Прозаик усажен в забранное
брезентом потускневшее пляжное кресло; его нога покоится на подпорке, пальцы торчат из
гипсовой повязки, мрачно-грязной, невзирая на веселые картинки от бедра до лодыжки; он броса-
ет взгляд поверх блокнота, в котором делал помети.,, на пляж, где Квистон грозит визжаще-
му Калебу крабом. Появляется Бетси с плетеной корзиной выстиранного белья и зовет: “Квис-
тон! Калеб! А ну-ка все в дом!” Она доходит до площадки, на которой нет ничего, кроме кактусов и
побитых бутылок, над ними натянута от угла дома до ствола кокосовой пальмы бельевая веревка. Мур- f
лыча себе под нос, она полощет в воздухе белье из корзины и вешает его на веревку
МИКИ (раздумывает, смотря поверх солнечных очков). Хм-м-м... все дело в кончиках пальцев.
Упор на пальцы правой ноги поднимает левый сосок, упор на пальцы левой ноги
поднимает правый. Надо бы вечером отрезать еще немного от этого чертова гипса...
В другом углу хибары в гамаке, где ранее леживал Дебори, храпит и дергается в глубокой нар-
котической отключке полковник Вайнштейн. Мики смотрит на него и качает головой: “Ника-М*
ких сомнений... полковник в ужасной форме, исхудал, мается, небрит, когда храпит, пускает
по щеке слюну...” June полковника, не удостоенный чести быть разрисованным, выглядит
прискорбнее Микиного благодаря пронесенным мимо рта питью и еде... и зеленому попугай-
чику, что дефилирует по всей длине, истязая его клювом и пометом. Расстегнутая рубашка
полковника мокрым-мокра от пота, недоеденная лепешка тако на волосатом животе притягива-J
ет к себе батальоны мух. Мухи вяло ползают по объедку, что поднимается и оседает в неровном
ритме дыхания.
МИКИ: Лучше бы полковнику оставить фенобарбы, а то птички
и мошки его доконают. Ну же, Вайнштейн... два месяца на-
зад ты бы взял с каждой мушели полдоллара за вход плюс надбавку за питание!
flORTH
ОО
Слышатся голоса. Вывернув шею, Мики смотрит на Дебори, сидящего по шею в круглой цемент-
ной цистерне, что обеспечивает дом водой для стирки. Дебори сидит на почти затопленном стуле, к
спинке которого прикреплен за ручку большой черный зонт; одной рукой Дебори пытается отрегулиро-
вать положение зонта, чтоб солнце не так светило на лысину другой удерживает над водой кни-
гу “Так говорил Заратустра”. В тени цистерны сидит, прислонившись спиной к холодному це-
менту Ундина в купальнике, она возится с миской картошки, которую чистит на ужин.
Наконец Дебори прилаживает зонт и возвращается к книге, и Ундина возобновляет разговор...
УНДИНА (чувственно катая картофель пальцами): Знаешь, я тут поняла, что у меня за до-
ля... (ждет мгновение, не ответит ли Дебори, потом продолжает) Я умею трогать. При-
касаться.
ДЕБОРИ: Словно слепец, забредший на фабрику накладных грудей... так говорил
мой папа, когда я щупал еду.
УНДИНА: Вовсе нет. Я как раз умею... (соблазнительно гладит овощ...) Прикасаться.
ДЕБОРИ: Мне по нраву более возвышенные чувства.
УНДИНА: Ты пробовал на самом деле дотронуться до чего-нибудь?
ДЕБОРИ: Мясо есть мясо1.
УНДИНА: Нет, на самом деле... наподобие трипа?
ДЕБОРИ: На самом деле, Ундина, я не знаю.
Ундина поднимается, чтоб через край цистерны посмотреть, серьезно это Дебори
или нет, видит его улыбку и с туго всколыхнувшим ее лифчик “пфф” возвращается к картошинам.
ДЕБОРИ: Однако, должен признаться, пока ты об этом говорила, я начал переоцени-
вать свои прежние взгляды.
Она снова пффыкает, на сей раз умиротворенно. Мики разворачивается -
посмотреть, что происходит внизу Бетси уходит с площадки с пустой корзиной. Она останав-
Ui
и-*
ливается, снова зовет мальчишек, потом идет в прачечную. Опять начинает говорить Ундина;
коварный Мики украдкой берет прислоненную к его креслу длинную пальмовую ветвь, очищенную
от листьев и с микрофоном на конце. Осторожно, как помощник звукорежиссера, он протягиваг
ет шест к цистерне с водой, включает магнитофон и надевает наушники. Беседа длится в иско-
верканном звучании - Мики слушает, размышляя вслух и производя подсчеты в блокноте, полном
планов на скорости и фантазий о траве...
МИКИ: Лады... ну-ка, прикинем... В пробную посылку я положу: первое, плен-
ки; второе, несколько Хватовых рисунков про то, как мы пересекаём границу;
третье, несколько страниц из дневника Дебори — он не будет против — и четвер-
тое — краткое содержание, которое я напишу, как только освобожусь от бляд-
ской повязки и уеду в Гвадалахару, чтоб побыть одному... и упрошу Макгилли-
кадди передать посылку какому-нибудь крутому продюсеру и прибавить, что
за: первое, киномагнитофон; второе, синхронную кинокамеру “Аурикон”; и
третье, беспроволочный радиомикрофон; и четвертое, оплату медицинский
счетов от Enfermeria de Sancto2... они получат эксклюзивные права на ки-
но— и телепоказ “Давшего Деру Дьявола и Друзей под Юбкой Юдоли
Юга”, эпизодов с третьего по девятый включительно, а барыш мы поделим —
пятьдесят им, пятвдесят нам... что составит, хм, прикинем: Дебори, Бетси и де-
ти — детям доля, наверно, ни к чему, значит, семья Дебори — два человека... Бегема —
три, Рекс с полковником и Забоем — шесть, Клод и Бланш — восемь, Хулихен — де-
вять, а Дуремар, Сэнди Поуку и Хват дезертировали с корабля в Штаты, и, пола-
гаю, будет справедливо дать им каждому еще по трети, в сумме это будет десять... с
Ундиной — одиннадцать... кого я забыл? Себя. Итого ровнехонько дюжина. Отлич-
। Поговопка амепиканских гоонев времен завоевания Запада, означает илю-
бое мясо сгодится в качестве еды”.
Больница Санкго (исп.).
1
Си
К
О
но, теперь прикинем: пятьдесят процентов от, скажем, ста тысяч разделить на
двенадцать человек будет, прикинем... пятьдесят поделить на двенадцать, триж-
ды двенадцать тридцать шесть, четырежды двенадцать сорок восемь... Лады, округлим до че-
тырех, что составит... по четыре тысячи долларов на брата — и все? Прикинем-ка снова...
Он опять косится в блокнот; по лестнице на крыше поднимается Бетси. Подходит к краю, делает
руку козырьком и смотрит на пляж...
БЕТСИ: Проклятые мальчишки! Опять полезли в воду... (кричит) Квистон! Калеб!
ДЕБОРИ: В таком прибое они тебя не услышат. Хочешь, я схожу за ними?
БЕТСИ (глядит, сколь уютно он устроился): Я сама. Я же велела Квистону без
взрослых в воду не лезть, (замечает Ундинову скромную горку картошин)
Картошку уже надо класть вариться, Ундина.
УНДИНА: Они трудно чистятся, Бетси... ими только мелких крысены-
шей кормить!
ДЕБОРИ: А где Шерри? Я ее сегодня вообще не видел.
БЕТСИ: Отправилась со всеми на автобусе на рынок. Им уже давно пора было
вернуться. Забой с Хулихеном поехали на “бьюике” узнать, не случилось ли чего.
ДЕБОРИ: По-прежнему без тормозов. Хулихен — маньяк...
БЕТСИ (замираету кресла Мики прежде, чем вернуться вниз): Хочешь, принесу стакан воды
со льдом или чего-нибудь еще?
МИКИ: Нет, Бете, спасибо. Я думаю, чем больше я буду сам себя обслуживать, тем
быстрее выберусь из гипсового гроба.
БЕТСИ (глядит на срезаннуюМикину повязку): Я бы не стала ее обкарнывать по меньшей ме-
ре неделю. Ты ж не хочешь снова сломать ногу? (спускается по лестнице)
МИКИ (пошевеливая пальцами на солнце): Хыр-дыр-хыр! Однажды мы с моей ногой стан-
Ц-<
к>
цуем танец со шляпой на Площади Мариачи в Гвадалахаре!
Мики возвращается к своим вычислениям, Дебори к Ницше, Ундина к картошке. Бетси появ-
ляется внизу, быстро шагая по пляжу. Ундина откладывает нож в сторону...
УНДИНА: Я бы повидалась с Бойсом. У меня по нему ностальгия.
ДЕБОРИ: Ностальгия, как сказал бы старик Заратустра, — это когда ты оглядыва-
ешься, и в глазах твоих — полная чушь, (переворачивает страницу книги)
УНДИНА: Не думаю. Неважно, что там говорит какой-то восточный философ...
ДЕБОРИ: Ундина, Ницше — немец, а не яп...
УНДИНА: ...что говорит какой-то фашистский философ. Я думаю, ты можешь...
всегда быть вместе с теми или иными людьми, где бы вы двое ни находи-
лись. Как тогда, когда мы говорили об этом той, первой ночью. Есть толь-
ко ты и то, что ты воспринимаешь в данный момент. Я хочу сказать, что
если есть только ты — или я, или кто другой, — и образы, которые возни-
кают у тебя в голове... тогда ты — и я, и кто другой, — мы все одно и то же,
ясное дело. Поэтому... сказать, что ностальгия — это чушь — чушь само по
себе. Теперь я вижу, почему Хулихен всегда называет тебя “психоделичес-
ким фашистом”. Разве мы можем позволить себе выносить суждения о ка-
ких-либо сентиментальных чувствах другого человека?
ДЕБОРИ: Ты не можешь... если рассматриваешь сущее как последний уровень,
которого может достичь человек. Но если человек не вышел на послед-
нюю стадию сознания — если он превращается в Ubermensch’a, — то-
гда разграничение необходимо. Мы закидываемся дурью — зачем?
Чтоб взлететь, верно? Само существование психоделиков подразуме-
вает, что есть различные уровни сознания, и что к некоторым из них
ю
нужно стремиться, а некоторых — вроде ностальгии, то есть просто потакания с
им слабостям в пестрой обертке... ты же это понимаешь, Ундина, — нужно избегать!
УНДИНА: Что такое “юберменш”?
ДЕБОРИ: То, чем пытаются стать Друзья Животных и похожие группы: супермен.
На протяжении всего трипа мы — начинающие сверхчеловеки.
Полковник Вайнштейн издает долгий и задушевный пук, сдувает облако мух с лепешки в
паху и вынуждает попугая с ворчаниемретироваться на дальний конец гипса...
МИКИ: Молодчина, полковник... я знал, что настоящий начинающий сверхчеловек
не сдастся гадам без духовной борьбы. (Мики откидывается назад и потягива-
ет, ром с колой) Лады, теперь прикинем... если Макгилликадди уломает их по-
делить все напоровну—в концето концов, им же ничего не надо делать: вы-
дели немного бабок, вложись чуть в аппаратуру — и спи себе отдыхай; это
мы тут живем в триллере, не щадя своих нервных клеток, — если он убедит
их согласиться на равную долю... которую они получат за то, что обеспечи- -
ли тыловое подкрепление, в то время как полковник неистово несет тут
службу на фронте... это выходит сотня штук, поделенная на тринадцать,
то есть... грубо говоря, немного меньше десяти тысяч... ближе к семи с полови-
ной тысячам на брата для всех и каждого... это уже чуть интереснее... (зевает,
довольный полученными цифрами, и откидывается в кресле...) Теперь... если Мак-
гилликадди сможет найти крутого продюсера, который хочет быстро зара-
ботать семь с половиной тыщ, почти не прикладывая усилий...
Внизу Бетси как раз возвращается с двумя облепленными песком мальчишками на буксире, ко-
гда перед домом тыкается в бордюр дымящийся “бьюик”. Из него выскакивает Хулихен с вы-
таращенными глазами и голой грудью и сразу начинает (или продолжает) говорить...
ся
ю
оо
едет;
(М*Е)
ХУЛИХЕН: Извини, Бетси, что мы задержались, но ты же знаешь Забоя: “Эй, Ху-
лихен, давай завернем вон туда, отведаем устриц!” и “Эй, Хулихен, давай
проттендтприм мимо школы и посмотрим, не играют ли цыпочки в травяной
хоккей!” Они и играли, тьфу ты, нет, нет, нет, Бетси, капризы Забоя много
времени не отняли, просто, видишь ли, мы не смогли наити автобус нигде
в mercado1, на потеху пеонам дважды объехали его по часовой стрелке и
один раз против, нами были опрошены panaderia2, потом tortillar- -*
ia3, farmacia4 и, для пущей верности, policiaria5... и везде мы собирали
сведения про camarone bonita, который...
МИКИ (кричит с крыши): Это в переводе “сладкая креветка”, Хулихен...
ХУЛИХЕН: ...про автобус гринго со сладкими креветками, который видели час-
то, но много часов назад, еще до сиесты... и мы решили, что они уже верну-
лись, прошмыгнув незамеченными в рое пыли и мух, и отправились в гро-
шовую пивнуху промочить горло холодным “Сервантесом”, там у меня
завязалась беседа с одним азиатом, который управляет местным заводом
“бакарди” и говорит на великолепном “американо”, потому что женился
на бывшей библиотекарше из Сан-Франциско — тоже азиатского
розлива, — когда она сбежала сюда двенадцать лет назад из двадца-
тиоднодневного турне от Золотых Ворот до Акапулько.
ЗАБОЙ (наконец выбираясь с другого бока машины, надутый и вздорный после д
кого часа Хулихеновой безостановочной скоростной болтовни). Они все в чертовой больнице.
Базар (исп.).
Пекарня (исп.).
Закусочная (исп.).
Аптека (исп.).
Полицейский участок (исп.).
2
3
4
5
СП
КЗ
БЕТСИ: В больнице?! Была авария? Шерри...
ХУЛ И X Е Н: Все в порядке, Бетси. Никакой аварии—ты разве не знаешь, что
в Мексике аварии вне закона? — и никаких проблем. Но, как я уже ска-
зал, я беседовал с нашим маленьким желтокожим контрабандистом о
жизни и ее загадках, и он упомянул — парни в баре когда надираются,
входят в риплевское состояние “хошь-верь-хошь-нет”1 и давай напе-
регонки травить байки, — что сегодня в полдень наблюдал очень
странное явление, когда вез в больницу партию медицинского спир-
та, у него контракт на одну поставку раз в две недели...
БЕТСИ: Но что произошло? Кто-то заболел?..
ХУЛИХЕН: “Да ну? — сказал я. — И что же ты видел?”
ДЕБОРИ (мокрый, стоит в шортах у края крыши). Забой, что происходит?
ХУЛИХЕН: “Я видел раскрашенный автобус!” — сказал он. /
ЗАБОЙ: Это Бегема... ' /
ДЕБОРИ: Бегема?!?
ХУЛИХЕН: “Раскрашенный автобус? - спросил я, не забывая о своих обя-
занностях. — А что в нем такого особенного?”
ДЕБОРИ: Забой?/?
ЗАБОЙ: У Бегемы начались схватки.
ХУЛИХЕН: А он ответил: “Из него вылезла беременная великанша с пурпурными
волосами, и из ее лона посыпались косточки...”
ЗАБОЙ: С ней все в порядке... Это были куриные косточки.
ХУЛИХЕН: Не теряя времени — “Сервантес” был выпит лишь наполовину,
и мы отдали еще по монете, чтобы взять бутылки с собой, — мы сломя
голову газанули к больнице, думая о том же, о чем ты думаешь, Бетси, —
Си
к>
сл
что этот юный мажор Рекс с его страстью к гоночным машинам врезался в грузовик с ле-
пешками, — но оказалось, что ничего трагического не произошло, ничего похожего...
ЗАБОЙ: Это случилось в “Поло-Паласе”, Бегема не успела покончить с третьим
жареным цыпленком, как приключились, как назвал их Клод, “роды с вопль-
ми, слезьми и цыплячьими костьми”, и они отвезли ее в больницу.
ХУЛИХЕН: В самый что ни на есть крысятник ее положили, Дьяв... отказались разме-
щать где бы то ни было, кроме благотворительной палаты, пока мы не опла-
тим наличкой счета за Мики и полковника.
УНДИНА: Она уверена, что на этот раз все по-настоящему? На прошлой неде-
ле... схватки в полночь... мы до половины второго убеждали ее, что она всего
лишь икает.
ДЕБОРИ: Благотворительная палата?
ХУЛИХЕН: Брезентовые койки, беременные пеонки, хрестоматийные тараканы и
прочее в этом роде... возможно, от всего этого или, по меньшей мере, в том числе
от всего этого Бегема начала выражагься пуще прежнего, громко, но красноре-
чиво, и я ее понимаю... ух как красноречиво!
БЕТСИ: Девлин, ты бы лучше вытерся и спустился...
ХУЛИХЕН: В этом и состоит наша цель. Приказано доставить тебя, Вождь, говоря
ее словами, “блядь — быстро и без распиздяйства до того, как из меня выле-
зет чертова хрень!”
ДЕБОРИ: Со счетом у нас ничего не выйдет... Держу пари, она вся кипит...
1 Роберт Лерой Рипли (1893-1949) - американский карикатурист. В 1918 г. создал серию ри-
сунков с изображением необычных рекордсменов “Хотите верьте, хотите нет”: бегуна, бегуще-
го задом наперед, прыгуна в длину на льду и тд. В 1928 г. издал альбом своих рисунков под
тем же названием. На Чикагской выставке 1933 г. представил свою “кунсткамеру” несообраз-
ностей; эта экспозиция неоднократно показывалась в разных городах страны.
ел
к
o>
ХУЛИХЕН: Дымится... что, кстати, напоминает о нашем старом беднокщь^^^^
рявом “бьюике”.
Дебори бросается к лестнице и пропадает из виду Хулихен с хлопком* рывает капот и~
пробует ухватить дымящуюся крышку радиатора. Калеб, вытаращив глаза,
КАЛЕБ: Что за чертова хрень вылезет из Бегемы, Квистон?
КВИСТОН: Ну, знаешь... младенец.
КАЛЕБ: Ой. (замечает, что Бетси расстроилась) Квистон, пошли наловим еще
крабов!
Дебори второпях выскакивает на улицу, застегивая ремень, и почти успевает запрыгнуть в
машину на место рядом с Хулихеном, но далекий шум его останавливает. Перепалка... усиливается...
мужчина и женщина матерят друг друга по-английски. Дебори глядит на дорогу к городу, на кото-
рую выворачивает автобус; на крыше Бегема орет в мегафон на Клода, а Клод через
фон саркастически ей отвечает. Автобус останавливается позади "бьюика”, Клод
го, усмехаясь.
КЛОД: Нет причин для волнения, Друзья Животных. Это была генеральная репетиция.
Наша Большая Пчелка решила, что хорошо бы сначала немножко помучаться для
тренировки, а потом уже переходить к делу.
БЕГЕМА/стоит на крыше автобуса с красным лицом и глазами, полными слез
гнева и разочарования... кричит в микрофон изо всех сил): ПО-
ШЕЛ НА ХУЙ, КЛОД, ЕХИДНЫЙ СУКИН СЫН!
ЛОЖНЫЕ СХВАТКИ - ТОЧНО ТАКИЕ ЖЕ, КАК
НАСТОЯЩИЕ... ТАК ЧТО ИДИ НА ХУЙ, ТУПОЕ НАСМЕШЛИВОЕ Д ЕРЬМО, НА ХУЙ
НА ХУИ НА ХУИ!,. (швыряет в него микрофон, который, если бы не шнур, врезался бы в усмехающееся Кло
дово лицо; Ундина кричит: “Осторожнее!” - и подбрасывает кастрюлю с картошкой высоко в воздух...)
оим
XX
Присев за иглистым песчаным кустарникам и держа за концы ветку, на кото-
рую насажена огромная бобина с почти невидимой рыболовной леской, Рекс смотрит на
леску, вьющуюся от катушки через кусты и по пляжу к Клоду, а тот мимоходом тянет лес-
ку по направлению к Бегеме в купальнике, сидящей к ним спиной и наблюдающей за прибоем, в котором
апатично качаетсяДебори. Внезапно рядом с присевшим Рексам появляется Шерри...
ШЕРРИ: Почему это ты ловишь рыбу прям отсюда, из-за куста?
РЕКС: Ой... как поживаешь, Шерка-Водомерка?
ШЕРРИ: Мне жарко и скучно. Почему ты ловишь рыбу прям отсюда?
РЕКС: Потому что мне тоже жарко и скучно. Шшш... пригнись и не шу-
ми. У меня почти клюет...
СП
00
воет
Клод добрался до шерстяного одеяла, на котором сидит Бегема, загорелая и со-
зревшая на солнце; томик “Заратустры” покоится на ее выпирающем животе.
Он садится рядам, но она его игнорирует и продолжает наблюдать за Дебори...
КЛОД: И вот так он качается с самого утра. Что за безумие он замыслил на этот раз? (Беге
ма продолжает его игнорировать, Клод протягивает руку и гладит ей спину, словно прося изви-
нения) Прости, Большая Пчела, что я мчался как угорелый, когда вез тебя из больни-*
цы. Временами я снова становлюсь грубой военщиной — несмотря на расширенное
вдоль и поперек сознание...
БЕГЕМА (смягчаясь, дарит его улыбкой): Все ништяк, Клод. Я подняла из-за ис-
пытательного прогона слишком большую бучу. Прости, что я тебе выговари-
вала и несла всякий вздор...
КЛОД: Должен сказать, ты выговаривала замечательный вздор.
БЕГЕМА (прикрыв глаза рукой, снова смотрит на голову и плечи Дебори, вздымающие^*^^
ся и опадающие вместе с зеленой зыбью). Он работает над своей теорией волн. Этим
утром за завтраком он заварил и выпил столько травяного чая, что лошадь бы | ~
в космос вынесло. Уже три часа он в отключке с закрытыми глазами... вообра-
зил себя водорослью или медузой - смотри; видишь: (в прибое Дебори с сосредото-
ченным и настороженным лицом - глаза закрыты, подбородок поднят - предвкушает
следующую волну; Бегема продолжает говорить) ...он остается на той же глубине,
замер на цыпочках, ни плывет, ни стоит... и как бы колеблется вверх и вниз относитель-
но пляжа на волнах... ровно там, г; — но я ни разу не замети-
СП
ю
о
ла, чтобы он окунулся с головой! С
КЛОД: И я бы сказал, совершенно без
БЕГЕМА Да? Вот послушайУ^от*^
кладке...) “Что такое обезьяна^в о
K®Ss»-=“
нии человека? Посмешище. И тем же самым должен быть чело-
век для сверхчеловека...”1
КЛОД: Бог ты мой, он даже подчеркивает отрывкиг
БЕГЕМА: Смотри.
Рябь поднимает» го/иигу Дебори, опускает, оттягивает ее обратно к морю, когда масса воды
устремляется к подошве следующей волны. Выражение лица Дебори не меняется, хотя вода шу-
мит уже прямо над ним. Он не ныряет под воду. Вместо этого Дебори грациозно воспаряет над
вспененной волной, не замочив волос...
КЛОД: Полный отпад. Очень восточно, как раз для старины Дебори. Нечто вроде саму-
райского трипа.
БЕГЕМА: Именно! Точно! Он говорит, что...
КЛОД: Ницше или Дебори?
БЕГЕМА: Девлин... говорит, что человек не может стать Суперменом без земли, воды и
прочего - без природных стихий! - и что мы становимся просветленными не
выходя из мира, а входя в мир... настраиваясь на него так, чтобы обуздывать
волны нашего существования и не быть отброшенными, ибо волнами мы и
становимся. Ты посмотри на него, брат; ты бы так смог?
Еще одна волна заламывается почти у Дебори над головой, но в послед-
нюю секунду его лицо спокойным поплавком вновь возникает над водным
вам. На одеяле Бегема, занятая пересказом Дебориных теорий, не замечает, как
Клод перекладывает рыболовный крючок в ту руку, что к ней ближе...
КЛОД: Ну... я вижу, что эти водяные процедуры помогают парню стать Суперсер-
фером, но, думаю, старик Ницше имел в виду нечто куда более возвышенное...
БЕГЕМА: Ты что, не можешь распознать базовую подготовку, тупая ты военщина?
Фридрих Ницше, “Так говорил Заратустра” (перевод Ю.М. Антоновского под редакцией КА Свасьяна).
сл
оо
о
Дев говорит, что волны бегут сквозь все, а самые наглядные волны — в море... и что,_:
более-менее настроившись на эти волны, он сможет пойти дальше...
КЛОД: В смысле — заплыть за буйки? "УзВ?*
БЕГЕМА: Прошлой ночью... послушай! Он велел мне завязать ему глаза и посветить на него
в темноте... и угадал, что фонарик светит, по крайней мере восемь раз из десяти!
КЛОД: А куда ты е» , Пч
БЕГЕМА: На рукигк р вечн
Бетси с Ундиной, а меня раздуло как воздушный шар? За три блядские недели он меня пальцем
не коснулся, боялся, что или я его срежу, или он сам срежется. Тоска... 'й
КЛОД (снова гладя ее спину): Со всех сторон засада! Бедная Пчелка, (его р^сат^М
опять падает на одеяло, на этот раз за^ив крючок сзади заве трусики)Тэкилн
иначе, ты вскорости чпокнешь. Можешь быть уверена, это событие внесет в
его эксперименты свежую струю.
БЕГЕМА Не факт. Он роет очень глубоко. Говорит,
что на очереди — волны электричества. У него в планах уеха
как я чпокну, в какую-нибудь горную грозовую страну и там п
вания, и будь я проклята, если женщины и дети не окажутся
КЛОД: Ух ты! Вот это новость. А что в этой экспедиции будет нелишним?
БЕГЕМА': Автобус. Наверное, Хулихен, a toji полковник, кото-
рый желает, чтоб его увез-
ли в гвадалахарский аэро-
порт и отправили в Штаты с
пометкой “молния”, и Мики Про-
большого города.
ок
ты
исм
, одни части тела чувствительнее
етого,
в исследо-
КЛОД: Так-так-так. Вот это новость
так новость... Хм-м-м. Прогуля-
юсь-ка я взад до крысиного
гнездышка и расскажу Бланш об этих
прорывах в науке.
БЕГЕМА: Как старушке Бланш бежитс^Большой Дитячьей Гонке?
КЛОД (поднимаясь и потягиваясь): Суарушкя Бланш припозднилась со стартом,
осок с тобой... хотя по
оо
но выглядит так,>рудто идет с
числу и^пытздел
БЕГЕМ^/Вали..хи пе
ти купаться,
Клод не спеша возвращается к кустам, за которыми ждет Рекс с катушкой. Бегема подбирает смятую
книжку и хмуро ее открывает. В воде Дебори качается и дрейфует, вздымая подбородок над волнами.^Чайки и
пена крутятся над головой Дебори, а он усыпляюще поды-
мается и опадает, возвышается и опускается на воде...
Издалека слышится Бегемин голос: “Эй,
(hiccup)
Моргая, он открывает глаза и разворачивается, чтобы взглянуть Палляж, где, округлив глаза, си-
дит Бегема с рукой на животе...
ДЕБОРИ: Что случилось?
БЕГЕМА: Я что-то почувствовала... мне кажется.
ДЕБОРИ: Опять икота?
БЕГЕМА: Нет, черт подери... что-то покруче.
Что-то жуткое.
1 Борделях (исп.).
СП
09
ю
1ЦЦШ1Ш11
ДЕБОРИ (с неохотой гребя к берегу): Уже иду.
За кустами Рекс с Клодом и Шерри хихикают в ладоши. Рекс в одной руке держит катушку
в другой - без напряжения - леску словно удящий с лодки рыболов...
ШЕРРИ: Дай мне еще раз...
РЕКС: Нельзя... слишком поздно.
КЛОД: Давай дергай, чего уж там...
Рекс тянет леску на себя. Резинка трусиков сидящей на одеяле Бегемы отходит от ее тела,
коротким визгом она опять хватается за живот. К ней идет Дебори...
БЕГЕМА: Опять! Опять оно. Дай мне руку...
Дебори опускается на колени, Бегема берет его руку и прижимает ее к животу там, где конча-
ются под пупком трусики. Она считает шепотом: “Тысяча семь, тысяча восемь, тысяча девять...”
За кустом Клод берет у Рекса леску.. “Устрою-ка я ей хорошую предродовую встряс-
ку...” - и несколько раз отрывисто ее дергает. У одеяла Дебори поднимает брови...
БЕГЕМА: Это не икота...
БЕГЕМА: Божья мать... только тринадцать секунд!
ДЕБОРИ: ...больше похоже на спазм живота.
БЕГЕМА: Ты что, не знаешь, что это значит, когда между схватками проходит тринадцать
секунд, полудурок?! Это значит, что я могу выродить чертову хрень прямо на гряз-
ное одеяло. Пошли!
Она делает попытку резко встать и замирает на палпути, резинка ее трусов оттягивается...
а мы снова переключаемся на куст: из-за порыва Бегемы леска зацепляется за шипастую ветку.,
“Режь! - говорит Клод. - Отрежь ее, мы ускользнем в дом, и она ничего не заметит”. Но не^ 1
успевают они перерезать леску как Бегема, пытаясь шагнуть вперед, вдруг останавливается...
БЕГЕМА: Какого хера?.. Меня словно... (по лицу видно, что ее осеняет, она берется рукой
Ux
09
09
за резинку трусов сзади) ...зацепили и... КЛОД! (обнаружив крючок, она видит, что леска тянется от одеяла
до песчаного куста, а за ним бегут прочь к дому заходящиеся смехом Клод, Рекс и Шерри) КЛОД, СКУДОУМ-
НЫЙ ГОВНОЕД! (зачерпывает из песка горсть камней и бежит за ними) ЧЛЕН С УШАМИ... ТУПОРЫЛЫЙ
КРЫСИНЫЙ ВЫПЕРДЫШ... Я РАЗМАЖУ ПО СТЕНКЕ ТВОИ БЛЯДСКИЕ ДЕБИЛЬНЫЕ ПРИДУ-
РОЧНЫЕ СРАНЫЕ МОЗГИ... (один камень попадает Рексу по пояснице; еще один проскакивает у Клода меж-
ду ног и летит вдаль дороги в окно Бегеминой комнаты...)Я РАСХЕРАЧУ ТЕБЕ ГНИЛУЮ ЧЕРЕПУШКУ... о
черт, мое окно!.. СУКИНТЫСЫН ДОЛБОЕБ РАСПИЗДЕНЫШ... (она бежит, матерится и швыряется
камнями, а мексиканские женщины, несущие корзины с несякнущими водой и бельем на головах, в изумлении обо-
рачиваются на беременное диво...
Оставшийся на одеяле Дебори стоит с раепростертымируками ладонями вверх. Глаза его закрыты, лицо устрем-
лено к суматохе; с восторгом дирижера он вслушивается в таинства особо интересных частей симфонии, что испол-
няется под его управлением...
ax
ио
СЛ
ио
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
и<
оэ
о>
Прервем тщательное изучение феномена полета и небесной янистости с тем,
чтобы уделить внимание его иньской стороне — морю. Одна ночь в году да-
рит ПуэртоСанкто уникальным биологическим феноменом... не име-
ющим большого научного значения, но примечательным, быть мо-
жет, в свете коинцидентной хронологии символизма нашей драмы.
Давайте его рассмотрим...
Полная луна, изливаясь на вечерний залив, обнаруживает чуток
обыденных корабельных огней, подрагивающих на воде, привычную
пару пеликанов, сонно покачивающихся на волнах за многоспокой-
ным прибоем, гребущих в поисках компании одиноких йсап$ д
черепах, а также, именно мной ночью, тьмы и тьмы ма- Д аХЙ»™
леньких сухопутных крабов, с остервенением роющих большие ямы
вдоль горизонта высокой воды по всему пляжу, / /<. х \(
сколько хватает глаз. Из придорожной рощи ^f^n<*^OWI4™^ybea
тьмы и тьмы этих же крабов с писком, и треском, и стуком ползут "
к пляжу, словно армия разболтанных ро-
ботов, отзываясь на подаваемый одной
лишь ночью в году сигнал выбраться из штабелей
кокосовых скорлупок, из мусорных куч, из консервных прибежищ и — един-
ственно в эту ночь — последовать за жаркой луной на запад, в икрометные
пески, где каждому положено вырыть трехфутовую яму и оставить в ней се-
мена армии года будущего... а потом поскрипеть устало и еще более разбол-
танно обратно, прошествовать боком в пальмовые рощи до зари,
чтоб не раздавили тебя на гибельном и незащищенном раздолье про-
езжей части мчащиеся в город автомобили.
Си
&
рИс
ЕрЗб3 Bblilie реален,
как И те, та внизу,
МИЛОСТЬЮ божьей- а
на Предыдущей СТр.
б’ыл нарисованным
Совершая механическую вылазку на пляж и обратно, мама-краб
знает лишь два пути — прямо вперед и прямо назад. Таков курс, начертан-
ный для нее природой, и следовать ему полагается без отклонений...
.„пусть даже он бескомпромиссно ведет ее на верхушку знака POR VENTE1, который >
легко можно обогнуть, отступив на несколько дюймов влево или вправо, и дальше - через
единственный песчаный куст, пятьдесят ярдов пустыни, вверх по восточной стене Purina Casa
Grande, сквозь расшатанное окно, через подоконник и - осторожно - вниз по шершавой гипсовой сте- j
не на тусклый пол, где мама-краб вместе с десятками товарок, клешней к клешне одолевающих гро-
мадное цементное строение, что непредусмотрительно выстроили на их предустановленном пути
на пляж, с треском и шипением ползет боком меж ножек стульев
и пустых пивных бутылок к западной стене, к влекущей сквозь
окна луне, белой и низкой.
Пока крабиня пересекает холл и минует под стеночкой двери в спальни - все они приотво- Р
рены в темноту, за исключением закрытой Бегеминой двери на другом конце большого холла, у
под которой расстелена тонкая полоса желтого свечного света, - ее исходу сопутствует син-
копированная фуга сновидения, что грезится обитателю каждой комнаты... t ,
ДЕБОРИ: Я говорю прибой прибой прибой СЛУШАЙ прибой прибой. Органичный
напев скрытый сердитый узник уже оскорбленно худой... я говорю есть проти- fX
воядие... таким обладает маленький городок Кока-Кола пустячный яд США на-
учил меня... такой о котором узнал я из болтовни обчищенных скелетов...
БЕТСИ: Ветер несет тоску по дому, и нет ему занавесок, и у нас опять осталось сто пе-
со на время, пока кто-нибудь не родит ребенка у океана...
ДЕБОРИ: Я говорю каторжная мечта о звездах нагой эмбрион сверхпесня горчит и
страшит ожиданье; но нельзя сделать больше пока не опознан ритм... так най-
ду же я в землях терпенья.
На продажу {исп.).
БЕТСИ: Калеб в этом фильме берет щенка за шкирку. Квистон говорит сквозь зубы: “Отдай
мне этого щенка”. “Нет, Квистон”, — воет Калеб. “Ты хочешь, чтоб я .
сломал твое мексиканское кресло?” “Нет, нет, неееет”. Дети, я хочу,
чтоб вы вздремнули, “Мы не хотим дремать”. Дети, вы ложитесь сей-
час же — нет, Калеб, ты тут, а ты, Квистон, там, — или после обеда вы
не пойдете на пляж. “Я не могу идти спать, — говорит Квистон, — я не
знаю, как это делается!” Иди спать или никакого пляжа. “Я не пойду спать!
— заявляет он. — Кровать полковника Вайнштейна очень противная
и вся в буграх; меня ломает!” После длинной паузы: “Ма-
o&
00
Крадясь мимо фотоувеличителя, беременная крабиня добирается до со-
брания пивных бутылок у порога комнаты, где Мики Прозайк, полковник,
Хулихен, Рекс и Забой, раскинув руки и ноги, сладко спят...
МИКИ: Почему бы и нет? Живи светло, иначе говоря, гляди
на солнечную сторону, даже когда солнце — просто дымящая-
ся рвань, в которой полно скорпионов, что облепили поло- z
вину меня, словно я мумия, от пальцев ноги до промежно-
сти... ибо дело сути в другой стороне солнечной стороны в том, что мы с
полковником скорее пойдем ко дну, выйдем вон и взлетим, чем пойдем ко дну,
выйдем вон и опять пойдем ко дну...
ПОЛКОВНИК: Свершилось! У Вайнштейна нет
больше сил! О, мамочка, дорогая мама-маца, ' _
пришли мне немного денег на билет на самолет из Гвадалахары не-
медленно, иначе будет блядски поздно, иначе твоему сыночку придется
ЦТ
ио
to
ехать тысячу миль, униженно корчась от боли на сиденье блядского за-
саленного автобуса...
ХУЛИХЕН: Ребят, чего скажете, ежли мы загрузим в старый автобус все
свои вещички — школьные табели, штуковины, хреновины и дрянь?
Гляньте кругом; да-да, соберем все, чтоб самый ширанутый из балдежни-
ков только взглянув прям тут же заколдобился (его ж частенько
долбает, нет?) и тут по углеспуску извергаются на водительское
сиденье боксерские перчатки бутылки пива “бисквик”1 бандерлоги борт-
ни и белиберда наваливаясь быстрее чем я успеваю бросать их
взад... на мое водительское сиденье машинки магнитофо-
ны музикмахеры и мастера степа катятся по спуску: “Ты
проверил тормоза, егоза?” “Торможу вконец, отец...” Загрузим-
ся же и помчимся с ветерком.
ЗАБОЙ: “Ёб-ёб-ёб”, - кудахчет Ёбльберри Кур, и труппа в составе
пятнадцати убийственно красивых педоватых бойцовых петухов
отплясывает скабрезную цыпочью чечетку. “Выше лапки, петуш-
ки, — командует Ёбльберри Кур, — мне нынче херово, и курятник
я терпеть не намерен!”
РЕКС: Мчаться с ветерком — они думают, этого достаточно. А пово-
ротные шкворни? А грязный карбюратор?
ХУЛИХЕН: Не надо грязи! Я говорю пусть все упало где лежит весь
день приманивая мух и волков но только вон отсюда со своими хре-
новинами и штуковинами и фиговинами запрещается складиро-
"Бисквик” — мучная смесь с добавками молочного и яичного порошка, соли и
разрыхлителя; используется для приготовления печенья, блинов и оладий, вафель.
вать их в этом вот туг транспортном средстве горами, не говоря о моем во-
дительском сиденье... я говорю вон!
РЕКС: Как будто для прочистки карбюратора всего-то и надо сказать
волшебное слово: “Поехали!” /
Крабиня вырывается на свободу из зарослей пивных бутылок и торопит-}
ся мимо чуланчика, где Клод дремотно жмется к Бланш на узкой латунной Z
кровати... U
КЛОД: И вот, вновь оказавшись дома после бездомных мыканий,
юные любовники провели еще одну ночь в попытках восстановить
трением циркуляцию крови в этом зябком мире, пока пальцы их не
закостенели и не стали кровоточить... синие бороды гибнут от че-
сотки, и Ромео с Джульеттой загибаются от передоза холодных ва-
лентинок...
БЛАН Ш: Жарко. Была бы кровать побольше. Большая комната с большой
кроватью. Эта кровать слишком мала для двух увальней, для двух с по-
ловиной она еще меньше, а трех увальней она не вынесет вовсе!
КЛОД: ...пока тот, кем пренебрегли, галопом мчится в травяной Эдем, а
Сонни и Шер1 выравнивают развал, наши юные любовники чинят
опрятное суденышко...
Мамакраб проносится под Ундиной, что кача-
ется в гамаке, натянутом от кухонной полки до водонаг
гревателя...
УНДИНА: Мы все прыгаем туда-сюда, прямо как кошка на раскаленной
крыше2. Виновата ли я в том, что хочу чего
мне хочется?
Сг<
...и достигает наконец двери в комнату Бегемы. Крабиня замирает, загля-
дывает в освещенную щель, выставив глаза на стебельках. В свете сальной свеч-
ки, мерцающей с подсвечника на тумбочке, Бегема в верхней одежде (вплоть до
куртки и шарфа) сидит
кровати, у ее ног стоит неоольш^сумка; Бегемй^ььоабтся, секундную
стрелку висящего на шее на длинной ленте будильника. Ее глаза закрыв
она морщится и делает резкий вдох, но улыбка, несмотря на боль, не исчезает.
Когда схватка проходит, она открывает глаза и снова смотрит на часы...
БЕГЕМА: Семь минут семь секунд. Пора поднимать задницу и будить его,
мисс Уродина, (отпускает будильник, висящий теперь словно медальон,
берет сумку и встает, оглядывая комнату) Кажется, я взяла все необхо-
димое: подгузники, одеяльца, ночную рубашку, одиннадцать
косяков в упа-
ковке “Котекса”3. По
л / /
С сумкой в одной Е
руке и подсвечником в
другой она идет к двери, ставит сумку на пол, открывает дверь,
берет сумку и выходит в холл. Маленькая к^абиня^идит к А
с пола занесенную Бегемину ногу, пятится и щелкает9
клешнями; в дюйме-другом от нее подошва замирает...
1 Сонни иШер (Сальваторе Боно и Шерилин Саркисян) — американский
поп-дуэт, распавшийся после развода пары (1975).
“Кошка на раскаленной крыше” (1955) - пьеса американского драма-
турга Теннесси Уильямса (Томаса Ланира, Л-
1912-1983). П?—(SswH
“Котекс” — компания-
производитель гигиенических средств для женщин.
2
3
Or
to
БЕГЕМА (восклицает шепотом). Божья мать! (подняв подсвечник, с восторгам озирает орды суетя-
щихся крабов, усеивающих пал) Вторжение!
Хихикая над зрелищем, она осмотрительно обходит потрескиваю-^^^^К^^
щий и попискивающий поток крабов, направляясь к комнате Дебори. Фуга сновиде-
ния обволакивает ее, многоликая и личная, в нее то и дело вливается внутренний голос
самой Бегемы, пока она бредет вверх по течению...
МИ КИ: О, забудь, сказала она, и я сказал, почему бы и нет, и она снова ска-
зала, забудь и все дела... л
ЗАБОЙ: В это мгновение Ёбльберри Кур трансформирует бунтующее ли-1Z
няющее “я” в Рока Хадсона1 в парике и вместе с гомопетухами пля-
шет индюшачий канкан в спортзале, полном Чудаков2...
ПОЛКОВНИК: Дорогая мама, хотя вице-консул тоже свой, он еврей
и зовут его Эйб, совсем как папу, и он мне сочувствует, и само-
му ему осталось пробыть на этой жестокосердной земле лишь
пару унылых лет, но он говорит, что никак не может одол-
жить своим, будь то американцы, евреи или кто угодно еще,
деньги на автобусный билет до Ларедо, штат Техас; и если
ты не желаешь, чтобы твой раненый сын невыразимо стра-
дал й недельном автобусном перегоне, мама, пожалуй-
ста...
УНДИНА: О, возня, возня, суетня и беготня; это ничего не! Ч
значит, ничего не меняет, что было, то было... что? Было, <
да, да!
ХУЛИХЕН: Загружаемся и бай-бай, друганы... планета ждет!
РЕКС: Не “Пемексом” единым жив мотор. Он жив
CH
So
In TH
UNFAIR^
it
потом, смекалкой и чистеньким карбюратором...
МИКИ: Забудь, и рыжая кошка барабанит хвостом по лапам, и сплош-
ные “Воскресные Времена вокруг, и в камине лишь несколько розо-
вых огоньков мерцают из пепла... и я сказал, почему бы и НЕТ?
БЕГЕМА: Нет, это не вторжение. Это переселение, переход через...
БЛАНШ: Кровать побольше и чтоб на кухне никого, кроме меня. Веранда
с фуксиями.
КЛОД: Галантный Тристан и верная Изольда... но что это за царь-пышка
пристраивается между ними?
ДЕБОРИ: Сии тайны контрабандой переданы мне сквозь бурю напротив; се
убедительный ключ, износившийся в путешествии сквозь тысячи безмозг-
лых ушей.
БЕТСИ: После тихого часа мыльная опера продолжается: “Хочешь сняться в
кино, Калеб?” Глаза Квистона такие умные такие юные такие какие и что?
“В кино с актерами?” Глаза Калеба ясные и простые.
“Да, хочу”. “Тогда положи щенка в эту коробку”. “Я
хочу держать его на руках”. “Тогда ты не будешь сниматься в ки-
но, Калеб...” Этого кино не было бы, если б у нас был собствен-
ный кинотеатр...
БЕГЕМА: Все куда-то зачем-то переселяются... Интересно, они на обрат-
ном пути повторят тот же трип?
Рок Ха д с о н (Рой Гаролд Шерер-мл., 1925-1985) - американский актер, которому особенно уда-
вались роли “красавчиков”.
Чудаки (Odafellows) — тайная организация наподобие масонской, появившаяся в
XVHI веке. Сейчас Чудаками называет себя также ряд других сообществ — спортивные (
команды и т.д.
CW4
/'ACES)
2
СП
измора
f U государство Тимор t
IB португальский тИмор
ЕЕЗДЕВ
Бегема добрела до двери Дебори. Она поднимает свечу и луч света падает на его сонное лицо.
С другого края подстилки спит спиной к Дебори Бетси. Несколько мгновений Бегема молча смо-
трит на Дебори, и его голос из сна величественно затмевает все остальное:
ДЕБОРИ: Я говорю по-любому низ-верх, черное-белое, день-ночь это все та же каменис-
тая нетронутая почва рождающая урожай что нам не собрать... И все равно сидим
мы тут в канаве при траве от голода ревем. И с каждым днем все пуще
жажда ноет в каждом зубе; тик на так, так на тик... Пригвождены мы
просим подаянья богаты мы нашу юность разбиваем о скалу и наши
грезы о риф... друзья, сыграем в бзики-
нолики... ЬшЯ - — — - ч
БЕГЕМА (нежнозовет) Дьяв? Дьяв, вставай... /й
' ' * / HOSP/TjQCi* она начинается так: жКл
ДЕБОРИ (сопит и морщится, но продолжает голосом из сна). Гогочущий мычани- е*» в тиморе сикомор, и
u - I9/ У) 6*мл у Н«Го друг MViCoMop-'
ем повинен, повяжем правду-мать вязальной спицеи, и нас загнет грабеж U ^^^дарителытый юмор
средь бела шума: “Две грушки для нетронутой сестрицы?”
БЕГЕМА: Пест! Вставай, недоумок... «sfahiw
ДЕБОРИ (открыв глаза, косится на свет). А? Что такое? Белема? М
БЕГЕМА: Слушай, помнишь, мы все сорвались в Орегон и вышли ловить ло- (
сося на лодке г
лявших наши лески!
ДЕБОРИ (сели глядит на пал, на котором полно крабов). Что за хрень делает-
ся на полу? (Бетси рядом с ним начинает ворочаться)
БЕГЕМА: ...а потом я на самом деле подцепила лосося, и всем стало ясно, что
настоящий лосось клюет так, как этим медузам и не снилось — по-
мнишь? Ну вот, у меня по-настоящему клюет каждые десять минут за
c,VAJ3
\О?3
(
твоего брательника, и проплыли через косяк медуз, цеп-
лески, и мы все подумали, что это клюет стая лососей? ф
последние полтора часа и каждые семь минут за последние пятнадцать,
я упаковалась и собираюсь, если надо, сама сесть за руль “бьюика” и...
ыы! (она морщится, потом с улыбкой глядит на будильник на груди) Четыре
минуты и пятьдесят одна секунда...
БЕТСИ: Что такое?
УНДИНА (сквозь сон). Девлин?
БЕГЕМА: Ты идешь или нет?
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
СП
Си
И так же верно, что в эту единственную в году ночь рожда-
ется больше и зачинается меньше детей, чем в иные ночи, и
что все происходит при полной луне и приливе столь низком,
что рыбаки Пуэрто-Санкго, на любой другой заре бездумно живущие
жатвой даров бесполого моря, на утро вослед этой ночи оказывают-
ся по неясной причине неспособными к заработку — хотя возбуждаю-
щий запах наново оголившихся участков и хранивших интимность мест
задевает мужчин за живое и заставляет дипломатично продол-
жать, пока они не убедятся в том, что какой бы отвратительный
женский ритуал ни имел место в темноте, он уже завершился, и
повернувший вспять прилив стыдливо одергивает свой распут-
ный подол... может быть, поэтому местные прозывают эту .
ночь не La Noche de Cangrejo - Ночь Зеленого Краба, — ноЧ^К
La Noche de la Viuda Verde - Ночь Зеленой Вдовы... которая
берет людей измором... что могло объяснить и пугливый умона^Л
трой нашего героя: 4
ДЕБОРИ: Вокруг меня все плодородит! “
В “бьюике” Дебори бешено вертит руль то в одну, то в другую сторону, в то время С1П|
как Бегема надсадно указывает ему как объехать крабов, что появляются на дороге в све-^^
те передних фар:
БЕГЕМА: Вон там! И вот еще, тупица, объезжай! Ух... сколько тут очумелых тварей!
ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС ДЕБОРИ: [Бегема и Бланш пошли на пляж, чтобы искуп-
нуться и не потерять форму, но всякий раз, когда они заходили в море хотя бы
по пояс, волна подхватывала их и катила к берегу...]
БЕГЕМА: Смотри! Целое стадо!
ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС ДЕБОРИ: [Сои, Электрояп, сидел со мной на пляже и смот-
рел, как море отчитывает девчонок. В конце концов он сказал мне, чтобы я посо-
ветовал девочкам оставить плавание, пока не родятся дети...]
БЕГЕМА: Черт тебя дери, Дебори, ты что, крабеныша объехать не мог... ай! ой! (смот-
рит на часы) ...йоксель-моксель... опять начинается...
ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС ДЕБОРИ: [А я сказал ему, что они обе отличные пловчихи, а
он сказал, что это не поможет, что “рыбак говорит: морская вода — она не
любит беременных”. Я ответил ему, что это белиберда, а он сказал: “Ты
думаешь, брат? Думаешь, женщины не ревнивы? Думаешь, море — она
не женщина? Спустись сам и увидишь, этот блядский сучий океан при-
ласкает тебя так же, как вышвыривает бедных девчушек”. Что я и сделал, посо-
ветовав Бланш и Пчелке взять перерыв; волны разве что не мурлыкали, мягко
и покойно расступаясь передо мной, и я не заметил, как заплыл далеко от бе-
рега.]
БЕГЕМА: Две минуты сорок четыре секунды! Опомнись от сна и двигай, Дебо-
ри! Придется давить крабов без сожаления! Игг... ничего себе. Простите, кра-
бы... но либо вы, либо я!
Дюжина юных'и беременных мексиканок, индианок и азиаток щебечут, роясь вокруг не-
застеленной кровати, на которой Бегема в поношенной и перелатанной больничной робе ле-
жит, потея, страдая и матерясь “Подите все на ХЕР, суки, отойдите от меня, тут, еб вашу
мать, нечем ДЫШАТЬ, поняли, рог favor1? О черт, как больно... о, о, О, ДОКТОР! Черт
возьми, donde esta хренов MEDICO?!!”2 К кровати подходит заспанный мужчина в помя-
том белом халате, ан держит дымящийся керамический чайник и отхлебывает из оловян-
ной чашки: “Cafe, senora?” “Я сеньорита, я вам уже говорила, НЕТ, мне не нужен (
ваш дерьмовый кофе... мне нужно ЗАКИНУТЬСЯ, мне нужны CODEINETA.. уе-
бок, убийца матерей, бездушный ублюдок... CODEINETA!” Девушки хихикают, док-
тор прихлебывает кофе и возражает глумливо приятным голосом: “No es3 необходимо,
Senora...” “МНЕ НУЖНО, черт вас всех возьми! ДЕБОРИ! Дебори, где ты? Ты меня
в это втравил, ты и вытаскивай. ДЕБОР-РИИИИ!”
Бегемины выкрики бильярдными шарами скачут по грязной палате к вихляющимся при-
открытым дверям...
ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС ДЕБОРИ: [И разве не понимаю я чертовски хорошо, о чем
толковал Электрояп, когда говорил о ревности самок к своим беременным сест-
рам? Разве не замечал я, как окрысились и Бетси с Ундиной и даже пятилетняя
Шерри на Бегему и Бланш? Беспричинно требовали моего внимания... я поч-
ти похерил исследования...]
Дебори сидит на скамейке в крохотном приемном покое и пытается сосредоточиться на не-
скольких непрочитанных страницах “Заратустры”. По гипсовым залам витают ор и мат. Рядом с
Пожалуйста (исп.).
Где... врач? (исп.)
Не есть (исп.).
2
3
Дебори сидит старый мексиканец, опершись на ручку погруженной в старое ржавое ведро
швабры; он дремлет с открытым ртом, усы его подрагивают в такт свистящему храпу
Каждый раз, когда Бегема, от рева которой дребезжат стекла, издает особенно удачный
вопль, старик уважительно хрюкает, а Дебори дергается и моргает, но ни тот, ни другой
не отрываются от медитации...
БЕГЕМА: Дебори, увечная ты КО- r
БЕЛИНА! ty-J'm
ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС ДЕБО-
РИ: [Интересно, а что бу- - оГ playboy Rex May is gonn
дет потом, когда благо-
словенное событие со-
вершится? Удалит ли
невинное волшебство
ways talking about how he’d like to o*
-een thinking things out. But why Rex мости из их глаз? Или младе-
£you wish... no, it's the name, see? With Rex ' огонь враждебности?]
БЕГЕМА: НА ХРЕН! НА ХЕР!
Вой достигает пика, прерывается и через мгновение сменяется шлепком, плачем, длинным
вздохом Бегемы и восклицаниями: “ООО, pobracita, bambina... muy bonita, muy boni- /
ta...”1 - что побуждают Дебори захлопнуть книгу, а старика немедленно пробудиться по
заученному сигналу, взять швабру с бадьей и почапать в палату.. уГ
ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС ДЕБОРИ: [Обождать и действовать по обстоятельствам — вот,
мне кажется, лучшая политика. Вся мужская братия вовлечена в готовящийся тай-
ный план по доставке полковника в гвадалахарский аэропорт. Может, я поучаствую, а может, нет.
Фокус в том, чтобы... быть готовым к чему угодно.]
Из палаты доносится мягкий чавкающий звук, в следующий момент появляется старик, вперед которого несут-
ся с ужасом тараканы. Старик с ведром в руке шаркает мимо Дебори. Тот бросает взгляд на кро-
вавое содержимое ведерка и закрывает глаза во внезапном приступе тошноты. Бегема из n&ii
латы нежно зовет: “Эй, Вождь?” В проеме возникает врач, он вытирает руки и улыбается^ч
Он зовет Дебори и пробуждает его от шока, испытанного при виде плаценты: “Senor? Su her-
mana le vera ahora...”2
Скалящие зубы девицы расступаются, Дебори опускается на коленях у кровати и касается Беге-
миной щеки. Бегема смотрит на него снизу вверх и улыбается. Ее глаза уже не мерцают безумием, но све-
тятся сквозь слезы новообретенным спокойствием. Ребенок тычется носам ей в грудь.
БЕГЕМА: Я назову ее Кумкват3. Как ты думаешь? Доктор говорит, я должна быть замужем, офици-
ально расписана и все такое, тогда она получит гражданство, поэтому как только я выбе-
русь из этого тараканника, сразу поеду в ратушу и выйду замуж.
ДЕБОРИ (после паузы): Ты имеешь в виду двоебрачие — или у тебя *«
есть на примете другой жених? I 1
БЕГЕМА: Все должно быть по закону, Дьяв, понимаешь? Только так \
она станет законной гражданкой Мексики. Законные мекси-
канские граждане имеют право купить в Мексике земельный уча-
сток, даже дети. У нее будет своя земля, мы будем на ней жить...
ДЕБОРИ: Кажется, ты успела основательно все разузнать...
2
3
Бедняжечка, девочка... очень красивая, очень красивая... (исп.)
Господин? Ваша сестра сейчас увидит... (исп.).
Кумкват (кинкан) - вечнозеленое цитрусовое дерево с красивыми листьями, душисты
ми бело-розовыми цветками и яркими сочными плодами.
БЕГЕМА: Если не я, то кто? Мы должны думать о будущем, брат; кто знает, суждено ли нам вернуться
Штаты? ,
ДЕБОРИ: Хм, дай подумать... на роль жениха подходят — Хулихен?.. полковник Вайнштейн?.. Мики
Прозайк?..
БЕГЕМА: Мимо. Первый безумен, второй похотлив, третий легкомыслен. Я выйду замуж за Рекса Мая. |
Я все продумала... 1
ДЕБОРИ: С чего ты взяла, что старого плейбоя Рекса Мая может заарканить женщина с ребенком? I
БЕГЕМА: Из-за земли. Рекс вечно твердит, что хорошо бы купить тут земельный участок. Крохотулеч- I
ка — это его шанс. 1
ДЕБОРИ: Ты и правда все продумала. Только почему Рекс? Ты им увлечена, а я об этом не знаю? <
БЕГЕМА: А ты уже и рад... нет, все дело в имени. Понял? Если Рекс станет ей отцом, ее будут звать...
ДЕБОРИ: Э... Май? Кумкват...
БЕГЕМА: Именно. Слушай, сгонял бы ты за “кокой” или каким-нибудь питьем. А мы тут чуток отдохнем,
Кумкват Май и я (гладит малышку по светлым волосам, которые высыхают и распушаются). Мы провора-
чивали этот фокус большую часть трудного года. Мы выдохлись. 1
г
Оэ
/к«П
Cvu talcpiu
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
Ныне замысел, о коем я долго умалчивал, судя по всему, грозится в _
полной мере явить себя. Разве не было очевидно с самого начала, что у сего по-
учительного тур-де-фарса1 есть некая мораль, иначе как оправдать вторжение не-
подтвержденного неба в моем лице в эту по существу очень земную историю, ко-
торая ко мне никоим боком не относится? Обязан иметься общий замысел,
свивающий абстракции и двусмысленности в тенета, что стоят денег, уплачен-
ных за вход. И в чем же тут урок? Что я, собственно, проповедую, рассказы-
вая о Небе и Воде? Побеге и Безрассудстве? Полете и Рождении? Именно это, i
ни-
ми ни-
терпеливые слушатели; я преподаю Теорию Палета и Рождения, Рожде-
ния и Палета, и сегодня мы уделим особое внимание двум основным видам
топлива: Стимулянты и Депрессанты.
Мики Прозаик с переносным магнитофоном и блокнотом выходит^^^оей^
комнаты, садится на кухонную стойку и смотрит, как Клод мое^чайные чашки...
МИКИ: Знаешь, Попутт... я никоим образом не антисемит, но за время выздо-
ровления наш добрый полковник нажил себе скверную зависимость от сно-
творного.
КЛОД (продолжаямыть чашки). Exactamente2.
МИКИ (болтает ступней, почесывая больную ногу). Боюсь, он не поедет.
КЛОД: На свадьбу, в Гвадалахару к аэроплану — или в какие-то более далекие
и духовные места?
МИКИ: Черт, я переживаю только заДв^алахару. Если о
цу и не навестит telegrafo до сиесвы<^рн не сможет обн
куда не поедем.
КЛОД: Если он есть, этот чек.
МИКИ: Ночью он собирался сделать и отредактировать запись. Утром я нашел его под сто-
лом в полном минимундусе. Вот что он написал... (вручает Клоду письмо) и вот что наговорил...
(тыкает кулаком в магнитофон... Клод читает и слушает)
ГОЛОС ПОЛКОВНИКА ВАЙНШТЕЙНА: Утром просыпаюсь. Ем фенобарбитал. Ем секонал. Писаю.
Ложусь. Дремлю. Встаю позавтракать. Ем секонал, ем фенобарбитал. Ложусь. Дремлю. Встаю по-'
еле обеда. Какаю, ем фенобарбитал и секонал. Ложусь. Встаю поужинать. Встаю под душ. Ем фе-,
нобарбитал, ем секонал. Ложусь.
1 От фр. tour de force — ловкая штука, сложное дело.
2 Точно {исп.).
I take a s
I take a
a secon
hrbitallta
Уважаемый мистер Прозаик!
Я работал с этой блядской машинкой (добавлю: в наибо-
лее скрюченной из поз) до 5.25 угра, когда окончательно понял,
что она настроена против меня. К черту.
У меня есть план, и я точно знаю, что хочу сделать; но все,
что я пытаюсь сделать, делается получается выходит в точности
наоборот. Возможно, если вы его прикончите или заразите ужас-
ной болезнью, мы сможем поработать над восстановлением мо-
его душевного Здоровья.
Искренне ваш,
полковник Реб Вайнштейн
Крепчайший Из Умов
Приложение А: некий до крайности тупой хуесос
взял одну из двух моих (без видимой причи-
ны) пленок, которую я планировал перемотать в
замечательную пленку в другой комнате, и вернул ее сов-
сем другой пленкой.
Приложение Б; пленки, находящиеся сейчас в моем распоря-
жении, содержат интересные домашние записи, но, по-
моему, не имеют никакой коммерческой ценности.
Приложение В: я не записал ни одной пленки.
Приложение Г: я более чем стремлюсь, буквально горю желанием
записать пленку, если меня избавят от дурацких условий и
если условия пожелают избавить меня от самих себя.
КЛОД: Вижу, о чем ты. (выключаетмагнитофон) Пойду проведаю старого вояку.
Как только он уходит, Мики Прозаик соскакивает со стойки, достает из кармана ру
вдвое бумажный пакет и сыпет белый порошок в заваривающийся Клодов чай. В спальне Клод кисло смотрит на оду-
ревшую развалину бедного храпящего полковника, растянувшегося в грязном нижнем бе-
лье от “Плодов Ткацкого Станка ” и равно загаженном гипсе. “Работать особенно не.
с чем”, - замечает Клод. Он обследует склянку с фенобарбами на полу рядом с полков- £
ничьим незастеленным матрасом. Его брови взмывают и опускаются. Он берет
склянку и идет в обиталище Хулихена. Порывшись немного в деревянном ящике с ак- х&ал1
куратно уложенным Хулихеновским прикидам - шоферские перчатки, вторая па-^ C&HS О
ра штанов цвета хаки, вторая белая футболка, красные ботинки, -Клод находит*’s'
женныи
Cjx
в его ДуръПакете бутылочку с таблетками, похожими как две капли воды на фенобарбы
полковника. “Метедрин”, — читает Клод и быстро ссыпает содержимое бутылочки в
склянку. Он возвращается с перезаряженной склянкой барбитуратов к матрасу полковни- -Арцм
кавтотмамент, когда входит Мики, в его руках-дымящийся поднос: чашки, мед, чай... ’
МИКИ: Время пить чай, amigos. Проснись, Вайнштейн! Клод приготовил нам
прекрасный чай.
КЛОД: Да, полковник... смесь тысячелистника, мандрагоры и ромашки, кото-
рая, по заверению Ундины, заживляет покалеченные кишки.
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Ундина, исцелись сама, (с трудом опйраетсяТШ^^^
котъ и ищет взглядом свое лекарство, молитвенно покачивая головой в предвосхищении^^
Утром я встаю. Отыскиваю рот. Ем фенобарбитал и... ' в
КЛОД: Выпей чашку чая.
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: ...и выпиваю чашку чая, запивая фенобарбитал.
КЛОД: Слушай, старик... Тебе бы поделать гимнастику. Погулять на природе.
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Все равно что прописать человеку, тонущему в от-
крытом море, воздух пустыни.
МИКИ: Полковник, ты превращаешься в фетрофетиш.
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: /ефильте фиш1, необрезанный невежда, (отхлебывает
чай) Хорошо. Моя глотка задубела от ночных записей. Да, Прозайк, гефильте
фиш, которой я скоро наслажусь во плоти, как раньше, (ставит чашку на пол и
вновь укореняется в подушке) А ты, Попутт, разумеется, прав насчет гимнастики. Как
только мое здоровье — какое уж есть — поправится, и прибудет чек, и папа ветре-
тит меня в аэропорту Л ос-Анджа и отвезет домой, и я выскребу дочиста мамин все- Qf
мирно известный холодильник, и заберусь по лестнице в мою комнатку с^ННЙМ \
|f
«мио
1
Фаршированная рыба, блюдо еврейской кухни.
половиком... обещаю сразу же, как скину ботинки, сделать три наклона вперед,
(зарывается головой в наволочку) Ав ничтожном промежутке я буду есть фено
барбитал, дремать — и не буду гулять на природе.
МИКИ (наливая): Хочешь еще немного этого варева, а, Вайнштейн?
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Не думаю. Я уже пйсал утром и не хочу ри-
сковать, чтобы не пришлось плестись туда лишний раз. Кроме того, я.
не желаю бодрствовать.
КЛОД: Всегда можно заглотить табл
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: И то верно... но ял
лучше отойду на боковую.
МИКИ: Блин, Вайнштейн! Ты не хочешь посмотреть, как^
Рекса с Бегемой будут кольцевать?
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Ни на вот столечко. Эта свадьба —н
известная величина, и определять ее значение я не собираюсь.
МИКИ: И ты не хочешь сходить проверить, не пришел ли чек?
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Вот что я тебе скажу, Прозайк... как только я по-
кончу с моим скромным как бы Прекрасным Отдыхом, я об этом подумаю, лады?
МИКИ: Вот что я скажу тебе, полковник... ради тебя я съезжу в город и навещу telegrafo, ес-
ли ты обещаешь поразмышлять еще одну чашку чая на предмет Бегеминой свадьбы.
Там надо побывать, тебе не кажется? Из-за старушки Бегемы...
Безлицый за наволочкой полковник отвечает сопением, громким зевком и молчанием.
Мики с Клодам ждут. Клод облизывает ложку в меде. Мики берется за простыню большим и ука-
зательным пальцами и осторожно оголяет лицо полковника. Его глаза открыты...
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Так вы, пацаны, считаете, что старому полковнику сто-
ит из дипломатических соображений появиться на бракосочетании?
Си
СП
СП
сл
а пляжем.
МИКИ: Вот теперь ты говоришь дело, Вайнштейн!
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Бритва, душ, суп, рыба, рис и апельсиновые цветы1, да?
МИКИ: Другой разговор, полковник!
КЛОД: Полковник, а вдруг случится рецидив? Может, тебе лучше принять еще
и посмотреть, как ты будешь себя чувствовать после завтрака?
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Может, и лучше. И еще одну чашку чая я выдержу. Над
Ундине... ее чай определенно ставит меня на ноги. Всетаки, Прозайк, эта
оказаться чрезмерно неизвестной для меня величиной, так что не особо наде^£
Мики снова наполняет чашку полковника до краев, Клод стряхивает в нее еще одну белую таблет- 1
ку. Полковник опустошает чашку и размышляет вслух, бормоча все громче: “И все ж таки, Попутт; /
выдержит ли твоя выжидательная позиция проверку логикой? Я о чем: как человек может
что-то рассчитать, если ему по плечу испытанное испытание, даже не попытавшись ни-
чего сделать? если он иногда, временами не бросается мужественно в неизвестность?**
“Блефуй!” — подсказывает Филип-с-Кальяном со своего насеста за окном. Осел на
роге соглашательски хрипит, и звенят башенные колокола на
СП
СП
00
№ п
О О
О
о
Li
71Ъ
cjexi Unix
В солнечном внутреннем дворике ратуши Друзья Животных топчутся в лучших своих
нарядах. Полковник Вайнштейн красуется в свежепостиранных конфедератских мундире и
накидке, его шея декорирована аккуратно выстриженным воротникам а-ля Ван Дейк, повяз-
ка выкрашена белой краской. Восторженный и бодрый, он сидит в плетеном кресле и пьет
“коку”, оглашая праздничный воздух криками: “Кончайте с этим раз и навсегда и от-
правляйте автобус в Гвадиилахаро!”
С черепичной крыши свисают клетки, полные цветастых птиц, все они возбужденно
тараторят о предстоящем действе. Громадные мясистые лепестки китайской розы свешива-
ются с деревьев, окружающих трескучий известняковый фонтан в центре дворика. На
цементной плите под деревьями сидит в тени умиротворенная Бегема в старом зала-
танном платье с Крысиного Фестиваля, на волосах ее - белая вуаль, в руках - ребенок.
По другую сторону фонтана Бетси пытается не пустить мальчишек в грязевую лужу, что
образовалась там, где фонтан перелился через край.
ОТ
От
СО
босоногих детей обочина. Коротко показывается марширующий Рекс,
гт неясный автобусный орган, ему в затылок дышит Хулихен, твердя- f
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Avanti1, бракосочетание! (ликующе стучит по кир-
пичу своей палкой) Подними вуаль! Опусти ресницы!
Двое сонных мужчин завозят с улицы во двор мусорную тележку, ставят ее
в ее стойло и садятся в тени близ чирикающих птиц ждать начала представле-
ния. Сквозь пролет, в который они зашли, виден многоцветный бок автобуса, кото-
рый изучает полном
весь в смазке, он несет
щий что-то через плечо Мики Прозаику, который расстался со своей повязкой и ковыляет
теперь рядам с Дебори. Все они исчезают из виду, двигаясь к заду автобуса, их преследует сво-
ра детей. Мгновения спустя все они в том же порядке маршируют через пролет во двор.
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: В путь, Хулихен. Что с тобой? Тебе словно на- $
срать на этот праздничный день. Ты ходишь будто переел депрес-
сантов...
Улыбаясь со своего тенистого места, Бегема аккуратно качает ребенка и взирает
на все с королевским хладнокровием. Она замечает, что Бетси перестала гонять де-
тей и тоже смотрит на припаркованный автобус, на лице ее написано волнение...
БЕГЕМА: О чем задумалась, Бетсаруни2? Наш герой опять помчится по до- ['
роге — или останется дома с женами и семьями?
БЕТСИ (стряхивая задумчивость, смеется и пожимает плечами): Я бы не взялась
предсказать, в каком направлении... (возвращает Бегеме ухмылку и недобро, что для нее редкость,
спрашивает) Может, Ундина что-то предчувствует?
Бегема с воодушевлением ухает. С другого конца дворика - губы надуты, ножка при- д
топывает, руки скрещены под свирепым вздутием заблузоненных грудок, бедро жарко /
1 Вперед (ит.).
2 Эмоционально-усилительный суффикс “-руни” (и его дериваты) бытует в
американском слэнге с начала XX века, но особенно популярен был в среде хипстеров и битников.
О)
расплси'.та'Ш) по белой, гипсовой стене, - Ундина повертывает голову, нацелясь точно на Бегемин смех. Сме-
рив гогочущих женщину фонтана взглядом, в котором чахнет осуждение, она отворачивается, переме-
нив бедро, и глядит исподтишка через низкую стену сада на бугенвиллию, под которой ожидают реше-
ния Дебори ее сверток и чемодан. Сквозь жалюзи за кустом она может заглянуть в Oficina Pubtica
de Puerto Sancto* и - через окно на другой стороне улицы-увидеть открытый капот автобуса, в
который погрузились по пояс все, кроме Дебори. Тот бродит в отдалении, ни связывая себя с ре-
монтным богослужением, ни разгоняя его. “Хмф!”-говорит Ундина и снова меняет бедро.
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН (поет): Пла... менный вальс... после сва... дьбы с то-
бой... (уместно подражая Элу Джолсон^) Если ве... рите, зна... чит пиздец... с го-
ловой...
Один из уличных уборщиков парируетудар, достав из заплечного мешка транзистор-
ное радио и включив погромче высоконапорного фонящего тараторящего мексиканского
диск-жокея. Все птицы капитулируют, прекращая клекотать, но полковник и ухом не ведет...
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН (все еще поет). Мягко сжимал я в объятьях тебя... потом и
нежностью весь исходя... кончил любовь я свою изливать... и мы погрузились в
кровать. О, о.... пламенный вальс...
Появляется кружащий Клод, за ним - маленькая Шерри. Пол-
ковник Вайнштейн наступает на горло своей песне и при помощ
встаёт, и хромает навстречу.
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Ах, сеньор Попутт... рад видеть, что вы нако прита-
щили сюда свою задницу. Как, скажите на милость, можно потратить два блядских
часа на путешествие через пять дверей до телеграфа и обратно?
КЛОД: Очень просто, полковник... один час идешь туда, один час обратно. Чека твои
предки так и так не прислали, вот я и не спешил. Однако...
ШЕРРИ (задорно кружится по дворику в тюли и тафте): Нам надо было сходить на тег-
Ur
О
cado, купить все для наряда невесты... (роясь в своем рюкзачке...)? нас есть... цве-
ты! и... ленты! И эти штуковины, которые тянут, а они хлопают и стреляют бу-
мажками!
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Ага... кутим. А это значит... если мне не присла-
ли чек... мы получили некие незаконные доходы.
КЛОД (вослед Шерри, подражая ей, выхватывает пачку чеков из своей сумки): От Алек-
сандра Макгилликадди — гип-гип-ура!
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН (кладет руку Кладу на плечо и - хотя ему, несомненно,
приятна - глядит на него волком): Правильно ли я вас понял, сеньор:
вы заставили меня сидеть тут два часа в страданиях и сомнени-
ях, а сами отправились оттягиваться, не допустив и блядской
мысли, что надо бы меня успокоить? Сколько он прислал?
КЛОД: Пятьсот баксов. Шесть тысяч двести пятьдесят песо!
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Сэлах3, (благодарна воздевая очи горе) Боже отцов
моих, прости меня за всю хулу, что изблевал я на благородного шотлавд-
ца. Пусть же Макгилликадди повсюду процветают и размножаются
БЕГЕМА: У очага и дома все меньше шансов, Бете.
Б ЕТС И: Мы еще не знаем, что с автобусом. Когда мы катились в нем утром, он
мел так, будто уже не жилец...
Скрючившись под автобусным капотом в смазочной готовности к некой ре^
монтной работе, Рекс зовет Хулихена, засевшего в кабине за щитком приборов.
Муниципалитет Пуэрто-Санкто (исп.).
Эл Джолсон (Аса Иоэльсон, 1886-1950) - американский певец и эстрадный ар-
тист. Пародируется его “Юбилейная песня”, написанная в 1946 г. с композито-
ром Солом Чаплиным.
Сэлах (ивр.) — встречающееся в текстах псалмов слово, означающее “остановка , отдых , пауза .
2
3
Ох
о:
ю
“Так, лады. Хулихен... будь готов и врубай его, как я только прочищу ВЫРУ-Ъ
БАЙ ВЫРУБАЙ ВЫРУБАЙ!' Собравшиеся вокруг дети радостно галдят. Завидев
курящегося Рекса, что заходит слева и трясет пораженной током рукой, Хулихен надвигает
шляпу себе налицо...
РЕКС: Проклятье! Хулихен! Я сказал подождать, пока я не скажу “вру-
бай”, как ты и сказал...
ХУЛИХЕН: Я только выполнял приказы, сэр, врубил, когда сказали “вру-
бай”, потом... конечно, недоразумение... моя вина...
РЕКС: Лады, черт с тобой!
Когда Рекс, курясь, уходит, Хулихен по секрету сооб-
щает детям громким шепотом: “Hombre1 * нервничает по понятной причине,
amigos, у него сегодня свадьба и вообще...” Вернув на место соломенную шляпу,
он сощуривает глаза, припоминая нечто давнее, но приятное: “...кстати вспоми-
нается, как при моей первой... или это была уже четвертая?., обе ры-
женькие, понимаете ли, и часто путаются у меня в...”
РЕКС: Лады, Хулихен... (кричитиз-под половицы) Врубай немедленно!
Скрежещет стартер, двигатель пыхтит, бряцает, клацает, - и с лязгом про-
буждается к жизни. Босоногая галерка орет от восторга. Хулихен обращает лязг в ро-
кот, триумфально сцепляет руки на голове и широко улыбается своим аплодирующим
поклонникам... Колокола на башне ратуши возвещают наступление нового часа, прину ж
доя тучу голубей и чаек вспорхнуть с черепичной крыши. Сиеста завершилась. Дети уно-
сятся прочь в разных направлениях. Вкруг площади просыпаются другие моторы - i
обыватели восстают ко второй половине дня. Во дворике два дворника зевают, тот,
что с радио, щелчком выключает его и кладет обратно в заплечный мешок. Они тащатся
к своей мусорной тележке и выкатывают ее на улицу; мимо проходит Рекс, вытирая ладони
и локти тряпкой. Автобус за его спиной попрежнему рычит, набирая обороты...
их
а
оо
РЕКС: Если уж мы собрались — давайте приступать.
ШЕРРИ: Ура! (бегает вокруг, раздавая всем по букету 6yj
Ура, ура, давайте приступать!
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН (кричит, обращаясь к
ратуше): Хей-хо, amigos... сиеста уже того!..
ШЕРРИ: Тебе цветочек... и тебе... и тебе...
ХУЛИХЕН (входя вместе с Мики Прозаиком). На холостом пашет как миленький, а Рекс
его и не коснулся. (Шерри протягивает ему букет; он берет его, зевая...) Проклятье,1
чего я такой смурной... ц
Шерри доходит до Ундины, все еще прислонившейея
к стенке, и протягивает ей букет: “И ты возьми, Ун- А*
дина, и все будут, я думаю... да... все будут...” Но Ун-
дина, щекоча губы яркими бумажными лепестками, бормочет с ехидцей: “Не все...’
Заломив шляпу на затылок и засунув руки f
в карманы, Дебори шагает вдоль причала и наблюдает за £
Кажется, редкая лодка покинула сегодня причал.^
Мужчины толкутся вокруг сетей, разговаривают и куряч
пильными брезентовыми навесами, закреп-
ленными на ограждении; завидев Д
они замирают. Где-то за ним, после того к
отзвучал карильон!, начинают бить большие колокола: “Дон... Дон... Дон... Дон . Дебори шагает дальше.
Во дворике перед началом церемонии гости свадьбы рассредоточились вокруг фонтана. Маленький^
лысый чиновник в черном костюме и галстуке зачитывает невесте и жениху слова из своей книяи^
1
2
Мужик (исп.). __
Карильон — инструмент, посредством часового механизма заставляю*3^
щий ряд колоколов (не менее 23-х) исполнять какую-либо мелодию.
Ux
О
Ни та, ни другой не слушают внимательно. Исо Рекса по-прежнему ловит шум работа-
ющего вхолостую двигателя, а Бегема с младенцем на руках берет пример с Ун-
дины и ищет сердитым взглядом отсутствующего гостя... ч Л-
ЧИНОВНИК: ...en riqueza у la pobreza?
РЕКС С БЕГЕМОЙ:Si... «Л*»
ЧИНОВНИК: Con enfermedad у con salud?
РЕКС С БЕГЕМОЙ И ШЕРРИ: Si...1
Остановившись у ограды, Дебори машет своему другу, Хип-Япу; тот сидит под
навесом в лодке...
СОИ: Tardes2, мой друг. Остываешь?
ДЕБОРИ: Прохлаждаюсь как могу. Аты почему не в милом тихом мо- (
ре? Слишком набрался для работы?
СОИ: Нет, брат, ты разве не видишь? Никто не удит. Плохое нынче
море. ТНТ, брат, ты в курсе?
ДЕБОРИ: А что с ним?
СОИ: Брат, вы, гринго, никогда ничего не видите! Ты всю неделю не смотрел
на океан? (Дебори присматривается к покачивающей лодки воде: она имеет цвет'
желчи и немощно колеблется меж гнилых свай дока...) Mala Rojo настал, брат.
ДЕБОРИ: Mala Rojo?
СОИ: Красный Прилив. Он пришел неделю назад, после La Noche de la Viuda Verde.
ДЕБОРИ: La Viuda Verde?
СОИ: Ночь Зеленой Вдовы. Видал тех крабов?
ДЕБОРИ: Выглядит жутко. Это постоянное явление?
СОИ: Нет, брат, просто женское явление. Пройдет. У Вечной Мамы калики. Сравнить не с че]
Ux
С водительского места ^ихен обращается окна к обсыпанной конфет-
ти свадебной процессии, сконфуженно топающей по тротуару:
ХУЛИХЕН: Нет, ну в самом деле, Рекс, Клод, дамы... Я искренне полагаю, что,
будь Вождь тут, он велел бы нам продолжать строго по плану: эти именно
что едут в Гвадалахару, забираются в наш большой крепкий автобус и
вон из города на восток сразу после клятв и обетов!., а эти именно что
остаются удерживать наш домашний форт, гонят на “бьюике” обратно
к Casa Grande Purina... помня о том, что на тормоза нужно
жать не менее пяти раз, иначе не сработают... мы, таким обра-
зом, успеваем проскочить под носом у исходящей транспортной
флотилии и получаем великолепный шанс доставить полковника
на рейс в десять тридцать утра. 1
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Порою, Хулихен, в теб^рорезает^я не- J
дюжинный руководительский талант... . » ,
РЕКС: Недюжинный талант пороть чушь. Хрена^тббе транспорт
флотилия, Хулихен. Ты про две повозки с ослами и воТрюго легково-
го броненосца, который с рычанием спешит после работы к себе в нору?
Слушайте, почему бы просто не отправиться всем вместе домой, не подо-
ждать Вождя часок-другой и не дать мне цриняж/душ? Фиг я отправлюсь в Гвадалаха-
ру в роли грязной жопы с гаечным ключом... /
УНДИНА: Правда, ребята... давайте подождем.
БЕГЕМА Ждать у моря погоды в его планы всяко не входит, Ундина, (направляясь к маши-
не...) Этот “бьюик” просится в стойло! После холодного лаймада и свежего подгузника.
1 ...в богатстве и бедности? - Да. - В болезни и здравии? - Да (исп.).
2 Вечер (исп.).
Си
СП
t УНДИНА: Клод, а ты что думаешь?
КЛОД: Я думаю... (скалит зубы Ундине, в нерешительности ерзая наеечемодане)
что хитрый Дьявлин Дебори сумел еще раз мужественно стрекануть из самого
ххекла. Я думаю, когда мы вернемся домой, наверняка окажется, что он уже там. Ху-
лихен и парни, вы поезжайте. Вы правы: он отдал приказ; возжелай он поехать
в Гвадалахару — был бы сейчас туг... (моргая, глядит на Хулихена...) ...разве нет?
ХУЛИХЕН: Точно так, Клод. Определенно. Продемонстрировав в бессчетный
раз вышколенное офицерской подготовкой умение мыслить логически, ты
проник в самую суть ситуации... ладно... кто поднимется на борт?
РЕКС: Не я, Хулихен. В следующий раз. Мы не проехали и метра из шестисот тысяч, а
я уже дохлый.
МИКИ: Короче, есть тут один, который железно с вами...
ЗАБОЙ: И еще один, который железно еще один! (забираются в автобус к Хулихену
и полковнику)
БЕГЕМА (измашины): Тосподи, почему не мы едем в автобусе, а? Их там всего-
то четверо, а нас в машине один, два три четыре пять шесть семь...
семь восемь... Ундина, ты едешь или остаешься?
УНДИНА: Думаешь, он поехал домой?
КЛОД: Я думаю, у Вождя все схвачено. Мы все умнемся в маши-
не... (шепчет Бегеме) Кроме прочего, если мы отпустим Хулихена \
и команду в менее заметном, чем автобус, транспорте, мы их боль-
ше не увидим.
УНДИНА: Даже не знаю...
ЗАБОЙ И ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН (вунисон). Ундина, решайся!
УНДИНА: Дажене знаю...
Дебори сидит в тени навеса Сои, курит косяк, слушает рассказы собеседника о море...
СОИ: ...никто не знает, брат... годы проходят, а вода — она голубая и
один прекрасный день вдруг хоп! и она уже яд. ГЬворят, миллионы
всегда живут в воде, вдруг заболевают, становятся ядовитыми и умир
лионы дохлых трупиков в каждой капле. ТНТ; все как я говорю.
ДЕБОРИ: Сначала она не любит беременных, потом краснеет в день свадьбы...
СОИ: Вода, брат, сука... реальная мать, понимаешь? Бывает, надирает нам, мужикам, задницы,
чтоб мы относились к ней с почтением. WILL RElNR№C£
вая, будто ангел, а потом в ,
отных букашек, которые
вот оно самое: мил-
Cjx
Ci
ДЕБОРИ: В Красный Прилив, кажись, мужикам са-
мое время утекать на какую-нибудь возвышенность... (поднимает голо
слышав приближающийся рев автобуса...) ...ты как думаешь?
СОИ: Самое время непочтительным мужикам утекать, верно. Я всегда говорю: тебе
помогает, что не распаляет.
ДЕБОРИ: Hasta la vista1, Сои. (спешно выбирается из лодки) Спасибо за к
СОИ: Держи упаковку, mi amigo, сравнить не с чем.
_ Дебори взбегает на док, машет автобусу рукой. Хулихен, не останавливаясь,
ХУЛИХЕН: Ты довел экипаж до честной пятерки, Вождь. Все мужчины в ко
ется мне, нас ждет^гсш^МбИ^сная быстроходная путеколесица!
(ЖСЯМСБСДШв Сои смотрит, как автобу
ные холмы: “Что угодно, лишь б
грам
CM5IN& HteCXJPSfSIC
1
До свидания (исп.).
и загребает Дебори в дверь...
ве магической пента-
о атакует пустын-
шло, я все]
Oi
КЛОД: Эй, дети. Ать-два. Ать-два. За мной сквозь дымку золотую дня. И.
(добавляет шепотом) ...наплачетесь вы вдоволь у меня.
Квистон постыло выдвигается из двери, за ним еще постылее следует Калеб.
Шерри прыгает вокруг мальчишек и догоняет Клода.
КВИСТОН: Его ягаисеуже не будет. Спорим, за неделю оно прошло?
ШЕРРИ (оборачивает полотенцем тощие ноги).
Нет, не прошло. Сегодня утром оно еще было, никуда не денется.
КЛОД: Эй, бойцы, где ваш ученый настрой? Разум исследователя, не знаю-
щий отдыха, в каких бы условиях ни приходилось работать? Готовый в<
любую секунду погрузиться в пучины неведомого? Вперед к разгадке
творенья. То есть к раствору соли. Хей-хей. И-ать. И-два.
Клод возводит их на песчаную дюну, к которой подступил прилив, и садится на
корточки лицом к океану. Цвет моря куда ужаснее цвета неба. Густая, почти багря-
ная гладь покрыта гнилостной пленкой темных разлагающихся водорослей; сквозь накипь
повсюду проступают бледные пятна дохлых рыб, всплывших вверх животами.
ШЕРРИ: Видишь?
КВИСТОН (уставясь на море): Я знаю, Шерри.
Могла бы и помолчать.
ШЕРРИ: Я же говорила, оно никуда не денется. Сои сказал, что Крас-
ный Прилив отступает, когда океан заставит всех рыб
ся и перестать выходить в море.
КЛОД: Пытливый ум не знает усталости. Уйд
не будем купаться каждый день после
КАЛЕБ: Пойдемте домой... тут жарко и гадко.
Клод подводит детей к самой воде, они стоят и смотрят на морскую мертвечину, вымываемую на мокрый песок.
Рев огромной фуры, несущейся на север от Пуэрто-Санкто мимо по-
ворота к Purina Casa. Пятисекундное затишье: потом птицы в пальмовых вето
возобновляют перебранку Устав от дневных трудов, вечернее солнце тяжело п
жается в зловещий океан. На пустой площадке подле шахматной саза песок и
образуют большие оранжевые курганы; поднимаются от земли мерцающие волны,
уарачах с длинным полотенцем в руке. К его нижней губе прилип холодный позабы.
чинарик. Он замирает в проеме и косится на солнце. Потом глубоко вздыхает и ъ
етвзной...
Ur
ШЕРРИ: Гадость! Квистон! Не наступай!
КВ И СТОН: Почему это? Оно через кожу не проникает. Можно заболеть
только если поешь рыбы, которая в этой воде плавала.
КЛОД: Ибо если бы мы не ходили сюда каждый день после обеда, кто собираЛ::Ц:
бы ценнейшие сведения? Кто, скажите мне? (он вперяется в воду, заметив близясь
щуюся к берегу зыбь...) Смотрите, дети, кажется, к нам плывет послание.^
ШЕРРИ: Послание? Какое еще послание?
КВИСТОН: Это, наверно, старая пивная бутылка. Нет там никако-
го послания.
КАЛЕБ: Это не бутылка, Квистон... оно живое. Что это, Клод?
Похоже на чудовище.
КЛОД (чуть неожиданно для себя): Может, это... кривомор-
жище.
Но когда зыбь подплывает совсем близко, становится видна вылез*
шая из вязи древняя морщинистая голова и два первобытных глаза'*\
смаргивающих гнилые водоросли...
ШЕРРИ: Ой! Ой! Уходим, (начинает пятиться) Клод, уходим!
КВИСТОН: Нет! Нет! Лучше останемся. Оно выходит прямо из воды.
(танцует на одной ноге, потом на другой, разрываясь между
желанием поглядеть на зверя и убежать)
КАЛЕБ: Клод, это кривоморжище?
КЛОД (неуверенно): Просто гость из глубин, дети. Ничего особенного.
(чинарик выпадает из его открытого рта...) ......usss
Грандиозная черепаха тяжело выбирается из воды и застывает на песке, дви-
гая головой вперед и назад... :::::::::::::::::::
н
3S5SS5!SSS!!S3SS!
КЛОД: О... это просто tortuga. Только вчера в городе у дока продавец
предложил мне черепашечье яйцо, huevos de tortugas, и я решил
его попробовать. Неплохое. Не куриное, конечно, но вполне се-
бе яйцо.
КВИСТОН: Чего эта черепаха ищет?
КЛОД: Мои познания о черепахах ограничены диснеевским
«»ж «1
мультиками и Миром псов но я думаю, что они выходят нак::::::::::::::
пляж, роют ямы и откладывают в них яйца, а потом возвраща-'“««
ются в океан. А из яиц потом выводятся толпы маленьких черепах::
ШЕРРИ: Мы пойдем смотреть, как она их откладывает?
i£!
КЛОД: Это займет какое-то время. Она должна выбрать место, потокам
вырыть яму. Мы успеем поужинать... :
КАЛЕБ: Ы-ы, потом нас мама не пустит. Она велит нам идти спатвд
сразу после ужина. «к:
Черепаха медлительно отползает от моря. В доме ревет труба...
КЛОД: Слышите? Время ужинать. Оставим черепаху в покое. Чтобы!;::
стать астронавтами, нужно подпитывать свой организм, (с мину&
ту глядит на черепаху потом идет мимо нее к дому)
КВИСТОН: Астронавт — это не то. Я хочу быть водолазом-подводни-
ком. Я найду настоящее кривоморжище...
ШЕРРИ: Конечно, Квистон, конечно... С
КВИСТОН: И достану волшебный рог, который растет у него м&Ьеду глаз...
1 “Мир псов” (“Mondo Сапе”, 1962) — постмодернистский
фильм Гуалтьеро Джакопетти и Франко Проспери, состоящий из ’SSSSS5
ряда шокирующих эпизодов (издевательства над животными^^^^^^^^^^^^Нй
жестокие религиозные ритуалы и т.д.).
СП
ю
УУ
ШЕРРИ: Во-первых, его нету, во-вторых, ты по-любому до смерти перепугаешься.
КАЛЕБ: Клод, ты бы смог найти настоящее кривоморжище?
КЛОД: Ну, мне говорили, что обычно все наоборот: это кривоморжище на-
ходит тебя.
Они завершают подъем и шагают в лучах заката к дому...
...солнце продолжает свое прощальное падение, касается алым алой океанской каймы
и поглощается без остатка. Вдоль дороги орды насекомых выползают из убежищ и спеваются
в преддверии ночного концерта. Удлиняются тени. Сумерки оборачиваются серой тьмой.
И снова открывается дверь Purina Casa. Клод, ныне в штанах и рубашке, втихаря
выскальзывает из дома, оглядывается, дабы убедиться, что его никто не заме-
тил, и тихо прикрывает за собой дверь.
Заскочив за угол, он подкрадывается к окну и заглядывает внутрь. В темном холле
стоит равноудаленный от голых цементных стен громадный деревянный стол, накрытый,
к ужину.
Бланш в оранжевом бикини сидит за столом, уставившись на свой большой живот,
выпирающий над передним краем трусиков. Она приложила к округлости ладони, на-^
клонила голову и прислушивается.
Бегема прижимает крошечного младенца к груди. Ее торс обнажен, и только вкруг
плеча обвязана полоска материи с прикрепленным прямо под соскам бумажным стаканчи-
кам, в который стекает пролившееся молоко.
Бетси пыт 2 пижамы и отправить их спать. Она выпускает^
Шерри, на ночную рубашку, и приступает к Калебу. Квгр*
стон одев тельно, пытая^Якнять, как застегнуть перед своей пижамы
пошитшА^ фланели леопардовой расцвет^мйукодельного костюм
вы^востом, свешивающимся сз№ь начиненными ва-
той лапамй и покрывающим голову капюшонам с^риделанными
к нему ocmAiMu леопардовыми ушками...
СП
Q0
инным #
ШЕРРИ: В чв&дело, Цыпа Лео
СТОН: Я очень эфошо лажу
ШЕРРИ (обегает вокруг столаЧМгМИЯюится у Бегеминого стула): Что ты будешь д
лать с молоком в стаканчике, Бегема?
БЕГЕМА: Сохраню его, глупая. Когда наберется полный стакан, может, еде-
лаю из него йогурт.
ШЕРРИ: Гадость!
КВИСТОН: В чем дело, Шерри? И ты испугалась?
ШЕРРИ: Нет, но я ненавижу йогурты. Самая гадкая вещь в мире.
КВИСТОН: Такая же гадкая, как кривоморжище?
БЕГЕМА: Не надо опять про кривоморжище. Шерри, стоит те^
бе услышать шум за окном, как ты пугаешься и не хочешь
ложиться спать.
ШЕРРИ: И не только я. Цыпа Леопард тоже его слышал!
КАЛЕБ; Только за окном никого не было. Мама проверяла с ф(£
нариком.
КВИСТОН: Ну... я думал, что за окном сидит кривоморжище, это4/
то же самое, как если бы оно там было на самом деле.
БЕТСИ (запрокидывая голову, чтоб убрать волосы с лица). Дети, вам сто-
ит опасаться лишь одного существа на свете — меня, если вы не
ляжете спать сейчас же. Вот так, Калеб, готово, (подается назад - до того, з&Ц
стегивая пижаму Калеба, она сидела на коленях, -и со вздохом снова убирает волосы
со лба) Отлично, пойдемте... (встает и берет Калеба за руку...)
КАЛЕБ: Ы-ы, мама!
Бетси отправляется в спальню. На улице Клод поспешно бежит за угол и затаивается под окном детской спальни.
КВИСТОН: Мам... я не могу!
Бетси останавливается и идет назад, чтобы помочь Квистону с “молнией”. Шерри не
трогается с места, пока Бетси не затаскивает братьев в дверь спальни, затем медленно
идет за ними.
БЕГЕМА: Спокойной, дети.
ШЕРРИ (медленно шаркая к спальне): Спокночь.
КВИСТОН: Мам, акогда папа вернется из Эточётакое?
БЕТСИ: Из Гвадалахары, Квистон. Нет города с названием Эточётакое.
ШЕРРИ: Ага, это нас Клод так дразнит... папа уже давно должен был вернуть-
ся, мама, разве нет? Ты не хочешь поговорить об этом?
БЕТСИ (не в силах не улыбнуться Шерриной уловке): Спать немедля! Оба-двое!
КВИСТОН: А Калеб?
ШЕРРИ: Он уже уснул.
БЕТСИ: Все, тихо, всем спать.
Она гасит свет и возвращается в комнату, где Бегема
нянчится с Кумкват, а Бланш гладит и слушает свой жи-
вот. На дороге в город взревывает еще одна фура. Бетси начинает убирать со стола; она сгружает в глиняную салат-
ницу почти всю посуду, когда из спальни доносится режущий уши визг - и салатница разбивается о пол...
ШЕРРИ (вужасе выбегает из спальни): Мама! Мама! Кривоморжище!
КВИСТОН (бежит за ней, вытаращив глаза): Он на улице, за окном!
КАЛЕБ (оставшийся в кровати): Мама! Я боюсь! Мама!
БЕТСИ (уставившись на разбитую посуду): Квистон! Прекрати немедленно.
КАЛЕБ (из спальни). Мама! Я боюсь!
ШЕРРИ: Он там был, мама, я его слышала, (прячется за Бегемин стул, зажав ладошками
рот, чтоб не вымолвить ни слова)
СП
СП
КВИСТОН: Я его тоже слышал, мама, правда...
Кт&то скребет по дереву входной двери. Шерри визжит. Квистон бежит к Бетси
обнимает ее за ноги. В спальне снова кричит Калеб. Бланш обнимает руками живот.
Дверь распахивается. Орет благим матом Кумкват. Шерри за креслом прячет голову в
колени, чтоб ничего не видеть; в дверном проеме cmowntfad^j^
в бурых водорослях, он воет, стонет и скребет дерево...
БЕГЕМА (вскакивает, молоко из бумажного стаканчикарасплескивается по груди и^
животу). Черт возьми, Клод... тебе еще не надоело?
КЛОД (обиженно). Чего?
БЕТСИ (топая ногой) Посмотри, что ты наделал. Я теперь битый час буду
загонять детей в постель! (окидывает взглядам разлетевшиеся повсюду ос-
колки посуды)
ШЕРРИ (хныча): Клод, это было не смешно.
КАЛЕБ (все еще из спальни): Мама? Что случилось, мама?
БЕТСИ: Ничего страшного, Калеб, это Клод дурачится. Это Клод. Ну, дети... теперь»
спать, (пытается сдвинуть с места Квистона, он упирается, приходится его тащить)
КЛОД (обнимает и подхватывает Квистона, тот пинается и отбивается): Ну хватит,
па Леопард. Концерт окончен. На боковую!
КВИСТОН: Я хочу спать в другом месте!
БЕТСИ (принимая Квистона из рук Клода): Я его уложу.
КЛОД: О, да, конечно. Теперь Шерри...
ШЕРРИ (обегает Бегему следом за Бетси, которая несет Квистона в спальню, где тихо всхли^:^
пывает Калеб) Нет, Клод! Отойди от меня!
БЕГЕМА (пятясь прочь от Клода, который повернулся к ней; ребенок по-прежнему громко
орет). Даже не вздумай помогать мне, гаденыш.
Она шагает в свою спальню, Бетси с плачущими и жалующимися детьми - в спалъ-ъ^шшшшя
ню напротив, Клод и Бланш остаются одни и глядят друг на друга. Бланш смеется; Клод (rZZs
мрачнее тучи. Он нагибается и начинает подбирать с пола осколки глиняной посуды, держа черепки
в руке. Собрав все, он выпрямляется и выходит на задний двор под лунный _ вос-
стает над кронами пальм, освещая пустую площадку;
опускается на колени у мусорного кургана. Вырыв рукой ямку, он опускает осколки в землю...
КЛОД: Возможно, однажды в будущем археологи смогут восстановить из осколков
целое и изумятся необычной культуре, продуктом которой стал так называе-
мый взрослый, привыкший извлекать удовольствие из страха, пробуждае-
мого им самим в невинных детях, (засыпав яму песком, утрамбовывает его ла-(
донью) Конец тебе, кривоморжище. (поднимается, идет на песчаную дюну к
океану и снова приседает...) А, вот и ты, черепаха-мать. Как твои дела нынче?
Черепаха выкопала яму в песке и лежит во впадине, глядя на Клода. Он сидит на кор
точках, не двигаясь; так они и смотрят друг на дружку, пока месяц над их головами выходи
из скучающих кокосовых пальм и пробирается меж ветшающих сооружений, что налеплены кое-как на
склоны над моргающим городом. Местами гора плотно покрыта глинобитно-прутяными квартала- У"
ми, словно бы план многоэтажной застройки осуществился не вполне по вертикали, и застройку^
эту на полпути наводнили дети, свиньи и собаки, что наслаждаются первой волной клевого ’
ночного лая. Кричали и брехалы, рычуши и фыркуши, а также выборка мелких тявкунов,
визгунов и хрипунов - все празднуют прохождение луны и мимолетное гуденье автомобиль-
ного клаксона... и дрейфующие напевы мариачи на площади... и слышится сквозь густое ро-
котанье прибоя: “Клод?” Клод стряхивает оцепенение и прислушивается, но дом темен у
и молчалив. Он встает на ноги и потягивается... “Ну, mama tortuga... оставлю-ка я (/
тебя в покое”. Он заходит в большой темный дом, когда снова слышит: “Клод... иди '
сюда...” Он спешит в чуланчик, что делит вместе с Бланш, и включает свет. Бланш лежит
на медной кровати, колени согнуты, ноги и бедра покрыты простыней, руки на животе... у
КЛОД: Давно началось?
БЛАНШ: Когда прозвонил в полночь колокол. Я стала подозревать за обедом, но
не была уверена.
КЛОД; И как далеко все зашло?
БЛАНШ (морщась)1. Они идут через каждые пять минут.
КЛОД (кладетруку ей на живот и ощущает схватку). Ты подготовилась как следует?
БЛАНШ: Все лежит на столе.
Клод подходит к столику у кровати и проверяет, все ли на месте: подкладки, пеленка, леска, '
ножницы, вата, бутыль с квартой питьевой воды. Он уносит миску с ножницами на кухню, наби- i
роет в нее воды, ставит миску на плиту и зажигает газ. Переходит к раковине и моет руки , тща- ‘)
тельно прочищая ногти, затем держит руки в воздухе, чтобы высохли... ‘ 1
КЛОД: Чуть потешная дотошность, но если смотришь “Бена Кейси”1, иначе нельзя.
(стоит и сушит руки, пока не закипает вода в миске; выключает плиту и несет миску в
спальню, держа ее прихваткой...) Если так важна стерильность пальцев, почему ты
не взяла полотенце? Почему? Очевидно, для того, чтобы акушеру было чем за-
няться в ожидании, пока закипит вода, и это ключевое слово, ожидание...
БЛАНШ: Они все чаще...
Клод ставит миску на столик, идет к кровати, стягивает вниз простыню и берет
одну большую плотную подкладку из тех, что были изготовлены заранее из сложенных
вместе газет, и когда схватка заканчивается, помогает Бланш приподнять бедра,
чтобы просунуть подкладку под них. Она с облегчением опускает бедра, и на подклад-
ку неожиданно проливается поток жидкости...
КЛОД: Багаж прибыл. :
1 “Бен Кейси” — популярный американский телесериал (1961-1966) о нейрохирурге j
и его коллегах.
Cjx
QO
БЛАНШ: Ага, ребенок пошел на выход... (она напрягается, вены на ее шее взду-
ваются, а тело трясет очередной спазм...)
КЛОД: Спокойно, девочка, спокойно... лежи тихо и дай ему двинуться п^
прямой... вот так... вот и он... (он протягивает руку и придерживает
головку ребенка, чтоб он не выскочил сквозь медленно растягивающееся
Бланш сипло рычит сквозь стиснутые зубы...)
КЛОД: Молодчина! (он осторожно отпускает головку и заводит палец за
младенца, чтоб убедиться, что пуповина не обмотала шею...) Ты отлично справля-
ешься, Бланш... (с приглушенным криком Бланш тужится, и ребенок выскальзыва-
ет в руки Клода...) Отлично, Бланш... это девочка!
Он показывает младенца Бланш, затем берет пеленку, заворачивает в нее маг
ленъкую красную сморщенную девочку и кладет на живот Бланш, повернув лицо
дочери так, чтоб она не захлебнулась слизью...
КЛОД: Как ты себя чувствуешь?
БЛАНШ: Сравнить не с чем. Дай мне пить.
Клод отливает ей немного воды из квартовой бутылки, поддерживает голову
Бланш, пока она, жадно глотая, пьет из стакана. Он опускает голову Бланш об
ратно на подушку, поворачивается к столику, берет леску и миску с ножницами,
кладет их на кровать. Берет вторую миску и ставит ее на первую, мокрую. г
КЛОД: Как ты чувствуешь — будет еще схватка?
БЛАНШ: Ой, ой... чувствую, будет...
Она морщится, ее живот схватывает; выдавливается и падает на подкладку плацента.
Клод берет леску, отрезает два коротких куска, элегантно перехватывает пуповину двойным уз-
лом в четырех дюймах от живота младенца и затягивает узел. Он берет второй кусок лески и за-
вязывает еще один узел на дюйм дальше. Затем берет ножницы и перерезает пуповину
КЛОД: Вот так, nina1... теперь ты свободна.
Он вынимает младенца из пеленки и кладет на оставшиеся дюймы пупо-
вины кусочек марли. Еще одним куском он обертывает спину и пояс, прижав пу-
повину к телу; девочка истошно орет, Клод заворачивает ее в чистую пеленку и
кладет рядом с Бланш. Младенец немедленно перестает плакать...
КЛОД: Кажется, она тебя знает... ну-ка, привстанем на секунду...
Клод помогает Бланш снова приподняться, вынимает из-под нее подклад- п
ку, заворачивает плаценту и подкладки в газетные листы и кладет на пал; вора
полу растет, пока он чистит кровать, омывает Бланш намоченной в теплой воде в
той и наконец сводит ее ноги на большом куске ваты, подложенном под бедра. Нагнув-
шись, он поднимает ворох, выносит его из спальни через черный вход на пустую площадку
55-галлонному масляному баку со снятой крышкой и пробитыми в боках дырами, который использу-
ется как печь для сожжения мусора. Клод выбрасывает мусор, заливает его бензином из канистры,
что стоит рядом, затем смотрит в небо.
Луна почти уже завершила свой ночной траверс, белый шар склоняется ныне к мор
миг Клод вглядывается в него...
КЛОД: Что ж, луна, ты была мне верной компаньонкой этой ночью. Я хотел
бы поблагодарить тебя за компанию. И остальных там, наверху, тех, чьи
лица или формы я не могу себе представить, также благодарю...
Внезапно вспомнив что-то, он пересекает площадку, взбирается на дюну и нис-
ходит к мокрому песку. Неглубокий сверкающий след отмечает тропу черепахи,
что влачилась обратно к морю прочь от зарытых яиц... I
КЛОД (кричит ей вслед): Тебе тоже повезло, Mama Tortuga, ты не закончи-
ла путь в супнице какого-нибудь рыбака...
1 Девочка (исп.).
Черепаха соскальзывает в воду, ее голова торчит над водой, она медленно отплывав^ниЛ Э
от берега... серая кромка нового дня мерцаете перешлепе наступающих волн... Клод под-f» * Y..., J J
ходит ближе, чтоб убедиться...
КЛОД: Будь я проклят... (наклоняется, зачерпывает воду рукой и пристально ее разгля-
дывает, сквозь искрящуюся чистую, прозрачную воду просвечивает его кожа...) Вот дети-
то обрадуются. Снова можно купаться. И покупать свежую рыбу на рынке. Тво-
ему уходу я не огорчен, Красный Прилив!
Клод идет обратно вверх по дюне и через свободную площадку к мусорной бочке. Он за-
жигает спичку и бросает ее внутрь. Со страшным ФХЫШ, за которым следует <
БДЫЩ, содержимое бочки взрывается, выстреливая ее внутренности на пятьдесят
футов в воздух; ворох подбрасывает и вертит в небе, потом он падает обратно в бочку,
становится пеплом в ярком жарком оранжевом пламени, по другую сторону которого по-
является демонически искаженное лицо в обрамлении волнистых волос...
ДЕБОРИ: Слишком долго там лежали эти комиксы, верно?
КЛОД: Это мой приветственный сигнал. Пушки нет, пришлось обхо-
диться тем, что есть.
ДЕБОРИ: Ну что ж... спасибо за приглашение, но поскольку ты не
знал, что я иду, прибытие чего ты приветствовал... зари?
КЛОД: Верно, Дьяв, древний грязный носок... самой новой в длинной линии Попут^
тов. Заря Попутт, пятнадцати минут от роду... рассветней злата, пусть и небогаг
Клод машет рукой, отгоняя дым, и приглядывается к лицу друга. Усталое, бородатое,
ревшее и шелушащееся, лицо Дебори впечатляло бы и без самой удивительной и бросающейся
в глаза новой черты - свежего неровного шрама, зигзагом пересекающего его лоб словно все
еще дымящееся тавро стигийской электрической кампании...
КЛОД: ...а кто, черт подери, тебя-то так приветил, старина? Кажись, ты сам се-
бя поразил своими же громом и молнией?
Ur
ДЕБОРИ: Это долгая и электризованная история.
КЛОД: Держу пари! (хлопает его по плечу) Ну что, прошу в дом — посмотришь на самую
молодую Подругу Животных, смоешь сукровицу, выпьешь чашку кофе и расска-
жешь ням обо всем. Ёксель-моксель, дела-то налаживаются!
Дебори взваливает, на плечи грязный платяной мешок. Они оставляют горящую
ку и просыпающийся день и шагают по площадке к дому, а ирисовая диафрагма см
КОПИЙ.
“Когда телу дается власть, что выделила себя из духа (или прошла
путь от невидимого к видимому, или от бессознательного к физи-
ческому сознанию, или пришла из другой двери Бога — или от-
крылась из бесконечности в конечность), тогда деятельность есть
жизнь; через волю источника того, что восуществилось. Что оно
может сотворить или во что преобразить свою связь с источни-
ком деятельности, или насколько оно может отклониться от пу-
ти, зависит от того, насколько высоко оно постигло способность
отбросить как негативную, так и позитивную силу... Впоследствии
то, что было выделено по влиянию стать телом, будь то божест-
венное, земное или простая глина, явленное в деятельности как
человек, становится хорошим или плохим”. 262-52
Эдгар Кэйс*
1 Эдгар Кэйс (1877-1945) — американский мистик, специализиро-
вавшийся на получении информации “с того света” (касательно аст-
рологии, реинкарнации, Атлантиды и т.д.).
ослу: “Улетай!”
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
ение феномена палета. Если природа не терпит
ы сл
сна и
совыепал
после того, как Клод с Дебори на наших глазах исчезь
Бегемино “УР-РА-А!”, затем все стихает. Сквозь коко
нее солнце щепит поднимающийся над мусорной бочкой дым. Поют
птицы. Кукарекают петухи, лают собаки. Вопит осел, тщетно гадая, какие заботы , - .
принесЗРп ему день, и вопрошая небеса, как же вынести ему свою ношу. Из-под
стропил пальмовт/^жины^а крыше Purina Casa Филип-сКалъяном уныло взъерошив ,
Возобн
, разве не столь же скучно небу без акта воздухоплавания? Пред-
оставьте теперь, что в ответ на сию небесную незаполненность возникает на го-
ризонте в положенный час новая чудесная аэрокамбала со знаменующими эксперимент буквами
на’ каждом крыле и гигантской поисковой дуговой лампой под фюзеляжем, л
нращяюТцеися, дабы высветить мельком бесчувственную длань павшего тюремщика, по-прежнему
щую на глохнущий футбол Девлина Дебори,
всех ног сквозь первобытные репейники, ло-
фуру или пулю... (опять, теперь грамме, кри-
чит Филип: “Улетай!”) Девлин Дебори, которому небеса засаживают химерическую молнию
прямо в черепушку, пока он летит; Девлин Дебори, что пробует новосварганенные крылья,
ведом знамениями просветления...
^ОЛОС ДЕБОРИ: Се поколение, что однажды освободит вселенную...
.гл.
Цт
00
ЦТ
тако. Он опусто-
осушает стакан
'дней отметине
Однако и Тэдть
себя. Всякий доклад из* первых уст наставительно щекочущ, даже
столь ошибочный и ушедший столь далеко от цели. Представьте, что
можно интересоваться Силой бо- 4^ * а*’***ЦЦ)^
лее, чем Полетом... впрочем Дозволю ему сказ^т^ обо всем самому^»
Внутри мы видим лицо ^е^т, суровое и величественное, сметой небывалых приключений...
ДЕБОРИ: И нам, Друзья Животных, суждено стать одним из орудий сего долгожданн
го освобождения. €
Рассевшись за обеденным столом, те, кто остался
ми детьми, Рекс Май в люминесцентных семей#
своих малюток Бланш и Бегема, - взирают снеприкры
во стряпающего лепешку-тако из остатков1, чтбще^ю
голову, откусывает, жует и глотает. Жадно отпивает
атьфорт-Бешл
восхищением н<? ”
е- —
жила на столе j
vwvwj, ™ ------------------ а и приканчив
шает стакан с молоком, наполняет его из глиняного кувшина и, зажмуривш
вновь; в тишине никто не сводит с Дебори глаз. Он то£&йостоин.
4W
00
во лбу и раздраженно-суровому настроению кажется, будто самое его тело стало,., тоньше,
прямее, и каждое утонченное движение его мягко и экономно, словно у опытного восточного
танцовщика либо крадущегося кота.
ДЕБОРИ: Но прежде, чем я обрисую вам план кампании... (вытирает рот тыльной старо-''
ной руки и, по-прежнему с закрытыми глазами, ставит стакан ровнехонько на оставшийся от
него круг на столешнице... открывает глаза и обводит всех взглядом, улыбаясь...) поз-
вольте сказать: я — счастливый hombre, вернувшийся домой, в круг се-
мьи.
Благоговейный страх истаивает. Дети проталкиваются к его
рукам. Он жмет руку Рексу, целует Бегему и Бланш, обнимает Бетси.
Дети шепчутся о новом папином лице, а Клод, счастливо распевая, достает из-под
кровати нычку..
ДЕБОРИ: Я вижу, что все, кроме...
БЕГЕМА: Ундина. Она отгребла в неизвестном направлении, когда поня-
ла наконец, что ты тогда смылся вместе с мальчиками.
КЛОД: Она бежала с твоим травяным дружком, которому сравнить не с
чем... под покровом ночи после того, как он притаранил новый сбор
своего Santo Humo, от которого остались теперь рожки да ножки...
ДЕБОРИ: Сои? Не ожидал. ”
РЕКС: На этой неделе много кто много чего не ожидал.
БЕТСИ: В тот же день пришла телеграмма от Хвата — умер Бойс.
ДЕБОРИ: Не может быть! Бойс?
БЕГЕМА: На следующий день я звонила Дуремару. Он сказал, что Хват
был на похоронах. Он сказал, никто не знал, что произошло: Бойс
работал над новой хреновиной — кажется, он как вернулся из Мекси-
(Л
□о
ки, сразу погрузился в работу, ваял большие медные фигуры
в гробах, — тут у него разболелась голова, он пожаловался Лу- М
пе1 и ночью, бредя, умер в больнице.
Они смотрят на реакцию Дебори; он опять зажмуривается, как когда пил мо-
локо... s' ф
БЕТСИ: Было вскрытие... родственники и врачи хотели...
БЕГЕМА: Было проведено расследование: не связана ли загадочная смерть £
истощенного типа-скульптора с мерзким сам-знаешьгчем.
ДЕБОРИ (мягко, не открывая глаз) С ЛСД? Бойс никогда не злоупотреблял
кислотой, бухал он куда круче.
РЕКС: Я предположил, что Бойс стал первым, кому удалось реально вывернуть
себе мозги. Но автобус... вы, ребята, разбились, или взлетели, или что?
БЕГЕМА: А еще “Свитков” замели за бродяжничество в новоорлеанском ке-(
гельбане, копы паяют Ястребнику хранение и продажу героина...
ДЕБОРИ: Никогда Сэмюэл Ястребник не торговал герой и не хранил с этой
целью шняжки...
БЕГЕМА: Такая вот неделька.
Все на секунду умолкают, даже Клод и шепчущиеся дети. Потам Бегема визжит и
отрывает писающую Кумкват Май от груди... “Обоссалась, радость моя?” Она ухо-j
дит в свою комнату менять пеленки. Клод снова распевает и чистит траву; Рекс зева-
ет и садится. Бетси режет на дольки большой манго и раскладывает их перед детьми...
ШЕРРИ: Мама, я не хочу’ опять манго на завтрак. /
КВИСТОН: И я не хочу; У них внутри волосы.
1
От исп. “волчонок”.
00
□о
ДЕБОРИ (встает на колени и улыбается детским лицам),
так вот? Чего ж вы, скунсы, хотите?
ШЕРРИ (колеблется, с сомнением наблюдая за переменившимся-
отцом) Я хочу узнать, где ты, папа, был все это время...
КВИСТОН: И как тебе в голову ударили гром и молния, папа....
БЕГЕМА (возвращаясь с сухим младенцем): Да, папа... (усаживается поудобнее,
скрещивая ноги) Мы тебя слушаем.
ДЕБОРИ: Лады, расскажу...
Он выдвигает стул и садится за стал. Берется за отворот Бегеми-
ной ночной рубашки, приподнимает его и глядит, как голодный младе- .
нец извивается в поисках влажного соска. Наконец губы присасывав
ются с громким всхлипом. Дебори улыбается и опускает отворот.
БЕГЕМА (краснея). Забудь слезы умиления и приступай к рассказу, ага? |
Что случилось с автобусом и его бесстрашным экипажем?
ДЕБОРИ: Слишком долго рассказывать обо всем в подробностях, так
я опущу то, что не имеет отношения...
КЛОД: Э? (прикуривает свой кривой косяк) Не имеет отношения к чему,
БЕГЕМА: Не имеет отношения к тому, что вселило в него веру, будто мы
— высшее общество, которому уготовано спасти Землю. Держу пари.
ДЕБОРИ: Вселенную, (он встает и отходит от стола, почесывая голову)Я пони-
маю, что за последние месяцы мой кредит доверия значительно подыстощился.
Я понимаю, что то кичился перед вами, то впадал в паранойю, и все, что я вам
говорил, вы потому делили на восемь, и я понимаю, что собираюсь рас-.
сказать вам нечто совсем уже из ряда вон. (возвращается к столу и склоняется
над ним, стараясь говорить убедительно, будто на заседании) Но клянусь вам, дру-
Вхег/
Сл
00
О
зья, жар мой выпарился; я горяч, но жар прошел. Я обнародую ныне не оче-
редное чокнутое заявление человека, для которого жизнь — одна большая
вечеринка. Я уверен на все сто, что освобождение грядет — освобожде-
ние не просто от войны, от экономического спада и бюрократической '
бесчеловечности, но от типа мышления, что позволил этим порокам за-
гнать век в рабство! Вместе мы сможем все изменить, я на сто процентов в
этом уверен, мы — все мы вместе — мы сможем...
БЕТСИ (благоразумно прерывая его запальчивую речь чашкой горячего кофе). Сможем что, а-
эс? В чем ты уверен на все сто?
ДЕБОРИ (садясь и дуя на кофе) Спасибо, Бетси, (он пробует сделать глоток, но кофе слишком
горячий; он наливает в него молока и опять пробует отхлебнуть, по изможденно-^—
му лицу видно, что к Дебори возвращается спокойствие) Мы — и я говорю /aC&jfJ
“мы”, поскольку теперь я знаю, что не смогу ничего сделать, пока не по-1
лучу полную поддержку, — мы можем, в частности, управлять молниями.
РЕКС и КЛОД: Управлять?..
ДЕБОРИ: Молниями. Громами и молниями. Заставить молнию ударить во что угодно,
или в кого угодно, по моему — нашему — хотению. В частности.
Снова орет осел, наново повторяя свою скорбную жалобу. Вдоль залива начинают
бить колокола. Дебори еще раз осторожно отхлебывает кофе и говорит голосам уста-
лым и слабым, но в то же время суровым, решительным и, подобно движениям тела,
предельно ясным... и мы перемещаемся в автобус, что весело дергается и вихляется по
монотонным промышленным задворкам Гвадалахары: пешеходы его разглядывают, мото-
циклисты объезжают...
ГОЛОС ДЕБОРИ: Повторю: это слишком длинная история. Не буду углубляться в то,
какой радушный прием оказали нам жители Гвадалахары... (сквозь ветровое стекло за
590
приникшим к рулю Хулихеном видна троица мальчишек, швыряющая
в проезжающий автобус из прицепа фуры помидоры и кочаны капусты с крика-
ми “Diablero! Diablero!”) и опущу описание bordello большого города, в
который Мики Прозаик завел нас, чтобы продемонстрировать, по выра-
жению полковника, как дешевы могут быть латинские дешевки... (в пере-
полненной и галдящей комнате Мики Прозайка рвет в угловую лузу бильярдного стола после
того, как все пятнадцать шаров в номерном порядке и на одном дыхании расшвыряла дебе-
лая стриптизерша, присевшая на древнем зеленом сукне) и пусть Забой потом расска-
жет вам в мельчайших деталях, как он порезал руку, выхватывая нож у нагло
лыбящегося двенадцатилетнего шкета, который, видимо, защищал свою си-\'$
истренку от Забоева гнева — тот обнаружил, что она вся в стригущем лишае X.
и к тому же сперла его бумажник...
БЕГЕМА: Все по-честному.
КЛОД: Пусть Забой потом расскажет... э, (протягивает Дебори косяк) можем
ли мы заключить из услышанного, что отсутствующие все еще живы?
ДЕБОРИ: Надеюсь; мы останемся в неведении, пока не получим известий от Макгил-
ликадци, если им, конечно, дадут право на звонок...
БЕГЕМА: О-о, сказала бы я.
Бегема закатывает глаза, а мы перемещаемся к пламени и воплям...
ГОЛОС ДЕБОРИ: Бегло упомяну также о прочих кошмарных похождениях дилетантов — на-
вроде того, как замкнулась и загорелась приборная доска, когда мы на
следующее утро въезжали в аэропорт за считаные минуты до отлета... у
(сквозь дым мы видим руку Хулихена в перчатке, шарящую в огне, искрящих проводах
и черной электрической копоти: “Ничего не бойтесь, парни, просто вышла
о
tote’
mi
закавычка с перемычкой...”) и в результате, пока мы боролись с пламенем, бед-
ный Вайнштейн, перенервничав, ухромал не на тот самолет... (оставляя за со-
бой занявшиеся от приборной доски тлеющие полоски грязной марли, паникующий пол-
ковник Вайнштейн в разбитых очках и с перепачканным гипсам ковыляет по взлетной полосе,
слепо тычет в нее тростью и просит: “Боже отцов моих, срочно выведи бедного ® -
шегося засранца из засады!”) и улетел в Боливию - так, по крайней мере, JHNdJWWA
считает начальник аэропорта. Opiate of
РЕКС: Блядь. Когда мы приехали сюда, проводка была в норме.
КЛОД: До того, как кое-кто барабанил пару дней по приборной доске.
РЕКС: Блядь. Новое сцепление хоть пахало?
ДЕБОРИ: Сцепление было в норме, но после аэропорта мы сменили карданный шар-
нир. Хулихен сказал, все полетело после того, как ты проехал пол-Мексики безч
сцепления, натяжение угробило подшипник шарнира, потому что...
БЕГЕМА: Ты вроде как собирался опустить вступление и перейти непосредст-^—
венно к делу.
ДЕБОРИ: ...и вот после всех этих вступительных злоключений и напастей мы jjr
наконец выкатились из Гвадалахары двое суток спустя на запад, изрядно одурев-
шие... ГЪсподи, насколько же одуревшие...
В свете передних фар расстилается узкая извивчатая горная дорога...
ГОЛОС ДЕБОРИ: Ночь. Впереди Хулихен, четыре дня не смыкавший глаз,
ведет машину для разнообразия так, что пальчики оближешь, ни с кем
не болтает и счастлив тем, что тих, а примерно посередине салона мы с к
Забоем и Мики сидим на полу и выбираем лучшее из трех зол: кальян с
гвадалахарским планом, основательный шарик опия, который Забой г
выиграл у двенадцатилетнего шкета после ножевой драки, и вот эта вот
СЛ
СО
К
трубка с ДМТ, Мики вспомнил, что он заховал ее в верхний громкогово-
ригель...
БЕГЕМА: Хрена два он заховал! М’кела дал ДМТ Мики и мне после Крысиного Фес-
тиваля на Стинсон-Бич, и в громкоговоритель его заховала я!
ДЕБОРИ: Кто бы его ни заховал — ДМТ был первый сорт. Я закинулся и задурел.
Трое мужчин, сидящих вкруг мексиканского кованого подсвечника, что прилеплен к пол
автобуса изолентой, чтоб не упал на поворотах, калюются туда-сюда в трехцветном
дыма...
ГОЛОС ДЕБОРИ: Прошел час или около того, и я воспарил так высоко, что сошел
вниз со Звездно-Полосатым Чихом — вспыхивал и чихал, чихал и вспыхи
вспухающими всполохами — кометами, электрическими радугами, вихрями
и звездопадами, — пока не заметил кое-что вдали. Казалось, что вспышки по-
являются как вне моей головы, так и внутри нее. Казалось, каждый раз, когда я
чихаю, вспыхивает молния... (Мики зажигает потухшую свечу в центре кружка,
Дебори приоткрывает глаза и вслушивается: “Что-то гремело?” Хулихен кричит из^-
кабины: “Так точно. Наш курс ведет нас в область электрического возмущения
протяженностью — по моим прикидкам — девять миль меж молнией и громом”.
“Никто не заметил, — спрашивает Дебори, — случилось что-нибудь необычное,
когда я чихнул секунду назад?” “Я заметил, что ты задул свечу в пятнадцатый
раз!” Забойуправляется со своим опием при помощи Мининой зажигалки: “Пошел пу-
зырями. Берите”. Трое подаются вперед к медной трубке, борясь за право первым всо-
сать флиртующую опийную дымку...) Но проверить я ничего не мог — когда чиха-
ешь, трудно держать глаза открытыми. Я поступил как настоящий ученый —
попросил подтвердить явление независимую сторону... (“Хулихен, — кричит
сл
ю
ЦО
згав
за рулем
Дебори, обращаясь к кабине, — посмотри, не случится ли чего-нибудь необычно-
го, когда я в следующий раз чихну”. И немедленно чихает опять, загасив свечу ровно в
тот момент, когда вспышка далекой молнии высвечивает силуэт ссутул
Хулихена. “Так точно, Вождь, молния. Ты достиг Пятого Уровня
который потом станут называть, если уже не называют, “ * '
ный План Молниеносного Чиха”. Мои поздравления, и передай до-
зу шоферу, черт, заткнись, Хулихен!”)
РЕКС: Я не уверен, что подтверждение Хулихена, который четыре
дня кряду глаз не смыкал, - достаточное доказательство.
ДЕБОРИ: Правоту Хулихена засвидетельствовали Мики с Забоем. (Мики
Прозаик, щелкая зажигалкой: “Хулихен прав. От твоего чиха врубилась
молния и вырубилась блядская свеча. Ясен пень”.)
ШЕРРИ: Ну папа... ты правда думаешь, что чихал молниями?
БЕГЕМА: Да, папа, неужто и они так думали?
ДЕБОРИ (сажая Шерри на колени): Они, наверно, думали, что я настоль-
ко ошалел и накрутился, что мог бы супербыстро догнать молнию и
лететь вместе с ней. Но я-то все понял; я буквально ощущал, как ста-
тическое электричество образуется в земле, я чувствовал волны с закрыты-
ми глазами. Меня пробирало в тот самый момент, когда возникал разряд,
а не в ответ на него. Мне было все равно, что они там себе думали, потому
что у меня появилась мысль: “Если человек может чихать со скоростью
молнии...”
БЕГЕМА: ...что мешает ему чихать быстрее молнии, да? Ох, папа, да ты у нас мыслитель...
ДЕБОРИ: И если ты ее опережаешь, не означает ли это, что ты ее и по-
рождаешь?
СП
Ю
КЛОД: Разумеется, точно как Шантеклер своим кукареку каждое утро вытаскива-
ет на небо солнце1. Дай-ка мне чашку кофе, что скажешь, Бетси?
чтобы угнаться за таким типом мышления, парням потребны сти-
мулянты.
БЕГЕМА: И девчонкам, Бетси; ты не нальешь мне чашечку?
ДЕБОРИ: Но разве не опоздал тот, кто не успел? Кто отбрасывает тень — и кто
тут тень? Как сказал Кассиус Клэй2: “Первым на выход!” Разве командует не
тот, кто выходит первым?
В автобусе Дебори долго затягивается маленькой трубкой с ДМТ, зачарованно сосредо-
точившись, голова его зависает над трепещущим пламенем свечи...
ГОЛОС ДЕБОРИ: И разве мы все не сознаем, что для того, чтобы выйти пер-
вым, надо перестать тратить время на всяческое обдумывание и, как толь-
ко на тебя находит, действовать?.. (“Стоп! — с воплем Дебори вскакивает на ноги
и стоит, шатаясь меж двух напуганных собратьев по курению. — Хулихен, я по-
нял! На обочину и стоп!” “Стоп?!? — говорит Хулихен недоверчиво. — Что с то-
бой, брат?” Забой спрашивает: “Ты уширялся?” “Успокойся, Вождь, — гово-
рит Мики, защищая от шатких восклицаний Дебори подсвечник. — Просто
успокойся!” “Именно, Вождь, именно! — Хулихен слез с водительского сиденья,
выпрямился и ведет автобус по дороге, бросая на нее мимолетные взгляды, отрывисто дви-
гая рулем и тщась успокоить Дебори. — Ты, главное, присядь обратно, отложи ДМТ и
курни старого доброго “О”, и, как сказал Мики, успокойся, и мы продолжим мчать-
ся вперед до самого, до самого...” “Остановись, Хулихен, черт подери, пока я
его не упустил... ОСТАНОВИСЬ!” “Упустил что?” - спрашивает Мики. “И оста-
новиться где?” — добавляет Забой. “Упустил Тайну! Ключ! Ответ! и остановись
с©
прямо ТУТ, Хулихен, прямо СЕЙЧАС!” “Лучше остановись, - советует Мики '
Ху/шхену. — У него глаза сверкают!”)
ДЕБОРИ: Я увидел его так ясно, как рецепт на банке с порошком для торта; я не
знал, что именно стряпаю...
БЕГЕМА: Дьявольский торт3.
ГОЛОС ДЕБОРИ: Но я знал, что если шаг за шагом следовать инструкции, я все выясню... {Де-
бори бежит впереди тормозящего и рассерженного экипажа вверх по темной насыпи, возвышаю-
щейся над дорогой и коекак припаркованным автобусам. “О, посмотрите, как он одинок на
холостом ходу! — плачется Хулихен. — Вождь, позволь мне здесь и сейчас предъг
явить в качестве официальной ноты предостережение: лучше бы твои на-
дежды оправдались!” “Аминь, брат Хулихен”, — ворчит Забой. Позади возится f
и спотыкается Мики; тихо матерясь, он врезается в темноте в Забоя. К ним присо-
единяется Хулихен. “Как насчет покурить, Мики?” Они все прикуривают от Мини-
ной зажигалки, когда Дебори кричит с бугорка: “Здесь, вот на этом месте!.. ) Я нашел
подходящий гранитный выступ, на котором мог укрепиться... (“Все сюда! Скорее!
Оно вот-вот наступит...” Мики поднимает зажигалку и пятится вверх по склону:
“Кадда чувак чуйствует прилифф силы, он рисскуит быть паддавленным”. “Я
бы хотел, штоп прилифф силы накатил на неффо в местечке получше”, - го-
ворит Хулихен. “У меня чуйство, - говорит Забой, -что было бы аццки здорово,
если бы прилифф силы не пришел ваашце”. Они добираются до Дебори, тот сто-
ит с поднятой головой и закрытыми глазами. “Тихо. Я его чувствую”. “Я тоже чув-
ствую, какой же я идиот, что оставил куртку в машине, - говорит Мики. — Как
1 Персонаж пьесы “Шантеклер” (1910) французского драматурга Эдмона Ростана (1868-1918)^
1 Кассиус Марцеллус Клэй (р. 1942) - американский боксер, в 1964 г. вступил в секту “Чер-g
ных мусульман” и сменил имя на Мухаммед Али. fc
Дьявольский торт—жирный шоколадный торт. 4
2
СП
о
ты полагаешь, Сила пощадит меня, если сбегаю за курткой?” “Ребята, я ду-
маю, вы мне не нужны. Я просто думал, вы захотите это увидеть. Делай-
те что хотите, только тихо, чтоб я мог его почувствовать...” - и он
стоит в накатывающей тыле, освещенный лишь тремя мерцаю-
щими сигаретами, и на него находит чих: “A-а... А-а...”) Пер-
вый ушел в молоко — мне нужно было разогреться... (“A-а... А-а-а!..” Ря-
дом сверкает молния, и тут же: “ПЧЧИ! Лады, эту я пропустил, а теперь
смотрите... а-а... а-а...”) Вторая тоже меня опередила, но и я кое-что по-
нял... (“...а-а... А-а... А-а-ТАМ!” Он указывает на скалу поблизости за мгновение £
до того, как в еще один выступ, достаточно близкий, чтобы впечатлить наблюда-
телей, бьет великолепная молния...) Я понял, что чихать не обязательно,
что главное — это цель!
КЛОД: И этим спас свою слизистую оболочку.
ГОЛОС ДЕБОРИ: Почувствовать, куда оно устремлено, и ударить туда... (“Ладно вам,
глумиться все горазды... смотрите вот на эту. смотрите... смотрите...” Мы слышим
ч приближающуюся машину “смотрите ВОН ТАМ!”
Ужасающий пук молний взрывает скалу у самой дороги, забрасывая камнями освещенный
чик, на большой скорости закладывающий вираж, надсадно хрипя и разворачиваясь в тщетной по-
пытке избежать камнепада, и разлетаются во все стороны булыжники, и кажется уже, чтошо-
феру каким-то чудом удалось прогнать автомобиль сквозь призрачную сверкучую лавину,
когда прямо перед ним обнаруживается припаркованный автобус. Тут иссякает даже от-
чаянное водительское мастерство, и шофер срывается в мусорную лагуну что часто встре-
чаются вдоль осушенных мексиканских обочин, и медленно погружается в разлагающуюся
топы мотор дымится и глохнет, проводку замыкает во всех системах, включенных и выклю-
ченных, машину бьет эффектная механическая агония - капот с багажником открываются и
СП
<£>
£
L
В
1Э
закрываются, радио визжит, мигают красные огни на крыше и, когда из салона наконец
выкарабкиваются пассажиры, задыхается под водой полицейская сирена, нелепая и отважная...)
ДЕБОРИ (ставя пустую чашку обратно на стол). То был фургон федералесов, и
вез он их собственную группу мариачи, состоящую исключительно из
тюремных охранников в отставке; вез в Гвадалахару, где они долж-
ны были играть этой ночью на свадьбе дочери губернатора Хали-
ско. Группа называлась “Convidados Alegre del Zoo Diablo , Веселень- г ~ м
кие Гости Дьявольского Зоопарка” (все до единого тюремные
охранники, ага?), она mucho1 известна от берега до берега, и в ЭльгПа-г
со, и в Аризоне тоже. Они прежде никогда не опаздывали на концерн
ты - они желали, чтоб мы это себе уяснили, - ни разу за все годы гаст-
ролей. Специально для бала в честь губернаторской дочки пошили^
себе новые костюмы за свой счет...
БЕГЕМА: Да уж, да уж! И что, “Веселенькие Гости” в некотором смысле оби-
делись на парней, которые оставили автобус на дороге?
ДЕБОРИ: В некотором смысле. Не столько из-за автобуса на дороге или ма-
шины в луже, сколько из-за того, что попортились их абсолютно новые
костюмы мариачи. Но и тут мы, черт возьми, почти выкрутились, Ми-
ки убедил их, что мы сами - гастролирующие мариачи, электронные та-
кие, и что мы отдадим им на сохранение старый фендеровский усилок
в залог того, что починим их поврежденные костюмы...
КВИСТОН: Кто такие мариачи? Я забыл...
ШЕРРИ: Это такие парни, которые выходят, играют музыку мариачи и поют
песни, когда ты пытаешься поесть на площади.
1 Очень (исп.).
сл
□О
ДЕБОРИ: Именно, Шерри. Только в нашем случае это были тюремные охранники, ко-
торые играли мариачи, которые играли музыку мариачи.
ШЕРРИ: Ого. А что это значит?
КВИСТОН (не оставляя попыток понять, что это за мариачи): Папа, а как они выглядели?
ДЕБОРИ: Они выглядели... когда они выгребли из всех четырех дверей своего тонущего
фургончика и стали барахтаться в пруду из сгнившей овсянки и кофейной гущи, они
выглядели... давай вот что сделаем, Квистон: если ты сейчас пойдешь и принесешь
сюда Канон , я не только расскажу тебе, как выглядело каждое из этих созданий, мы
еще и посоветуемся с оракулом, и Шерри узнает, что все это значит, ляды?
КВИСТОН: Лады. доед
Мы увязываемся за ним: он шмыгает в спальню и находит большую книгу ле-
жащую в ящике из-под фруктов окало родительского матраса. Передняя и задняя ])
обложки книги являет собой коллаж из фотографий всех Друзей Животных и г /Л
их сподвижников: тут есть “Свитки Моря” Аллен Гинзберг, Пол Красснер, ли>
ца, знакомые по Крысиному Фестивалю - Мксла, Мэри Микрограм и тд. Квису
тон почтительно берет книгу обеими руками и несет ее на обеденный стол (из nepe-i » у С
плета свешиваются на кожаном шнурке три монеты), а его отец в это время ' '
выпускает полные легкие дыма и продолжает рассказывать...
ДЕБОРИ: Они выглядели как пять лесных зверей из имеющего очень дурную репута-
цию, очень, э-э... (меняя ради Квистона прилагательное) дешевого леса... пять деревен* /
ских зверей, которые вырядились, чтобы отправиться на бал в город, где все U
очень дорого. Но несмотря на блестки и шелк, несмотря на грязь и овсянку любой
мог бы сразу сказать, кто они на самом деле.
КВИСТОН: Кто? Кто они на самом деле?
ДЕБОРИ: Один из них был... медведем.
tn
co
о
Растерянное лицо Квистона преображается в сцену у автобуса: Друзья Животных
“Convidados Alegre del Zoo Diablo”препираются в крикливом формате испангнгнглийского ин-
формационного таблоида. В картинке есть отличия, она улучшена воображением Квисто-
на. Автобус не столь раздолбан: новые шины, колеса с хромированным ободком, сияющая хро-
мированная поверхность волнисто, поджексонполлоковски1 разрисована и сверкает, будто
фосфоресцентная краска. Кроме того, Хулихен, Забой иМики чутьукоротились, а отец Квисто-
на стал выше и обрел более геройскую выправку Больше всего изменилась внешность пяти феде-
ралесов: все они одеты в грязные костюмы мариачи, украшенные сверху донизу сотнями букв
“Z” из красных и зеленых блесток; “Веселенькие Ibcmu Зоопарка ”— не реальные люди, они пре-
вратились в мультяшные карикатуры, наложенные на реальную картинку а-ля Дисней...
ГОЛОС ДЕБОРИ: ...угловатый увалень Топтыга-Торопыга...
Наполовину замызганный человек, наполовину рисования мультяшка, вывалянный в грязи
ТоптыгаЛЬропыга вовлечен в беседу с медвяноголосым Хулихеном...
ГОЛОС ДЕБОРИ: Насчет медведя я был спокоен: Хулихен обступил его почти со всех
сторон... (Хулихен вьется вокруг дородного существа, заискивающе сдергивая прилипшие
к испорченному костюму мариачи отбросы и импровизируя на полудюжине палуязыков:
“Извините ради excusamente gringo dumkaaf a muy merci boucoup2. Видите |
вон тезе двоих? mucho Servantes вынудили к непригодной утечка останов-
ка...” — а Торопыга с отвисшей челюстью благоговейно на него взирает...) Номер два —
мяртыппся ? шофер, я думаю, потому что он был в гоночных перчатках без зад-
ников, отчего руки немного походили на лапы: Колесная Мартышка... (Еще одна
анимационная смесь... лопоухая, кривоногая и невероятно низкая Колесная Мартышка пере-
скакивает с лапы на лапу за спинами Забоя и Мики, пока они...) Веселенький Гость но-
1 Джексон Поллок (Пол Джексон Поллок, 1912-1956) — американский художник,
абстрактный экспрессионист.
2 Очень извините тупицу-гринго, большое спасибо (искаж. исп., нем., фр.).
мер три был собакой... (Забой и Мики, озадаченные испанским лаем, стоят
перед куда более высоким товарищем Мартышки...) краснорылый длинномордый
Пес Гундос. (Не в силах усидеть на месте, Мартышка прыгает на Забоя со спины,
хватаетего за длинные волосы и тянет их вниз; протестующий Забой выгибается ду- *'1
гой, и Пес сует свой профессионально выглядящий нос ему в рот, нюхает, мотает головой: “No
alcoholico...” - а Мики добровольно открывает свой рот до того, как Мартышка успевает схва- ’
тить его за волосы. Пес втягивает воздух и опять мотает головой, обращаясь явно к начальнику:
“No, Capitan; no alcoholico...”) И numero quatro1 был лев — Капитан Лев. (Лев нарисо-
ван соответственно - жирными, величавыми линиями: жирная серая грива, жирная лапа, по-
бедно жирные плечи и грудь, которая, как можно заподозрить, вскорости вырастет в бюст и
превратится в равно жирную, но не столь уж достославную запасную шину, - таковы были габари- 7
ты, за счет которых тщеславное животное с львиным сердцем и заплывшим лицом держалось не ’
на высоте.) (
ГОЛОС КВИСТОНА: Папа, ты испугался?.. /
ГОЛОС ДЕБОРИ: Только не Капитана Жирной Кошки. Помести его в теплое сухое мес-
то — и он тут же уснет. Как и Пес, и даже скакавшая как на иголках Мартышка, думал
я; отрезвляющий эффект аварии уже рассеивался, и стало видно, что они нажра-
лись в драбадан... (Мики прищелкивает пальцами, обнаруживая, как много он начинает пони-
мать: “Я-mo знаю, что вы, парни, вынюхиваете!” - и устремляется к чемодану в задней ча- }
сти автобуса.) Кроме того, если понадобится, Мики Прозайк способен очаровать до
невозможности всякое умеренно теплокровное существо... (Мики торопится назад к дро-\\
жащим мариачи с литром “Джека Дэниэлса”: “Единственная бутылка на борту, как може-
те видеть, практически полная. Мы к ней не притрагиваемся... разве что если про-
дрогнем и замерзнем”.) Но проблема заключалась в том, что один член группы не
был умеренно теплокровным. Он был... Ящерицей.
БЕГЕМА: Брр, Ящерица... пфф, брр.
ДЕБОРИ (развязывая шнурок, продетый сквозь дыры китайских монет). Мы с ним сразу стали не
разлей вода, с этим Лейтенантом Ящерицей. По зеленому свечению его глаз и языку, обли-
зывающему земноводную ухмылку, я моментально понял, что он глядит на меня. И еще —
он один из всей группы носил пистолет... большую, показушную пушку с костяной рукоят-
кой в обитой серебром кобуре с поясным ремнем из змеиной кожи. Этот пистолет был
всего лишь частью его костюма мариачи, сказал он мне потом, когда мы стали запани-
брата и я обещал представить его группу нашему агенту в Лос-Андже... просто реквизит
для шоу, аксессуар, но тем не менее — настоящий пистолет
БЕГЕМА: Я стою за полное разоружение со времени той потасовки на крыше.
ДЕБОРИ: И он точно знал, что меня эта пушка нервировала. Все время, пока подтрунивал над
тем, что в своих странствиях он выучил английский лучше, чем я в своих — испанский. Он
постоянно прохаживался своими ящерскими пальцами по огромной рукоятке — на которой
серебром по кости была наинкрустирована эмблема “Z”, — стараясь дать понять, что может меня
грохнуть.
КЛОД: Значит, Ящерица положил на тебя глаз; это он вас потом повязал?
ДЕБОРИ: Нет, не он, а Пес Гундос. Даже когда все успокоилось (он встряхивает монеты в кулаке
словно кости), когда буря прошла стороной, и нас признали за родственные души, которые
несут музыку в суровый мир, и “Веселенькие Гости” собрались было забраться во второй
фургон, с аппаратурой, который ехал за ними... подуй на них, Квистон, на счастье, и пусть
Канон будет к нам милостив... чуткий нос Пса Гундоса что-то учуял...
Дебори бросает три монеты на стал. Квистон следит за ними, а мы перемещаемся обратно к автобу-
су. Напряжение спадает вместе с уровнем виски в бутылке “Джек Дэниэлс”. Каждый из участников двух
групп дарит своим коллегам теплые adioses, готовясь с ними расстаться. Дебори жмет руку Ящс
1 Номер четыре {исп.).
рице... “Тот большой importante hombre1 из студии в Лос-Анджелесе... он приедет слушать
наш скромный вклад?” “Можете быть уверены на все сто, лейтенант. Он у нас в долгу точно так
же, как мы в долгу у вас. Я позвоню ему завтра же, и если он не умер и не сбрендил, он прилетит
в Гуад в воскресенье вечером, самое позднее — в понедельник”, - когда через плечо Ящерицы ви-
дит, как Пес, готовый было проследовать за Мартышкой и Львом в новую машину, вдруг замирает
и принюхивается, наставив нос на открытую дверь автобуса. Дебори хочет отвести от Пса
взгляд, но его память высвечивает салон, в котором все еще дымится преданно кальян. “Мои
гарантии, amigo”. Несмотря на все старания, его глаза расширяются, когда он видит, что Пес jftlh
принюхивается вновь, а глаза Ящерицы, наблюдающего за Дебори, соответственно сужаются. “Так
значит, - говорит Ящерица, — он будет ждать меня понедельник вечер в “Гвадалахара Хилтон”?.
этот Филип Фантом?” “Безусловно. Он всегда останавливается в Хилтоне, Фил Спектор2. Слу-
жащие скажут вам, в каком номере...” Но Ящерица встревожен, он облизывает губы и снова играет
с пистолетом... “Сеньор, что-то случилось?”
ДЕБОРИ: Первая девятка, (он сгребает монеты и передает их Бетси) Всю ночь он безрезуль-
татно пробовал и лизал воздух, но не учуял моего страха. Теперь же он ощутил вкус
и весь напрягся...
Бетси кидает монеты, Квистон следит за ними, и кадр переходит в сцену в которой Пес слов-
но охотничья собака движется по запаху доносящемуся из открытой автобусной двери...
ГОЛОС ДЕБОРИ: Когда я оценил ситуацию, у меня опять появилось это ужасное чувст-
во, ребята, что песенка наша спета. (Сверкает молния. Ящерица наблюдает за возраста-
ющей тревогой Дебори. Когда гром отмирает, он спрашивает: “Ваши документы... могу я
видеть ваши документы, рог favor?”) Стоило мне примириться с мыслью, что мой
долгий путь наконец завершился, (вдалеке раздается гудок поезда) как я услышал, что
едет поезд. (“Могу я взять эту старую афишу, пока вы смотрите все остальное?” - спра-
шивает Дебори, вручая лейтенанту бумажник. Подозрительный Ящерица исследует афишу
8*
ио
Крысиного Фестиваля с обеих сторон с фонариком. Дебори морщится, хватается за живот и
объясняет: “Взять с собой в кусты...” — “Ai, caramba, теперь me sabe!3 — отвечает Ящери-
ца, оправдываясь. — Простите меня”. Он отдает Дебори листок бумаги. “Хотите мой фона-
рик?” Но Дебориуже спешит прочь...
БЕТСИ: Семь. Опять янская линия, (передает монеты Клоду)
ДЕБОРИ: Я сказал ему, что смогу справиться и в темноте — и направился к путям.
КЛОД (бросая монеты): Опять семь, (пододвигает монету к Бегеме) Учитывая, с одной стороны,
что не было способа предупредить парней и...
БЕГЕМА: Учитывая, с другой стороны, что человек, который только что открыл, как управ-
лять молниями, обязан ради человечества не попасться в руки врагу и любой ценой
продолжать исследования... правильно, папа?
ДЕБОРИ: Еще раз семь, (он невозмутимо собирает монеты и передает их Рексу, который смотрит
на Бегему) На кон, Бегема, поставлено слишком многое. Ситуация критическая, неког-
да выяснять, кто прав, кто виноват. Наша цивилизация больна, поражена
недугом. Мы все это знаем. Вот почему мы закидываемся кислотой и вы-
рубаемся. Но разве мы не похожи на принца и его вечеринку аристокра-
тов из “Маски Красной Смерти” Эдгара Аллана По - затеяли за надежны-
ми стенами шмальной маскарад, пока за порогом бушует чума, до
которой нам и дела нет? Или же мы вырубаемся, чтобы приготовиться к мслние^/^ре^лнгате на земле вновь начинает шевс-
битве с недугом? наити лекарство, которое освободит от чумы XX века здесь этатв^ч«:кая сила по-прежнему спрятана под
о „ о *4>jr землей и, следовательно, воздействия не оказывает. В
всех? выковать новое оружие и дать новый бои этой напастиг Мне кажет- смысле людаю» отношений эю символизирует велико
Г ' го человека, до сих пор не узнанного. Вместе с тем он ог-
линии
Девятка в начале означает:
Затаившийся дракон. Не
. . тается верен себе. Он не позволяет- себе поддаваться вли-
1 Важный человек (исп.). янию внешнего успеха или провала, но уверен в своей
2 Фил Спектор (Харви Филип Спектор, р. 1940)-американский музыкальный продю- ™ и выжидаег. поэтому-гону, обращается к о^ку-
— . г ? 17 * 1 ' ± ' лу и проводит эту черту, разумно выжидать в спокойной
сер. Espectro (гсстг.) — привидение. силетерпения. Время осуществится. Не следует опасатьг
3 Аи, черт... Я ПОНЯЛ (исп.). ся.чтосильнаяволянеодержотвер^самоетавпое-не
4 Комментарий к первой черте первой гексаграммы китайской “Книги перемен”.
о
ся, либо мы совершаем эскапистский трип, уподобляясь принцу и его
бездушной элите, в чем нас обвиняют наши собратья, — либо мы как
Че1 и его группа в Сьерра-Маэстра собираемся с силами, дав клятву освобо-
дить каждого от чумы XX века! Я полагаю... бросай, Рекс... что кто не успел,
тот опоздал, и мы успеваем еще отправиться в трип освобождения. Еще одна ян-
ская черта. Вот, Бланш, последний бросок твой — в честь твоей новой Зари Попуттов.
Если ты выкинешь очередную семерку, у нас все линии будут янские — “Творчество”.
Бланш бросает. Квистон смотрит, как монеты прыгают по столу. В кадр въезжает локомотив,
несущийся вверх по склону, колеса искрят, прожектор локомотива пронзает тьму Дебори выскакивает
из травяной канавы и драпает за ним, подтягивая штаны.
ГОЛОС ДЕБОРИ: Семь. Друзья Животных, у нас получилось. “Творче-
ство” — Сотворение, Созидание нового оружия, новых страте-
гий...
ГОЛОС КВИСТОНА: А что было потом? За тобой гнались?
ГОЛОС КЛОДА: ...девятка на первой позиции переходит в прерывистую черту, что дает нам “Творче-
ство”, переходящее в... дайте-ка мне книгу...
ГОЛОС ДЕБОРИ: Квистон, я же сказал, это была фантастическая погоня — молнии сверкают! гром
гремит! поезд мчится, я бегу! и неизбежная облава, случившаяся на шоссе...
Внутри автобуса Пес загнал курительный кальян в угол. Он запрокидывает голову и заливается лаем три-
умфатора: “Марих^о-нахххх! Марилуа-нахх!” Драпающий вдоль насыпи Дебори слышит, как вопль Пса раз-
носится ясным звоном, перекрывая и поезд, и гром.
ГОЛОС КЛОДА: Переходит в гексаграмму 44, “Движение к встрече”2. Фу! Моя самая нелюбимая.
Давайте ее даже не читать.
ГОЛОС ДЕБОРИ: Это которая?
о
о
ГОЛОС КВИСТОНА: Папа?., (он в ужасе видит, что отец отстает от поезда, а в это время спор о “Каноне” до-
стигает пика по интенсивности и накалу эмоций...)
ГОЛОС КЛОДА: Это гексаграмма, в которой принцип Тьмы, только что уничтожен-
ный, снова подкрадывается снизу. Давайте ее не читать.
ГОЛОС КВИСТОНА: Не читай ее, папа! (пока скорость его отца угасает до мучительно медленной,
поезд продолжает громыхать мимо с прежней быстротой, а мультяшные копы ускоряются, рыскают
внутри и снаружи большого автобуса, бегают вокруг него, машут фонариками, выкрикивают ульти-
матумы...)
ГОЛОС КЛОДА: Текст “Творчества” адски длинен, чтобы зачитывать его вслух. Проедем; мы
все знаем, о чем эта гексаграмма.
Г О Л О С К В И СТО НА (фонарики натыкаются на кристаллизованный силуэт отца на железнодорожной
насыпи): Да, папа, проедем!
ГОЛОС ДЕБОРИ: Посмотрим хотя бы изменяющуюся черту.
КЛОД: Я прочитаю. “Девятка в начале означает: Затаившийся дракон. Не действуй”
Пока Клод читает комментарий, Квистон смотрит, как три нарисованных противника карабка-
ются по холму к путям все ближе и ближе к застывшему образу Квистон, будучи не в силах это вынести,
приподнимается и шепчет в отцовское ухо: “Ты успел на поезд?” “Да, — шепчет Дебори в ответ, — с
четырьмя вагонами в запасе, и за мной гнались трое из “Зоопарка””. Образ выламывается из
транса и, после перезарядки, прыгает на лестницу сзади едущего мимо товарного вагона.
КЛОД (эффектно захлопывая книгу). Ну вот. Теперь ждем.
ДЕБОРИ: Ждем, пока не образуется заряд.
БЕГЕМА: И пытаемся вытащить автобус и сумконош из каталажки.
1 Эрнесто Гевара де ла Серна (Ч е, 1928-1967) — латиноамериканский революционер.
2 Так называется сорок четвертая гексаграмма в переводе Рихарда Вильгельма. В пере-
воде Ю.К. Щуцкого это “Перечение”.
Задумавшись, все сидят тихо: неясно, что
что Дебори сказал и сделал. Атмос
ра грозовая, вот-вот Друзья вы-
несут свой вердикт...
КВИСТОН (врываясь в бездвиж-
ное обдумывание своевременным шепотом): Трое — кто именно?
ДЕБОРИ: Увидев эту троицу, Квистон, я задал себе тот же вопрос.
Запыхавшись, Дебори оборачивается с лестницы и глядит на мчащиеся вослед
машины.
ГОЛОС ДЕБОРИ: Молнии подуспокоились, и стало довольно темно, (он видит три
сумрачных силуэта, несущихся по засыпанному балластом пути) но по вилянию фона- ’
риков и по тому, как каждый из них бежал, я понял, что впереди прыгала по
шпалам Колесная Мартышка, причем ее отделяло от тормозного вагона
почти то же расстояние, что и меня, только она была позади, а я
впереди; чуть дальше за ней торопился Топтыга-Торопыга.
Этих узнать было легко. Но вот кто скользил сквозь
ночь в арьергарде? Я понимал, что это вряд
ли Капитан Лев — -
как бы он побежал с yty di
таким-то рангом? — и
я знал, что это не Пес
Гундос, потому что
слышал его лай у ав-
тобуса. Остается...
непонятно, как реагировать на то,
с холма. Я видел, как несущийся впереди фонарик сделал по*
rev
to an
we^nd finaUfj
caboose41 «aiH*-
field,
of til
itturnpation cpme teanlRgiywt
—D.„o — .... J w jb rear lad
from jhe very cornstanSrtkgo
JISTON’S VOICE: Whatwere the^e,
BOREE’S VOICE: A faipily of Cqrn
1 Vtebe'ta’dntisl *. fthk_
^uar when he aMcoven'hinlself run
‘*Senor^ Pqr fayor?” he desperately th,
ГОЛОС КВИСТОНА: Ящерица.
ГОЛОС БЕГЕМЫ: Брр. Пфф. Буээ^ ** " * *
ГОЛОС ДЕБОРИ: Поезд одолел по
ем и набирал скорость по пути
следний вилючий рывок, сдался и погас, и я сказал себе... (Дебори забирается на несколько перекладин
выше, чтоб лучше было видно: “Прощай, Колесная Мартышка”.,) И когда я увидел, как все медленнее
торопится второй фонарик, как он в конце концов запинается и падает, я сказал... (громче и с на-
деждой в голосе: “Прощай, Топтыга-Торопыга” .) Но когда я увидел, как последний фонарик движет-
ся плавно, как по маслу, как он приближается и наконец забирается на тормозной вагон, я сказал...
(удрученно наблюдая, как рисованный абрис седлает лестницу тормозного вагона: “Привет, проблема!”)
Спрыгнуть я не мог. Мы проезжали искусственный каньон, и валуны высотой с поезд проноси-
лись со свистом в каких-то дюймах от вагона. (Ящерица забрался на верх поезда и зловеще движется за
режущим лучом фонаря. Освещенные на миг далекой молнией блестки костюма Ящерицы переливаются как
зеленые и красные чешуйки, бесновато сияют зубы, обнаженные в трафаретной улыбке...) Мы шли на оче-
редную грозу. В свете молнии я увидел, что мы приближаемся к кукурузному полю... (Лихорадочно
мотая головой, Дебори отмечает приближение кукурузного паля и продвижение Ящерицы, перескочившего про-
межуток между тормозным вагоном и следующим...) Он перемещался по крыше цепко, словно игуана,
его отделяли от меня три вагона... (Ящерица опять прыгает...) потом два вагона... (молния неподалеку
высвечивает кукурузные стебли заместо валунов) А кукурузному полю не было конца. Я приготовился
прыгнуть, когда... (в нескольких ярдах впереди от Дебори, в изумлении прильнувшего к задней лестнице, деся- i
ток призраков-оборванцев, подождав, когда молнии осветят поезд, запрыгивают в открытую дверь товарно-
го вагона) будто громовые залпы стряхнули их с кукурузных стеблей I Их там была добрая дюжина.
ГОЛОС КВИСТОНА: Папа, кто они были такие?
ГОЛОС ДЕБОРИ: Я решил, что это семья Маисовых Гоблинов... бродячие Маисовые ГЪб-
лины, что запрыгивают один за другим в вагон, словно отряд профессиональных
о
00
парашютистов, запрыгивающих обратно в самолет. Все, кроме одного, старше и
меньше остальных, и с ребенком в руках... (отставший и упустивший последний шанс за-
скочить в вагон человечек видит, что бежит рядам с лестницей, к которой прицепился Дебори. С криком
“Senor! Рог favor!” он в отчаянии сует сверток под мышку свободной руки Дебори, после чего ему уда-
ется забраться на лестницу позади следующего вагона. Дебори слабо сжимает сверток,
тот извивается, “Resiste, Amigo! — воодушевляет его человечек через грохочущий между
ними вагон. — Resiste momenta mas!..”1 Он вскарабкивается по лестнице и встает на ноги на крыше
поезда прямо перед Ящерицей, перепрыгивающей через промежуток между вторым и третьим вагонами.
Ящерица в испуге отшатывается, перебирает ногами, пытаясь устоять на месте,..) Я подумал на мгно-
вение, что вот-вот избавлюсь от Ящерицы, только этот дурак вовремя ухватил его за поясной
ремень. Ящерица не то чтобы поблагодарил его за спасение... (к чему земноводное спокойствие, ко-
гда говоришь с крестьянином в лохмотьях? За секунду все лоскуты цивилизованного обличья улетучива-
ются, Ящерица вцепляется в тощую крестьянскую глотку и, шипя от гнева, домогается: “Donde
Americano, mi chinche? Sabe? Americano, donde?!?”2—размахивая фонариком в дюйме от глаз че-
ловечка.,.) Бедный растерявшийся пеон покачал головой, мол, он меня не видел, но...
ГОЛОС КВИСТОНА: Ты говоришь про Маисового [Ъблина?
ГОЛОС ДЕБОРИ: ...Маисовый Тоблин покачал головой, но, как я уже сказал, у Ящерицы
был отменный нюх на страх... (секунду-другую он рассматривает лицо человечка, облизывая гу-
бы) и острый глаз, чтобы его подмечать. (“Hokay, man, — он отнимает руку от горла, вынимает из кобу-
ры пистолет. — Hokay, cucarachita, no sabe Americano?..”3 - и злобнымударом бросает человечка на колени)
КЛОД: Ящерицы и гоблины? Ну-ну...
Дебори отхлебывает кофе, задумчиво оглядывает друзей и решает, что подколка не стоит ответа...
ГОЛОС ДЕБОРИ (одной рукой он цепляется за лестницу, другой сжимает извивающийся сверток): Как
обычно, если видишь тиранию за работой, понимаешь, что сделать ничего не можешь.
Ci
о
ю
Мне оставалось только наблюдать за тем, как эта сволочь отыгрывается на злополучном
стопщике...
ГОЛОС КВИСТОНА: Маисовом 1облине.
ГОЛОС ДЕБОРИ: Ящерица его уже не допрашивал. Он был взбешен настолько, что пытался
его убгипъ, столкнуть его с крыши поезда! Что я мог поделать? (в ответ - БА-MM!-молния
бьет в пути, чуть не достав поезд,,.) И я понял, каким супергероем хотел бы стать. (Ящери-
ца - отличная мишень, он топнет пальцы горемыки, которыми тот цепляется за деревянный вы-
ступ на крыше вагона, Дебори делает глубокий вдох и закрывает глаза,..) Я сосредоточился на-
сколько мог и начал концентрироваться, пока не ощутил, как приливает энергия. Когда
прилив достиг своей наивысшей точки, я открыл глаза — и нацелился. Я не сомневался
ни на миг, что у меня получится; я направил луч точно на Ящерицу... концентрируясь; ме-
дитируя; как это еще назвать? Я выстрелил (молния вспыхивает далеко за холмами) и
промазал на целый километр.
ГОЛОС КВИСТОНА: О нет! Что произошло?
ГОЛОС ДЕБОРИ: Внезапно пальцы бедняги поддались каблукам Ящерицы, он с ко-
ротким вскриком отлепился от поезда и исчез в темноте. Тогда я, все еще пытаясь
опомниться от шока из-за своей осечки, взглянул наверх и увидел Лейтенанта Яще-
рицу, который стоял, склонившись прямо надо мной. Я соскочил с лестницы, прижав
к себе подкидыша. Мы долго катились по гравию, а Ящерица светил на нас своим фо-
нариком. Я увидел, что сверток был маленькой визгливой свиньей в ленточках и дет-
ском чепчике. Я вкатился в кусты и лежал там, ожидая, что с минуты на минуту подо-
спеет шипящий Ящерица. Но поезд умчался на холмы и, казалось, вместе с ним
Держись, друг! Продержись еще секунду! (исп.)
Где американец, клоп? Ты знаешь? Американец — где он? (исп.)
Окей, тараканишка, значит, ты не знаешь про американца... (исп.)
2
3
(X
)—I
о
исчезло все — Ящерица, омерзительный кашель дизеля, рычание стальных колес,
гроза... Затем оживились лягушки, замершие там, где их застал поезд, и завизжа-
ла свинья. Очень скоро я услышал, как к нам пробирается Маисовый Гоблин.
КВИСТОН (вынимая изорта косточку манго). Он рассердился на тебя зато, что ты поз-
волил Ящерице избить его и сбросить с поезда? z
ДЕБОРИ: Он был преисполнен благодарности за то, что я спас его bambino1... /
В свете маленького костра Дебори и его друг промывают раны друг друга обрывками свинЬ#
пеленок, смоченными в бочке с водой. Бочка стоит на старой разбитой товарной платформВГЛ
на запасном пути рядом с рельсами. Время от времени маленький мексиканец при помощи мсР*^
чете отщепляет от полусгнившей платформы куски дерева и бросает их в огонь. Свинья пр&бЬ&а
у костра и наблюдает за двумя мужчинами, положив на собачий манер рыло на копытца™'*
ГОЛОС ДЕБОРИ: Свинья была уже не ребенок. Взрослая карликовая свинья. Дрессиро-
ванная... (человечек перестает говорить на невразумительном деревенском испанском и команду!
ет: “Bambino atencion... atencion!”2 Свинья немедленно вскакивает на задние ноги и отдает
маленьким копытцем, ее украшенный ленточкой хвостик подрагивает от удовольст-
вия...) Я так никогда и не узнал, зачем на свинье был детский костюм и где
рик ее взял. Четкость то увеличивалась, то пропадала. Я помню, как он уходил...
чтоб найти еще одну колонию гоблинов, которая приняла бы нас к себе, думал я, по-
том ничего не помню, потом наступил день... (Деборирезко просыпается в серомрассвет-
ном тумане. Костер погас, Дебори накрыт пеленкой, и в объятиях у него маленькая свинья. Она
возмущенно хрюкает, Дебори успокаивает ее, дотронувшись рукой до пятачка, прислушиваясь. Он
приподнимается, чтоб посмотреть на рельсы, и слышит близящееся “тррр... тррр...” Наконец по-
является маленькая дрезина из тех, что возят инструменты и укладчиков рельс...) Трр-трр. Загру-
женная винтовками вместо лопат и копами вместо путейцев. Угадайте, кто был за рулем?
ВСЕ (отвечая по сигналу): Ящерица.
При свете дня Ящерица с лицам, с которого смыты грязь и листья, выглядит не столь
бесовски. Анимация смягчается, он уже не то свирепое существо, каким был ночью. Отряд его то-
женетакужасен - десяток местных блюстителей порядка, откомандированных на дрезину из ближай-
ших сонных городков. Они шатаются и клюют носом, их скверно сидящие костюмы можно назвать мун-
дирами только потому, что все они примерно одного оттенка - тусклобурого.
Ящерица впереди, кажется, вовсе не замечает, что его бурая бригада одета словно шушера. Прибли-
жаясь к месту, где от него ушла добыча, он перегибается через передний поручень и вперяет взгляд в ту-
ман. Время от времени ан шипя отдает через плечо срочные приказы людям, которые навряд ли способ
ны выпрямиться и проснуться, не говоря о том, чтоб проникнуться его пылом. С дрезины Ящерица
замечает бегущего Дебори. С торжествующим воплем он давит на тормоза. Необъявленный
толчок разбрасывает сонный отряд по обе стороны от путей. Ящерица продолжает орать
них поиспански, пока они, еле переставляя ноги, не отправляются вослед беглецу в заросли.
О _ — ___ V. Ч
£ ГОЛОС ДЕБОРИ: Сам Ящерица остался у запасного пути. Направлять свои эскадрон и следить
за границами моего убежища... (Высоко на склоне мы видим руку, раздвигающую покрытые листь
ями ветви репейника; из расширяющейся щели выглядывает Дебори...) Я забрался как мог высоко
и окопался. Меня выследили, но я не парился, думая, что меня вот-вотн^йдут<с
не могли сунуть нос в каждую расселину и расщелину. Кроме того, углуб^ршись в за
ли, где командир их не видел, они существенно подрастеряли интерес к погоне...
(С высоты своего положения Дебори может видеть слева внизу мужчину с патронташем, си
ся о кривой ствол дерева, чтоб выкурить сигарету; ярдах в двадцати пяти направо однорукий коп при-
сел в тени большого мшистого валуна и летаргически мастурбирует. В четверти мили внизу виден Ящери-
ца, восседающий под навесом дрезины перед собранием любознательных крестьян. Он терзает
саркастическими вопросами маленького Маисового Тоблина. Тот прикован наручниками к ржавой нитке
колючей проволоки, ограждающей запасной путь. Ручная свинья, роющая рылом землю у его сандалий,
1 Ребенка (исп.}.
2 Внимание или команда “Смирно!” (исп.)
Oi
h-
Ю
о
ио
столь огорчена бедственным положением хозяина, что, продолжая рыть, убредает под платформу и
там ложится спать, не желая наблюдать за происходящим. Ящерица надменно развалился в затенен-
ной дрезине, его длинные пальцы переплелись вкруг колена. Он говорит, невзирая на темную коричневую
сигарету, зажатую в уголке тонкой улыбки, и косит глазом сквозь дым. Время от времени он прерыва-
ет садистский допрос, встает и криками воодушевляет своих шестерок в зарослях...)
Тени укорачивались, солнце поднималось, пока не застыло прямо над головой,
подтверждая подозрение моего желудка: настал полдень. Я знал, что копы проголод^_
лись не меньше моего, но никто не объявлял перерыв и не спешил по склону холма с обе:
дами в упаковке. Обедало только одно действующее лицо — маленький мальчик, по дурЭс-
ти забредший во дворец Короля Ящерицы и оделенный его арбузом... (Сквозьлистья и волны
зноя Дебори видит, что внизу в тенистые норы забилось полотряда. Он смотрит на них, а они смотрят
на Ящерицу, который раскалывает арбуз о стальное колесо дрезины, выедает сердцевину и швыряет объе-
док в грязь перед Маисовым Гоблином...)
Пока тени опять удлинялись в направлении вечера, Ящерица все больше времени
орал на холм. Наконец до него дошло, что его охотники менее ревностны, нежели он сам,
и что если они не найдут меня до наступления сумерек, они, видимо, не найдут меня никог-
да... (Ящерица встает и сходит с дрезины, ступает по гравию, смотрит, прикрыв глаза рукой, на
склон. Когда он бранит такойфастакой холм на испанском, сарказм в его голосе все бпамие уступает
место злобной истерике. Иногда он обращается поанглийски к Дебори: “Хокэй, Гринго, теперь я те-
бя вижу. Ты идешь вниз, или мы открываем по твоей позиции огонь. Я даю тебе десять се-
кунд. Un... dos... tres... quatro...”) Однажды он доблефовался до того, что четырежды выстре-
лил наугад в заросли... (Большой пистолет Ящерицы извергает белый дым, и Дебори видит, как мужчина
с поясной сумкой падает, надеясь укрыться, и ломает сигарету...) В другой раз он выстрелил по-
верх голов зрителей, когда они стали запинаться и бормотать в ответ на его приказ отпра-
виться на холм и присоединиться к поискам... (Крестьяне в обносках врассыпную бросаются
к холму и вослед Дебори с отрядом копов укрываются в зарослях, молча наблюдая за запасным пу-
тем. Ящерица раздражается пуще прежнего...)
Когда солнце подошло к холмам, я понял, что худшее, чего можно было ждать от
этого демона, уже позади. На него уже не было страшно смотреть. Его шипение пере-
шло в сипение, ухмылка стала гримасой. После пяти выстрелов даже большой пистолет,
который Ящерица нацеливал на растягивающиеся тени, казался безвредным и жалким...
(И впрямь! Ящерица-уже не мультяшный герой! На протяжении дня он обретал все—
больше человеческих черт, пока не стал, подобно Пиноккио, настоящим мальчиком с *
покрытым волдырями лбам, выщипанными усами и ртом, искривленным в парано- ЗВЕЕ .И
идальной усмешке. “Хокэй, миста Гринго, это твой последний шанс...*) Сколь- jJJ., f (Д
ко раз он угрожал мне этими словами?., (“...твой последний шанс, потом кому-
то будет очень-очень плохо, да? Обрати внимание, Гринго: последний шанс. Ты
слышишь меня, Гринго? Preste a-tendon!..”) Но мы, сражаясь с болезнью общества, все-
гда должны помнить: нельзя считать Зло безвредным лишь потому, что оно стало жал-
ким... (Маленькая свинья, услышав волшебное слово, стремглав выбегает из-под платформы, стано-
вится перед Лейтенантом на задние ноги и гордо ему салютует. Даже за четверть мили Дебори
замечает по лицу Ящерицы, как того осеняет счастливая мысль...) Я видел, что он колебал-
ся долю секунды — не размышлял; смаковал! — а потом вытащил свой маскарадный
пистолет и засадил шестую пулю в позирующую свинью прямо у запасных путей.
ГОЛОС КВИСТОНА: Папа...
Человечек заходится криком и бьет по колючей проволоке, не в силах одолеть несколько фу-<
тов до искалеченного любимца; прогнувшись, он выворачивает прикованные к проволоке руки и
продолжает ужасно кричать от горя, а свинья в агонии вертится по кровавому кругу на пыль
ной земле. — l
ГОЛОС ДЕБОРИ: Его крик стал для меня приказом. Я среагировал будто в трансе... (Дебори вое-
стает из укрытия с низким станам и сходит вниз, одеревенело продираясь сквозь кусты.
Его челюсть и руки свисают, словно бы он движется в трансе...)
ГОЛОС КВИСТОНА: Но что ты можешь сделать, папа?
о
ГОЛОС ДЕБОРИ: Не помню, как я спустился с холма... (Он минует отдельных
членов отряда. Те отрываются от кровавого зрелища внизу видят Дебори и, пропу-
ская его, расступаются...) Я. вышел из зарослей словно бы во сне. Ощущение было такое, будто я плы-
ву. Не иду... плыву. (Завидев Дебори, Ящерица издает еще один триумфальный вопль, потом начина- - .
ет смеяться. Он смеется, а Дебори наступает. “Хокэй! Хокэй, большой важный человек из
студии в Лос-Анджелесе, большой человек в бегах, большой человек в укрытии, большой
человек в марихуане...” - он смеется и кричит, пока Дебори не подходит так близко, что стано-
вится заметно его загипнотизированное лицо. Ящерица прекращает смеяться и шипит: “Хокэй;
руки в воздух...” Он говорит все громче, вынимает пистолет из кобуры и наставляет его на грядущего
Дебори. Я сказал стоп, hombre. Alto! Руки в воздух! ALTO! ALT!..” Ящерица отпрыгивает назад,
машет пистолетом. “Смотри, hombre; я тебя пристрелю...”) Мы оба знали, что пистолет пус-
той. Он провизжал что-то в апоплексическом угаре, бросил в меня пистолетом и побежал
прятаться за платформу. Я поднял пистолет за ствол; он принялся приказывать людям на хол-
ме прикончить меня, прикончить! Это меня остановило. Не то чтобы я испугался тогда запо-
лучить пулю — я все еще плыл в своем сне, — но если бы я продолжил путь, на линии огня ока-
зался бы маленький Маисовый Гоблин. Я подумал, что причинил ему достаточно зла.
Наверно, добрых пять минут я стоял у всех на виду в лучах заходящего солнца, а Ящерица все
орал на свои войска в зарослях, приказывал стрелять, распекал их в хвост и в гриву и гово-
рил, что с ними будет, если они откажутся подчиняться приказу федералеса. Потом кто-то
первым выстрелил из винтовки, словно первое зернышко попкорна лопнуло на сковородке,
потом был еще выстрел, и еще, все быстрее и быстрее. Я твердил себе: “Оставь свою вендет-
ту, Дебори, и удирай в безопасное место. Рви когти...” Но я не мог пошевелиться...
ГОЛОС ШЕРРИ: Елки-палки! Но почему?
ГОЛОС ДЕБОРИ: Потому что я ощущал — происходит нечто; вокруг меня опять собирается энергия,
идет большая волна, как прошлой ночью в автобусе...
СП
м
Сл
ГОЛОС КВИСТОНА: Опять была гроза с молниями?
ГОЛОС ДЕБОРИ: Небо было чистое как стеклышко, грозы быть не могло. Но энергия была та
же самая. Доступная мне. Вокруг меня. Затем я заметил еще кое-что... (Пуля врезается в дере-
во у ботинка Ящерицы. Он извергает в сторону негодного холма тираду но его наставление резко обры-
вает еще одна пуля, промазавшая самую чуточку и тут он понимает) что стреляли они не в меня.
Они стреляли в него'. И я понял, в чем тут дело, почему иногда я мог повелевать молниями,
а иногда нет. Я наконец-таки понял, чего недоставало мне на поезде из того, что имелось в
автобусе: Хулихена, Забоя и Мики. Их поддержки'. Невзирая на весь их скулеж и плач, я
знал, что они поддерживали меня в каждой попытке. Теперь меня поддерживал отряд. А
что Зло может противопоставить объединившейся против него силе? (Визжа и мечась, Яще-
рица улепетывает туда, откуда прибыл прошлой ночью, вокруг него пули вздымают грязь и щебень, ди-
афрагма смыкает лепестки, и мы, вернувшись в Purina Casa, видим сияющее лицо Квистона...)
КВИСТОН: Папа, я знал, что ты сможешь.
БЕГЕМА: Фантастика. Я все никак не могу в это поверить...
ДЕБОРИ: Повторю: я понимаю, что вы много раз поддерживали меня, и я всегда не
оправдывал ожиданий, или тратил силы впустую, а то и просто слал все куда
дальше. Дайте мне еще одну попытку, один трип. Поверьте в заготовленный мной
маленький хитрый маневр, Друзья Животных, и если я провалюсь, клянусь глазами
той мертвой свиньи... я никогда уже не буду вашим предводителем.
Апогей наконец достигнут. Комната застывает Ощущение надвигающегося вердикта вновь ви-
тает в воздухе над столом, только на сей раз, судя по задумчивым лицам, шансы Дебори оценивают-
ся как 50 на 50. Если бы развеять хоть одно сомнение...
БЕГЕМА: Я только одно хочу знать, папа: эта сумасшедшая история случилась на самом
деле, или у тебя случилось дежа вю и ты вспомнил рассказ, который когда-
то прочел в “Аргози”?
о
I-*
ДЕБОРИ: Она настолько правдива, насколько я ее помню, Пчелка, (ссаживает Квистона с
Шерри с коленей и встает) Ну, что скажете. Еще один шанс?..
РЕКС: Мы должны безропотно подчиняться?
ДЕБОРИ: Безропотно поддерживать. Еще одна попытка...
КЛОД: А что это за хитрый маневр?
ДЕБОРИ: Надо вызволить ребят из Дьявольского Зоопарка.
БЕГЕМА: Безропотно поддержать вас, вождь, проломить тюремную стену и устроить побег?..
ДЕБОРИ: Они в федеральной тюрьме Халиско. Я проверял на месте. Вот почему при-
шлось так долго добираться домой. Я отирался вокруг да около неделю, не ел ниче-
го, кроме черепах и репы, ее мне давали крестьяне, ждал, когда придумается какой-нибудь план.
План придумался. Я уверен на все сто, что он выполним, и я знаю, что нужно делать. Что скажете?
БЕТСИ: Я скажу, что нужно вызвать сюда Макгилликадди.
ДЕБОРИ: Если моя хитрость не удастся — само собой. Но я выяснил, что даже если мексиканский суд
признает их невиновными, они проведут в тюрьме многие месяцы. Я же хочу вызволить их немед-
ленно. Понимаете? Друзья Животных — как большое радио; пока все лампы не на месте, хорошего
приема не жди. Решайтесь. Пусть все внесут свою лепту, и никто не посмеется и не отступится, уз-
нав, в чем суть плана. Вот почему я не рассказал до сих пор, что это за план. Конечно,
мы позвоним Макгилликадди. Но я гарантирую вам, через две недели они оттуда вый-
дут, они будут свободны и отправятся домой через четырнадцать дней, или я покончу с любыми
планами раз и навсегда.
КЛОД: А что будет, если ты преуспеешь?
ДЕБОРИ: Пока не знаю. Я хочу собрать все радио где-нибудь подальше от суеты — скажем, на старом
разрушенном пирсе на пляже к югу от города... и вы все поможете мне настроиться на большие си-
лы. Потом мы высмотрим Эдгара Дж. и Линдона Б.1, и...
РЕКС: Верно ли я тебя понял? Значит, мы поможем тебе настроиться на большие силы, но только в слу-
чае, если мы поможем тебе устроить побег из тюрьмы, но только в случае... (он замолкает)
ДЕБОРИ: В каком случае?
БЕГЕМА: Если мы поверим в твою безумную сказку, брат... Понимаешь теперь?
Все опять застывает - несмело и неловко. Дебори переводит взгляд с одноголица на другое; на всех попрежнему на-
писано сомнение. Он разворачивается, чтобы уйти, но Квистон дергает его за руку...
КВИСТОН (шепчет): Папа... а как же молния ударила тебя в лоб?
ДЕБОРИ: Да... (он берет платяной мешок со спинки стула и опускается на колени рядам с сыном. Запустив руку в
мешок, он шепчет мальчику так громко, чтобы услышали и ос-
тальные): Это на самом деле не молния, Квистон.
Это “Z” пришлась по касательной... (достает из
мешка пистолет и отдает его мальчику...)
БЕГЕМА: Все сумасшедшее, страныпе и сказочнее.
Льющийся сквозь окно солнечный свет полирует
малачнобелую кость и большое серебряное Гудит хо-
лодильник, кипит чайник, жужжат над столом мухи.
На улице Филип-с-Калъянам советует: “Жги!” - и вновь
звонят колокола на той стороне залива...
Эдгар Джон Гувер (1895—1972) — американский государ-
ственный деятель, директор Федерального бюро расследо-
ваний с 1924 по 1972 гг. Линдон Бейнс Джонсон
(1908-1973) — 36-й президент США (в 1963—69).
2J ьиокм.
ilka И1, Счежа 2
НАПРЯГИ В ТЮРЯГА
с^орон^
jpAAHAZA haj са^ан^ь БогАмАЖАрА tyk"-
*ioft Жана Жака)у хон^а ЗР'^0^' Сл^—
СП
м
00
КА И*АЛАА НМЛЯАО
jepoicA ^ана^ла наиавао yopotAZA крминААЯ?
мнао JpfrZA
ОК. КА ЪАХОШи^.
J 77777
. ПЛАВНО ПРОСТУПАЕТ
бина без потолка со сто-
двор...
1. НАЕЗД
снаружи и днем тюремный двор, апатично вра-
щаемый заключенными и толкачами, заключен-
ными, играющими в футбол, кар-
ты, кости, заключенными с
женами и семьями...
ихл-йрм-л, о ypy-jbAx, кАг^Арм.
3. ПЕРЕХОД К
Мики Прозайку, жующему
жвачку за столом; он нагиба-
ется к бумажному квадратику,
на котором пишет... заканчи-
вает и складывает его вчетве-
ро... скатывает жвачку в ша-
рик, озирается, приклеивает
бумажку под столом так,
pAjfte. ок. на ft кл^рСАу vka л- на ~
JpyAfMA ft СА^ЫАЛА^А КЛАССА frU>Cvt£, hu>2^ KJUO Ок.
одна из камер, кирпичная ка-
лом, стулом и тремя дву-
хэтажными нарами...
дверь открыта во
чтоб ее не было видно, дотяги-
вается до стены за поросшей
мхом парашей и отрывает
еще один квадратик... грызет
карандаш и глядит на свой
квадратик запятнанного обла-
ками потолка...
САрЖАрАу KJfflb МАМСА Ъ^А онАрожмммАь:
4. ПЕРЕХОД К
распахнутому небу, скольже-
ние к далекому горизонту бе-
рега и моря...
С НЕБЕСНЫЙ
5. ПЕРЕХОД К
чайкам, вольно кру-
жащим над зеленым
заливом Пуэрто-
Санкто...
2$ UA0KA
клис^А на .jaomamui SmJuka... ftcA
себе головы социаль-
ными проблемами. Не сейчас, когда наш курс зашел доволь-
но далеко. Наш урок крутится-вертится все ближе к развяз-
ке. Возможно, мы упустили разницу между жизнью ногами
на земле и жизнью головой в небесах. Подстегнем ваше
продвижение такой вот загруженной загадкой:
Вопрос: в чем разница между полетами Икара и Фауста?
Ответ: Фауст упал дальше...
KUlL OnueptfU^AH. ^uvUFMyi^U? KAH^ApAA НАПА —
КЛАЦАЛ. СрЛМ. jA jiepbW... A CJ^AHA
mcasja емуе, млыидм н^Аи^уь с. уруАой.
САкАрОНЛА... ЁЬМА. JUL CaSa ХОрОИлАу
yieptA KAMAp ockaJLlxmi*. онисрьи^мАлил? a
.ААЛА МАМСАЛА. KA fcA^U^ ^Sap^... A
OXbAHAMAK. ^LAAiKy KJHA ft 1АЮ KA ~
НА*. KAhnALKAS...
1 Жан Жене (1910-1986) — французский писатель, его автобиографический роман “Богоматерь цветов” напи-
сан в 1942 г.
6. ПЕРЕХОД К
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
пляжному пейзажу внизу... Casa
Purina снаружи... дети плещут-
ся на крыше в цистерне с во-
дой. .. Бетси развешивает на
улице белье... кошмарно распот-
рошенный “бьюик”во дворе...
Да, доктор упал дальше. Вас мучит мое
сверхупрощение? Мне послышалось, или
вы возражаете: он упал дальше лишь пото-
му, что надеялся на большее? И если бы
Икар не гикнулся, он развернулся на кры-
льях и разбомбил бы свою темницу? “Разве
полет не всегда ведет к власти, — спрашива-
ете вы, оперяющиеся фаустианцы, — того,
кто путешествует достаточно далеко?”
Р*$**М,
КАМСКММ, флАААМ»..
7. НИЖЕ И КРУПНЕЕ
скрючился под капотом “бьюи-
ка” Рекс. Он покрыт смазкой,
потом и москитами... Рекс ути-
рает пот и косится в сторону
пляжа на Дебори...
НЛЛЪ fc^MAAMAM, KXF 30 ИАСО.
UAK^KMAKAAAL*.. HA*AM, vVLtrb HAAAMIa? ЧМА
J
75».
ii. ПЕРЕХОД К
Позднее... Дебори с Клодом, вы-
ходя из древнего городского авто-
буса ПуэртоСанкто, несут на
плечах на манер бревна длин-
ный десятифутовый рулон тя-
желого черного пластика... идут
по двору к пляжу...
12. ПЕРЕХОД К
Рексу, который сегодня работа-
ет с кормой “бьюика ” и все так
же перепачкан... оторвавшись
от дел, он поднимает голову и
видит проходящую мимо пару...
13. ПЕРЕХОД К
Дебори и Клоду, раскатываю-
щим пластик по пляжу...
8. ПЕРЕХОД К
Дебори в обрезанных штанах и
соломенной шляпе, забрасываю-
щему морской спиннинг... не в
прибой, а на пляж...
9. ПЕРЕХОД К
Клоду в душной будке в городской
конторе “Larga Distancia^... мы
видим, что он говорит, но не
слышим его голоса...
ю. ПЕРЕХОД К
Макгилликадди в окне его сан-
францисского офиса... он гово-
рит и явно уступает... в конце
концов кивает и кладет труб
ну... берет большой резиновый мо-
лоток и стучит им себе полбу...
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
“Нет, если он помнит, что путешество-
вать надо налегке”, — отвечаю я. Это и есть
способ не пасть в западню власти. Путешест-
вуйте налегке. Оставьте желание, направле-
ние — и не вздумайте брать с собой надежду
Обманная надежда возвысить человечество
погрузила множество вольно паривших
авиаторов в вяжущую ноги грязь...
нфнмАис? hamaua,
НАууСрМСХМ*.. CffibA, гзЛорАА^у ЧМА ОН,
рЛААМАМре^А, HAMAA, bL, ул, $600 мы,
СМЛМАМ, НА&аМА&СЫМЛ!, МОМ»КА ЧАрЬу О^Л,
HoSbL&CMA, НА,
КААЛаА, ММ, СДААМММА^..
ЧМА MM, tcA, уО^рЫА-
уЛАМ, ХфМАМиСф HAMMAZA ОМС
CiA^LMAXAyyiA, С, РЕКСАМ, уерМСЛА
ЮН, КАКА, НА, елуимл ул, $600
30 НАСА. ЧМАО ОС&ЮОаиМЬ ЛАМА
14. ПЕРЕХОД К
Макгилликадди в мексиканской
телефонной будке, говорящему
чтото...
15. ПЕРЕХОД К
Хвату на телефоне в своей
книжной лавке в Штатах, гово-
рящему чтото...
16. ПЕРЕХОД К
Дуремару, звонящему...
17. ПЕРЕХОДЫ
Мэри Микрограм, звонящей...
>oza... Маас,—
18. ПЕРЕХОД К
Мэри Микрограм, которая кла-
дет трубку... загружает в свой
“фолъксваген-микробус ” гитары
и чемоданы...
ig. ПЛАВНО
ПРОСТУПАЕТ
Мики на нарах, он как раз до-
писывает нижнюю строку на
квадратике своего туалетнобу-
мажного журнала... дожевав ре-
зинку до кондиции, он сворачи-
вает бумагу и видит...
20. ПЕРЕХОД
К ТЮРЕМНОЙ КРЫСЕ,
вплавь одолевающей наплыв
дрейфующих брюхом кверху та-
раканов, скорпионов и других
к жертв залитого пала камеры...
она доплывает до ножки стала
и наполовину вытаскивает
свои вымоченные останки
прочь из холокоста... истощен-
ная, дрожащая, она цепляется
за ножку...
Ua ССй рл^ $ ^Л^АА **АА&а*АСЛ-
HALX ОЧАой... Ос- 0*ААр$Л*ЛСА 0»*~ ftAtCHAh^A^
мамаь kaz^a- сл^ъа caa^aa? 'u^a tceco ул.
$юоо С- НАСА ОШ, C*UU«vb Н^-
^мса 'Lepey oqiaa muaJ Все-
&се~ ceist. О**. $OCJ"ApOZA A^A^ytApO&L^UA.
су-дьи- tv cza MAAoezp^tAJo... ice?
KpOMA ^Apy-ZA — ПрлА^ъАЛА... OH. HACMA*^ —
ре^л. на Мисгиллшми. ьи илкяля^ za -
ял&пл. — наа — июш ехиде Бог. &лнас-
of 9i*am~..
сл
оо
21. ОБРАТНО К МИКИ,
который качает головой и шу-
гает севшее на мель животное с
весьма немикипрозайковским
взглядом - "не думай, что эта
каюта последнего класса хоть
чемто лучше любой только что
покинутой тобой зоны бедст-
вия, Сестра Крыса...”
22. ЧЕРЕЗ ПЛЕЧО МИКИ
мы видим крысу, которая, обер-
нувшись на Микино шугание,
взбешенно обнажает старые
клыки, теряет самообладание и
вынуждена с неистовством вон-
зать когти в ножку стола...
М/С- ОК^-САОИАМлАЛА. ИЛ jAAJCJfl--
WHO Л
tjCAA^oi CofplAA-ЬеЯ HA HA&MA £ HAHAJaX OZ^0 - j
KACHAlX KAMApAX; Др^-~ПрлА1АААЛЬ СКАЗАЛ? *
'IAaA САКАНАММА- НАМ, $3000... ОН, &AJiaAU^AJ^A, j
НАС- 'LZpZj HA£Z*JU0j САаЯаАА С- 9*aA*a, НЛПА-... МЛЛ,
tice, zcfopAM, ^лаоась^ npA-ajAAAbj на ^л£лаа-
MXAJJlA, CAZ*AAMaAZ»aCA.. ~ f 1рАЯАААЛ4» ZA- о
’UHA ^ZpnctAJ^ КАрА, НА 9^аЛА- $3000, >U*A
НАС- StHC*ApZA... МлАгм^ЛЛШКААаис- HA %}
c * Л
23. НАПЛЫВ
НА ДЕБОРИ,
что наполовину вылез из сол-
нечного моря, схватившись за
нейлоновую веревку, тянущуюся
вверх за пределы кадра... он ух-
ватывается покрепче, но все
равно погружается в воду... он
начинает перебирать веревку
руками, пока из воды не пока-
зываются его бедра... остано-
вившись, он тонет вновь...
24. НАПЛЫВ
НА БЕГЕМУ,
которая сидит на пляже на
американском флаге, смеется,
отнимает младенца от груди и
вертит им, чтоб он мог взгля-
нуть на отцовские причуды...
85- ПАНОРАМНЫЙ
ПЛАН С Дебори,
которого нечто тащит сквозь
толщу воды; он перебирает ве-
ревку все быстрее, но попреж-
нему отстает... веревка все
так же загадочно тянется
сверху... временами Дебори до-
стигает цели и почти вытас-
кивает тело из воды, но его по-
ражает усталость... в конце
концов он сдается, соскальзы-
вает в море и плывет обратно
к берегу, сжимая конец веревки
в зубах...
MtiC toj
ICA tcZA
KsAAJ ИАаЛАНЛА^
CotofNAJH.: HAAAOXOJ MA—
MCZAAy КАМАНА1АМСЛ- Ma. ZA&OpAM?
'UaAO OH, OUhA&aaC ScAUMiO HAAZAKAUy 9*A HAMAA
KAMAfA A HAMU Ot^bLX...
i
A
Mf... OHs tAAf^KJ^MAAsUts OXpAsHsHAAAtJts lAs KpAACZCs
нллс емуе, kak.-'u^o usj aaaluaaamaOs cuAipy—
OUMs... OHs KfOMCs CMpls C&tiis CsKUMsHslAMsis Us
KJCoitJuJ&Uts KpKMMCHsO *AsptA<AAspO&L*AA>CMs...
OHs *UF Us <AUMC£*s 9*s0...
WlHMAAACs
1*^0 CHsAsAs
28. ВО ВЕСЬ КАДР -
ЛИЦО МИКИ,
обернувшегося, чтобы понять,
откуда прилетела боеголовка; он
видит, как
29. ХУЛИХЕН
стоит босой и в закатанных по
колено брюках в дверях камеры и
тянет удочку с таким видом,
будто тащит чудорыбу из непо-
корных волн... вытянув приман-
ку без крючка, он поднимает ее
высоко над головой, выразитель-
но жестикулируя и быстро разъ-
ясняя чтото убогим дремотным
заключенным... он слишком да-
леко от Мики, чтоб можно было
расслышать слова сквозь тюрем-
ный гвалт, неясно, что Хулихен
читает лекцию о какомто эзо-
терическом аспекте рыбалки...
он изготавливается, просит, на
секунду прекратив махать спин-
нингом, внимания... затем сно-
ва забрасывает снасть...
31. МОМЕНТАЛЬНЫЙ
ПЕРЕХОД К
Макгилликадди, который сто-
ит в нарядном фойе и глазеет
на коридорного, красивую девуш-
ку в просвечивающей яркокрас-
нойуниформе а-ля “все за “Фи-
лип Моррис”!”1, отпирающей
дверь его номера... будучи завзя-
тым коллекционером произведе-
ний искусства, Макгилликадди
считает, что у него есть вкус к
изящным творениям, и девуш-
ка - одно из них... онараспахи-
воет дверь и оборачивается к не-
му столь восхитительно -
шоколадная кожа, губы вишен-
кой, - что Макгилликадди дает
девушке на чай 50 песо... она да-
рит ему благодарную сливочную
улыбку, вручает ключ так, слов-
но это купон на свидание, подле-
жащий погашению в любое удоб-
ное время, и струится прочь по
коридору... Макгилликадди гля-
дит на яркокрасную попку, по-
ка та не упархивает вместе с
26. ОБРАТНО К ФЛАГУ,
где Кумкват неодобрительно
бормочет, намекая, что отец
испортил всю малину, а Беге-
ма смеется и в знак согласия
опускает большой палец вниз..
27. БЫСТРЫЙ НА-
ПЛЫВ НА КРЫСУ,
что борется за обладание мок-
рым деревом... цепляется ког-
тями и карабкается вверх
прочь из трясины, пока в воде
не остается один только
хвост; тут от ножки стола в
воду рикошетит снаряд с ярки-
ми перьями, и крыса в ужасе
валится обратно...
30. СЛЕДУЕМ
ЗА ПРИМАНКОЙ
обратно в затопленную камеру...
приманка шлепается о воду в
аккурат за плывущей крысой,
загоняя ее на другую ножку сто-
ла, посуше... крыса взбирается
по ней и скрывается в распор
ках под столешницей...
дорогой. нлмллр, *u^oStAs &^еллл^ми^ь
CsKJAMs WpUCA^, (As
ска/ро, сллро::
MAOHsb, UACAA>.
' !--Z.
лифтом... 50 песо-чертовски
хорошие чаевые, понимает он,
но инвестиция обернется при-
былью, ровно как то барахло
битников, которым он спекули-
ровал на Норт-Биче... искусст-
во, понимаете ли... в поисках
настоящих сливок... он смот-
рит на скромный талисман,
что вложила она в его руку...
32. КЛЮЧ КРУПНЫМ
ПЛАНОМ
C&HA*s 0KJ^s
1966, 67, 68,
69, 70, ...
“Все за “Филип Моррис”!” —рекламный слоган производителя сигарет, ассоции-
руется с рекламными плакатами, на которых эти слова выкрикивал коридорный. В ро- LJVД
ли коридорного выступал Джонни Ровертини, некогда и в самом деле служивший в [(
гостинице. Ровертини также рекламировал “Филип Моррис” на радио, и его голос уз-
навала вся страна.
Ю
33. МАКГИЛЛИКАДДИ
ухмыляется ключу заходит в
помещение и закрывает дверь...
гостиничный номер -самый
большой из всех, в которых он
бывал, а стоит меньше, чем са-
мая дешевая каморка в “Мар-
ке”!.. вертя ключ на пальце, он
прогуливается по номеру, раз-
двигает черные с серебром пор-
тьеры, оценивает вид из окна,
осязает хрустальное великоле-
пие ванной, инспектирует при-
вередливой ладонью пружинис-
тость колоссальной кровати...
скинув ботинки, расстегивает
ремень и заваливается на кро-
вать с вящим вздохом человека,
который наслаждается везени-
ем столь невыразимым, что мо-
жет лишь лучится удовольстви-
ем... вдумчиво почесав яйца,
берет с гелиотроповой тумбоч-
ки розовый телефон.
Толыьо s^aza смдА-нжлисгЛ'
ХА+Ь^у •Ц^АОЫ^ С~ЛА»*А*ьА О КАА»и^41ЛАК^ КАС*ЛА~
*^AZA, КАА* ОН, JAAiA^AAU^ kjMLUMLLe, ув, tuO
сбою КАрьерф* ЧМАлАА урАЛ^АлЛАЛЛ^ КАНА&МАу НА-
КАНМ^МАЛОИулАС Их СДОМСИх С*ЛА&.
Н-А-AV ghvffiKx Mvec^v- JHxflx kjcjaj...
ъАеМАЛС. i
OH,
ЮКА2А 0Х-
°3*^ “3
у g OXpA+U-
КШ КА CAXpCJbAf ZA&fptAJ^y 9»КА JA^tCA, ХОрОИ^А;
ЧАиА НЛАФСИх ур^уЬЯ^ НА, KpUAtKAUA, НАА, Kpote,—
^бЛ-К-КАЦСЛх, кммлягь
сгкд/... КАг^Ах НД4К,
боковую дверцу, чтоб уложить
груз, и видит багаж-близнец:
еще один спальник, богато по-
крытый заплатками в виде
цветов и флагов, еще один ги-
тарный футляр со светящим-
ся “огуречным”узором, еще
один маленький учебный уси-
лок плюс собрание разбросан-
ных по губчатой обивке букле-
тов для путешествующих...
ближайшая статья состряпа-
на “Солнечным лучиком ” и за-
зывает в “ОЧАРОВАТЕЛЬ-
НЫЙПУЭРТОСАНКТО! За
Границу и Дальше по Истоп-
танной Тропе”... с возросшим
любопытством косматый Яс-
требник смотрит на переднее
сиденье: чья это тачка?-а
Мэри Микрограм, приоткрыв
в гуще волос щелку, оборачива-
ется: чего этот лохматый
урод возится?., с первого взгля-
да друзья угадывают друг друга
и продолжают, не говоря ни
Ю
34. ЗВОНИТ ТЕЛЕФОН
на палу занюханной клетушки
рядом с матрасом, на котором
лежит Сэмюзл Ястребник в тем-
ных очках, грязных шортах и ни
к чему не присоединенных науш-
никах... гром барабанов, на кото-
рых играют где-то в доме, сводит
почти на нет усиленный дребезг
телефона... тот звонит несколъ-
ко раз, прежде чем Ястребник
приподнимается на локте, сни-
мает наушники и слышит зво-
нок... его мягкий голос полностью
заглушается грохотом... он наде-
вает наушники поверх телефон-
ной трубки и силится что-то
расслышать... наконец сообщение
выпечатывается внизу кадра
буква за буквой барабаннопуле-
метной очередью...
XZMJtfy ЧА*А ОХрАМЛиАЛС^ Ы- СА*АА* КАуСА^НЖЖ,
KJU... CMpAAU *АА^1Лу «Ах-
3*" Ю ^e£Af ZA&>l>UJ*~j 'U^A 0НА~ С^ОЛМЛА^ —
ша^ а^ьокаа^ б ех*и»
О КАу^МААлА^ HAKAs KAZ4MA [ММА* О КА^ЛАй^..
A*T* A*
35. БЫСТРО
ПРОСТУПАЕТ
съезд с Гау-стрит на ав-
тостраду.. Ястребник с
перелатанным спальни-
ком, разрисованным ги-
тарным футляром за
спиной и маленьким фен-
деровским усилком на
обочине голосует маши-
нам, едушим на юг... на
обочину съезжает разри-
сованный микроавто-
бус... это Мэри Микро-
грам... в толкучке друзья
не замечают друг друга...
слова, вглядываться в лицо на-
против, бессловесно постигая
и взаимоузнавание, и то, что
их обоих сорвал с места один и
тот же сомнительный призыв
к оружию, и что оба они поч-
ти готовы пересмотреть свои
планы, когда “мустанг” поза-
ди сигналит, скребя асфальт,
и Ястребник забирается
глаза и видит, что крыса
спешно выбирается из второ-
го сапога с еще одной залеплен-
ной эпистолой в желтых зу-
бах... крыса предупредительно
шипит на Мики, мерцая ян-
тарной челюстью, а Мики
скалит зубы и шипит в от-
вет... пока они дузлируют, на-
чинает звонить церковный
колокол...
36. ОБРАТНО
К ТЮРЕМНОЙ КРЫСЕ,
что карабкается из-под стола
через его край на столешницу,
сжимая в зубах одну из сложен-
ных страниц Микиного Тайного
Дневника... храбро взобравшись
на вершину пустой пивной бу-
тылки, она, крутя хвостом для
38. СВОИ КОВБОЙ-
СКИЕ САПОГИ
“ТОНИ ЛАМА’,
заботливо спасаемые от воды
на кирпичном подоконнике у
зарешеченного окна по соседст-
ву с зубной щеткой, стаканом
для питья и открывашкой... он
хлюпает спиной к окну и
равновесия, обгрызает комок же-
37. СЛЕДУЕМ ЗА МИКИ,
который перебрасывает голую
ногу за край койки и ударяет ею
по воде... крыса роняет бумаж-
ку, ныряет за пределами досягае-
мости в воду и плывет под кро-
ватью... Мики возвращает свою
страницу и, согнувшись в три
погибели, отрывает от столеш-
ницы все остальные... озирается
в поисках другого тайника и ви-
дит...
прячет записки за рваной вну-
тренней подкладкой... он дви-
жется медленно, словно его да-
вит прорастающий изнутри
страх... он забыл о жвачке и
разинул рот... заныкав послед-
нюю бумажку, Мики ставит
сапог на место, и тут при-
манка с перьями, прожужжав
у самого уха, сбивает его зуб
ную щетку в лужу... он наги-
бается, пытаясь извлечь ее из-
под нар, а Хулихен тащит
приманку обратно и сбивает
сапог Мики на затылок... по-
багровев от бешенства, Мики
хватает сапог и замахивает-
ся, чтоб кинуть им вослед
приманке, но сдерживает се-
бя... он делает глубокий вдох и
закрывает глаза; его губы шеп-
чут личную молитву о терпе-
нии... краска сходит с его ли-
ца, в конце концов ему
удается изобразить кривую
микипрозайкову ухмылку... ус-
покоившись, он открывает
autiL...
z ело — с- н-ezz jo голойвь t
ря-Зф бо&ьх. — jo —
fcU A^... OtUA,
беле,? Oo
S^jej^ л,' и.
ice, НЛ уЛЛрвЬЛОСЬ tub САЛЬС*»^...
Uz уш, yefwAb яуыл, ул, yy>-
бьмлсу {ель iaj слбя, улллуоыилл^... —>
Злобой, рали^роель... owt*, ы&иок, нмллм,
Слбя, НЛ уА*^)фМСуЛЛ*~!
В иьмлм, рлуглр силсмь нлм, склул^ил,;
1
о
09
О
39- ОЧЕНЬ КРУПНО -
БОСАЯ ЧЕРНАЯ СТОПА,
что касается розовым подъемом
педали пыльного мотоцикла...
стопа бьет по педали!., пупу-
пуп-пуфф... бьет!., пу-поу-
пуфф... бьет со страшной силой
и... РРОР-Р-Р!!!
40. ПАНОРАМА
С М’КЕЛОЙ, который выпле-
вывает окурок из ныне полновес-
ной бороды и натягивает шлем
на ныне объемную афро... нажав
на тормоз, он смотрит через
плечо на барабаны - закреплены
ли?- кивает и с визгом выезжа-
MeAC^AA^AMAACAL^^lAy OHs
ajkaloia, спасаш tv uuuzit
Юри^млсАсмАс ДЖереммлюниелАу к&ААфлл осм? кхг
еЛО ААЛЪ&НАаАО; ^оаалскал, и^клсл*сь... ълу
на^алснл саюЬлааа> &ьаьиал — ухл кДи-
H>0&C0C*VUx &AfOC*AA, СО {рЛААЛНАЛ^ еле До^гососе^ —
Где, мел
к^л£лл~аааа~.. wv
л ь^адааълаа, —Слнаса^ааг НД4ЖЛ- —
ет из тенистого дворика гасиен-
ды на улицу., старая приемщи-
ца белья за зеленым столиком из
формайки бросает взгляд поверх
журнала о кино и сплевывает в
пылевое облако... в пяти двер-
ных проемах дворика стоят
пять senoritas... выглядя одновре- у ~ zoioptAA^ ЗяЛой?
менно покинутыми и торжест- &ьлаа^.. МкАсли^Амл^*
вующими в своих веселорасцве- кама^ь... он^ кл
ОН^ СЛААА^ЛеА^ 'U'a# Kj^AaAa. Ь^рЛ^ААЛЛу ЧЛАА,
IA-J ^ЛрЮ^ААПА, коаааал^.. осьи О
ААЛАЛЯ, 0*ААА0 —
ЬАЛАСЛОи...
42. ПЕРЕХОД К “ШЕВ-
РОЛЕ” 64 ГОДА, ныне дре-
безжащему и грязному неисто-
во пахтающему дорогу в
какой-то пустыне... Дуремар
ведет - нервный, красногла-
зый, кусающий щеки... Хват
держит на коленях корчащееся
дитё и пытается сменить зло-
вонный подгузник его визгливо-
му близнецу., позади на мат-
расе, потея и задыхаясь в
тяжелой рыжей лисьей шубе,
чей воротник плотно прижат
к липкой шее и защищает от
ударного полдневного зноя, Сэн-
ди Поуку закатывает глаза и
что-то бормочет; она вновь
направляется в милостивое
убежище неуязвимого безумия...
43. ОБРАТНО К МИКИ,
который стряхивает с себя
спровоцированный колоколь-
ным звоном ступор, захлопы-
вает рот и молниеносным дви-
жением хватает крысу
о>
оо
ченных и изрядно поношенных
юбках и домашних халатах, они
смотрят, как с рычанием уно-
сится прочь широкая спина...
41. ПЕРЕХОДЕ
ДУРЕМАРУ И ХВАТУ, ко-
торые ведут чадящий, дымя-
щий, пердящий и исходящий
предсмертными хрипами фур-
гон “шевроле” 54 года по нома-
никюренной подъездной дорожке
к южнокалифорнийскому доми-
куранчо с пятью нулями, у ко-
торого типичная для округа
Ориндж загорело-тонированная
пара средних лет сидит в крес-
лах на лужайке, попивает “чер-
ный русский ” и наблюдает за де-
вушкой в бежевом бикини,
помогающей близнецам детса-
довского возраста начищать вос-
ком фургон “шевроле” 64 года...
какофоническое прибытие гос-
тей заставляет всех отвесить
челюсти... пара средних лет ус-
трашена; близнецы напуганы;
девушка - Сэнди Поуку..
Ьле^уЮИЦАЛА' *аАМЛКА> 8 КАГНЛ^ЛЛЬНАаА^.. АААЛ* ZAJ—
СЛАЛЛрви IV &аААСАА, tv (сл
^0^^А4АМАЛНА<АЛААу (ПЛ MUflUV^A^V
клрь ^ЛЛОргл^АЛЛЬ KJt^NLMUU... HU79JIV5V И^НГиХХ? —
vuvKe*utz... wv ozpeA^
KULvMXV IV ^^ЧАСЛ^ IV
J® чглшжм*.. ли <
Ot^CA^AAJLAO 9
сл^ьикхли слтил-яичл KAAXMAe Сыа<аса^ Ьлр^мсл-
р^у XtrLeAv СЛАрОСАлА^Ьу АААГМСНАГ *41V CFIVtfLKvb J*-*-
&&Р&)£ла»а4СЯ~.. КАлАЛАЛАл 0(Л НЛ/ hvffbv ОКЛ КЛАЛ —
HUUV АААл^АО ОКрЛМАММАОИ^гЛО (СЛО&СЛ... И*-А
hvlFUC#, серу СЛЛО^ЬЬЛ. tApeJ^OCXO^KAAAi. ^CAUby
T£xAV КЛ Xy-ОКЛ
которая, выронив бумажку
вгрызается в Минин большой
палец... Мики отшвыривает
крысу в пароксизме столь ис-
ступленной матерщины, что
во дворе смолкают гитары...
44. В ТЮРЕМНОМ ДВО-
РЕ собратья по неволе и охран-
ники оборачиваются на шум...
Хулихен перестает забрасы-
вать спиннинг.. Забой и юный
мексиканский охранник вста-
ют со скамейки, прервав бол-
товню... переглядываются, пы-
таясь понять, что послужило
причиной столь визгливой ка-
питуляции пред истерикой...
они идут к камере, в дверном
проеме которой появляется Ми-
ки и, улыбаясь, кричит: “Ниче-
го страшного... nada... просто
крыса...” он возвращается в ка-
меру мрачно нянча кровоточа-
щий палец, поднимает обкусан-
ную записку.. отсасывая кровь,
озирается, где бы устроить еще
один тайник...
ллюул? Hpu^t^ob^eMsHAAes слр^иикАлмлм? елн^-
MA^AAAAKALMAAA? Us рЛА> —
С^ЛлХлЛемЛА^ S СфМрКАЬХ Ks Ot^s ZpesKsUAAfiL;
us HsfiiA^baeA^aMs клрнлО, Cs аерьмтлмл^ zua^laIs —
наклаклс&нл суемАмм... u, скрымАли кру toyou? ka»cAs
uure Cvte<4tcvuv ьл, &e^«eetee«4<, »u? kaaiumwv c^uiaas..
fee, нредсмллм^
s .AtM? eCuCU, млыдел
jevuijy »umuibce &u—
<£неил, *c*umaaJ!aa>u>
нам ...
НАЛАДЬ.
0 KAhAAsZAsMAh
ААОмгуьи.. te>
cwtcw^uemu.. xo*ua~Us juas aaaas
О
oo
к
'UaA^aa^O io^^s... X&lA*sUMs урмсе. Ustp*slAA>&&s t
^As^^AUACAAs... FoHAAs Нроуф KA/MCeZMAteJ Рсалсь c^ —
potato QaA£sA£Ms Us 6^ CAfUsMUs!
Caj^UAAAA? MuACAAs ПрОуЛАлАС? Z^AMCUsKs fiAAOs хер!..
haaAs лее, н^иоеиеь ful, окаьлнаклал врчФесм, с.
fee, кАГНАрилАсл ~
уфжлм 1*£млрЬ; чмл он? <aaakacems не, е^е
hmxaxxlx сеиелсм^.. Zsaa^ лее, fee, ouuw нмлхо?
MzmJ ...и? кмлже*^ Sbu^bj
45. ПРИБЛИЖЕНИЕ К
ЛИЦУ МИКИ, вспухшему
целеустремленностью и реши-
мостью... он вынимает боль-
шой палец изо рта и со злове-
щим кивком забирается
обратно на нары, где скопи-
лась в стакане небольшая пан-
ка записок, и ставит его на
подоконник вверх дном... сно-
ва кивает, отрывает от свое-
1&имс«4, ИнАс^лмрер yAs нлемл mama^acs... it,
HsOMAAJff? IM "Urt, уМАЛЯМАЛ: fypy*' OHsUs HAJ~
go рулона полоску новых бумажек, оборачивает поло-
виной кровоточащий палец, а на другой половине на-
чинает писать... играют гитары, заходящее солнце
стремится к большой стене...
o>
QO
OO
Я ^JUAAQ; OHs HJUIAsvAs HJ^pUA^sb KJbAAs MJO^lAAs ff»
Ptute^ -fceqpHtXt^r -*tCC*Ute*»Cb- hvrt, 9*AAAs e^ApOKJAs -
UMUAs HAM? CAKALpUAAs ^p^e>; HjOKAAhMJ^ V^ff ЬьрНЛкф
г4АААА<Лу^ KAHA^J MOUs pOsHMJt^UAAs ЮрМИЛеСЛЛАт-
НААЛА^иОЛСНАЛл.. KAAts HAKOI^ —/ТрЛ&^НАА^
KJu}; icts ^AtAsAAf. ytAAsAAf!!
Us HJOpOtyUsAs t tUlsCs UsJUAMyUAO; ^5**^ AAMs tegs
НА ХУЙ BCE
QuMAAAHsO юмиио, KJUtb ль
AtA^As
<плна> $&maaca>Zs... л, mafuhsO tee, илменле, чаал
именмАг... has SaAsZ# hsZaaiAsCahmsOZai ге^Леле
O$HAAsAA>
WUaXC&s
ВиХ/ЮМе, OKs OMJUis^As HALCs о 9MA) tAAfUs HA —
IMO; KAte^As MMs C%€vUV C&AA&tUls $ЫОНАСЛ~.. Us KA> ~
^ЛлЛМЛЬ HAls ZOpSUUAJEs MXAUrucUXAv Бил^ — С^р...
J&hUrtX..
кл
Mfiaas fcex
1 “Братья-Праведники” (The Righteous Brothers) — музыкальный дуэт в составе Билла Медли (р. 1940) и Боба Хэтфил-
да (1940—2003).
СА*Л^ЛЛ<Ж^Я*АААа, ОкЛ^А^АСЛ, Я, 6 ниОрЫААЛ,
uu ыилярллулм/? $ shunL нжЯоунлнмллл, ZpM-^\^ —
hjuaa^ кл*мяре<? нх ce^u Sez^j^uce^u vu^huvl,??
Тшлклг ^Uv с£п^лилу IA~UA* b44JC& HUA/UUT£. C0&—C*UT
еиуе... Uoyio^euo *Jde? .aajqm^ ъи^^ЛАлл^яь^ сл^ии^ь
oS 9**ЛМЬ... Все' К-АЛЛ^ЛЛСЬ, Китг^Лх OAMU О <AU)IA^AA^
ЗР^ША^..
ДЕБОРИ (ухмыляясь). Ты припас что-нибудь на-
кануне Четвертого Июля?
МИКИ (подозрительно качая головой): Ты о чем?..
ДЕБОРИ: Мы прощаемся с Пуэрто-Санкто, и я
хотел, чтоб мы отправились к Гату Кинг
Конгу...
ХУЛИХЕН: Пишется через “д”...
ДЕБОРИ: ...на пляж иустроили прощальную ве-
черинку... может, полетали бы немного?..
46. ПОНУРАЯ ГОЛОВА
МИКИ отрывается от сочинит
тельства и видит, как
сг>
оо
47. ДЕВЛИН ДЕБОРИ
идет по тюремному двору с
юным охранником и Забоем,.,
солнечный остаток окружает
Деборину макушку... он шагает
по плитам, подтянутый и вла-
стный, он выгравирован на
пыльном закате словно бы рукой
судьбы...
48. МИКИ ПРЫГАЕТ к
стакану и вынимает из него
стопку записок... неистово ози-
рая камеру, натыкается взгля-
дом на Забоеву гитару... запихи-
вает бумажки внутрь и
распрямляется, когда троица
входит в камеру...
МИ$И: Я не знаю, мы тут несколько скованы...
ХУЛИХЕН: Есть такое дело, да, но ты, Вождь,
скажи, как туда попасть... на всякий слу-
чай, понимаешь?..
ЗАБОЙ (уловив нечто в интонации беседы, преобра-
жается). Точно! Точно! На всякий случай...
Все молчат, пока охранник не соображает,
что ему надо бы уйти... извинившись, он обиженно
удаляется, дав понять, что намек понят...
ХУЛИХЕН: Итак, Вождь, что ты говорил? Про
то место и завтрашний вечер?..
ДЕБОРИ: Я вам даже принес карту с указания-
ми. (садясь за стол, начинает развертывать
длинный сверток планов из-под рубашки... он
глядит на Мики...) Что с тобой, М.П.?
49. ПРИБЛИЖЕНИЕ К МИКИ, который спо-
рит, раскрывая пластинку мятной жвачки... вопрос
повисает в воздухе - с ним или без него? - пока неиз-
бежность ответа не кажется очевидной; тогда Ми-
ки пожимает плечами и поднимается с койки со
слабкойулыбкой... шлепает к столу, чтобы присоеди-
ниться к совету, и вкладывает сложенную пластин-
ку жвачки в ширящуюся ухмылку будто на выборах
бросает листок в урну...
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
Проголосовав, как мы можем быть уверены исхо-
дя из дела Мики Прозаика, в равной степени глупо и
преждевременно.
5о. НАРАСТАЕТ ВИД ТЮРЬМЫ С ВЫСОТЫ...
спокойный... упорядоченный... и мирный...
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
Так Мики Прозаик, стоя на распутье между свобо-
дой и независимостью в одной стороне и новой дребе-
денью Дебори в другой, демонстрирует нам третью из
трех наиболее распространенных ошибок претенден-
тов на поднебесье: делает выбор, хотя выбирать пока
что не требуется вовсе. Икар выбрал попытку взле-
теть слишком высоко, Фауст перегрузил себя надежда-
ми на тягостную человечность — эти ошибки по мень-
шей мере благородны, в то время как выбор Мики
воссоединиться с избирательной платформой Дебо-
ри не может быть — будучи на деле выбором без необ-
ходимости, — ничем, кроме глупости. Когда бы канди-
дат ни агитировал ничем ему не обязанного
избирателя немедля броситься вперед за правое дело,
чтоб не остаться за бортом парохода-победителя, до
запомните... (начинает звонить далекий колокол: РАЗ!)
летайте низко... (ДВА!..) летайте налегке, (ТРИ!..) a
главное, (ЧЕТЫРЕ! и охранник кричит: “Extingan la
luz!”1 ПЯТЫ..) ни под чем не подписывайтесь, пока
уверены, что сможете сбежать на крыльях бесплатно.
(ШЕСТЫ свечи тухнут, гитары молчат СЕМЫ прожек-
тор на сторожевой вышке начинает поверхностное сколь-
жение по камерным верхам... ВОСЕМЬ!.. ДЕВЯТЬ!., про-
жектор выключают... ДЕСЯТЬ!., охранник на вышке
принимает от сменщика чашку горячего кофе... ОДИН-
НАДЦАТЬ!.. чей-то изнуренный кашель... храп... шиканье в
ответ... ДВЕНАДЦАТЬ!., сверчки и далекие собаки... ТУС-
КЛО КРУПНЫМ ПЛАНОМ РУКИ ХУЛИХЕНА, в
них -удочка и катушка; на мгновение они замирают, затем
Хулихен делает бросок... леска со свистам рассекает тьму...
выждав несколько секунд, Хулихен крутит катушку... нако-
нец наверху стены камеры показывается приманка, на ней
закреплена леска потолще... торжествуя, Мики с Забоем
тянут леску которая становится бечевкой, потом шнуром,
потом темно-синей нейлоновой веревкой - когда мы видели ее
в последний раз, она тащила Дебори сквозь воду., наконец
вытягивать больше нечего... Забой мастерит большую пет-
лю, залезает в нее обеими ногами и стоит в ожидании...
трое молча переглядываются, неуверенность смешала на их
затененных лицах пессимизм, оптимизм и усмешку., затем
веревка утрачивает вялость, тянется в ночное небо, береж-
ззкрытия участков всегда остается много времени для
раздумий, а нетерпеливый агитатор, по существу, все-
гда ищет дураков. ПАНОРАМНЫЙ ПЛАН: ОПУС-
КАЕМСЯ К освещенной сверху внешней стене... двор пуст
и темен... все маленькие коробки без крышек на ночь запер
ты, люди внутри спят, бренчат на гитарах, читают и иг-
рают в карты при свете свеч (они кажутся содержимым иг-
рушечного домика, благообразными и очаровательными с
нашей возвышенной точки зрения...) Так вот, студенты,
но крутя, поднимает сидящего Забоя в звездную полночь...
он смотрит вниз с высоты... КРЫША АВТОБУСА пол
на одетых в темное мужчин, тянущих нейлоновую веревку;
по мере поступления Ястребник накручивает ее на бара-
бан... в автобусе темно, мерцает лишь синий огонек бараба-
на... трудящиеся даже не перешептываются... ЗАБОЙ по-
является в небе, подсвеченный снизу слабым синим сиянием;
его тянут на крышу., виден накатывающий черный шар,
огромный, в два раза больше автобуса... мужчины дотягива-
ются до большой безвольной люлмси, что свешивается с ша-
ра, и приспосабливают ее к барабану.. Дебори нагибается и
трижды отрывисто стучит по крыше автобуса костяшка-
ми пальцев... ВНУТРИ АВТОБУСА, чьи окна задрапиро-
ваны спальниками и одеялами, М'кела переливает прозрач-
ную жидкость из пятигаллонового бидона в чан со
стекловатой... вспышка расцветает яркосиним инферно...
чан на подставке под барабаном... М’келараздет до пояса и
блестит; он качает помпой самодельные мехи, изготовлен-
ные из его барабанаконго и камеры грузовика, пламя стано-
вится все синее и горячее... НА КРЫШЕ мужчины, встав
кругом, изо всей силы удерживают веревки... тянут, фырка-
ют... затем огромный пластиковый мешок с горячим возду-
хом вырывается в небо, увлекая за собой веревку и крутя ба-
рабан... В КАМЕРЕ... Мики с Хулихеном тянут за петлю
на конце нейлоновой веревки, когда она опять взмывает
1 Погасить свет! (исп.)
ex
Uo
QO
вверх, Хулихен висит на одной руке, другой все еще хватаясь
за спиннинг... Мики бросает взгляд на гитару на койке За-
боя; он видит, что крысе удалось пролезть меж струнами и
проникнуть в дыру... ПЕРЕХОД К Хулихену, которого тя-
нут на крышу автобуса... ПЕРЕХОД К М'келе внутри: он
слышит три удара и опять заливает алкоголь в чан.
К опускающемуся воздушному шару... К Мики в камере i
одной ногой в петле; она внезапно воспаряет, сначала
обмакнув его в воду, затем подняв за ногу в воздух... он бол-
тается тудогсюда по камере вниз головой и, оказавшись над
койкой Забоя, в последний момент хватает гитару...
К СТОРОЖЕВОЙ ВЫШКЕ, где юный мексикан-
ский охранник, переодевшись в цивильное, присоединяется к
двум другим охранникам... он разливает “Шивас Ригал” ,
по кофейным чашкам, когда после крика матерящегося а
гринго нечто будто бы падает со свистом с небес и& /
разбивается в ярде под ними... они мчатся к про-
жектору, но луч находит лишь разбитые ос-^рл'
танки гитары рядом с весьма обычной и$
дохлой крысой... во дворе на пятьде-^
сят футов в любом направлении^
больше ничего нет, как нет ни-^Ьс
чего и наверху, кроме звездно-
го гвадалахарского не-
ба... онемев от
изумления, трое
i Zlr
охранников глазеют на загадочную сломанную гитару и на
разбившуюся крысу, недвижно лежащую в овале света... по
двору несется слабый вихрь... маленькие белые цветы из бу-
маги расцветают над обломками и исчезают во тьме, слов-
но призрачные пальцы собирают букет... “Diablero...” -
бормочет юный охранник... все трое крестятся...
О
СП
Сцеха Xiuetaii
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
Из затемнения прошлой ночи навстречу красн&белосинему в
змею, живому и лучистому в латунном июльском небе, летящему высоко..\
Т5На носки, мои отважные студенты; можете вы — на основе изуче.
сказать, Что Не Так С Этой Картиной? Рассмотрите поближе... (бумажный
человечек весело наклоняется и выпрямляется, взад-вперед, взад-вперед, наслажда-
ясь степенным морским бризом...) Не то чтобы это был какой-нибудь безли-
кий воздушный змей; смотрите на него скорее как на ущербный^п^,г (
символ так называемого свободного полета сентиментальной нации, как на класси’,
ческую двадцатипятицентовую двойную наклейку с традиционными вертикальны-1
ми красными и белыми полосами на нижней половине и гордой лелянкоу ярких
звезд, рассыпанных по синей ткани половины верхней... Вели-де^
кий Американский Воздушный Змей, он вдвойне велик в нашем
ибо славит ссыльную Четверку в чужом поднебесье...
Мы слышим: шумит внизу прибой, кричат морские птицы, где-то далеко желчную версию
“ЗВЕЗД И ПОЛОС НАВСЕГДА* распарывает тромбон. Устремясь вниз по лееру воздушно-
го змея, мы наблюдаем эффектный даже для Мексики морской пейзаж. Закатное
солнце льет расплавленную медь лучей по водной зыби в леденцовую бухточку, запертую в
трех стенах иссинячерных скал. Эффект, несмотря ни на что, более чем реальный: бух- :
точка и прибой обсыпаны огромными каменными блоками, гигантскими 10-, 15- и
20-футовыми рукотворными кубами цвета чернослива... Подобно заброшенным иг-
рушкам беспечного великана, они свалены на песке и в воде под любыми углами; образуе-
мая кубами бессвязная тропа исчезает в океане. Громадные блоки свидетельствуют о прошлой
попытке обуздать громокипение морей в сезон штормов, дабы, ПуэртоСанкто принимал короб
ли в любую погоду Первая же сильная буря разметала честолюбивые замыслы столь убе-
дительно, что никогда больше пуэрт&санктиане не лелеяли надежды стать морскими
владыками - но руины все еще предостерегают будущее против высокомерия (один из кам-
ней украшен блекнущей насмешкой: “ТУТ БЫЛ ГАД КИНГ КОНГ — НИ ДНА НИ ПО-
ДРУЖКИ”); сейчас, при низком приливе, на них хорошо собирать моллюсков.
Средь отекающих водорослями монолитов Квистон, все еще выряженный в ныне изодран-
ную леопардово-фланелевую пижаму бредет с ведром в руке за Клодом и помогает Забою собирать £•
в лужах гигантских моллюсков, которых Клод выковыривает саперной лопаткой. Их голоса
рвутся и дрейфуют, мешаясь с шумом прибоя и Джоном Филипом Сузой1: “и все-таки ты дол-
жен признать, что он...”, “может казаться, что он преуспел, Клод, но...” “подожди, ты еще
не слышал о другой его затее...” Голоса сходят на нет, когда мы взлетаем вверх по лееру
над бухтой туда, где Бетси с Бланш поддерживают огонь у затененной одеялами на пруть-
ях спальной площадки. В тени на песке дремлют Калеб и два малыша, Бетси отгоняет рукой дым:
“Разве не все закинулись?” “Кроме детей”. “И Макгилликадци...”
Тромбон дудит ближе, доносится рев мотоцикла.
Леер ведет нас вниз на верхушки скал, где припаркованы: автобус, “бьюик3*, фургон Сэнди W
уку и микроавтобус Мэри Микрограм. Мэри Микрограм на мотоцикле М’келы выписывает медленные _
Джон Филип Суза (1854-1932)-американский композитор и дирижер,
прозванный “королем маршей”; именно он написал марш “Звезды и полосы навсегда” (1897).
о
№
круги по иссинячерному плоскогорью, трепещут укрепленные на спинке для пассажира
флаги, В центре круга замер по стойке смирно Хват в шортах цвета хаки и высоких
ботинках, воздев очи горе и дуя в тромбон, любезно наставленный на дергающегося змея...
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
Вдвойне пристально вглядитесь в этого патриотического притворщика:
в нем заключен последний и самый важный урок нашего курса. Обнаружите
аэродинамический просчет — узнаете все о путах, благодаря которым
студенты-авиаторы (кроме только самых отважных) не могут оторваться
от иллюзии. Осильте ошибку Великого Американского Воздушного Змея — и кры-
лья диплома, считайте, у вас за плечами...
Леер змея в конце концов приводит нас к удочке Хулихена, который, блестя голым тор-
сом, крутит изо всех сил катушку, кричит и возбужденно носится тудасюда по краю утеса,
паясничая ради Шерри и двух детей Сэнди Поуку, что таращатся на него с безопасного рассто-
яния. Он показывает детворе фарс про рыбака, подцепившего рыбу в небе, и одновременно разъ-
ясняет эзотерические хитросплетения сюжета для взрослой аудитории. Взрослая аудитория
состоит из Сэнди Поуку, что цепляет его локоть и ловит его слова, нацелившись на этот
раз быть членам команды. Она ходит за ним по пятам-улыбка до ушей, блаженная вера,
понимающие звукоизвержения, - и крышу ее сносит как никогда раньше: “Хуля, Хуля, Ху-
ля, Хуля-Хуля”... в черных трусах, лифчике и черной же кружевной мантилье, бренча на
крошечной мандолине, инкрустированной жемчугом... “солнце пошло на заход; спу- /с
стись со мной, поглядим на океан”... бренъблям. “Нет времени, душа моя, — вор
чит он, борясь с катушкой. — Улов всей моей жизни должен коснуться земли, пусть
даже — уфф! уфф! — безрассудное сверхчеловеческое хемингуёвое тщание
дробит мое сердце. Кроме того, зачем бы? Мы и так знаем, что прибой на месте .
Море гремит, Хулихен крутит, Сэнди закатывает глаза и фонтанирует за ним сле-
09
дом: “Насколько безопаснее ошушреп себя женщина, когда редом — мужчина с
Блям. Мимо марширует Хват, вспоминающий обрубки маршей, которые играл его ор
кестр в средней шкале. Хулихен указывает на него локтем: “Вам туда, мисс Поуку,
Хват свое дело знает. Определенно! Ободряющий звукоряд взамен типа ва—
шего хохотливого хищного херомерия... Но — нет, нет, нет. Хулихен, ты дебил;
она ж выбьет из тебя дурь в два счета”. Улыбаясь ей “Как это вы верно подметили,
мисс Поуку, про настоящих мужчин и женщин...”
Хват умаршировывает прочь мимо “бьюика”, мимо празднокатающегося мотоцикла, мимо
раздолбанного фургона Сэнди, на переднем сиденье которого сидит Макгилликадди в грязной белой
рубашке и сморщенном галстуке, пьяный и мрачный. Наклонившись к окну кабины, Бегема на-
ставляет на него палец: “Шесть: оно ослабляет оковы сознания, в отличие от алкого-
ля, который ослабляет только ремень на брюках, чтоб в них поместился пивной
животик...” “Съешь мои трусы, Бехума, бухло ослабило столько оков, что всем
твоим психоделическим цветочным таблеткам за ним не угнаться”. “И причина
номер семь, Макгилликадди: оно распахивает душу там, где алкоголь распахива-
ет лишь ширинку”. Макгилликадди нацепляет темные очки, отхлебывает виски и да-
рит ей улыбку: “Дай допить выпивку — и обломай зубы о мой краник, мисс Цветик-
Анальгетик, хи-хи-хи...”
...мимо “фольксвагена”, дудя в сторону площадки
тылу автобуса, на которой Ястребник и М'кела установи- IrF»
ли звуковую аппаратуру Барабаны, усилители, микрофоны, даже электрическое пиана
но-все подключено к большому красному силовому кабелю, что ведет к генератору
установленному на задней площадке. Рекс Май, потея и краснея от злости,
шенно пробует включить газовый двигатель в половину лошадиной си-
лы, от которого запускается генератор; он наматывает, дергает, пе-
ренаматывает и снова дергает шнур стартера. Дуремар наблюдает
за ним, оберегая от капелек пота свой новенький, с иголочки прикид желтой за-
£
мши и с серебряными вставками, купленный в Гвадалахаре Сэнди, оделяет Рекса поддерж^^^^^.
кой, советом и водопадом животно-дружеского сочувствия: “Отлично, Рекс. Дерни
его за хвост как следует! — Фррытт! путтапуу... — Самую чуууточку потише...”
На крыше автобуса - Мики Прозаик, закованный в основательную броню киноап
ры: частью старой, частью мошеннически добытой на днях Макгилликадди. Мики стоит,
благородно осанясъ, на нем новые пижонские наушники с антеннами, что выпирают двумя
рожками, и направляющее свет зубоврачебное зеркальце на лбу, в одной руке его блестит слов-
но копье, длинный алюминиевый микрофонный штатив, другая держит, словно щит, букси-
рованный 16-миллиметровый “Аурикон” на плечевой подставке, подключенный через звуковой синх-
рокабель к новехонькому магнитофону “Награ”, что закреплен на черном кожаном батарейном
поясе на талии. Мики покачивается на своем металлическом жеребце словно неоновый ры-
царь, готовый усмирить огненное дыханье куда более жаркого языческого дня... как^^^^
только сумеет постичь принципы работы проклятого нового пижонского японск^^^^
го фотометра: “Клод! Клод разберется, он однажды базировался в Токио. Он уймет засранца.
Клод!..” Разворачиваясь к морю и настраивая зубоврачебное зеркальце, он удлиняет тени гигантских^
блоков отраженным лучом: “Найти бы его прежде, чем он отключится...”
КЛОД (скребясь в лужах). А что он отмочил потом — знаешь?
ЗАБОЙ (слушает Клода, оставив моллюсков Квистону). Брат, я, блядь, не понимаю, ты
мне все это рассказываешь — или я уже в отключке!
КЛОД: Потом, после открытого письма в “Хронику”, в котором он пригла-
сил всех революционеров Калифорнии...
ЗАБОЙ: Какихещереволюционеров? Что он себе?..
КЛОД: Из списка предельно выдающихся гостей, в который вошли, понятно,
не только Ангелы, Черное Братство и Студенческий совет Беркли, но и
кие группы, как Сьерра-клуб, и АСГС1... примкнуть к нему... к нам... к тому, что
тут будет 13 августа... а это, если ты не заметил, пятница, тринадцатое.
О<
н
к
собраться на стадионе “Поло Гфаундз” в парке Золотые Ворота без деся-
ти шесть вечера, потому что в шесть вечера будет официально объявле-
на Новая Революционная Война. За десять минут все должны сверить
часы и приготовиться к штурму.
ЗАБОЙ: И что он планирует штурмовать с отрядом в десять тысяч придурков
Сосалито?
КЛОД: На какую территорию мы нацелились в первую очередь — пока
покрыто мраком тайны. Так покрыто, что даже Большая Пчелка ничего не
знает... В любом случае, уведомив Сан-Франциско о созыве собрания, он
также известил через Объединенное Телеграфное Агентство Эдгара Гуве-
ра — написал, что пересечет границу Штатов в полдень субботы 11 июля.
ЗАБОЙ: Боже правый!
КЛОД: ...то есть ровно через неделю, и пусть, мол, ФБР попробует его сцапать...
ЗАБОЙ: Боже правый и левый! Он не написал, где именно перейдет границу, нет?
КЛОД: Нет, только время сообщил. Но и при таком раскладе я сказал бы, что
он, мягко говоря, открыл козыри. Мягко говоря.
ЗАБОЙ: Лучше бы ему принять успокоительное. А та ночка, когда он стрелял
молниями? На хрен его. На хуй! Бред собачий, вот что это такое. Эй,
Квистон, дай-ка мне ведро...
КВИСТОН: Я сам.
КЛОД: Да уж, звучит бредово. Но бог его знает. Ты говорил с ним по душам? Выслушай
его — и ты поймешь, о чем я: многое из того, что он говорит, кажется бредом, но
звучат его слова... неслабо.
1 Сьерра-клуб —американская природоохранная организация, основанная в 1892 г. АС ГС (Аме-
риканский Союз Гражданских Свобод) - организация социалистов-пацифистов, создана в 1920 г.
Расширила впоследствии сферу своей деятельности защитой конституционных и гражданских прав.
о
ЗАБОЙ: Я свой план по чистому безумию перев^сХхнил еще в “Ангелах”, спа-
сибо. На его месте я бы выражался поделикатнее и побольше думал бы од
ним местом...
ИСТОН: Забой, черт подери, отцепись от ведра!
АБЪЙ (замечая, что Квистон насупился): Фигассе, Попутт; ты, наверно, п
же ebo ребенок ожесточился!
КВИСТОН: Он в тысячу раз умнее тебя — и стреляет не только молниями! Отд
мне моллюсков! Он велел мне принести ему моллюсков, он... он... он...
КЛОД: Квистон, я думал, твоя мать сказала тебе ни в коем случае не глотать®64^*
кислоту.
КВИСТОН (его сердитость тут же сменяет самодовольная усмешка): Я пошел за ним, ко- У
гда он поднялся на скалы, чтоб переодеться. U
КЛОД: И ты как пай-мальчик посмотрел, что у него в карманах. Сколько ты проглотил?
КВИСТОН: Только две маленьких.
ЗАБОЙ: Боже правый и левый! Вот что, брат, цци-ка ты прямо вперед и неси своих
моллюсков, (глядит на мальчика, волочащего ведроУьозз^ску; качает головой) Как ты
думаешь, что мы будем делать после того, как захватим Сосадцто?
КЛОД: Сила духа, старина, (смеется, хлопая Забоя по спине; они ии^
гают следом за мальчиком) Десять тысяч придурков — это не хухры-мухры...
У генератора Рекс Май изготавливается, сосредотачивается, затем дергает за
шнур стартера. Фррут-апу-пуф...
ДУРЕМАР: Чуть недотянул, Рекс, самую малость. Фьють! (изгибает бровь
Не знаю, сколько я еще вытерплю...
РЕКС (измученно): Солнце почти село, Дуремар... скоро тебе будет не так жарко.
о
I]
ДУРЕМАР: При всем том, брат... Мне бы присесть перед тем, как мы дернем еще раз, лады
БЕГЕ МА: Рекс, дай Дуремару передохнуть... (вместе сЯстребнйкам и Мкелой она сидит на капоте
фургона, следя то за водевилем “Хулихен и Сэнди Пауку” слева, то за 1енераторным Шоу справа...)
тяжело смотреть на тебя в таком темпе.
М’КЕЛА: Да уж, миста Маи... бес-человечно.
РЕКС (сквозь злой пот проступает ухмылка): Дуремар, как думаешь, если я пока подергаю ле-
вой рукой?..
ДУРЕМАР: Понял! Только смотри не передерни то, что будешь дергать правой. А я погляжу...
Раскат смеха с потугой на глумление заставляет фургонную клику обратить внимат^^утесы, где
Сэнди терзает мандолину, а Хулихен крутит леер воздушного змея.
СЭНДИ: Да у тебя стальные нервы!
ХУЛИХЕН: Увы, дорогуша, нервов я в себе не заметил. Даже завалящего, повторю на-
вязчиво.
СЭНДИ: Это мы еще поглядим!!! (она вновь оглушительно смеется - скорее глупо, нежели глумливо...)
МАКГИЛЛИКАДДИ: Боже, смилостивься, услышь это! (он высовывает голову из окна
фургона и видит Шерри, успокаивающую двух маленьких девочек Сэнди...) Я должен увезти отсюда
детей и их мать, чтоб не пришлось потом рыть могилы для самоубийц. • «« J
БЕГЕМА Ничего не случится, Макгилликадди, ты просто закомплексованный паранОИКг^ j
Выкури косяк, чего тебе стоит? Л $ Z
МАКГИЛЛИКАДДИ: Пошла в жопу, Бегема; вы, друзья-глюколовы, уже не в состоянии от-ty-
личить закомплексованность от добросовестности. Z*
БЕГЕМА: Все юристы закомплексованы, а у тебя и вовсе предохранители внутри предохранителей.
Ястребник и М кела гогочут. Хулихен отражает удочкой очередной мандолиновый выпад. Дудит тромбон. Рекс
дергает шнур стартера столь озверело, чтоДуремара в десяти футах от него сбивает с точки опоры...
М ’ КЕЛ А: Полегче со старичком Дуремаром, масса Май. Белым людям не положено трудиться так тяжело.
QO
МАКГИЛЛИКАДДИ: Сэнди! Сэнди Поу-ку!.. Вотще; онаудолбалась. Эй, дети!^^^^^^^^^^^н
Идите и скажите своей матери, что пора ехать, если мы хотим успеть
самолет. Завладейте ее вниманием.
ШЕРРИ: Именно это они и пытаются сделать уже тысячу часов.
МАКГИЛЛИКАДДИ: Боже ж ты мой! Сэн-дии! (выбирается из машины и чуть не па-
дает; его подхватывают Бегема и Ястребник) Спасибо. Пойдемте и завладеем ее (ПУСТО)
вниманием.
БЕГЕМА: Ну-ну. (поддерживает Макгилликадди, пока они вихляют к утесам) Она может
отъехать очень далеко, только вот нет у ней Хулихеновской матерой горно-^Ц
козлиной устойчивости.
ЯСТРЕБНИК: Ей недостает его трип-н-ролльного мастерства.
МАКГИЛЛИКАДДИ: Она раскокается, как елочная игрушка, и ее папаша поднимет на
уши весь округ Ориндж. Сэнди! Сэн-дии! Вотще; она недосягаема. Эй, ребята!
Помогите мне ее обуздать и укротить.
Никто, однако, не трогается с места, и Макгилликадди тоже, Сэнди в этот
миг кажется куда более неодолимой. Она разгорячена спаррингом с Хулихеном; ясно^5^^^
что обуздать и укротить ее безболезненно не удастся. Троица останавливается
же, где и перепуганные дети, и замирает, пораженная статью обоих соперников.
Сэнди осталась в черных лифчике и трусах, ее мантилья опутала мандолину; черное кру-
жево рвалось под Сэндиным яростным бренчаньем, пока инструмент не стал напоми-ьА.
нать взлохмаченного щенка, что пищит, тяфкает и мырчит от беспрерывных щип-
ков и ласок. Над чувствительным кожным покровом Сэнди здорово поработали
москиты, оставив большие кровоподтеки после каждого укуса, отчего
вы до ног изукрашена словно багровыми горошинами размером с
Выказывает надрыв и Хулихен - исцарапанный, потеющ
ий, изничтожающий
пену в уголках губ нетерпеливыми ударами запястий. Одной рукой он все еще сражается с катуш- г
кой и удочкой; другой раздобыл дитячью пластмассовую свистульку в форме ^рохсппного
рожка; он гудит ею как боцман, расставляя знаки препинания в докладе об уженье рыбк^-^С^
в небесной глубине:
ХУЛИХЕН: Да-а-а, мои неусидчивые детки, (твииуу) тридцать два часа и^/"
тридцать две минуты прошло с той секунды, когда я почуял, что '
Битва за Жизнь моего прекраснодушного друга на том конце лес-*
ки прервалась, и тут ни с того ни с сего — эк? ба! — мгновенье спустя '
он дернулся вновь, как раньше, но куда жестче! Полноте, да было ли^Й5? щ
Может... постойте-ка... (поднимается ветер, гоня змея,..) Было! Да! Моего мило- П
го дружка заглотила еще прекраснеедушная рыба... о нет, мой друг, нет!., и битва
продолжилась вновь.
СЭНДИ: Акулы! Молотоглавы. Он всплывает совсем как мой отец — жестко, жестоко-
выйно, а тут течет мой ток, и мой ом ватта хвать! Ом? Этот ватт и есть мой отец!
ХУЛИХЕН: Без омметра мы не можем сказать определенно, что это было за ватт. В этом^й
свете... Может, твой ток колыхался, колебался. Может, это была твоя мать, твой
брат, может, просто близкий друг, который, в конце-то концов, если он близок те-
бе по-настоящему, не стал бы возражать? То-то.
СЭНДИ: Еще кто-то? (она жеманно качает на руках ручную миндалину, прижав
к черной груди: твангеночек.,,) Нет. Никого больше...
ХУЛИХЕН: Мы одни? (с бурлескным леером...) Что же, геенна огненная, милые контак-
ты, мы же...
СЭНДИ: Ты хочешь целоваться, да?
ХУЛИХЕН: На самом деле нет, я не хотел, однако понял: опасности болщей^ем
расстрел, достанет, чтобы разрушить иллюзию.
4
4
cn
tn
о
СЭНДИ: Я-йййгхо?
БЕГЕМА: Хе-хе. После столь близкого к ому удара ее маленькие милые контакты должно подзамкнуть.
МАКГИЛЛИКАДДИ: Это ненадолго. Берем ее... Rend
СЭНДИ (выплывая из секундного тупика в потопе слез): О, как ты прав. Я виновата, я так
новата. Так, так, так виновата... ЗДвйвуе.
ХУЛИХЕН: Конечно, мы в курсе, что мы умнее этого оперного придурка, испанца 1Ьн-£Ь|де|щт
салеса; мы не бросаемся на Кармен каждую вторую неделю. Нетушки. Даже если в нагрузи
ку дадут Камиллу и немного умирающих бабочек...
СЭНДИ: Да! Да! Теперь я вижу. Мои глаза...
ХУЛИХЕН: Да, твои глаза — вот в чем вопрос. Все эти подъемы-спуски вверх-вниз
по лестнице, кринолины и растительность на лице, понимаешь ли, бурление-
схождение, а потом развал... Черт побери, женщина... Устрашенная пустота
порождает дутый фасад, чтоб накормить страх, хотя мы все всё равно пони-
маем, что страх не накормить... разве что порой, временно... но насы-
щать его придется вечно!
СЭНДИ (поет): Что получишь ты, коль от любви занемог?..1
ХУЛИХЕН (подхватывая мелодию): Две зеленые марки и ржавый пирог... Однако же приободримся. О, Сэн-
ди, я скажу тебе одну вещи стена твоего взгляда надежно хранит от поругания девствен сердце-
вину твоей проблемы... никто не знает, о чем ты на самом деле думаешь!
СЭНДИ: Опять! Время делать крылья, да? Крылышком бяк-бяк? (одаряя по стру-
нам, она наставляет гриф инструмента на тугую джинсу Хулихеновой промежно-
сти) Все, что ты сказал, ты сказал из-за бяк-бяк, правда же? Открыв-
шись... о, это пушка!
ХУЛИХЕН: Это не он, дорогуша, это...
СЭНДИ: Это пушка! Ты дал мне пистолет?
O>
Cjx
ХУЛИХЕН: В общем, да, ты права. Пистолет, Те старые одноразовые пушки 44
калибра славились своей ненадежностью в критические моменты, когда
было не до жиру...
СЭНДИ: ЖИРУ?!! (прижимая мандолину к животику и перегибаясь через нее в агонии)^ ___
Вот теперь она погибла, загнав в лоно паука, что плетет из лески тенета. Сэр!Таша удай
ваша катушка удовлетворят...
ХУЛИХЕН: Погоди. Давай лучше найдем компромисс...
СЭНДИ: Твое лоно или мое?
ХУЛИХЕН: Ты должна бы уже понимать, что ты не Грейс Келли и н<
училась ни в Брин-Море, ни даже в Суортморе. Смахивает скорее
на госунивер Сан-Хосе. Или на Рид. Точно, ты родом из Рида2...
СЭНДИ: О, воспоминания, пальма-матерь, сборища виффенпуфов3..
ХУЛИХЕН: Жаркие записи в телефонных будках...
СЭНДИ: Признаюсь, это единственное место в кампусе, где можно быстро по-
лучить сдачу, не говоря уже о... Что? (ее внимание привлекает один из плачущих
детей) Нет, дорогой, только не сейчас... (шутливо наставляет на ребенка мандо-
лину) Мамочка разговаривает...
ХУЛИХЕН (он настолько шокирован ее черствым ответом, что прекращает косить подПуче-
2
Строка из песни “Я никогда больше не влюблюсь” Берта Бакарэка, которую пел
Бобби Джентри.
Грейс Келли (1929-1982) — американская актриса из великосветской семьи
(ее отец был миллионером и олимпийским чемпионом), вышедшая замуж за
принца Монако. Брин-Мор и Суортмор - элитарные женские коллед-
жи в Пенсильвании. Рид- колледж в Портленде, штат Орегон.
Виффенпуфы - мужская студенческая капелла в Йельско
университете, существует с 1909 г.
3
ю
глаза1 и говорит с ней прямо) Неудивительно, что чувство вины разделало тебя под орех. Сэндиу^
то, как ты...
СЭНДИ: ПЖАЛЛСТА! (ееужасает перемена тона) ПОЖАЛУЙСТА пожалуйста пожалуйста. Я очень-
очень хочу остаться ЗДЕСЬ...
ХУЛИХЕН (быстро возвращаясь к смешливым интонациям) Ах, ах, ах,
тавьте...
СЭНДИ: И оставлю. Буду хранить, пока оно не постареет^не стан
привычным и удобным.
ХУЛИХЕН: Прости и помилуй, это ж будет
мим собой, разве нет? омия!
Хулихен дует в свистульку) Уйдите, девушка; я
тварь...
МАКГИЛЛИКАДДИ: Сэнди, черт возьми, сейчас же пойдем со мной...
СЭНДИ: О, сэр, не приближайтесь, или я ударю первой!
МАКГИЛЛИКАДДИ (резво отступая) Бегема, почему твой бес
вождь со всем этим не разберется? Дурь ей дал он!
БЕГЕМА Она стала такой задолго до сегодняшнего, да и вообще до любо-
го приема кислоты... разве что поэзии было поменьше. А где он, так
его растак?
РЕКС (появляясь из-за зада автобуса) Верно. Где он? Это он велел
бить лампочки и гитары через два часа. Вот пусть и врубает
МИКИ (с крыши автобуса) Может, он знает, как зарядить “Натру”
БЕГЕМА (кричит в сторону пляжа) Ребята, вы Вождя не видали?
БЕТСИ: Мы не видали никого, кроме моллюсков.
Си
ио
изег
На песке перед костром Бетси с Квистоном выложили узор из моллюсков.
Бланш и Забой ведут двух детей по крутой дорожке на вершину утеса, Клод
гост Калебу который нетвердо стоит на ногах...
КВИСТОН (роняя палочки в хлипкое пламя вокруг ведра) Эта вода закипит чер
рес тыщщу ле-ет...
БЕГЕМА (кричит) Тут заглючило Сэнди Поуку, ее дети орут, и нам хотелось
бы знать...
БЕТСИ: Я схожу за ним. Квистон, ты пойдешь со мной.
КВИСТОН (вдруг смущается) Эта вода... и моллюски... папа сказал...
БЕТСИ: Пойдем уже... (берет его за руку) Вечереет, все остальные уже наверху.
КВИСТОН: Я... я... я... (глядит на руку) Эти моллюски... папа сказал... ?!?
БЕТСИ: Квис-тон...
Квистон готов расплакаться, когда из бухты доносится апокрифический крик.
“Пусть парень останется”. Все оборачиваются. Дебори стЬцт на вершине огромного
блока “Года Кинг Канга” весь в изумительнейшем белом: белые оЬщинки, белое трико,
пояс, рубашка... с плеч его спадает белая накидка...
БЕГЕМА (тихо присвистывая) Так вот что Бетси шила втайне от всех.
ДЕБОРИ: Квистон, когда вода закипит, положи моллюсков и поди
ся. Сможешь не обжечься?
КВИСТОН: Да, папа, смогу.
ДЕБОРИ: Молодчина. Подожди, пока не закипит вода. Поднимайся, Бет-
си; время начинать шоу.
1 Пучеглаз — персонаж комиксов и мультфильмов (с 1929 г.), особенно популярных в 1930-е it.,
смешной пучеглазый морячок, обладавший способностью превращаться в суперсилача всякий раз, когда съедал
банку консервированного шпината. Хуцожник Элзи Крислер Сигар.
СП
ел
От камня он возвращается к утесу - гибок и безупречен, как цирковой акробат. Занов
шенный накидкой, он словно плывет по отвесной стене утеса, успевая забраться наверх и подать подо-
шедшей Бетси руку Дуремар говорит первым...
ДУРЕМАР (энергично тряся руку Дебори): Вождь, я и не думал, что ты такой.
ДЕБОРИ: Теперь... (перебив аплодисменты в честь его наряда, поворачивается и видит
она роняет изуродованный инструмент, по ноге ее бежит струйка мочи). Финал, всеконченб/?
СЭНДИ: Кончено, да. Как кровь по мосту, как...
ДЕБОРИ: Сэнди, ты такая потому, что ни к чему не привязана. От твоу
их дурных прыжков из одной крайности в другую нам нет ника-у
кой пользы, сколько бы ты ни изображала нашу сестру. Я... I
СЭНДИ: Вот оно! Струя! Фонтан белой: прыгнешь смело — будешь ц
лой ух! целой ух! це!..
ДЕБОРИ: Нет, это не оно. Абсолютно. И думать забудь.
ХУЛИХЕН (размахивая и дергая удочкой за спиной): Я не так туп, чтоб игра'
с ней в бирюльки, Вождь. Я все твердил себе: “Не нападай ты ср<?воими выпа-
дами, придурок Хулихен!” Но мне правда казалось, что pacijaX не идет на спад... и
что я чуть было не спас остатки человечности, что гнэвдались в этих развалинах,
чуть было не спас...
СЭНДИ: Соскочил с соска? (трепеща на ветру) Твоя пушка не хочет брать меня на муш
ку. Ищи теперь подколку в точке члена.
БЕГЕМА: Сплошной туман вместо порнографии.
ДЕБОРИ (отстегивая накидку): Сэнди, забирай своих детей, садись в машину к N
ликадди и поезжай домой...
КЛОД: Или в Боливию к Вайнштейну, если ты того желаешь
ДЕБОРИ: Домой, Сэнди... поезжай домой, (драпируя накидкой ее дрожащие плечи)
ел
'<И;.
СЭНДИ: Я понимаю, на что ты отважился, но все ушло вместе с XVI веком...
Дебори застыл, глядит на нее, но не отвечает. Все внимание приковано к ней. Хулихен открыв^
етрот, чтоб разрядить обстановку, но Дебори, подняв палец, просит его молчать.
СЭНДИ: Мы... мы запорем фалангу и заборем змею, мы к победе уедем, посто-
яв на краю. А потом мы, потом мы...
Напряжение нарастает, уже почти слышим его треск; вдруг Сэнди со всхлипом
облегчения застегивает накидку и роняет голову на грудь...
СЭНДИ: Я даже не принимала кислоту, я ее выбросила. Простите. Я пойду...
(она оглядывается на Дебори: слезы в глазах, вменяемая улыбка) В этих водах
очень не хватает молотоглавых акул...
Все помогают ей усадить детей в машину к Макгилликадди. Все машут ей на про-
щанье и провожают взглядом фургон, пока он с медлительностью катафалка отбывает
по каменистой дороге на темнеющий восток. Молчание, установленное отъездом Сэнди,
внезапно нарушается двигателем, что завелся после рывка: фрррып^пппт-пРРРР!.. со
щелчком загораются разноцветные нити, прочищают глотки
пили. Ястребник срывается с места, чтоб успеть убавить громкость
того, как заводка вырубит колонки. Пока он успокаивает тонику
дит из-за автобуса, вытирая руки белым носовым платком...
РЕКС: Первый раз на полярной орбите1.
ДЕБОРИ: Все в наших руках.
Ухмыляясь, они глядят друг на друга - старые друзья, воссоединившиеся вновь - и \ \
с цветущим видом идут вместе со всеми остальными к пульсирующей груде ап1™*'1- ’ 4 * 1 ** •
туры... оставляя позади лишь Хулихена, который не в состоянии
титъ на землю своего любимца: все натяжней гудит бечевка yq порывистом,
Полярная орбита — орбита, проходящая над обоими географическими полюсами Земли.
Ci
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
Наконец-то огрех очевиден. Да и что могло
высоко ни забрался бы Воздушный Змей, нельзя сказать, что это полет в пря-
мом смысле слова, покуда Змей прицеплен к земле... (и снова мы скользим вверх
по лееру к Воздушному Змею, что отчаянно содрогается на ветру) Совершенно вер^
но: прежде чем поступить в вольное поднебесье, вы обязаны отсечь п
нее заблуждение, разрубить крепкий узел приземленной политики — сенти-
ментальную, пагубную и, что хуже всего, излишнюю Привязь Сострадания.
Бросьте осторожность и себя на ветер — и режьте! Пересильте вековое на-
дувательство: прервите старую Линию Партии, твердящей, будто ваш полет должн
связать сердечной нитью с Матерью-Землей, дабы хранить вас от дыхания небес!
Нить протяженная есть ложь, цивилизаторская уловка, призванная заставитьWc п</
верить: Воздушный Змей сам по себе не летуч, ему положено бытьлетомым. И н£д£йте
себя обмануть личинам и вариациям; какую бы форму ни приняла связь —
будь то мягкие путы из нежнейшего льна милосердия или плетеные жилы
голубейшей мечты — это все та же старая Линия Партии. Сведите ее на нет!
(еще мгновение бумажная игрушка, яростно трясясь, сопротивляется ветру, затем
ломаются на пересечении, там, где закреплен леер, рейки, и Воздушный Змей схло-
пывается) Сведите ее на нет — или она сведет на нет вас.
Змей уносится вниз к пасмурному морю, и мы слышим слетающие с осве-
щенной каменной губы первые трели настраиваемых инструментов, поддер-
живаемые усиленным воплем Клода: “ВАШ КАПИТАН НА СВЯЗИ...”
Трам! Трам! “РЕЙС НОМЕР СЕМЬ ЧЕТЫРЕ ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТЬ К
ВЗЛЕТУ ГОТОВ; ПОЖАЛУЙСТА, ПРИСТЕГНИТЕ ОГНИ”. Трам трам
трам! Другие инструменты присовокупляются, и звук изливается в багровеющее навечерие.
Небо все еще чисто, однако вдали на побережье к югу от бухты мерцающие сумер-
ки обнаруживают первые приметы горбатого стада грозовых туч...
МЕДЛЕННО ПРОСТУПАЕТ: Хулихен, который потерянно крутит катушку, волоча
утопший каркас воздушного змея вверх по утесу, и кричит через плечо в прореху эле-
ктронного шума: “Друзья, его прикончили акулы” ...воздевая к небу перепачкан-
ный остов: “Я зашел слишком далеко...”
ПЕРЕХОД К: рукам М’келы, что поглаживают барабаны, пробуя их на
ощупь, не начиная еще играть... он поджимает губы... с кислой миной обво-
дит глазами коллектив, смотрит на Клода, что бренчит на гитаре и вы-
шагивает взад-вперед на негнущихся ногах, на Рекса, что колотит по удар
ной установке, как если бы это был помятый бампер, на Мэри
Микрограм, что за копной волос теребит губами варган, на Бланш, что
месит электрическое пианино, на Хвата, что лижет трубу как заправ-
ский старшина... на Дебори, опрятного что твой молочник, вытаскивОг
ющего ноты из грифа прозрачной пластиковой гитары, словно бы их по-
ложила туда прошлой ночью домохозяйка, пожелавшая заказать на
выходные одну только сметану... и вот с другой стороны гвалта М'кела
смотрит на своего двойника-навахо: Сэмюэла Ястребника.
Ястребник пока что не играет. Он сидит и бережно нянчит
свой большой пустотелый “гибсон”, морщась под привычной бомбеж-
кой Друго-Животного несообразна. Он дергается и хмурится, отчего М'кела не
может не улыбнуться. Ухмылка его становится все шире и светлее, и вот уже руки
похлопывают мягко по тишайшей кромке самого маленького бонго...
МЕДЛЕННО ПРОСТУПАЕТ: темнеющее небо... в последнем
девых облаков, ано маячит все ближе, подхлестываемое ветром, и черное мореусеивается пеной изнеможения...
кучево-дож-
CJT
QO
M E ДЛ E H НО ПР О СТУ П АЮТ: Забой и Бегема, которые, съежившись в укрытии скалы, пытаются
курить косяк, Бегема сосет сигарету а Забой исчиркивает одну гасимую ветром спичку за dpy-jf
гой, В конце концов Бегема вынимает косяк изо рта и сует его меж губ Забоя: “Дай-ка мне
спички».” Она сдирает шершавую полоску и зажигает ею весь коробок: “Есть вещи, кото-
рым нужно нежное прикосновение женской руки”, — говорит она Забою, тыча пла-
мя ему под нос. Забой раскуривает косяк и вручает его Бегеме: “В таком случае предоста-
вим женской руке честь...” После непротяжной затяжки Бегема становится на
колени и подносит сияющий косячный кончик к средоточию трех перекрученных ракет-
ных запалов: “А это за Мамочку...” — и подается назад, когда ракеты прорастают ог-
нем и распускают в холке тучи-вожака алые, золотые, изумрудно-зеленые цветы.,,
ПЕРЕХОД К: Ястребнику что воздел благодарные очи, утешаясь наконец зрелищем%ъ^£
фейерверков: “Слава богу...” К: Клоду, целующему микрофон: “Если вы, ребят^£
выглянете в окна по левому борту самолета, заметите отблеск ярких огнёиГ
Лас-Вегаса после закрытия хуля ля!” К: согласно кивающему Дебори, сигналящему |
Хвату, раскачивающейся Бланш, М’келе, который смеется, запрокинув голову, и начи-
нает с кислой решимостью вбивать податливокапризный ритм в Рексово
машиностроительное грохотанье,,. -bL—
БЫСТРАЯ ПАНОРАМА: Забой прикладывает косяк к связке перекрученных запалов уже четырех ракет:
“Оки-токи... а это за Папочку!” Фьющщ! - и высвечивается самое подбрюшье к
щегося поверху грозового фронта.
ОБРАТНО К: Ястребнику: забывшись, он наблюдает за небдпредставлением, котороемы
дим в отражении в его очках... К: его гитаре, которая, кажется, начала играть свой соб-/Д}'
ственный аккорд. Зачинается волшебство; по добавлении музыки Ястребника бесформен- /[
ноя какофония внезапно течет ртутью к гармонии, даже к мелодии... 1
O>
Cjr
О
ПЕРЕХОД К: Дебори, который слушает, кивает, нагибается к микрофону и выводит обаятет?
ным, таинственным голосом: “Я с негодного детства был в курсе молвы...” (“Уу. Ха^Д^
Уухаха,-подпеваетКлод. — Динь. Динь. Дидл-бидл финьфинь...”) “Знал теорию я
белокрылой совы...” (К Клоду присоединяется Хулихен: “Уу. Ха. Уу ха ха”, - сбиваясь на имитацию
музыкальных автоматов 50-х: “Динь. Динь. Олло олло бингбэнг”.) “Что ночною порой суц над
крысой вершит...” (“Уу. Ха. Над крысой вершит...”) “Грянет молнией вниз—и пи-
щит паразит!” (“...уууу. Ииии. Визжит паразит”.) “Ты, грызун со значком! Ты, се-
натор с хвостом! Грызуны-генералы и весь Пентагон!” (“Пента олло олло гон...”) “Тайный
выпад — и когтем своим как бичом правых крыс поражает крылатый закон!”
ПЕРЕХОД К: Бегеме и Забою у скалы. “Слышится мне, - говорит Бегема, прислушиваясь к к
печальному тексту, - что кое-кто собирается сделать кое-что с муниципалите-Д 7^
том — кое-что такое, чего ты никогда не сделал бы”. Забой передает ей косяк и
бавляет, затаив дыхание: “Я бы лучше пошел воевать с Сосалито...” Бегема нагиба-
ется к грозди пяти ракет; мы слышим пение Дебори: “Я с бездарного детства не
знал лучше слов...” (“Не. Знал. Не знал лучше слов”) “Чем неистовый криквеч-
но бдительных сов!” Бегема поджигает запалы... “Это для Вождя...” - а Д
поет: “Приговоры гадюк и вердикты орлов...” ФЬЮЩЩ! пять огневых завитков
вверчиваются в облако... “Дайте мне молоток от дрянных грызунов!” - и ко
ВЗЫММ! одновременно с пятью салютами, которые теперь глядятся карликами, и одна
временно с собственным близким громовым раскатом хлещет по вздымающимся головам- у
наковальням двух бурлящих облаков молния. Музыка запинается в благоговении пред
внеплановой пиротехникой, но Дебори пришпоривает музыкантов аккордами, которые
его руки-хлысты выбивают из прозрачной гитары: “Дайте зубы и когти, и жала удар...1
(“Уу. Ха. Уу ха ха...”) “Дайте мстящий совиный внезапный кошмар;” (“Динь. Динь.
Олле олле шмаль шмаль”.) “Дайте злого мустанга и праведный кольт!” Пришпоривая, доводя
о
СП
о
до бессознательного крещендо,,. “Дайте... громы и молнии в тысячи вольт!^
И вновь - по сигналу: KorPA-A - ККК!
И будто сам прибой волноплещет, а готический ветер одобрительно топает, свис-
тит и воет.
Забой не спеша затягивается бекасом и передает его Бегеме, что стоит перед ним: “По-
святим шестизарядник Чудесам Природы? Что скажешь?..” Но никто не выдергивает
окурок у него из руки. Он разворачивается и видит, что Бегема в некоем религиозном экста-
зе переживает спазмы забвения, ее глаза остекленели, она подняла руки и колышется в
стижимам музыкальном ритме. Забой очарован: “Эй, чуваки, гляньте-ка”, - кричит он,
огибая большую скалу, - и обнаруживает, что все остальные равно оцепенели, их глаза слов-
но подернулись пленкой, они колышутся, поют, удаляются в трип со своими инструмента-
ми... все, за исключением Дебори. Глаза Дебори открыты и сверкают во вспышках синебело-8
го света, что, кажется, повинуется движениям его рук, точно смиренные Школьники по его^
команде прыгают, сияя, на закрепленные за ними места, “Полный отпад!” По мере то-
го как Забой познает ситуацию, он вынужден признать свое поражение и даже повторя-
ет: “Полный, мать вашу, от...” - и замирает с дурацкой ухмылкой, пожатием плеч поз- ’
валяет глазам постепенно расфокусироваться и опускает поднятые было руки перед
творящимся вокруг ритуалом.
Молнии сверкают, гром гремит, прибой бьется, Друзья Животных стенают в хаосе^ц
катаклизма, но Дебори безраздельно царит над ними, направляя все призванные энергии и жон-
глируя ими с беспощадной сноровкой, указывая, худа бьет: “Горуправа Фриско...’
Вэмм!“Белый Дом...” Взымм! “Пентагон...” Вэмма-кракка-Дзэнн! - плавно двигаясь
над скалами в танце, который частью тайцзи, частью изометрические упражнения, чемДЦк
тью - кислотная ‘Расхаживая с барбекю*. Он смеется, звенит гитарой и скачет над
бахвалясь уже совсем лихорадочно: “Но сначала, перед Пентагоном, я заплачу по личным
счетам. И начну я с тебя, офицер О’Коннел, нетерпимый воинственный плоскосто-
О
СП
л
пый дурак с заплесневелыми мозгами! Легкий толчок, незаметное
ние — и ты мертвец!..” Он щелкает пальцами для более выразительной малниеноо-^
носми... “А теперь Ваша Честь Сайрус Адер, свирепый ханжа... Выйдете из
ла суда навстречу ядерной катаракте — или получите сердечный приступ на :
заседании? Никто не знает, есть ли предел моим силам...” Он бьет кулаком воздух!
Изогнутое копье электрической энергии выбивает одинокую юкку из ее гнезда на северных
она загорается и падает в море. (Не донесся ли до нас при ее падении еле слышный почти
крик ?) “Не будем забывать и о Ящерице. Вы не встречались с Ящерицей, Друзья Жи
ных, но, бьюсь об заклад, его расплата порадует вас не меньше моего. Черт прижмиГ^
Сверкает молния, нарастает музыка, колышутся люди... даже Хулихен, даже Бетси, сидя
щая с детьми на одеяле, даже Мики Прозаик на крыше автобуса - кинопленка, корчась, вы
зает из кассеты камеры на его плече, магнитофонная пленка выкипает из магнитофона
на его бедре, Дебори все болтает и болтает, время от времени бросая через
чо конгениальные комментарии, но на деле он забыл о Друзьях Животных так же, как
забыли обо всем, кроме его слов и музыки: “Друзья, мы жили в подполье охрененно дол-
го и наш мозг омертвел. Теперь мы отправляемся на прогулку. Что думаешь,
Пчелка? Никаких больше юридических перебранок. Что думаешь, Хулихен? Зеленая
волна отсюда и до выхода? Никаких остановок на обочинах? никаких аварий?”
Бегема не отвечает. Молчит и Хулихен Но мы снова и куда яснее слышим крик - очень человеческий...
ПЕРЕХОД К: глазам Бетси, что наминают открываться; она поворачивает голову и силится рас
шать сквозь прибой и музыку...
БЕТСИ: Слушайте! Прервитесь на секунду...
ДЕБОРИ (всеещеударяя по гитаре): Конечно, великие свершения придут не сразу, &
будем ждать, пока не уверимся в себе, пока не поймем, как и где мы сможем
наиболее действенно приложить свои...
1 "Расхаживая с барбекю” —песня американского джазового трубача, певца и компо-
зитора Луи Дэниэла Армстронга (1900-1971).
БЕТСИ: Тихо! Тихо все!Мне кажется, я что-то слышала...
Музыка мгновенно спотыкается. Все моргают, очухиваясь от рассеянных чар. “
шайте... Слушайте...” — снова говорит им Бетси. В парализованном отрезке времени
слышно лишь прибой, ветер, откатывающийся гром. Затем даже стихии словно зато-,
ивают дыхание, и кто-то ясно кричит: “Папа! Папа, помоги... помоги мне...”
И все срываются к темному краю скалы, впереди - Бетси, она в ужасе кричит:
“КВИИИСТОН!” - и остальные бегут за ней по пятам, безумно ей вторя: “КВИ-
ИИСТОН! КВИИИСТОН!” — м спокойный невозмутимый Дебори не спеша бре-
дет за ними. “Остынь, Бете. С ним все в порядке. Он просто вскарабкался
на какую-нибудь скалу”. Он говорит теплым, обнадеживающим голосом. Даже
сердечным. “Давайте все успокоимся. Мы его найдем”.
Его уверенность гипнотизирует всех, кроме Бетси. Она в отчаянии замирает
Дьяв прав. Квистон как увидел, что начинается прилив, тут же забрался на один пПЪ.
из больших каменных блоков. Теперь он как истинный Цыпа Леопард молит
помощи. Как только мы поймем, где он, парни его оттуда стащат. Эй, Хват?.. Не
притаранишь нам лампу на удлинителе от генератора?” Хват разворачивается,
но его останавливает Дебори: “Хват, не стоит”. Его правая рука взмыла к ночному не-
бу так, будто она сжимает фонарь на ручном электричестве. “Да будет много све-
та”. Для лучшего обзора он спрыгивает на шесть футов на выдающийся из стены уте-
са выступ. “Расступитесь и смотрите. Он застрял на одном из этих блоков...’
Они бросаются врассыпную по утесам, перекрикивая рычащие стихии, ив
голосах их слышится оптимизм Дебори - как только что слышалась тревога
Бетси. Но прилив выше, чем они думали, он дребезжит над вершинами всех блоков,^
кроме нескольких самых больших, и продолжает подниматься, неуместно из-за чего-T^tl
то разъярившись. Под потолком бесконечных молний, простирающихся до горизон^
та, мы видим, что прибой в бухте выше, чем у берегов к северу или югу Мы
живаем то самое редкое единение прилива, погоды и географии, что расшвыряло
когда-то чудовищные блоки. Притяжение особенно низкой луны в сочетании с на-
жимом особого северовосточного ветра заставило двинуть на юг почти параллельно с бе-
реговой линией гигантские потоки воды, породив ужасающую инерцию. Затем рифовый
серп подцепил странствующие потоки и заставил их закатиться в песчаный проулок бух-
ты, грохотать над блоками и стучаться в скальный заслон с потрясающей силой.
Всякий раз, когда зарождается очередная ненормальная волна, Друзья Животных приостанав-
ливают поиски и смотрят, как она разбивается над предыдущей отметкой уровня воды. Стряхнув
оцепенение, Друзья опять зовут Квистона, пока вода устремляется в море, но каждая волна вымыва-
ет из их голосов натку искренней уверенности, замещая ее другой ноткой, все более ибалеезна-
комой... пока мы не узнаем тот же ледяной посвист зарождающегося страха, что слыши
ли в голосе девушки, кричавшей: “Кому какое дело?” - предательски пустой звук,
знаменующий скверный трип; растущая снежным комом всамделишная оцепенелость*^
сознания, вымораживающий сердце знак кислотной измены.
Пока ищущие бродят и кричат, тьма становится глубже. Тучам надоедает кру-
жить над бухтой подобно объезженным аппалузам, они становятся на дыбы и кусают
друг друга, в попытках унести громы и молнии на новые пастбища. Дебори, прильнувший
к скале у самой воды, все ещ е машет рукой небу, но прежде неостановимая детонация света'*
заметно ослабевает. Его самоуверенность удирает от него подобно грозовым облакам...
“Хват, где свет?” - кричит он наверх. “Сейчас будет, Вождь!” - вопит в ответ Хулихен.
Рычащие море и небо берут передышку. Слышны всхлипы Бетси и голос Шерри: “Ма-
ма, почему ты плачешь?”
Пауза длится в ожидании. Море словно ушло, оставив после себя черную пропасть. Дебори
вновь кричит, его голос дает трещину: “Дайте мне немного СВЕТА!”
С рычанием на край утеса выезжает “бьюик”, свет от его фар косо бьет вверх. _____
“Так не годится, Хулихен, слишком высоко!” Машина опять прыгает вперед, свешивается с обрыва. Чуть дальше,
о
чем надо. Но когда ее передние огни клонятся вниз, бухту озаряет достаточно, чтобы
дели: на них движется по скату грохочущая тридцатифутовая стена воды.
“Назад! - вопит Клод, возглавляя отступление вверх по склону утеса. - Все назад!!” Каркас автомо-
биля стонет, фары продолжают опасно свешиваться над пустотой. Хулихен выпрыгивает из пе-
редней дверцы и в последнюю минуту успевает вместе с Дебори вскарабкаться на скалу Изба-
вившись от веса Хулихена, “бьюик” подается назад. На вершине Дебори оборачивается и
видит, как передние огни машины застывают на месте пред лицом бесподобной волны — и
безжалостно высвечивают тонкую фигуру в рваной леопардовой фланели, что безжизненно
и вяло скользит по пенистому гребню.
ДЕБОРИ: КВИССТ...ЫГГГ... л
Слово, что вырвал из него ужас, захлебывается на полувопле, когда волна сокрушает'все
вся, устремляясь к вершине. 1
Из наблюдательного пункта Мики видит, как волна опрокидывает качающийся
“бьюик”, забрасывая его обратно на вершину утеса и заставляя вер-
теться на крыше: колеса в воздухе, мотор заходится в кашле, замк-
нувший сигнал рвет и воет, фары чертят круг, освещая Друзей
Животных, разметанных будто игрушки в ванне по плоскогорь
в груде звуковой аппаратуры; “бьюик” сминает Рексовы барабаФ
ные прибамбасы и врезается в усилители, те трещат, дымят и выплевывают хрипя-
щий сноп искр на силовой кабель, превращая его в фитиль, шипящий огнем, что подбирается к автобусному^^Л
тылу и настигает на задней площадке генератор, который занимается, горит несколько пламенных мгно-£
вений, затем взрывается и выводит себя из строя.
Волна истощилась. Наплыв достиг пика и оседает. Лучи вертящегося “бьюика ” делают последний обзор
места катастрофы, освещая каждого вымокшего насквозь уцелевшего, одного за другим, и наконец останавли-
ваются, будто жульническая рулетка, на Дебори - он стоит на коленях в луже, стряхивает
и пену и тихо стонет, качая на руках ужасный клубок из водорослей и леопардовой фланели.
ании...
“Искусственное дыхание!” - кричит Мики, торопливо спускаясь по задней лестнице
в тлеющие руины генератора.
“Рот в рот, - добавляет Клод, бегущий с противоположной стороны с другими Друзья-
ми. -Рот в рот, скорее!..’
“Не поможет, - говорит Дебори, поднимая при их приближении голову. - Он весь
переломан. Шея и... остальное”. Его голос безмятежен... его глаза не от мира сего выдержи-
вают свет фар, веки равномерно поднимаются и опускаются. Он печально и умиротворенно улыбается.
Но что-то выдает его - может быть, глаза, несообразно светящиеся разумом. К нему подходят друзья.
Секунду-другую они переглядываются, человек на коленях монотонно моргает, будто загнан-
ный в угол убийца, взвешивающий возможности, ему противостоит полукруг друзей. Бетси пла-
чет. Ветер причитает. Прибой в бухте бьется о скалы, все еще трубит “бьюик”. Хулихен идет к
нему и отвешивает машине три пинка. Гудок перестает, сигнал правого поворота начинает ми-
гать в такт с Дебори.
Клод входит в поток света, берет друга за руку и помогает ему подняться...
КЛОД: Ты уверен, что он мертв? Можно, я посмотрю...
ДЕБОРИ (качая головой) Нет, он мертв. Погиб. Дьяволенок... Я говорил ему,
говорил, я сказал... (он делает паузу, слизнув с губы капельку воды и задумчи-
во пробуя ее на вкус...) но он никогда не слушался. Не слу-шал-ся...
Он пожимает плечами, продолжая улыбаться. Грохочет гром. t
ДЕБОРИ: Вы все слышали, что я ему говорил, правда же? Опять и опять я
дил ему: “Не играй со спичками. Не играй на проезжей части. Незап
вай далеко”. Разве нет? Что, мы не знаем, что случается с яйца&ГйТкЬ
мы хотим приготовить омлет, разве нет? А? Тогда почему
вы таращитесь на меня как чертов суд присяжных?
Пока он говорит все это сварливым, почти раздражен-
ным голосом, мы скользим по лицам: Хват сморкается... Мики притворяется,
Хулихен, оробев, в замешапелытве смотрит под ноги... Рекс поддерживает
полубессознательнуюБетси... Бегема прикусила губу, смотрит на своего съе- Л
житиегося сверхчеловека, из глаз ее катятся слезы... Клод хмурится... /йМ*|| ДЮ
ДЕБОРИ: Если вы думаете, что я понесу за это расплату — ,поду- Лс
майте о чем-нибудь другом! Это обычное происшествие, слепой пс>
ворот, скользкий тротуар, никто не виноват. Кроме того^чего выж^е;
те? Большие кутузки забиты доверху, скотобойни отравляют воздух^вы
ничего не видите; бесчестные, лживые страховые агенты ждут не дождутся
ких вот бедствий! В жопу олле олле бинг бэнг! На хуй всех вас, если'вы так|$^
думаете! Потому что я буду вертеться и кружиться, и ‘
смеяться, цветы и мечты, понимаете, мне абсолютно,
наплевать, что за вердикт вынесет кучка увечных ничт
жеств! Я — доброволец Освобождения Вселенной, и
мне все равно, сколько яиц разобьется. Я должен быть
твердым как кремень, сечете? Сильным! Даже не думайте, что
вам удастся заманать тухлыми воспоминаниями такого типа...
Шерри начинает плакать. И Бланш. Ветер свистит все пронзительней, грозовые тучи
будто бы галопируют назад.
ДЕБОРИ (подмигивая Клоду): Кроме того, старина, мы знаем: это только иллюзия^
Друзья Животных бросают друг на друга быстрые взгляды. Они находят в глазах уТь
рядом стоящих подтверждение своих страхов: то, что начиналось как фарс и продол- kjs
жилось как трагедия, теперь определенно превращается в страшный массовый задвинуЦРф
тый глюк с источающим параноидальные фантазии Дебори в качестве рулевого, и
тановитъ его невозможно... но тут Клод неожиданно вступает в поток света и <ГТЙ
воздевает руки: М
i\\v
КЛОД: Хватит, я приказываю вам всем! (Дебори перестает лепетать,
на Клода...) Хватит с нас этого жестокого подлога, этого прискорбного из
тельства... Достаточно! (да Клод ли это Попутт стоит, уподобившись богу?
вспыхивают, голос звенит, руки разведены, налагая на ослепляющие фары эффектными
мораторий...) Немедленно прекратим участье в этом действе. Мы —z —
духи иного рода, (он поднимает руки еще выше) С вашего позволения я
созываю совет... — ~ - ~
Перед взором Дебори унылую портьеру ситуации раздирает грандиозная перемена. По вну-
шительному мановению Клода гремящие облака смиренно несутся обратно за пределы слышит Л
мости. Рев прибоя смолкает, словно запись с шумами на сломанном проигрывателе. Ветер Г",
высасывается и затихает, словно кто-то задержал дыхание, и мы, привыкая ко внезапно-^ф]
му затишью, начинаем воспринимать приглушенную музыку. Джаз. Экзотическую,
но изящную современную джазовую версию... Девятой симфонии Бетховена. Дебо-,
ри, уловив звук, поворачивает голову На ближайшем к скале большом камне он ви-/
дит фешенебельный концертный помост из ночного клуба, освещенный отражен^
ным светом, с бордовым ковром и цветами в горшках. Слева от помоста афиша на
вычурной стойке возвещает блестящими буквами: /ХГ-я
ТРИО ГАДА КИНГ КОНГА в составе ЦгчЗ
ВОЛНАИ КАМЕНЬ на Басу
АЛИ УМБА ХАН на Барабанах
и сам м-р К. на Космической Перкуссии *
Все трио помещается в одном круге багрового света. В музыкантах есть что-то
знакомое, но что именно - в полутьме неясно. Дебори косится на них, и багровый
круг любезно осветляется в ответ. Дебори видит, что басист - почти вылитый Яс- с
требник, если не считать серебряных волос и бороды, Ястребник, бренчащий на каком-то стоячем струн-
J
Oi
СП
00
ном инструменте. Этот богато украшенный инструмент изготовлен из инопланетного сплава, что пульсирует раз-
личными оттенками цветного света, соотносящимися с различными нотами.
ГОЛОС КЛОДА: Совет как таковой есть наше право, если все согласны. Да при-
остановят часы свой натиск, да расслабятся губы и изъявят цель; сия мер-
цающая скобка может извинить наше маленькое отступленье...
А вон там - не М’кела ли? Сидит за огромным надувным мячом, глаза прик
ты, рот сжат, массирует на сияющей поверхности шара область ударного звука...
ГОЛОС ХУЛИХЕНА: Я со своей стороны исчерпывающе согласен и
разом мерзейше сух. Не повелишь ли ты на время оного отступленья сделать круг?
Дебори изучает третьего музыканта, но тот повернулся спиной, и его голова погруже-
на в тени за клавишами... Дебори хмурится, удивляясь: “А этот, собственно...’
ГОЛОС КЛОДА: Засим совет и чаша по кругу. Все ли вы совпадаете во
нье?
ГОЛОСА ВСЕХ: Согласен... Согласна... (спорадически, будто пробуждая
один за одним) Ara., конечно... согласен.
Оглядываясь назад, Дебори видит, что вокруг него все преображается совсем уже сказочно.
Друзья ДСивотных самоустранились из драмы по центру сцены. Они выходят из образов и *
стряхивают характеристики - словно уставшая труппа трагиков, решившая отдохнуть чу- @
ток от выматывающего фарса, с глубоким вдохом облегчения потягиваясь, вырастая из своих
ролей, оказываясь все выше и выше по мере того, как они распрямляются перед Дебори, epos
женным наповал и разинувшем рот от изумления... увеличиваясь... увеличиваясь не только в размере,
но и в нефизических достоинствах, в манере держать себя и выражениях лиц, пока Дебори не принужден вновь
упасть на колени, повергнутый в лужу одной лишь ощутимостью их присутствия.
БЕГЕМА: Согласна, (или, если быть более точным, сущность, которая до того играла Бегему) Согласна и пе-
СП
Oi
СО
ресогласна со спалённой конвульсивной признательность^)! (сжав свое пересох-
шее горло, она переступает через огни рампы и спускается со сцены на выложенны “
плитками пал, уставленный стульями и низкими столиками, сделанными из отпалиро-^
ванных блоков багрового камня) Сумбур-маскарад, начавшись однажды, наполнил
меня бездонною жаждой.
Все смеются над рифмой и идут за ней к каменной мебели. Будучи великанами, Друзья/
тем не менее движутся с акробатической грацией, и проворно, и властно, как некая цирко-д 4
воя аристократия. Даже их старые прикиды Крысиного Фестиваля стали царственны/
ми; потускневшая джинса и дряблая шерсть обернулись богатыми вельветами и велюраг&г-
ми, многослойные заплаты на коленях и ягодицах сияют, словно военные медали, когда они 11
ступают через рампу, направляясь к Бегеме.
Коленопреклоненный и лишившийся дара речи Дебори в заляпанном мокром белом наряде ос-
тавлен один на пустой сцене в неумолимом скрещении лучей софитов. Комок ткан
из-за водорослей еще сильнее походящий на саван, покоится, забытый, на его руках.
КЛОД: Жажда, молвишь ты? (он берет один каменный столик, будто это невесомая картонная бута-
фория, переносит его в центр относительно остальных и с тяжелым глухим стукам опускает...) За-
сим совет с двумя хладными чашами. Мы явно заслужили втрое больше...
ДУРЕМАР: Тогда отчего бы не присовокупить все шесть, что мы явно заслужили...
(утонченно прервав себя, очищает своей каменный стул перед тем, как на него сесть,
маленьким носовым платком) и не насладиться врачеваньем сожженных уча-
стков чрез достаточное количество целебной мази?
ВСЕ (смеются, расставляют столы и сообщают о своем согласии): Все шесть! Все
шесть! Отчего бы не все шесть! В чем разница? Кто против сего?
ЗАБОЙ: Я против сего. Разница меж двумя стаканами и шестью есть разни-
ца между неумелостью и окончаньем сцены. Я молвлю: “две” и продолжаем.
КЛОД: Я равно молвлю “две”, пусть и опасаюсь твердо, что неумелость была до-
пущена искони и наше прозорливое вложенье вышло посему давным-давнЯ
прежь усугубленья недостачи продолженьем я молвлю: держим совет и голосуем,
БЕТСИ: Голосуем? За Отверженье?..
КЛОД: За Отверженье.
Это слово, зловещее и холодное, на мгновение повисает в воздухе, потом маленькая Шерри, оде-3
тая в маленький передник поверх черного леотарда, вбегает, светясь, с поднос
полным зеленых хрустальных кубков. Она подает кубок всякому ж
гу, и те прикладываются к ним в молчаливом благоговении.
Покончив с питьем, Друзья возвращают их на поднос Шерри, затем развора-
чиваются один за другим, дабы изучить согбенную фигуру, пригвожденную к сцене луча^\
ми софитов. Дебори, мигая, глядит на них и проводит языкам порастрескавшимся губам,
глаза горят, легкие сипло скрипят при дыхании, его рот открывается и закрывается; он
в состоянии произнести ни звука.
ДУРЕМАР: Ты должен невзирая на то признать, что, прозорливые^или нет
шенья его временами возносились с определенным размахом...
МИКИ: И даже неумелыми перстами удавалось ему погублять иные хитроумные
завесы. Узловых дел мастером он покамест не стал, однако же я титуловал * '
бы его по меньшей из мер многообещающим салагой.
КЛОД: Я бы титуловал его в лучщем случае еще одним мистером Чарли, коего
губили завесы, им непогубленные.
БЕТСИ. Я молвлю: мы подписались на свою долю сего погубленья. Мы направля;
ли стопы его в обстоятельства, что были ему не по силам; ныне же________
нье сразит его столь тяжко, что он, всего вероятней, никогда уже не ступю^йГ&агу.
Я молвлю: длим поддержку.
о
РЕКС: Ты молвишь се? В душе своей разве можешь ты поддер^сйВаТ^сего мистика-
дилетанта после беды, что сотворил он своим плесканьем? Молви мне слово
от полноты сердца, что уязвлено скорбно грубым кунштюком бездарного трик-
стера! i
БЕТСИ (опускает глаза долу, смотрит на руки и вращает на пальце обручальное кольцо): Не /
могу я молвить се. Однако же тубы той язвы должны говорить за него, за продде/
нье поддержки из милосердия. Ибо что кроме сего могло постичь сердце?
БЕГЕМА: Мее сердце молвит: нет; и я востребую любой оброк, что будет возложен на ’
ярморочного пройдоху мерою сурового обхожденья. Я согласна с Клодом; наше
вложенье оборотилось еще одним мистером Чарли. И всем вам памятна тогдащ£
няя ошибка, что перешла границы, и более неистовый урон, что нанесенбылдгап
небесно-блажному скупому заряженью, когда решили разыграть
мы продленье поддержки из милосердия.
КЛОД: Ты молвишь именно о том уроке, что предложенье побуди^лоеКогдаг^
б мы порешили Отверженье на том совете, что сперва держалЛ^оПрежь
ужасных отступлений мистера Чарли, доныне приговор его не бременил бы
наши и без того обремененные записи.
ДУРЕМАР: И все равно, на это несмотря, обязаны мы делать эти ставки, коль бремя се
желаем извести.
ХВАТ: Отнюдь. Не при тех раскладах Прости-Прощальных Карт, что мы недавно
получили. Я молвлю едино с Клодом; я молвлю: сдадим те карты, что имеем,
убыток примем допрежь его увеличенья — и новые возможности изыщем.
МЭРИ МИКРОГРАМ: Я молвлю равно. Мои записи легки, но тяжелы достаточно,
чтоб не желать увеличенья веса.
РЕКС: Я согласен. Отныне, ради блага всех, начнем же Отверженье.
<г
ю
КЛОД: Четыре к двум в защиту предложенья. (поворачивается к Забою, что ocmaewtq^ggf
свое место и шагает вокруг) А ты, мой раздраженный друг?
ЗАБОЙ: Я молвлю: все вы, кто защищает Отверженье, — напыщенные выскочки небес, выс
кие и властные духи счастливых звезд, не изведавшие вкуса настоящей грязи, не п
шие горечи истинных слез. И вам такими оставаться суждено, покуда не падете вы
землю, в земельчество, пуще того, в человечество, как я упал. Так пусть раздуется гросс-
бух, коль через это иных из вас паденье увлечет до приземленья души! (затем ради
ния комического эффекта он вновь обращается в апатичного увальня Забоя и пародирует медлитель-
ный лаконизм байкеров) Блядь, я всяко ставлю всю мелочь на засранца.
БЛАНШ: Также и я. Его отклоненья, быть может, опасны для него и тех, кто с ним, од-
нако мне он ущерба не принес ни в этой сцене, ни в той.
КЛОД: Сие приводит нас к пяти в защиту продленья и пяти в защиту Отверженья.
(поворачивается к Хулихену) Остался только ты, о старина. Твое наставленье при-/А?
ведет к развязке раздор, что в тупике; что молвишь ты?
ХУЛИХЕН (вынув платок из кармана и устало промокнув уголки губ): Мое ему наставленье об-
лекалось в столь разные слова, сколь много их сумел воспроизвесть мой рот: что
само отклоненье опасно не так, как заигрыванье с ним; что ошибается тот, кто,
ошибившись, беспомощен и вял; что чем дальше ты отъезжаешь от це]
ной линии влево, тем с большим вероятием придется развернуться через пра-
вое плечо. Прямо и окольно, длинно и коротко молвил я о том, что нужно постоянно
подправлять курс, если не хочешь однажды выправить его крутым
ужасным виражом, однако же, не обратя вниманья, сей человек своей до-^®®ВйШш
рогой шел, и ныне опасаюсь я, что занесло его чрезмерно далеко. Когда тяжелая Г.
рука зари его нещадно пробудит к прозренью, сколь заплутал он, в небреже^
нье силясь угнаться за отмщением и силой, он вывихнет свой путь, несясь об-
СП
ио
ратно, и его вина станет ему вождем, вожделеньем и венком. Отсюда отступить-
не сможет он, и посему его предательский занос на нас уже не скажется. Я молвлю®^
возвращаемся на сцену и доиграем до конца, затем же во дни, что воспоследуют,
куем каждый свой предлог и удалимся исподволь в иные сюжеты. 1
К Л ОД: Так молвлено? Отверженье?
ВСЕ: Так молвлено.
КЛОД: Выпьем за то по второму кубку.
На сей раз Шерри отзывается, неся круглый поднос со светящимися оранжевыми кубками, что по-
качиваются на подносе, пока она легко порхает от одного стола к другому Бокалы поднимаются к явно- Ш
му удовольствию каждого, кроме одного лишь Дебори. Он глядит, как провозглашается тостом^го вер- I >• [
дикт, и его лихорадочные, светящиеся страхом и изумлением глаза, вспыхнув ярким II I
пламенем, выпучиваются от ужаса, но глотка его все еще рождает одни лишь сдавленные скрипы. На-
прягшись, он пробует встать и обнаруживает, что комок теперь весит куда больше прежнего. Дебо^
ри пытается отбросить его, но руки его плотно спеленуты мягкими путами водорослей и
травы. Его ноша все тяжелеет. В истерике он борется с грузом еще несколько мгновений, потом,
дыхаясь, валится на колени и локти.
Сквозь приглушенный джаз и чмоканье губ над оранжевыми бокалами Дебори слышит, как рас
пинается вдалеке нетерпеливый гром и мягко бьется прибой - возвращаясь.
ЗАБОЙ (бормочет, вытирая рот своим длинным локоном). Свора изнеженных бухгалтеров...
просил бы о новом голосовании, коли не боязнь Клодова красного карандаша, что гне
но молвит об убытках... (довольнорыгает)
ДУРЕМАР: Я же просил бы о новом горючем (глядит в опустевший кубок) — коли не
что моя просьба пожнет то же, что и твоя...
В ответ на вежливую подколку Клод смеется вместе со всеми. Шерри убирает со стала. Гром гре
мит все ближе, облака грызут удила за невидимой баррикадой, что окружает зачарованную бухту
Трио извилистыми путями подбирается к финалу композиции. Клод отодвигает стул, встает и возвраща-
ется на сцену остальные следуют за ним...
Они движутся от столов к Дебори, глотка которого вновь издает невнятный звук. Они замирают, но реагиру-
ют на немоту Дебори так же, как реагировали на его пустословие. Они просто стоят у самого края сцены и, пре ।
рвав свой путь вкруг огней рампы, одно мгновение медлят, взирая на Дебори с искренними симпатией и понимани-
ем. Только вот никакого участия в их глазах нет. Они только лишь смотрят, будто пришли в зоопарк и
остановились у клетки с интересным экземпляром. И если в их взорах чуть теплится намек на врспо-.^ f-y
минание, словно нечто связывало их с этим созданием, допустим, они кормили его изД*\^ v \
бутылочки до того, как выставить на всеобщее обозрение, Дебори этим не утешить. I | / | Г I [ 1
Переводя взгляд с одного лица на другое, он ищет отсрочку признание - и видит, что стр&йтельно ’ |1 /
угасает даже еле заметная тень узнавания. Застонав от безнадежности, он съеживается на палу Ч В
БЕТСИ: Он приспел. Как я вас и предостерегала...
На сцене расплескиваются несколько крупных дождевых капель. Мы слышим гром.
Дебори отнимает голову от пала, напрягается, его горло терзают спазмы, глаза почти за-
катились назад в болота сталь черные, что не являлись и Сэнди Поуку в ее чернейших виде-
ниях; он широко отверзает челюсти ради прощального крика, которому не суждено слу-
читься. Вместо него мы слышим, как галопом скачут к нам лошади; звук похож на
но на этот раз это точно лошади, и мы слышим чувственный крик мчащегося во весь
опор наездника: “Иииихху!” Или же это наездница?
КЛОД: Кто к нам столь яростно несется вскачь?
Торопясь, все обращают взоры на юг, на гребень холма. Со своего помоста-аванпоста Ястреб
ник первым замечает близящуюся группу..
ЯСТРЕБНИК: Ки-хо! Это “Convidados”!
Друзья обмениваются возгласами приятного удивления. Мэри Микрограм кувьц
кается через голову Ястребник играет первые такты увертюры из “Вильгельма Телля
о
СЛ
всадники загоняют своих жеребцов на вершину скалы й вздергивают их на дыбы в восхити-
тельной трескотне искр и ликующей сумятице воссоединения. Вновь оставленный на сце^
не один Дебори поднимается на локти, чтоб увидеть, как события принимают совсем у ж(
неожиданный поворот...
При всем их ошеломляющем появлении семь лошадей - достаточно земные создания: длин-
ноухие, изподпалочные, ковыляющие и прихрамывающие, вдоль провислых спин выпирают, как
у стиральной доски, ребра, провислые животы отмечены затяжной чесоткой и многажды исп
тайным вздутием кишечника. Ведущий жеребец - одноглазый мул с непрошедшими болячками от сбруи. Он подается
назад и бьет копытом воздух, когда всадник издает еще один чувственный вопль и машет дырявой
ковбойской шляпой. Дебори судорожно смотрит. Предводитель всадников - женщина. Знакомая
женщина. Вдвойне знакомая. Она сразу и Ундина, и Сэнди Поуку и втройне знакома нам пото-^$
му что играла девушку кричавшую: “Кому какое дело?9* Сейчас она, без грима и маскирующего бегу- Ч
мия, просто здравомыслящая и очень статная женщина с морщинками от улыбки в уголках глаз и
лучащимися седыми волосами, что волнисто спадают ей на плечи. Вкруг ее загорелой шеи повязан ,
алый платок; она одета в дешевое платье в цветочек срукавамибуф и истрепанным подолам, что за-
дран к бедрам, открывая подвязки чулок; на ногах - красные оперные туфли-лодочки с литыми каблука-
ми, которыми она долбит ребра вовсю красующегося мула: “На землю, Крыса, кому сказала, на землю! Си-
деть!” Тычки продолжаются, пока озлившееся животное не припадает к земле, усаживаясь, как собака, на задние ноги,
и не разрешает ей соскользнуть вниз по крестцу Она оправляет платье, трясет волосами и улыбается наездникам:
СЭНДИ-УНДИНА: Парни, вы скажете Друзьям Животных “здорово!” — или останетесь в
седлах, как деревенщины?
Трепетное молчание нарушается (где-то такое уже было, но где?), остальные члены группы
спешиваются и затягиваются в круговорот рукопожатий, объятий, восклицаний “давно не виде-
лись ” и “добро пожаловать к нам ”. Вторым по рангу в своем поношенном мундире выступает, ко
но, полковник Вайнштейн, который в то же время и Бойс в его очкастом авиашлеме (как же никто все
это время не замечал, что остроносых персонажей играет один и тот же человек?). За пал-
ь
ковником следует Макгилликадди, он же- офицер ОКоннел. За ним - Ящерица, он же носуха,
что пожрала Деборины свечи, и оба они - ФифиЛямур; и Сои, он же-садовник
рого Бегема застопила в Лос-Анджелесе; затем - Маисовый Гоблин, он же- практически все ос-
тальные мексиканские персонажи второго плана: трехпалый старик, что отвел Дебори в со-
бор, евший устриц федералес из ПуэртоВалъярты, старый Уборщик, что нес плаценту Бегемы,
и полудюжина других полузабытых статистов.
Седьмой спешившийся столь же неопределен, сколь остальные знакомы; он настолько
скрыт одеждой и капюшоном, что невозможно даже сказать, какого он пола. Его одного никто
не чествует, он молчаливо и одиноко ждет вместе с лошадьми, пока приветствия завершатся, '
а затем, когда все возвращаются к столам, идет следом, оставаясь глубоко на заднем плане.
ДУРЕМАР: Посмею произнесть я просто, но без прыжка в плебейство: какого хрена
вы делаете в нашей глуши?
СЭНДИ-УНДИНА (архймурлычет, явно подражая Ундине). Мы тут, знаете, проезжали мимо...
Все смеются, и Клод объявляет еще один круг вокруг Xdnvidados” усаживаются, Друзья Живот-
ных бросаются им помогать: отодвигают стулья и вообще ведут себя с группой оборванцев с молчали-
вым почтением, граничащим с раболепием. Прибывает Шерри с огромным подносом золотых кубЯНШшг
чинает их разносить Полковник Вайнштейн качает головой:
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Спасибо, деточка, но... (бросает взгляд на Сэнди-Ундину) но —
спасибо, не надо.
КЛОД (склоняется над столом, улыбаясь Сэнди). Что теперь скажешь, подруга? Добилась лц^
ты своего?
СЭНДИ-УНДИНА: Да блин, я думала, все мы... (в уголках ее глаз появляются невинна
морщинки) А вы, ребята, значит, еще не отчалили?
КЛОД: Пока, признаю, нет. (сзавидным восхищением поднимает бокал) Сила! Сила для
вас, что свободны! “ * *
ДРУЗЬЯ ЖИВОТНЫХ (покорнейше присоединяются к тосту). О, Сила. Сила свобод-
ным.
^Convidados" наблюдают, как залпом опорожняются бокалы, они стараются скрыть свое нетерпение.
После залпа первоначальное ликование стихает. Никто не роняет ни слова, пока не убраны
кубки; все внимание обращается на Сэнди-Ундину...
СЭНДИ-УНДИНА: Вы ведь уже решились, правда? На Отверженье будущего...
КЛОД: Ты извечно восхищаешь меня, о премудрая сестра.
СЭНДИ-УНДИНА: Мы прослышали про ваш общий сбор, и я подумала, что без^
Отверженья не обойдется. Я, понятно, отдаю себе отчет, что это внутрисемей-
ное дело, и наши голоса ничего не решают, но мы просим нас хотя бы выслушать.
ВСЕ: Молви слово! Молви! Мы радушно примем твою речь... нет, она нам потребна\
КЛОД: Ведаешь ты наше к тебе отношенье; коли потребно, без промедленья вновь го-
лосованье свершим после того, как ты молвишь слово свое. Говоришь ли ты за П
нье? иль Отверженье?
СЭНДИ-УНДИНА: Ни за то, ни за другое. Мы пришли, чтоб поговорить с вами о по-<
пытке... если не слишком уж много времени пролетело... Обратного Хода.
ВСЕ (потрясенно, с недоверием). Обратный Ход!?!
ХВАТ: Сему двусмысленному пожарищу, что едва потушено? сей нездравой пре? Жела-
ешь ли ты, чтоб мы возвернулись и наново прошли чрез все бедствия?
БЕГЕМА: Иль, быть может, возвернулись и не прошли. Не разумеешь ли
ты Полный Обратный Ход, что оставляет хрупкое разрешенье воз _^
вращенья одному лишь будущему? Мне ведам сей человек... (Д
СЭНДИ-УНДИНА: Мы разумеем полный откат к самому началу. s
КЛОД: Вы равно можете быть утянуты, и вам сие ведомо. И чрез него ни-
какого для вас заряженья.
00
ПОЛКОВНИК ВАЙНШТЕЙН: Всяко знаем; ежели ваш балбес не блеснет и все отменит, н
засосет в разных точках пересечения, и мы, как и вы, проследуем обратным курсом н
БЕГЕМА: Тогда зачем, ответствуйте вы мне, и записи без бремени, и долгопестуемое имя, и са-
мое существованье ставить против поворота дурного колеса? Я молвлю: я знаю этого
балбеса излишне хорошо, а вероятья супротив его проблеска небывалы; ничтоже сум-
няшеся он пустит все на самотек вплоть до конвульсий лона - и не забрезжит наи-
тусклейшим брезгом. Но даже коли что-то он и переменит, зачем потребно вам по-
гнать нас вновь жить лютым временем?
СЭНДИ-УНДИНА (т^теливо улыбается Бегеме)г. Солнышко, чем еще нам жить, если не вре
менем? И поскольку он все проморгал, мы понимаем: шансы есть. Не одна ваша ко
ния с ним повязана - вы помните об этом? И вложились тоже не одни вы. (она разво-
рачивает стул так, чтобы адресоваться ко всем Друзьям Животных) Очень много групп
сейчас пересекаются. Стыковка такая, что где-то явно намечается большой рывок.,
Этот человек сцепляет вас с другими кружками, которые вполне могут отвалиться, ес-
ли связка вдруг будет исключена из вашей братии, (обещается к Хулихену) Удивляюсь я
тебе, старина. Ты всерьез думал, что вы одни возлагаете надежды на этого тугодума?
Или что вы одни преподаете ему урок? Неужто ты сомлел настолько, что и думать за-
был про своих прежних корешей?
Она говорит дружественно, шутливо, но все равно это трепка. Все друзья склоняют головы^
хен соскальзывает со стула на колени:
ХУЛИХЕН: Тебе ведома моя слабость к просеиванью чрез грубое сито, старейша#"\^
сестра. Не размышлял я о влиянье на сопредельные компании.
БЕГЕМА: Я равно.
КЛОД: Как и все мы. Я даю обратный ход голосованью и голосую взамен за Обрати
ный Ход.
о
TNT
ВСЕ: Так молвим все мы!
ХУЛИХЕН: Прошу простить за почти просчитанную почти промашку.
СЭНДИ-УНДИНА: Не хочу я пользоваться своим положением — и не буду, обещаю.
Это, ребята, была ваша личная сходка по вашей же инициативе... Только вот чтото
кажется мне...
КЛОД: О, согласен, сестра, согласен. У доброй овцы и хвост поджат, но, разумеет-
ся, согласен, абсолютно согласен... (оборачивается к остальным Друзьям, подняв
ВСЕ: Согласен... согласна... за Обратный Ход...
БЕГЕМА (чуть кисло): Учитывая, что Отверженье и ход вперед принесут нам болезнетворную
названных влиятельных кругов... что нам потребна в наименьшей мере... в то время как
и ход назад обещает в наихудшем из случаев вкрадчивое забвение... как иначе, чем за Обра
СЭНДИ-УНДИНА: Тогда — за дело! У нас мало времени перед тем, как придет смерть.
КЛОД: Коль выбор сделан безвозвратно, всяк тянущийся миг проходит троекратно, буд^
чи уже пройденным, наново пройденным по пути назад и вновь пройденным jia
ратном пути вперед... засим приступим, пусть обратится время вспять...
ВСЕ (поднимаясь): Пусть обратится время вспять... вспять время обратится пусть...
На глазах у Дебори все они замедляются, двигаясь все медленнее, пока не становятся
видны мерцающие личностные структуры, потом замирают, потом вновь мерцают,
двигаясь в противоположном направлении, говорят и делают все наоборот, ускоряясь на
обратном ходу все вновь садятся, Шерри, двигаясь задам наперед, приносит пустые золо-
тые кубки, они наполняются, их вздымают, говоря тост, загадочная фигура в капюшоне
тится прочь от столов, aConvidadosu запрыгивают на своих пони и задом уносятся вверх нН
скалу Ястребник на басу играет увертюру с конца к началу., все ускоряется... оранжевые куб
ки... голосование... зеленые кубки... труппа суетливо возвращается на сцену и обступает Деборой
ДЕБОРИ: Подождите! Я этого не хочу!
не-
ержка
йХод?
...фары отшатываются от него, машина снова начинает вертеться... волна от-
ступает, тащит за собой машину, оставляет ее стоять стоймя и в равновесии... Дебори видит в волне
мальчика и кричит...
ДЕБОРИ: ПОДОЖДИТЕ!!! Я не хотел, чтобы все это случилось!
...Друзья Животных бегут задом наперед... они начинают играть, когда Бетси призывает ш
прекратить... песнопение... напыщенно шагает задом наперед Дебори...
ДЕБОРИ: Только не это, нет, нет... (он дергается словно агонизирующая марионетка; его со- }
ратников на время жесткого обратного трипа милосердно постигла бессознательность, а
Дебори по-прежнему воспринимает все и говорит, будучи в прямолинейном сознании) Это (
тоже не тот я, каким мне хотелось быть! Слабость! гордыня! греза из комикса, J
но пожалуйста, поверьте, это не я! Г
...но противоестественно кружащиеся образы не успевают его услышать, они глядят, кок j
засасывает обратно в тучи молнии, и пляшут джигу под музыку и гром, и не успевают заметить*
даже Бетси, когда она впервые молит о тишине...
...с величайшим усилием Дебори вырывается из водоворота и обращает страдальческое лицо к i
ДЕБОРИ: Помоги! Помоги мне... изменить чтото1 О Боже, прости меня, я не знаю!
Действо несколько ослабляется. Дебори падает на колени и схлопывает трясущиеся руки в обыкн^
венном молении...
ДЕБОРИ: Я не знаю, что мне делать. Даже если и узнаю - ничего не сделаю. Я
американец, как и любой американец, я употреблю все средства, что есть в моем распоряже-
нии, чтобы стать президентом, но это не я! Позволь мне попытаться снова, Боже... Господи...
Кто Угодно...
Сцена застывает и тут же начинает очень быстро раскручиваться вперед. Дебори остается на ко-
ленях один короткий миг, пока рубит музыка и сверкает молния, потом слышится крик: “Папа... по-
СП
00
моги мне...”, тогда он вскакивает на ноги, уже торопясь, спеша вверх по склону, чтобы помочь своему сы-
ну, и его-в некотором смысле - встречает громовая овация.
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
Наши Прощания уж заскучали на привязи; освободим их и поскачем вослед
молодцу американского происхождения, который решил, что нашел ответ и
на вековой вопрос “Что Всем Этим Движет?”, и на его куда более интригую-
щее продолжение — “Как Мне Всем Этим Управлять?”. Оставим его в раздумь-
ях над третьим неизбежным вопросом: “Как бы мне оторваться от земли?”
Задавшийся этим вопросом птенец автоматически исключается из
летной школы и более не причастен к нашим крылатым путям...
Рассвет раскалывает опустошенные облака и безмятежно освещает искрящуюся росой верши-
ну утеса; “бьюик” и микроавтобус вежливо урчат вхолостую; из трубы, прилаженной к крыше авто-
буса, поднимается синий завиток поварского дыма. Ничего не происходит; затем мы слыг
шим, как просыпается, фыркает и выравнивает дыхание мотор автобуса. Мы
слышим, как Хулихен зовет: “На борт!” — негромко...
Внутри автобуса тепло укутанный и обалделый Квистон склонился над бумажной тарелкой с яйца-
ми, бобами и кетчупом. Вокруг него весь автобус суетливо избавляется от остатков завтрака п^ед от- \
бытием. Шерри с Калебом уже все съели и помыли и рисуют теперь на запотелых окнах плакучие кар-
тинки; люди-взрослые приканчивают вторую чашку чая, и никто не пилит Квистона за
медлительность. Он довален, хоть и не понимает, в чем тут дело. Снова взглянув на тарелку, он во-
зобновляет тщательное перемешивание трех яичных желтков кончикам пластиковой вилки. Бе-
гема несет чайник с заваркой к чайнику с кипятком, что свистит на плите:
БЕГЕМА: Цыпа Леопард, у которого осталось восемь жизней... ты ешь или рисуешь?
КВИСТОН: Я ужасно высоко забрался, Бегема...
БЕГЕМА (проталкиваясьмимо): Не ты один.
00
к
Она брызгает заваркой в глиняную чашку и доливает воды. Окунает большую лож-
ку в кружку с медом и шевелит ею в чайной чашке, покуда не расходится мед. Она успева-
ет приготовить чай, и тут Хулихен дергает с громким хлопком дверной рычаг; Клод
втаскивает в автобус ведро для моллюсков и разбитую мандолину и сваливает их рядыш-
ком с кроваткой Кумкват.
КЛОД: Простите, леди...
БЕГЕМА: Клод, рукозадое животное! Она из-за тебя уже икает! Вот, возьми и пере-
дай Вождю на платформу.
КЛОД: Он все нейдет?
БЕГЕМА: Нет. Все сидит и глазеет.
КЛОД: Он на чем-то сильно погорел; на психоделике, электронике или героике...
БЕГЕМА: На героике. Боюсь, он повредился, когда сиганул в воду. Как бы ты загово-
рил с ушибленным позвоночником?
На грузовой платформе завернутый в спальник Дебори сидит на ящике с инструментами спи-
ной к автобусу. Открывается заднее окно, и Клод протягивает ему чай...
КЛОД: Старина, тебе тут Бегема просила передать... (Д^ори глядит на чашку и мигает рез-
ко и потрясенно) Ну же; ты совершил скромный героический поступок, но к чему те-
перь примадониться? Бери чай и сделай вид, что пьешь его. Ради твоих поклонни-
ков. Хвост пистолетом, пальцы веером!
Дебориухмыляется и принимает чашку, шепча “спасибо”. Он делает глоток и протяж-
но вздыхает. Клод хлопает его по плечу:
КЛОД: Молодца! Сравнить не с чем. Это все, что тебе нужно помнить. ТНТ!
Голова Клода исчезает, окно закрывается. Дебори опять вздыхает, оседает, успо-
каивается, его рот растягивается в улыбке, мол, какой же я дурак, тут окно распахи-
00
оо
вается вновь, и из него вылезает голова Клада:
КЛОД: И еще одно тебе не помешает помнить: это не толькоиллюзия.
И исчезает до того, как Дебори, дернув головой и судорожно раскрыв рот, успевает загово-
рить. Дебори разворачивается, закрывает рот, хмурится, чтото припоминая:
ДЕБОРИ: Я сказал ему это до?., или после... после...
Он все еще пробует нащупать нить, когда автобус кренится, и Дебори проливает горячий чай
себе на живот. В следующем за автобусом “бьюике”Мики Прозайк пытается заснять пляску Дебо-
ри на целлулоидную пленку.. “Рекс, держись от него ровно в 16 футах, так настроен фокус...” - _ _
за “бьюиком ” следует микроавтобус, за микроавтобусам - Мкела на своем мотоцикле; выстроившись
в ряд, они одолевают беспорядочные ухабы и выезжают по очищенной от кузнечиков колее закраины
на отлично промасленную грязную дорогу, поворачивают на север...
С нашей возвышенной над утесами точки зрения мы видим крошечные машинки, ползущие к ле- £
вому краю экрана...
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
Отбытие этой труппы еще не знаменует окончания нашего курса. Я продемон-
стрировал вам, как можно не летать. Подождите уходить! Моя компетентность ус-
тупчива...
Замыкающий маленькую колонну мотоцикл пропадает из виду, оставляя по себе мятущийся
над пустой дорогой выхлоп...
ЕЩЕ ОДИН, БОЛЕЕ МОЩНЫЙ
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
Мистер Чарльз.
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
Настраивайтесь завтра на Варианты и Возможности
Виртуозного Взлета... будьте уверены...
(голос ускоряется)
ЕЩЕ ОДИН ГЛАС НЕБЕСНЫЙ,
КУДА МОЩНЕЕ
Мистер Чарльз.
(громче)
ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
Всего десять минут в день — и мы вместе отправимся
в одиночный полет!
ГРОМКИЙ ГЛАС НЕБЕСНЫЙ
Заходите уже, мистер Чарльз...
(громко и твердо)
Кончено.
Утренний бриз сдувает выхлоп; остается лишь пустая дорога.]
ЭПИЛОГ
(произносится актерам, играющим Просперо)
Отрекся я от волшебства.
Как все земные существа,
Своим я предоставлен силам...
...Я слабый, грешный человек,
Не служат духи мне, как прежде.
И я взываю к вам в надежде,
Что вы услышите мольбу,
Решая здесь мою судьбу.
Мольба, душевное смиренье
Рождает в судьях снисхожденье.
Все грешны, все прощенья ждут.
Да будет милостив ваш суд.
Билли Шекспир1
1
Финал “Бури” Уильяма Шекспира (пер. Мих. Донского).
Кен Кизи
Ух, долго же вы одолевали это болото по колено в грязи!
Однако — разве не здорово знать, что всегда можно вернуться
и обнаружить комические инсинуации, которые во время пер-
вого перехода остались незамеченными?
Пока вы переводите дыхание, я позволю себе кратко
представить следующий лот, коллекцию, что впервые появи-
лась в “ПОСЛЕДНЕМ ПРИЛОЖЕНИИ К КАТАЛОГУ ВСЕЯ
ЗЕМЛИ”.
Стюарт Брэнд, вождь и глава “Каталога Всея Земли”, пред-
ложил Кизи и Полу Красснеру совместно редактировать “По-
следнее Приложение” — воистину Последнее, ибо Стюарт уже
планировал завершить свою издательскую авантюру, опубли-
ковав окончательный пя-
тисотстраничный “Ката-
лог”, который включил
бы все лучшее из преды-
дущих изданий; этакий
финальный coup de бакс.
Брэнду уже случа-
лось отдавать “Приложе-
ния” на откуп пришлым
редакторам, а Кизи с
Красснером подходили
на роль распорядителей
последнего как нельзя
лучше: Кизи — потому
что изначально именно
он подал Стюарту идею
“Каталога”; Красснер —
потому что когда Стюарт
спросил Кизи, согласен
ли тот редактировать
“Последнее Приложе-
ние”, Кизи сказал “э...”, а
Стюарт признался, что
хочет видеть редактором
либо Кизи, либо Красс-
нера, и Кизи сказал, что
если Красснера удастся
уломать, они бы взялись
686
Лот Нарасхват Номер g
за редактирование вместе, Стюарт снял трубку и позвонил
Красснеру, Красснер сказал “да”, и сделка состоялась.
На два месяца, за которые появившиеся в журнале мате-
риалы были написаны, отредактированы и сверстаны, Кизи
отвез семью в Пало-Алто.
Днем он добирался (до работы) и добропорядочно доби-
вал дневник, доводя доверенного, дрожащерукого Доставалу
Рона Бевирта, третьего члена редакторской команды (Стюарт
в другом кабинете суммировал расходы) до Дребезжащих Де-
цибелов Динамообразия (или же дизентерии?), пока журнал
не расцвел буйным цветом за пределами бюджета; тогда он со-
брал вещи и укатил домой, оставив Бевирта сгибать, сшивать
и рассылать укомплектованные страницы.
Суммарный тираж составил 100 000 экземпляров плюс вы-
пуски, которые Красснер превратил в номер “Реалиста”, его
личного восхитительного журнала, который вы можете при-
обрести, выслав запрос на подписку по адресу: The Realist,
Dept. К., 595 Broadway, New York, N.Y. 10012.
В настоящее время “Последнее Приложение” распрода-
но — за исключением старых выпусков “Реалиста”, которые
еще можно купить.
Для того чтобы статьи Кизи и Красснера прочитали те из
вас, кто не успел взглянуть на “Приложение”, пока оно было
на ринге, мы предлагаем деликатес — Лот Нарасхват Номер 3.
Сторджис Холливелл определил следующий раздел как “Про-
виант, Приложенный к Вашему Вкусу на Последней (и наи-
меньшей) из Вечерь (немногих, впрочем)”.
Если по изучении Лота Нарасхват Номер 3 вам будет по-
прежнему хотеться заполучить “Последнее Приложение” во
всей полноте, отправьте в “Бестрепетные Трипы” нежные
письма с угрозами; мы соберем их, отнесем всей кучей Стюар-
ту Брэнду и потребуем выдать клише с тем, чтобы можно бы-
ло напечатать побольше экземпляров журнала и разослать их
из нашей домашней конторы; куда уж грубже?
Читайте же!
ЛОТ НАРАСХВАТ
НОМЕР 3
ЗвЮТЛЮИ
Та ккккк, кажется, у меня получилось.
Неделю я жил на Лемон-стрит в доме, предоставлен-
ном в мое распоряжение совершенно незнакомой женщи-
ной, и внимательно изучал все, что попадалось под руку:
прошлые выпуски каталога и приложения к нему, полный
короб писем, присланных за последний месяц в Автолавку
Всей Земли, телепрограммы, “Хронику”, “Колючку”, еже-
часные новости “Кей-уай-эй”1 (впервые за все эти годы за-
звонил кон-эл-рад2? ааа!!!), разнокалиберные планы шма-
ли, подаренные разными друзьями (трава в этом году
уродилась первосортнейшая; наконец-то Лютер Бёрбэнк3
пожал лавры к югу от границы), все книги и журналы, раз-
бросанные тут и там отсутствовавшей королевой маленько-
го замка на Лемон-стрит, телефонные звонки насчет моей
жены, которая приехала в аэропорт и уже готова была при-
лететь ко мне, но из-за осложнений беременности на чет-
1 “Кей-уай-эй”- популярная калифорнийская радиостанция, осно-
ванная в 1926 г.
2 Кон-эл-рад (от Control of Electromagnetic Radiation - Контроль
Электромагнитного Излучения) - созданная в 1951 г. с подачи прези-
дента США Гарри Трумена система оповещения населения через ме-
стные радиостанции, которой полагалось сработать в начале Треть-
ей мировой войны.
3 Лютер Бёрбэнк (1849-1926) - знаменитый американский садо-
вод. Его день рождения в Калифорнии праздную как День Дерева.
689
Кен Кизи
вертом месяце отправилась в больницу, где пробыла три
дня, пока я нервничал, читал й молился в одиночестве в
странном светлом доме в шестистах милях от нее... совето-
вался с “И Цзин”... ходил по коврам... читал Библию... ле-
жал на постели у телефона и гладил лысину... (Шеррил,
восьмилетняя дочь моего брата Чака, написала однажды
стихотворение о своем отце:
Утром мой папа зря время не тратит —
в носу ковыряет и лысину гладит.)
И вот, кажется, у меня получилось.
Во всяком случае, начало положено.
Надеюсь, меня хватит до момента, когда сюда прибудет
Красснер. Источником того, что получилось, кроме реле-
вантной поступающей информации, стала гексаграмма “И
Цзин”, трижды выпадавшая в ответ на вопрос, какого чер-
та я делаю тут вдали от непаханной весны, моей хворой
Феи и первой страницы первого “Каталога Всея Земли”
(осень 1968 года), на которой прописан метод “КАТАЛОГ
функционирует главным образом не как продавец, а как указа-
тель, и предпочитает оставаться в стороне от большинства
вдохновляемых им сделок”
И трижды выпала гексаграмма:
18. ГУ - ИСПРАВЛЕНИЕ
(ТОГО, ЧТО ИСПОРЧЕНО)
Я понял, что она относилась не только к “Каталогу”, но
к общей моей ситуации: почти ровно десять лет спустя я
оказался вместе с друзьями в том же самом месте перед ли-
цом задачи, с которой мы пытались совладать тогда (обыч-
но мир обрушивается быстро и неуловимо, застенчиво
проскальзывая мимо нашего бедного зазомбированного
сознания, и нам остается только с улетучивающейся стыд-
ливостью подбросить монеты, чтоб понять, что же мы упу-
стили; но временами мир обрушивается широким, надмен-
ным потоком, будто подчеркивая: ВСЕ В ПОРЯДКЕ, НА
ЭТОТ РАЗ МИЛОСТЬЮ БОЖЬЕЙ ПОЛУЧИ ЧТО ХО-
690
Лот Нарасхват Номер 3
ТЕЛ!), и я знаю, ИСПОРЧЕНО было НЕ ЧТО ИНОЕ, как
то, что я называю РЕВОЛЮЦИЕЙ, и ИСПРАВИТЬ поло-
жение можно, вновь попробовав функционировать главным
образом не как продавец, а как указатель.
Чем продажа отличается от информирования? У меня
есть старый друг, изданная Сьерра-клубом большая прекрас-
нал книга “В ДИКОЙ ГЛУШИ” - с точки зрения Уолдена,
“природа сберегается в глуши”. Это альбом фотоснимков
восьмидесятилетнего Элиота Портера, специалиста по фо-
тографированию птиц. Его странно глубокомысленные
фотографии скал, цветов и деревьев погружают в состоя-
ние такой сильной концентрации, что, листая книгу в пер-
вый раз, я, помню, испытал тошноту, когда понял, что со-
вершаю трип на фотографиях, как если бы закинулся
дурью. Возьмите теперь изображения дикой природы, ко-
торые всю мою читательскую жизнь печатались в журналах
на самом видном месте, собственность семейства Вейер-
хойзеров1 и их грозной империи. Сравните две картинки.
Вы заметили, что они отличаются? Очень хорошо. Однако
изображено на них одно и то же, так в чем отличие? В созна-
ниях по ту сторону объектива; превосходно! Еще один во-
прос: чем отличаются эти два сознания? Именно так: Элиот
Портер общается с миром, который запечатлевает, в то
время как бедный Вейерхойзер фотографируемым лесом
владеет.
Рассмотрите по аналогии любое революционное явле-
ние на ваш выбор. Эмансипация. Права американских не-
гров. Наш экологический идиотизм. Сознание “Я — Ты”,
пытающееся указать на преимущества пребывания в Боге,
всегда противостоит сознанию “Я — Это”, пытающемуся
продать “Я — Ты” свой замечательный товар, поскольку ес-
ли вы не можете продать нечто, разве обладает оно, черт
подери, ценностью? Верните квакера из Омахи, посмотрим,
не заинтересуется ли он моим прекрасным “тандербердом”
64 года выпуска...
1 “Вейерхойзер” (Weyerhaeuser) — транснациональная целлюлоз-
нобумажная корпорация, основанная в 1900 г.
691
Кен Кизи
Что изменилось за десять мятежных лет? Конечно, мы
все постарели, но обоюдоострая зрелость куда опаснее
обычных ножей, с которыми нам позволяли играть, когда
мы были детьми. Вот вам, кстати, стихотворение Уильяма
Карлоса Уильямса1:
ВСЕ ПРИХОТИ МИРА
музыка, живопись и так далее
Все, о чем они думали
В Пуэрто-Рико испанского прошлого
во дни ее юности
А ныне она
не знает, что делать
со своим одиночеством
и наступающей старостью...
Зелень — все та же зелень,
простыл только след
ушедших вещей, ma chere
должно мириться с отказом
от того, что вернулось
к началу начал...
разве нет?
свежий воздух здесь, в вышине, непокороблен
гадостным духом.
И конечно, старея, вы замечаете, что Вейерхойзер ус-
таревает куда быстрее старого Элиота Портера, а я, будучи
в здравом уме, не могу зачислить возраст в самые ценные
инструменты. Стойкость даст возрасту сто очков вперед.
1 Уильям Карлос Уильямс (1883-1963) — американский поэт,
близкий к модернизму и имажинизму.
692
Лот Нарасхват Номер 3
Задача революции, за которую мы осознанно принялись
десять лет назад, требовала от каждого, кто был в курсе, вы-
кладываться на полную катушку без праздников и выход-
ных. Никто не спекся. Были отставшие, были те, кто опро-
стоволосился, но никто не спекся — человек, который
спокойно валит в отпуск, никогда не работал по-настояще-
му, — и очень немногие вернулись к прошлым своим заня-
тиям. Кому охота всякий день мотаться на поезде из одной
шизофренической жизни в другую?
Рабочие держались стойко — факт; однако сама индуст-
рия страдала временами от депрессии. Я видел, как вера
воспаряла в небеса и разбивалась в мельчайшую пыль в те-
чение часа. Движения, что неслись как колонны грузови-
ков, через несколько миль начинали дымить, ломаться и
вонять засорившимся карбюратором. Мудрые молодые Да-
виды с будущим народа в кармане выступали против моло-
ховых Голиафов, арестовывались на полдороге в привок-
зальных туалетах и ломали свои рогатки. Этих бестолочей
нельзя винить, наоборот, их можно и нужно понять, но в
конце концов они нас запарили, и мы вынужденно познали
несколько, как их называют, горьких истин, что очень по-
могло нам в работе. Так у нас появились наши инструмен-
ты. Оставшись верен цели “КАТАЛОГА”, я намерен указы-
вать на инструменты, а не продавать их; причем лишь на те
инструменты, какими пользуюсь я, и пусть другие расска-
зывают о своих. Продавцы обычно работают на собствен-
ников “Я — Это” и продают товары оттого, что в глубине ду-
ши знают: если они продадут много “дьявольских тортов”
быстрого приготовления от Бетти Крокер1, Большой Босс
потом отрежет им кусочек от настоящего торта; но я боль-
ше не работаю на ферме Мэгги ни дня2.*
Временами вокруг сплошь сиянье и свет;
Иногда я боюсь, что ослеп;
1 Бетти Крокер — именем этой никогда не существовавшей жен-
щины подписывались книги рецептов американской пищевой ком-
пании “Дженерал Миллз”.
2 Строка из песни Боба Дилана “Ферма Мэгги” (пер. А. Малахова).
693
Кен Кизи
А потом понимаю внутри —
То был длиннннный и странный трип.
Боб Хантер для ‘Трейтфул Дэд ”
Оказалось, для преодоления магнитных бурь безрабо-
тицы есть специально настроенные компасы:
СТРЕЛКА
Сначала, братья и сестры, духи родных планет,
Позвольте мне вам поведать как на духу мой бред:
За последние десять круговращений лет я был
Приподнят, заброшен, подстрелен и огорошен,
ия
694
Лот Нарасхват Номер 3
Скрылся, притих, остыл и вышел из ножен,
и я
Просвистел, промелькнул, покраснел и зажался,
и я
Хныкал и фыркал, ревел и брыкался,
ия
Был рассеян на атомы в бездушном космическом зное
Самую малость очерченной, крепко связанной паранойей;
Друзья ухмылялись прощально, пока я стекал по трубе,
Врачи ковырялись пальцами в моем мозговом грибе;
И я звал их, друзей и врачей, я что было мочи вопил,
Фальшивый магнитный полюс мой компас собой разбил,
Ни дружбе, ни медицине не пройти тропою кривой...
В двоичной прорехе — трехмерный бессмысленный вой...
И бездушный космос внимает, но не желает участвовать
в битве,
И мой зов не услышали прежде, чем повернулась стрелка
к молитве.
Роберт Сервис1
Джерри Гарсия говорит, что теории человека на свой
счет нарастают словно камень на зубе, пока что-то не про-
бьет броню, или пока человек не падет жертвой сумереч-
ной самообороны вооруженного слепца. Для большинства
из нас первые наркотические трипы были суровыми опы-
тами по раздроблению брони, в финале которых мы оказы-
вались по колено в обломках наших героических личнос-
тей. Внезапно люди оголялись друг перед другом, и вот!
другие смотрели на нас, мы смотрели на других — и делали
потрясающее открытие: мы прекрасны. Нагие, беспомощ-
ные, ранимые словно змеи, сбросившие кожу, но куда бо-
лее человечные, нежели сияющий кошмар, который скри-
пя переходил в положение “вольно”. Мы были живы, мы
были сама жизнь. Взявшись за руки, мы босиком танцевали
на острых камнях. Мы прошли через очищение, мы осво-
1 Роберт У. Сервис (1874-1958)—английский поэт шотландского
происхождения, живший в Канаде и во Франции.
695
Кен Кизи
бодились — и не желали снова напяливать старые доспехи.
Никогда!
Но мы не принимали в расчет грехи этой страны. Ко-
гда видишь нечистое и всем сердце жаждешь его очистить,
ты оправдываешь себя грязью и грязь — собой. Поскольку
такое оправдание порождает теорию, а теория дублирует
оправдание, прошло совсем немного времени, и мы стали
замыкаться в новой броне, не похожей на броню, в броне,
если быть точным, блестящего нового фасона, однако не
менее опасной, нежели наш исходный американский до-
спех среднего класса со светящимся фамильным гербом
Джонсонов1 — ибо наркотики, чудесные инструменты, ко-
торые помогли нам оголиться, ныне помогали создавать
новую броню теории.
Но есть что-то, что не любит ограждений2. Новый курс
лечения не заставил себя ждать. Только на этот раз потря-
сение проникло глубже. Так сказать, в самую суть вещей.
Случилось это четыре года назад в моем родном городе,
Спрингфилде. Лето. Закат. Мы отужинали в кругу родных,
и я вел мамин “бонневилль” на маслобойню моего брата. В
машине со мной — моя дочь, младший сын и пес Претцельс.
Играет радио, Шэннон лопочет о своих планах, окна от-
крыты навстречу перезревшему орегонскому дню...
(Я рассказывал эту историю много раз, и постепенно
она становилась все суше. Осознав это, я старался не рас-
сказывать ее кому попало. Надеюсь, мой нынешний рас-
сказ придется ко двору и я сумею сохранить то, что оста-
лось от истории, на будущие разы.)
Мы ехали по старой Вест-Кью-стрит, которая была
главной дорогой на Юджин, пока не появилось шоссе.
Дом, в котором мы с мамой, папой и братом жили, пока мы
с Чаком не окончили школу и не женились, стоит сразу за
нами и кажется карликом из-за проложенного несколько
лет назад шоссе, вынырнувшей из ниоткуда реки цемента и
1 Существует целая индустрия, торгующая гербами “простых” фами-
лий, в том числе и Джонсонов.
2 Строка из стихотворения “патриарха американской поэзии” Роберта
Ли Фроста (1874-1963) “Починка стены” (пер. М. Зенкевича).
696
Лот Нарасхват Номер 3
“шевроле”. Эта река вынудила моих стариков перебраться
повыше в типовой дом, где мы изредка обедали. Я там ни-
когда не жил, поэтому домом мое сентиментальное сердце
считает старое здание на Вест-Кью. Я любил просыпаться
поздно и, растянувшись на кровати, хвататься зубами за по-
доконник, пока на подоконнике не осталось живого места.
Я наблюдал за енотом в клетке, мерцающей радиовышкой
и родным абрисом Кобургских холмов, по которым не-
сколько раз в неделю в 11.45 ходил маленький поезд с гру-
зом леса; ходил все реже и реже, пока... кажется, я был уже
в старших классах, когда слышал в последний раз, как по-
езд мчится по пути в квартале от дома, в тридцати футах от
маминого “бонневилля”; когда я слышал его свист, лежа на
кровати и рассматривая сквозь клетку с енотом свое зага-
дочное будущее, я думал: “Однажды сяду на этот поезд и по-
еду куда глаза глядят...” — но тут поезд ходить перестал, я вы-
рос, и вот он в десяти футах от меня, мчится наперерез, а
“бонневилль” уже еле ползает, но на этот раз поддается вну- *
шению, и я успеваю вывести из-под удара перед машины,
когда ужасный черный шум неухоженного рыже-ржавого
вагона сносит багажник и отбрасывает остальное вниз по
Вест-Кью.
Шэннон плакала и кричала. Уокеры, наши старые сосе-
ди, помогали ей выбраться из покалеченной дверцы. Я уда-
рился головой, но вроде бы остался цел. На полу скулила
моя маленькая собака, прокусившая себе губу. Где-то за
мной тормозил поезд. Где Джед?
Я поднял его и отнес в дом Уокеров. Ран не было, но те-
ло казалось словно покинутым и оттого очень тяжелым. Я
сел на стул, держа Джеда на руках. И он вздохнул: странно
знакомый вздох, хотя я никогда не слышал, чтобы кто-ни-
будь так вздыхал; и я понял, что жизнь из него уходит, слов-
но тихий вздох был крыльями, которым назначено было
бережно ее унести. Приложив ухо к груди Джеда, я не услы-
шал биенья сердца. Я поднял взгляд. Я сидел через комнату
от большого зеркала в гостиной, держа на руках мертвого
сына. Посередине моего лба свешивался на полоске кожи
697
Кен Кизи
аккуратно выбитый из черепа кусок кости, словно откры-
тая дверца люка; дыра и кость образовывали кровавую
восьмерку. Я смотрел на свой эффектный образ и думал: “Я
ничего не хочу сильнее, чем...” Потом я закрыл глаза на
свое отражение и крикнул:
— Мой Боже, пожалуйста, не дай ему умереть!
И все вдруг успокоилось. Замолкало рыдание Шэннон;
Уокеры прекратили суетиться и говорить, застыв в ожида-
нии... прервался бешеный телефонный трезвон, вещи
словно расступились... и я знал, что должен сделать. От-
крыв глаза, я нагнулся к Джеду и стал делать ему искусствен-
ное дыхание рот в рот. Санитары “скорой” зашли в комна-
ту, но не стали мне мешать, только один из них склонился
и аккуратно вставил кость обратно в череп, а я оживлял
Джеда. Наконец Джед опять вздохнул — те же мягкие кры-
лья вернули жизнь в ее священный сосуд.
Я знал, что со мной случилось чудо; я был изумлен до
глубины души. Шли дни, Джед поправлялся в больнице, и я
начал понимать, что не само чудо изумило меня. Я не забу-
ду вздох возвращения до конца моих дней — и вечно буду за
него в долгу. Но изумило меня вот что: когда все висело на
волоске, я знал, куда обращаться, и я знал, Кто мне ответил.
Потому-то первый инструмент, на который я хотел бы
указать, — это Библия. Вся, целиком. На всю оставшуюся
жизнь. Я не скажу вам, где эту книгу берут. Вы найдете
свою сами; если понадобится, возьмите ее из верхнего
ящика стола в следующем же мотеле. Полезно также иметь
собственную Библию. Познакомьтесь поближе с ней и с
изложенной в ней историей. Не спешите. Возьмите багро-
вую атласную закладку и отмечайте места, на которых ос-
тановились; пробегитесь глазами по главе-другой перед
сном (она очистит ваше сознание от “Левер Бразерз”1, и
вы будете спать и видеть сны, как Мильтон2), или просто
1 “Левер Бразерз” —английская мыловарня.
2 Джон Мильтон (1608-1674)— английский поэт, политический дея-
тель.
698
Лот Нарасхват Номер 3
полистайте ее в течение дня где-нибудь в тихом укромном
месте с толикой гашиша и ромашковым чаем с медом и ли-
моном. Помаленьку, но постоянно; а раз в неделю устрой-
те запойное чтение — скажем, в субботу (Ветхий Завет) и в
воскресенье (Новый). Поживите с ней. Вы познаете изум-
ление.
И Цат
Прежде чем я перейду ко второму разделу “КАТАЛОГА”,
позвольте представить нашего корреспондента из глубин-
ки Девлина (или, как его часто прозывают, Старину) Дебо-
ри, из источника которого мы будем подчас черпать сти-
хийную американскую мудрость, что, случается, вьет
гнезда в наших унылых поселянах. Смотрите: вон Старина
Дебори шагает мимо купальной лохани в поле. Вот он за-
стыл как вкопанный, утопив ноги в распаханных днем бо-
роздах, и скосился на тучу, что галопирует во всю прыть
вниз по склонам темных гор к его, Старины, полям. Дом,
из которого он вышел, пустует — жена Дебори опять уеха-
ла, забрала детей и укатила репетировать новую психодра-
му на горячительный юг. Он пашет в одиночестве, если,
конечно, не считать собак, коров, лошадей, цыплят, наве-
699
Кен Кизи
дывающихся в гости облаков и огромного сома, живущего
в лохани, из которой лакают воду другие животные. Рыби-
ну поймал несколько месяцев назад сын Дебори; ее выпус-
тили в лохань, и мальчик учил огромное усатое создание
дельфиньим трюкам, пока не уехал на юг с матерью. Когда
они выезжали из главных ворот, мальчик вспомнил о сво-
ем пленнике: “Мама! моя рыба в лохани!” Женщина на
гребне драмы сторонилась любой нелепости. Она припом-
нила жену Лота: “Забудь о ней”, — сурово посоветовала
она, и мальчик забыл о рыбе; Старина же Дебори долгие
месяцы не ведал о ее существовании, поскольку один ко-
нец лохани накрыт доской с поплавковым клапаном, и вся-
кий раз, когда Дебори оказывался поблизости, рыба пред-
почитала скрываться под темным ото мха навесом,
рассуждая по-своему, по-рыбьи: “Сын бросил меня в ло-
хань; что мешает отцу бросить меня на сковородку?” — вот
поэтому-то рыба уходила на дно, следя тем не менее за че-
ловеком в щель между доской и лоханью. Этим весенним
днем сом наблюдал, как Дебори восторженно колесил по
полю на тракторе с плугом, праздновал конец длинного се-
зона дождей, пахал, хрюкал, вытирал яростный пот синим
платком и живо хлебал яблочный самогон из галлоновой
пластиковой молочной бутыли, что болталась на поворот-
ном рычаге.
И вот поле вспахано, солнце заходит, бутыль пуста, хле-
щет сломя голову прятавшийся в горах весь погожий день
сумрачный дождь. Если он пройдет по свежевспаханному
Дебориному полю, копыта стихии нанесут нагой почве
сплошные грязевые раны, а вода сдерет с и так уже разо-
ренных акров еще один драгоценный гумусовый горизонт;
и, судя по его виду, дождь сюда и направляется.
Старина Дебори со штанами, спущенными до щиколо-
ток ввиду твердого намерения покакать, которое переме-
нилось, едва он заметил тучу, замер, подавшись вперед,
разъяренный и несчастный, аки линяющая цапля, и наблю-
дает за приближением тучи, а сом наблюдает за Стариной
Дебори. Первым заговаривает сом — с самим собой:
700
Лот Нарасхват Номер 3
СОМ
Грядет классика жанра. Грядет нечто выдающееся! Старина вы-
глядит внушительнее, чем когда он сломал ось мусорной цис-
терны и вынужден был перетаскать три тонны навоза на те-
лежке, внушительнее, чем когда проглотил пчелу. Если дождь
прольется, матерное слово старины будет веским.
Рыба крутит ус и, тая ликование, ждет. Туча мчится, отступает
на мгновение, оказавшись перед развилкой в каньоне, где река загиба-
ет на запад к земле Дебори, нерешительно фырчит. На западе ле-
жит только-только зацветший вишневый сад. Дождю под силу за
час оборвать все лепестки и оставить голодному лету горстку ягод.
Да, сад соблазнителен... розовый раут на воздухе, японские девствен-
ницы... но нагие поля Дебори исходят нечистым плодородным мус-
кусом, что бередит ноздри и пламенит подбрюшье. Нет, сегодня -
никаких хихичущих раутов.
СОМ
Вот оно. Zut alors1.
Ни тебе нарастанья брызг, ни перестука капель, ни нежного поцелуя
небес. Разогнавшись, дождь перепрыгивает Деборин забор и падает
на все свои четыре ноги в безвинную землю. Дебори стоит и моргает;
завязки его штанов распрямляются струящимися по бороздам буры-
ми реками, по тонким волосатым ногам ползут дождевые капли. Он
медленно вытирает лицо насквозь промокшим платком и тихим, но
нарастающим голосом взывает к бесящемуся черному небу:
ДЕБОРИ
Водокачка меня бьет, плуг подставляет подножку! Я сажаю
морковь и тем развожу сусликов. Когда я наконец подвел тру-
бу к новому перегнивателю, произошла подвижка почвы, и
из перегнивателя все потекло в туалет. Что, черт подери,
происходит? Ставлю на белое — и проигрываю. Ставлю на
черное — опять проигрываю. Зарекаюсь играть во что бы то
ни было на свете — и ломаю зуб об игральную кость от парчи-
зи2, попавшую в овсянку! Только не пойми меня превратно! Я
не жалуюсь; не надейся. Я равно не молю о снисхождении!
Просто не хочу, чтоб кое-то думал, будто я ничего не заметил.
1 Вот черт {фр.).
2 Парчизи - настольная игра родом из Индии.
701
Кен Кизи
И я бы попросил... то есть, черт возьми, матерь Божья, я на
самом деле прошу: Господи, давай мне хоть иногда подсказ-
ки.,, когда я стою на перепутье, и по одну руку—маленькие ра-
дости, а по другую — чертово логово ржущих бандерлогов!
(Он вытирает свои воздетые горе очи платком и выжимает
в грязь потоки воды,) Никакой помощи, слышишь; только
подсказки — время от времени. (Дебори приседает и заверша-
ет прерванное облегчение. Сом в своей лохани - вне себя от зре-
лища).
СОМ
Тебе не нужна подсказка, Девлин, малыш, тебе нужен оракул!
Сом не всегда жил в лохани и твердил сам себе советы
нашему Корреспонденту из Глубинки; изначально он обре-
тался на Востоке (о том, как он добрался до наших мест, мы
можем рассказать, а можем и не рассказать далее), потому,
по всей вероятности, предложив Дебори воспользоваться
оракулом, он имел в виду книгу под названием “И Цзин,
или Канон Перемен”; сам я консультируюсь с “И Цзин” уже
десять лет, доверяюсь оракулу все чаще и могу лишь повто-
рить проницательный рыбий совет.
Вот смотрите: пусть есть Свет и есть также Путь, Мо-
литва и Действие (причем Путь совсем не обязательно все
время ведет к Пути); в этом случае нам нужен не один инст-
румент, а два. Библия для меня — инструмент Света, Ка-
нон — самый практичный, применимый каждый-вздорный-
день инструмент Пути. Оракул работает по принципу
кибернетического гештальта, то есть: когда вы стоите на
линии броска, информация касательно отдаленных во вре-
мени и пространстве взаимоотношений мяча с корзиной и
конечного результата заключена в вашем физическом состоя-
нии в момент броска. Оказавшись перед развилкой, мы в глу-
бине серых клеток всегда знаем, какую дорогу выбрать, од-
нако этому знанию обычно отказывают в аудиенции
закомплексованные боссы эго и привязанности, которых
мы в дипломатическом смятении принимаем за наше со-
знание (“Капитан, клетки говорят, что у них есть куча по-
702
Лот Нарасхват Номер 3
лезной информации, но черт же возьми! стоит начать при-
слушиваться к этому сброду — и завтра они потребуют пра-
во голоса, отпуск в Атлантик-Сити, повышенную плазму и
бог знает чего еще!..”), потому временами приходится на-
гло игнорировать лживые пресс-релизы нашей мэрии и
быть со своим народом. Тогда мы и звоним “И Цзин”. Разу-
меется, мы не в силах запретить парням в прокуренных ка-
бинетах прослушивать линию, но и они не дотумкали, как
прервать соединение, поэтому мы бросаем монеты и гово-
рим себе: какого черта; давай, Капитан, навостри уши... Вы
получите хороший совет от “И Цзин”, даже если просто
его подслушаете.
Ссабакм
После припозднившейся партии в покер в городе, во вре-
мя которой было выпито двадцать чашек кофе сверх нор-
мы, Старина Дебори возвращается домой разбитый и ни-
703
Кен Кизи
какой; он плюхается в постель в длинном нательном белье
и видит сон о том, как его мучают существа из других ми-
ров. Он потеет и сопит под огнем своего кошмара, а собака
терзает ночь вопросом:
Передо мной в воздухе суетятся электрические москиты; они
вспыхивают и становятся видимыми на долю секунды, когда вре-
заются друг в дружку, или совокупляются, или, может, умирают.
Откуда нам знать? Одно мгновенье, вспышка, укол, яркая белая
абсолютная точка - и снова тьма, жужжанье, проблески по всей
комнате над моей потной головой. Статическая путаница.
Их укус на деле не столь уж страшен — маленький быст-
рый укол, а потом его рука накрывает пораженное место, —
но вот звук беспощаден: словно сотня маленьких пронзи-
тельных полицейских сирен заставляет его рваные мысли
скакать взад и вперед по маленькому раздражающему лаби-
ринту.
Откровенно говоря, и жужжание ублюдков не так уж меня
трогает. Бессистемная досада. Бессистемная досада, гово-
ришь? Не надо было отправляться в глушь, и ждала бы тебя по-
стель с маргаритками, говоришь? Слушай, можешь засунуть себе
эти маргаритки знаешь куда...
Может, это не электрические москиты. Может, это те,
что пищат в ночи, которые трам-пам-пам и снова расшата-
ют столы, да? снова порвут ковры, да?
Пищащие от боли, и я бы прибавил: в лунном свете, но
ты же сразу представишь себе огромный белый шар в ...за-
будь! Прости, я разволновался! возвращайся в тень! Хм-м... как я
и баялся... пусто...
Там что-то свистит, а что — я не знаю, может, оно не с
меня ростом, но всетаки, а если им доплачивают, чтоб они
приводили за собой еще более ужасных... магнитная бобро-
вая шкура приближает день зарплаты на станциях между
мирами. Есть еще газовая мышь, она стоит того, чтобы вер-
нуться на землю, только нужно загнать ее в бутылку и тихо
взболтать. Да, инопланетные зверьки стоят немало, есть,
конечно, исключения, и они не так опасны, какие бы звуки
ни издавали.
704
Лот Нарасхват Номер 3
Только бы что-нибудь не свернулось клубком у тебя в но-
гах. Или даже за стенами твоей крепости, квуукая в ночи.
Нет, никак нельзя пуститься по следу этих на-самом-деле-не-
совсем-животных, потому что они больше похожи на меша-
нину хлама, шипы и чешуя, шары дыма и горячие клубки
молний, спокойно, Крыса, спокойно, старый друг... иик ии-
ик на маленькой постельке в углу ииик ииик ииик и малень-
кая миска с его именем, и старый мертвый ребеночек для
игр... ииик ииик
В общем, жилищные условия (быстро! вулкан на крыль-
це! изблевывающий рыжих жарких муравьев, которые
едят медь, если только канализация опять не забилась, он
крадется в ночи... у нас основательно припрятано этого
мягкого вертлявого металла... и глотает ложки и разводные
ключи, а потом шмыгает обратно в землю, будто очковая
змея. Вот удивительно, где же мои зубы?..) не такие плохие.
Так в чем же, спросите вы, суть моей очевидно неблаго-
дарной жалобы? Что ж, как можно догадаться, за ней скры-
та длинная полоумная история, отвратительный рассказ,
от которого в жилах старой домашней конторы свертыва-
ется кровь. Да-да, все именно так, как вы подумали. Вот
она — эта история.
В моей душе — муть гнева и запустения, и жребий мой
истрачен. Откуда бы начать...
В прошлом году, когда она опять ушла с высоко подня-
той головой, оставив меня дрожать, я обнаружил дыру.
Или за день до того, когда я хотел попасть в наше измере-
ние, или наутро, когда в очередной последний раз шагнул в
ужасную прореху во щите.
О память, лживая библиотекарша! Не потертая бес-
связная старая дева с табличкой “ПОЖАЛУЙСТА, ТИ-
ШЕ”, но беременная память! зияющая открытой раной! И
нажравшаяся до отвала.
(Много лет назад, я юн, еще студент, еще в земном вре-
мени, отираюсь у стен теплой весенней ночью. Я кружусь в
ней, еду на ней верхом, словно нанизывая бусы сердец на
нитку, и балдею от весны, от учебы, от апельсинового сока,
705
Кен Кизи
на котором я был взращен. На моем хищном пути — мрамор-
но-непробиваемое девство очаровательной двоюродной се-
стры, ждущей меня со скрещенными лодыжками на сту-
пеньках и попкорном в сердце. И пусть облетают тополя в
теплой ночи, молчаливой и нежной, и тротуар хрустит под
моими каблуками. Изворотлив ли я? Чисты ли мои глаза?
Пустую улицу моих намерений пересекает неслышно
пес. Все машины уткнулись дома в телевизоры...
Пес — молодая широколапая помесь хаунда и бигля, гля-
дит снизу вверх мне в лицо и решает провести прекрасный
вечер со мной. Мы шагаем рядом. Тополя облетают прямо
на нас. Все чертовски здорово. Замечательно обставлено —
как свежезастланная постель. И вдруг... что такое?
Сейчас. Чтото случится. Но за мгновения до того, как
случается, случилось: с присвистом распахивается застек-
ленная дверь, ссутуленный старик сбежал по тусклым сту-
пенькам и бросился через лужайку ко мне.
— Молодой человек! Скорее! На помощь! — он зацепил-
ся за руку с апельсиновым соком. Противными грязными
старческими корешками. — Нельзя терять ни секунды, мо-
лодой человек!
Увлекая Дебори в пропахшее чесноком жилище, он та-
раторил безжалостно:
— Мы с мамочкой приехали проведать детей и внуков.
Дети решили, что прибыли бесплатные няни, уехали на
неделю в отпуск и оставили дома внуков со стариками.
Девчушка скинула с плиты мамочкин чайник с горячим от-
варом и ужасно обварилась! — Они были на кухне, их об-
ступили два ребенка с вытаращенными глазами. Старушка
с комковатой головой зажала маленькую девочку и боль-
шой костлявой рукой закрыла ей рот, чтобы ребенок не
мог проронить ни звука; животик девочки и ее бедра
вспухли, покраснели и сморщились.
— Эй! — Дебори вырвался из стариковских тисков. — За-
чем зажимать ей рот? Она же дышать не может!
Дедушка запнулся еще одной тирадой, но женщина его
перебила.
706
Лот Нарасхват Номер 3
— Пожалуйста, — вежливо сказала она Дебори, — зажми-
те ей рот. Только не касайтесь ожога...
Она встала, освобождая для него стул. Все еще зажимая
рот девочки.
— Я не... — Поднялась другая ее рука: изящные насеко-
мые суставы и большой палец.
— Пожалуйста, — снова сказала она столь доверитель-
но, смиренно и уверенно, что медлить было более невоз-
можно. Дебори принял несчастного ребенка, зажал ему
рот вместо старушки и сел, сдавив девочку коленями, а по-
жилая пара опустилась на колени прямо на скользкий ли-
нолеум. Один из других детей начал хныкать, но старик по-
качал головой и прошептал:
— Все молчат. Тс-с-с!
Их непостижимые руки сомкнулись и головы наклони-
лись под молочным кухонным светом; они молились. Мол-
ча. С таким тщанием, что Дебори чувствовал, как вибриру-
ет пол. Вопли бедной малышки заточены внутри нее словно пар
в скороварке. Пара старческих трясущихся шей. Я хочу подумать,
что кто-то тут сошел с ума, я хочу подойти к телефону... безна-
дежно. Девочка прекратила биться, дернулась, замерла.
Спустя секунду она вздохнула. Я вижу, как разглаживается ее
кожа, как проходит ужасная краснота.
Позднее, в столовой: Дебори пьет чай со стариком.
Трое детей уже в кроватях — успокоены и спят. Бабушка
замывает пол на кухне. Ломтик лимона на Деборином
блюдце.
— Если бы она закричала, — терпеливо объясняет ста-
рик молодому озадаченному салаге, подбирая слова, — они
бы застопорили все там, где кричат. Вы понимаете?.. Засто-
порили бы до того, как мы успели помолиться.
Тут что-то схватило Дебори за промокший перед его
длинного нательного белья и стало трясти, вопрошая: ты
ощущал когда-нибудь, как призрачная старческая рука пы-
тается вот так заткнуть твой крик?
Дебори приподнялся на локтях и заморгал. Комната
была пуста, но чтото истерично тявкало у сарая. Он отки-
707
Кен Кизи
нулся назад, но тявканье продолжалось — выше и громче,
выше и громче...
—Я ненавижу только одно создание, — предупредил Ста-
рина Дебори, приноравливаясь к темной комнате, — брех-
ливую собаку!
Это она притащила и оставила лаючую сволочь: подоб-
ранный на улице маленький несчастный полупудель, неког-
да любимый, потом выброшенный и страдающий полуноч-
ными истериками, которые порой оказывались к месту —
как когда коровы топтали кукурузу, — а порой надуманны-
ми. Большую части времени — надуманными.
— Хорошая собака — слуга милостью Божьей. — Стари-
на Дебори надернул заляпанные грязью штаны на кальсо-
ны. — Нет. Любая собака — слуга человеку милостью Божь-
ей; хорошая собака — благодарность человека. — Он натянул
ботинки. — Но брехливая собака — мерзость, каких мало! Уж
я-то тебя знаю, — закричал он в направлении тявка. — Коп-
тящая небо вымыслами и фантомами сумасшедшая сука...
вынуждаешь меня всякий раз реагировать на шум. — Он по-
качал в темноте шляпой и проревел: — Зачем мне тут ще-
нок? Не нужно мне было никаких слуг, ни темношкурых,
ни шерстистых. Я бы отлично прожил, положившись на
свой забор. А вы, — обратился он к темноте, — вы, армия
упрямых предков; я не несу ответственности за собак, ко-
торых вы растили в веках! Я не пойду на поводу у придур-
ка, живущего в конуре! Мы не были созданы с потребнос-
тью в слугах, которые будили бы нас ночным лаем! Свет —
да, мы можем молить о свете, это по-честному, но молить о
ночных сторожах — все равно что разводить бюрократов и
потворствовать тьме! Моча на оба ваших дома! — Его пред-
ки заахали в темноте. Старина Дебори нахлобучил шляпу
на голову и гордо ушел от их августейшей ярости, бормо-
ча: — На поводу у закоренелого преступника пошел бы, и
на поводу у калеки пошел бы, но не на поводу у придурка.
Много чести.
Полупудель забился меж двумя бочонками с помоями,
без умолку оглашая лаем теплую весеннюю ночь.
7°8
Лот Нарасхват Номер 3
— Сукина сука! — воскликнул Старина Дебори, пиная бо-
чонок и заставляя его просыпаться конфетти мусора, что
падали вкруг маленькой собаки будто разгневанная перхоть
божества. Завизжав, собака шмыгнула под пикап, где возоб-
новила свою тираду с еще большим упорством — на этот раз
она жаловалась на весьма реальную угрозу в виде Дебори,
который матерился и пинал гравий под пикап, пока не хва-
тил голенью по подножке. Он забился в муках на капоте ав-
томобиля. — Летящая Ярость, — процедил он сквозь зубы,
словно бы произнося имя знакомого мустанга, — что застав-
ляет тебя вскакивать каждую ночь по любой тревоге, дрожа
от страха, словно тебе прижали хвост? Зачем ты орешь на
перепуганную собачку?
Он ощущал, как намокают от опухоли на голени кальсо-
ны, и окропленный росой капот пикапа трясся, пока он
твердил:
— Пылающий конь, раз за разом внушающий нам, что
ты навсегда ускакал на пастбище, и несущийся обратно,
лишь заслышав скулеж безотчетного страха! Пошел к дья-
волу, жеребец, я ненавижу тебя больше, чем брешливых со-
бак! Собаки никогда не делают вид, будто уходят!
Полупудель перестал гавкать и прислушался: теперь че-
ловек ворчал на кого-то еще. Собака слушала несколько се-
кунд, как Дебори умеряет свой гнев, затем с капитулянтским
вздохом выползла на брюхе из-под пикапа и свернулась у ног
человека. Он взял ее на руки и, хромая по гравию, отнес в
ящик в гараже.
“Как знать, — размышлял он, пока ее нес, — может, ма-
ленькие собаки посланы как раз сторожить в ночи Летя-
щую Ярость?”
Он положил собаку в ящик с рваниной и гладил до тех
пор, пока она не перестала дрожать.
“Вся власть щенкам. Гав на блох”.
Кен Кизи
7VLAPTUH
БУБЕР
Погружаясь все глубже в задачи революции, нужно по-
мнить, сколь замечательна и исключительна сфера, в кото-
рой ценится наш труд. Нас слишком легко сбивают с толку
праведные и насущные порывы земного плана, и мы в кон-
це концов тратим наши силы на сбор пластиковых чашек с
обочины или бой окон “Банка Америки” в Беркли. Не пой-
мите меня неправильно: и то, и другое начинание благо-
родны по решимости и размаху, но эффективны они толь-
ко тогда, когда связаны со сферами больного сознания, что
ведет нас в наш замусоренный тупик или строит банк, кото-
рый этот мусор финансирует. Все, что не обращено лицом
к Истине и Любви, порожденной настоящим конфликтом
в сознании индивида, — не более чем игра в бирюльки. По-
тому позвольте мне в русле нашей каталогизации указать на
несколько сознаний, которые, по моему мнению, способ-
ны выбить Истину из самого отпетого мошенника и до-
биться Любви от сердец, которые от неуклюжих тычков
жизни стали жесткими, как кожаный башмак.
Вы можете прочитать книгу “Я и Ты” за два часа и не оп-
равиться от нее до конца жизни. Бубер рассказывает вам о
том, кто вы есть — и в отношении-диалоге с Силой Творче-
ства, и в положении “обладания”, когда вы — вещь, ограни-
710
Лот Нарасхват Номер j
ченная другими вещами. “Если история — это диалог между
Божеством и человечеством, мы способны понять ее смысл
лишь в том случае, когда обращаются к нам, и лишь настоль-
ко, насколько мы оказываемся восприимчивы. Смысл исто-
рии — не идея, которую я мог сформулировать независимо
от моего личного существования. Лишь через личное суще-
ствование могу я постичь смысл истории, ибо смысл она об-
ретает в диалоге”. Это захватывающее чтение, если вы ста-
ли героем драмы церквей, собирающих толпы народа
тысячи лет. Как видите, настоящее действие происходит в
фойе, а хмельная паства тут ни при чем. Кому охота клевать
носом на церковной скамье, когда все сливки собирает на
амвоне евнух с опухшими глазами? Помните, как хмурятся
жонглеры и клоуны, поражая вас своим мастерством? Чи-
тайте Мартина Бубера — и вы сможете избавиться от всех
недовольных. Атакуем амвон! Устроим замыкание в аппа-
ратной! Накормим мэрию наркотиками и уволим бедных
старых слабоумных фарисеев,- сошедших с ума на своих
шатких судейских скамьях после всех безумных решений,
принятых ими в приступах ущербного самонадеянного бо-
гохульства! Освободимся от всех этих жалких анахрониз-
мов! Помните, как хмурятся жонглеры и клоуны!
Вот вам “Я и Ты” — краткий образец1:
Мир двойствен для человека в силу двойственности его соот-
несения с ним.
Соотнесенность человека двойственна в силу двойствен-
ности основных слов, которые он может сказать.
Основные слова суть не отдельные слова, но пары слов.
Одно основное слово — это сочетание Я-Ты.
Другое основное слово — это сочетание Я-Оно; причем,
не меняя основного слова, на место Оно может встать одно
из слов Он и Она.
Таким образом, двойственно также и Я человека.
Ибо Я основного слова Я-Ты отлично от Я основного сло-
ва Я-Оно.
1 Книга “Я и Ты” Мартина Бубера цитируется в переводе В.В. Рынкевич.
711
Кен Кизи
Основные слова не выражают нечто такое, что могло бы быть
вне их, но, будучи сказанными, они полагают существование.
Основные слова исходят от существа человека.
Когда говорится Ты, говорится и Я сочетания Я-Ты.
Когда говорится Оно, говорится и Я сочетания ЯЮно.
Основное слово Я-Ты может быть сказано только всем су-
ществом.
Основное слово Я-Оно никогда не может быть сказано
всем существом.
Нет Я самого по себе, есть только Я основного слова Я-Ты и
Я основного слова Я-Оно.
Когда человек говорит Я, он подразумевает одно из них.
Я, которое он подразумевает, присутствует, когда он говорит
Я. И когда он говорит Ты или Оно, присутствует Я одного из
основных слов.
Быть Я и говорить Я суть одно. Сказать Я и сказать одно
из основных слов суть одно.
Тот, кто говорит основное слово, входит в него и нахо-
дится в нем.
Жизнь человеческого существа не ограничена областью пе-
реходных глаголов. Она не сводится лишь к такой деятельно-
сти, которая имеет Нечто своим объектом.
Я нечто воспринимаю. Я нечто ощущаю. Я нечто пред-
ставляю. Я нечто желаю. Я нечто чувствую. Я нечто мыслю.
Жизнь человеческого существа не состоит из одного только
этого и подобного этому.
Все это и подобное этому составляет царство Оно.
Царство Ты имеет другое основание.
Тот, кто говорит Ты, не обладает никаким Нечто как объек-
том. Ибо там, где есть Нечто, есть и другое Нечто; каждое Оно
граничит с другими Оно; Оно существует лишь в силу того,
что граничит с другими. Но когда говорится Ты, нет никакого
Нечто. Ты безгранично.
Тот, кто говорит Ты, не обладает никаким Нечто, он не
обладает ничем. Но он со-стоит в отношении.
712
Лот Нарасхват Номер 3
Говорят, что человек, приобретая опыт, узнает мир. Что это
означает?
Человек движется по поверхности вещей и испытывает
их. Он извлекает из них знание об их наличном состоянии,
некий опыт. Он узнает; каковы они.
Но не один только опыт позволяет человеку узнать мир.
Ибо, приобретая опыт, человек узнает лишь мир, состоя-
щий из Оно, и Оно, и снова Оно, из Он, и Он, и Она, и Она,
и опять Оно.
Приобретая опыт, я узнаю Нечто.
Ничего не изменится, если к “внешнему” опыту присово-
купить “внутренний”, следуя невечному разделению, что коре-
нится в стремлении рода человеческого лишить тайну смерти
ее остроты. Внутренние, как и внешние, вещи среди вещей!
Приобретая опыт, я узнаю нечто.
И ничего не изменится, если к “явному” опыту присово-
купить “тайный” в той самонадеянной мудрости, которая зна-
ет в вещах их сокрытое, сохраняемое для посвященных, и ма-
стерски орудует ключом. О таинственность без тайны, о
накопление сведений! Оно, оно, оно!
Приобретающий опыт не сопричастен миру. Ведь опыт “в
нем”, а не между ним и миром.
Мир не сопричастен опыту. Он дает узнавать себя, но его
это никак не затрагивает, ибо мир ничем не содействует при-
обретению опыта и с ним ничего не происходит.
Мир как опыт принадлежит основному слову Я-Оно.
Основное слово Я-Ты создает мир отношения.
Кен Кизи
ругне
штпшы 13 ПОЕН КОРОБИИ
Фредерик Дугласс, беглый раб, ставший первым вождем своего народа в
Америке. Он работал на плантации, прислуживал в хозяйском доме — и
стал выдающимся оратором, к которому обращались за советом великие
люди эпохи.
Малколму Икс
Где-то В Сердечном Централе
Атман
Дорогой Малколм!
Жаль, что мы так и не познакомились. Конечно, это было не-
реально — в тето годы: ты бы открыл во мне такую бездну ви-
ны, что я раздулся бы на месте и плюнул кровью из глаз, как,
твердили мои дяди, делают рогатые жабы, когда их заводят в
714
Лот Нарасхват Номер 3
полный тупик, а я еще думал: “Что пользы ослеплять себя соб-
ственной кровью?”
Однако теперь я жалею, что не встретился с тобой и не
познакомился — без чувства вины или боязни последствий
смягчения этого чувства, — потому что за эти годы я кое-чему
научился.
Позволь мне говорить с тобой, брат; я знаю, ты мертв и
все такое, разумеется, но кто знает? Потому позволь говорить
с тобой на равных: я никогда не понимал песню Ареты Фран-
клин1 “Уважение”, пока не провел долгие отважные выход-
ные —ночь пятницы, летнюю субботу и летнюю ночь субботы
в сборном резервуаре тюрьмы округа Сан-Матео с дюжиной
других типчиков, причем я был среди них единственным бе-
локожим. Жаркая, долгая, бессонная ночь... а где-то осторож-
ные водители облизывали пальчики после любовниц, и их
родственники с багровыми шеями катали шары с приятеля-
ми... (а нам светила через решетку единственного окошка луна
с покрасневшей мордой наклюкавшегося ирландского бы-
ка) — и вот туг я наконец осознал, что же ойа произносит по
буквами: у — вэ — а — же — эн — и — е!
Мои сокамерники воспроизводили репертуар “The
Miracles”, “The Temptations”, “The Four Tops” часами, глубоко
за полночь, когда выключали свет, после того, как должен
был заявиться тюремщик с приказом соблюдать тишину, и по-
сле того, как гнусным типам из отдела охраны полагалось
пригрозить членовредительством, если все не заткнутся,
блядь, сейчас же. Никто не возражал против песен. Посколь-
ку субботним вечером в окружной тюряге мотают срок все —
черный и белый, коп и вор, и уважают тех, кто мотает срок
как положено, стильно и с прямодушием, корнями уходящим
сквозь верхний слой почвы к материнской породе человече-
ства. Уважение меняет голос, и его может услышать каждый.
Те же корни питали голос Кинга, Вуди Гатри и Хэнка Уильям-
са2; и твой голос наверняка звучал так же, знакомые призвуки
слышатся даже в твоих текстах.
1 Арета Франклин (р. 1942)— американскаясоул-певица.
2 Хэнк Уильямс (1923-1953) — американский фолк-певец и гита-
рист.
715
Кен Кизи
Встреться мы сейчас с глазу на глаз, я бы нервничал, но
из-за таких субботних ночей, как эта, я бы уже не боялся осле-
пить себя собственной кровью. Перемены идут тяжело. Я не
сразу одолею твою автобиографию. По ней нельзя пронес-
тись с ветерком, как по роману, потому что она — само разви-
тие: твое — по мере того, как ты ее проживал; мое — по мере
того, как я проживаю ее вместе с тобой. Но я ее одолею.
С уважением,
Кен Кизи
1*1
Хемингуэй
Порой сложно сказать, Хемингуэй ли писал Историю Джу-
ди Гарленд1, или Дженис Джоплин2 писала Историю Эрне-
1 Джуди Гарленд (Фрэнсис Гамм, 1922-1969) — американская певи-
ца и актриса театра и кино.
2 Дженис Джоплин (1942-1969) — американская певица, одна из
лучших белых исполнительниц классических и современных блю-
зов, а также музыки кантри.
716
Лот Нарасхват Номер 3
ста Хемингуэя; все они равно трагичны, все рассказывают
о людях, которые слишком долго шли по следу ко Всеобще-
му Вниманию. Но вот какие рекомендации можно дать не-
кроманту, желающему отличить настоящий труп от пустых
оболочек: не обращайте внимания на тела тореадоров или
загадочные останки солдат; ищите лучше живую форель на
дне, что сражается с чистым течением, или куриный жир
на завтрак, что остыл на ветеранском блюде, или старые
доски, что отчетливо видны в бинокль; в этих тонких пере-
ходах, когда никто на деле не движется, вы можете отыс-
кать следы медлительного и кроткого старого гиганта. Да-
же в его последней книге, которая, судя по всему, писалась
тяжело, вы найдете мерцающие россыпи чрезвычайно вер-
ных наблюдений. Даже наблюдая за тем, как обезумевшее
от прессы эго писателя начинает сбивать его с пути, вы все
равно ощущаете, что можно, доверясь голове, отправиться
вместе с ним; перешагнуть он может только через себя.
Кен Кизи
еще
ШТРШИТЫ ИЗ ПВЕ« ИОРОБИИ
На втором этаже студии “Эппл” есть комната, куда вы смо-
жете попасть, если потрудитесь и уломаете администрато-
ра. Пару лет назад Америка отправила ровно 13 психодели-
ческих монстров на экспорт в Лондон на своего рода
перестрелку Доброй Воли; в этой комнате битлы даровали
им контору и прибежище. Чертова дюжина припарковала
в комнате свои спальники, водрузила мотоциклетные бо-
тинки на кофейные столики и осчастливила ванную упа-
ковкой В-12. Жизнь была хороша. Но однажды, прибыв в
718
Лот Нарасхват Номер 3
контору, американцы, к своему удивлению и подавленной
досаде, обнаружили, что контора приняла вторую волну:
прибывший утром десяток американцев, потрудившись, за-
брался в самые недра “Эппл”. Огромные лыбящиеся косма-
тые бородатые типы, шумливые голые дети и королева-ма-
ма, бодро перевалившая за тридцать:
— Мы семья! Мы путешествовали и захотели посмот-
реть на битлов. Мне приснилось, что я и Джон Леннон го-
лые рассекаем голубые электрические волны, плывем на
остров в Карибском море, который еще не открыли, знае-
те? Мы были на кислоте. А ну, детки, споем...
Они внезапно перестали суетиться и завели песню:
— “Джон и Йоко, ну и Ринго. Джон и Йоко, ну и Рин-
го...
Она раскачивалась в ритме мелодии:
— Мы знаем, что они туг, в этом здании: дети видели их,
когда бегали по коридору. Знаете, битлы — самые благосло-
венные люди на земле; сколько раз мы все ловили песню
битлов по радио и думали: Господи, благослови битлов! Я
когда увидела “Желтую подводную лодку” после аборта, так
и подумала: Господи, благослови битлов! А сколько народа
по всему миру думали то же самое! Господи, благослови бит-
лов. Видите? Кто еще сегодня на этой земле благословен
так, как они?
А дети все заливались:
— “Джон и Йоко, ну и Ринго... Джон и Йоко, ну и Рин-
го...” — и женщина колебалась, и бородатые типы кивали в
такт.
Пит, старый президент Ангелов Ада Фриско, уже соби-
рал свои шмотки:
— Благословение — дело хорошее, кто бы спорил, но
вряд ли стоит благословлять их вот так вот прямо в лицо.
Кен Кизи
С. Клэй Уилсон
Яростью, друзья, ничто не заканчивается, и не надо дово-
дить меня до катарсиса ударами по башке. Ярость — лишь
побочный продукт. Временами рисунки столь отягощены
нашим суммированным отвращением, что уже неясно,
имел ли художник в виду что-то еще. Но нет дела выигрыш-
нее, чем оказать содействие правосудию, наложив секунд-
ный мораторий на все правосудие; если вы преуспели, че-
ловек по ту сторону комикса просияет беспрепятственно.
Так, С. Клэй Уилсон, видимо, самый яростный из рисоваль-
щиков нового поколения, видится мне очень человечным.
САЛАТ ИЗ ЛАКОНОСА
Мой папа родился в Техасе и вырос в Оклахоме, мама — в
Арканзасе; они встретились в Калифорнии, а я родился в
1 Салат из токсичного растения лаконос считается фирменным блю-
дом кухни южных штатов США. Блюдо увековечено в песне Тони
Джо Уайта (р. 1943) “Энни с салатом из лаконоса”, записанной Элви-
сом Пресли.
720
Лот Нарасхват Номер g
Колорадо. Когда мне было девять лет, мы переехали в Оре-
гон. И все равно салат из лаконоса прет через оба края. Вы-
карабкаемся...
ФОЛКНЕР
Наша нынешняя трагедия заключается в чувстве всеобщего
и универсального страха, с таких давних пор поддерживаемого в нас,
что мы даже научились выносить его.
Проблем духа более не существует...
Они должны убедить себя в том, что страх - самое гнусное,
что может только существовать, и, убедив себя в этом,
отринуть его навсегда и убрать из своей мастерской все,
кроме старых идеалов человеческого сердца - любви и чести, жалости
721
Кен Кизи
и гордости, сострадания и жертвенности, -
отсутствие которых выхолащивает и убивает литературу...
Я верю в то, что человек не только выстоит - он победит.
Он бессмертен не потому, что только он один среди живых существ
обладает неизбывным голосом, но потому, что обладает душой, духам,
способным к состраданию, жертвенности и терпению1.
Фолкнер — мой любимый писатель. Играет резная флей-
та — противоестественная на этом жалком, заброшенном,
страшном, непомерно заброшенном болоте. Звериная
1 Отрывок из Нобелевской речи Уильяма Фолкнера. Перевод Н. Анас-
тасьева.
722
Лот Нарасхват Номер 3
башка трудовой коняги поднимается, прислушиваясь. Оглу-
шенный удобритель яростно ржавеет у курятника, дикие
ноты просачиваются сквозь молчание. До, думает он, под-
нимая прикрытые крышкой глаза к утреннему солнцу, да,
да, коли Южная Нега пресыщается жимолостно-сладким дека-
дансом, это все равно в сотый раз доказывает: человек может от-
пить и не обжечься; да, Фолкнер - точно мой самый любимый пи-
сатель...
в&шппга
В30РЛНТЕ
Одна ошибка; никогда не унывай;
Один раз упал — еще не пропал;
Продолжай шагать...
"Песня Пасхального Тюленя”^
МИ
ВУДИ ГАТРИ
Песни вы наверняка слышали, а вот его проза куда менее
известна. “На пути к славе” — развеселое завещание, в кото-
ром лиричное сердце провинциала рассеивает смехом да-
же неизбежную тьму наследственного сумасшествия.
1 Джеймс Фрэнсис (Джимми) Дюранте (1893-1980) — американ-
ский певец, пианист и комический актер.
2 “Пасхальные Тюлени” (Easter Seals) - американская благотво-
рительная некоммерческая организация, помогающая инвалидам.
Основана в 1919 г. как Национальное общество детей-инвалидов.
Кен Кизи
Бобби Циммерману,
Поющему Где-то
В Одурении
Мир
Дорогой Бобби!
Здесь лютует буря, а я как раз вышел в дождь и ветер с пильной це-
пью, чтобы срезать дерево, угрожающее моему оконному стеклу, и
задумался о поэзии.* порою, когда погода портится, даже посажен-
ное воображением и выросшее в истине нужно рубить, чтобы убе-
речь дом от ветвей, которым полагалось его защищать. Но хвой-
ные деревья остаются вечно зелеными — под землей, незаметно
для всех. Корни Мамонтова дерева не умирают.
Мира и любви тебе,
К.
Лот Нарасхват Номер g
еще больше
Н«СТР!1ПЕЯТВВ ИЗ ПОЙ НОРПЕНИ
JEFFERSON AIRPLANE
“Целого дня сосредоточенного со-
зерцания не хватит, чтобы понять
богатств дня и овладеть им”.
Торох
На севере с Вашингтоном граничит городок Беллингем, в
котором процветает на дикой природе плодородный кол-
ледж. Ехавший на тамошнюю лекцию Аллен Гинзберг оста-
новился в Орегоне, где разжился на остаток пути автобусом
“Далше”, водителем автобуса и скромным взводом Веселых
Коммандос, чрезвычайно стильно прибыв через день в ма-
1 Из сочинения американского писателя и философа-трансцендента-
листа Генри Дэвида Торо (1817-1862) “Жизнь без принципов”.
785
Кен Кизи
ленький вашингтонский кампус под аккомпанемент флейт,
рожков, гармошек и высокооктанового стука Нила Кэссади.
Гинзберг провел день, выступая перед различными
аудиториями при помощи непрофессиональных профи
(Кэссади: “Я не закончил даже восьмой класс... что у нас на
обед?”), а вечер вечеринил с коктейлями. Назавтра была
суббота, и мы ухлопали ее, помогая с подготовкой к визиту
“Аэроплана Джефферсона”, которых, так уж получилось,
пригласили в тот день дать концерт. Подготовка сводилась
в основном к заготовкам: трава, чуть псилоцибина и, пока
вечер изготовлялся на манер оленя-вапити перепрыгнуть
через темную пропасть, много диэтиламида лизергиновой
кислоты номер двадцать пять.
Концерт проводился к спортивном зале колледжа. Ав-
тобус шатался и вихлялся, пока не замер на парковке, и шу-
мы разогревающей команды приветствовали его пассажи-
ров подобно топорному грому. Люди внутри автобуса
ответили на него всеобщим стоном. Все шло как нельзя
скверно! Те энергия и восторг, что дипломатично держали
себя в узде во время посещения высоких гостей, наконец
высвободились; результат — нарастающее простецкое зло-
радство — был тревожен и несколько пугающ. Внутри все
было еще хуже: сведенные за пару последних дней знаком-
ства настаивали на продолжении кое-каких академичес-
ких дискуссий, что в сотрудничестве с баскетбольными пе-
рестуками и свистом химии в голове напоминали
приговоры в литературном чистилище. Продолговатые
лампы несимпатичного света наполняли коридоры вкруг
спортзала синещекими созданиями, пытавшимися сделать
анализ крови в кабинете с надписью “КОНЦЕССИИ!”.
Пьяные лесорубы пускали слюни при виде сельских краса-
виц с лоснящимися грудями и опилочными мозгами. Пси-
ходелические вампиры бросали во все стороны колючие
726
Лот Нарасхват Номер 3
взгляды, ловя знакомых рыбешек на блесну истерики. Ку-
да подевались прекрасные люди из последних идилличес-
ких дней? Чем научно руководили электрические огры,
бомбившие пустотный пол баскетбольной площадки под
покровительством музыки?
В конце концов Гинзберг и его некогда отважная банда
были униженно загнаны в коридор под безжалостное сия-
ние флюоресцентов и адолесцентов, где переживали пер-
вую, обвинительную стадию близящегося разочарования.
Тут-то их и отыскал Билл Лоднер, главный разведочный
люггер “Аэропланов”, запущенный внутрь для изучения об-
становки.
— О-о!- — сказал он, обнаружив скопление угрюмых
пленников. Один из сидящих взглянул в лицо Лоднера и
опознал за бородой союзника.
— Ребята, вы представляете, — спросил он Лоднера и ос-
тальных аэропланщиков, что просачивались внутрь, — как
хорошо вам нужно играть, чтобы принести нам облегчение?
Они представляли. И принесли. С первыми нотами “Те-
бе нужно когото любить” все огры и вампиры сбежали в
шедшее мимо стадо свиней, свиньи понеслись к Пьюджет-
Саунду и там утопились.
Экзорцисты существовали всегда — мнимые и настоя-
щие. Мнимые, будучи неспособными работать эффектив-
но, под конец падали жертвами собственных демонов; на-
стоящих так легко не проймешь.
ЦВЕТЫ
Все наши символы ржавеют и осыпаются; флаги истрепы-
ваются; транспаранты ворует Сэвил-Роу1; наши лозунги
подхватываются рекламами “кока-колы”... лишь цветок вы-
1 Сэвил-Роу — улица в Лондоне, на которой расположены фешене-
бельные магазины одежды.
727
Кен Кизи
живает, такой же сильный, как первый нарцисс в пластико-
вой бутылке, подаренный учительнице в третьем классе.
Дети цветов меняются, а воздействие инструмента, что дал
им название, остается прежним. Побольше бы взрослых
цветов...
“Эшли
Автоматик”
Это отличная маленькая мощная жгучая дешевая в работе
дровяная печь.
Лот Нарасхват Номер 3
побольше
ИИСТРИПЕНТОЯ «3 ИЛЕЙ ПОРОЕМ
МАГАЗИН W
< ^ЗДОРОВОЙ п
БИЛЬЯРД
145, СЕВ. ТРЕТЬЯ УЛИЦА
СПРИНГФИЛД, ОРЕГОН
БЕЗИЗМ®^
"У НАС ЧИСТЫЙ ХЛЕБ,
МЫ ПЕЧЕМ ЕГО ДНЕСЬ"
СПЕЦИИ-
ЧАИ-
СЕМЕНА
МУКА
ПАХТА
СЫР
ЙОГУРТ И-
БИЛЬЯРД БЕСПЛАТНС
ОТКРЫТО: 10.00-22.00; ТЕЛ. 747 1532
Кен Кизи
Ж£ХЬШ£ХЬ
Сцена: огромный конференц-зал, оккупированный всеми
тяжеловесами коммунизма — как с Востока, так и с Запада.
Депутаты и генералы спорят с дипломатами и премьерами
о том, как ускорить загнивание капитализма. Водка окроп-
ляет чашки для сакэ; дым от турецкого табака переплетает-
ся с синими спиралями опия. Страсти накаляются. Тяжело-
весы показывают зубы. Внезапно из алькова, завешенного
гобеленом с изображением взлета и процветания динас-
тии Вэнь, выходит древний азиат, несущий нефритовый
поднос с дымящимися чайными чашками:
— Господа, — говорит он, улыбаясь. — Не извольте вол-
новаться. Без помощи женьшеня капиталистические бол-
ваны перегрызут друг другу глотки словно псы, которых му-
чает жажда, в ближайшие пятьдесят лет.
Дикий женьшень ищет для прорастания радиоактивную
почву, и через семь лет радиоактивность воплощается в ма-
леньком синем цветке, который светится в темноте, но
столь чувствителен, что закрывается, лишь заслышав шаги
ночных охотников за женьшенем. По этой причине за ним
охотились после наступления темноты с луком и стрелой: но-
чью стрела находила синее свечение, днем находили стрелу.
Не знаю, правда это или нет; знаю, что если вы дадите трид-
цати мышам по кусочку стрихнина, все тридцать мышей
сдохнут; если же вы дадите следующим тридцати мышам не-
много женьшеня и тот же стрихнин, они не сдохнут. Я узнал
об этом от брата, который узнал об этом в библиотеке рефе-
ратов Орегонского университета, который он закончил по
пищевым технологиям, из-за чего уклоняется от большинст-
ва обычных пищевых трипов, которые ему предлагают, по-
ка не узнает о них все из обширной коллекции библиотеч-
ных рефератов. Из этих самых рефератов он заключил, что
женьшень являет собой субстанцию, которая позволяет телу
быстро нейтрализовывать яды, а также излишки адренали-
на, которые накапливаются в условиях стресса и перенасе-
78°
Лот Нарасхват Номер 3
ленности. (“...перегрызут друг другу глотки...”) Когда вы по-
чувствуете себя вызверенным, опустошенным, одуревшим
или затраханным, выпейте чашку женьшеня; через несколь-
ко минут вы ощутите, как ваш адреналин растворяется. По-
рой мы налегаем на женьшень так сильно, что наши головы
стукаются о потолок; стоит чуть отступить — и мы видим,
что он усеян дырами, ведущими на чердак.
Денверский Дэн утверждает, что у нас есть три (считаем
вместе) центра сознания: желудок, где все начинается, глот-
jca, куда центр поднимается, когда мы начинаем разговари-
вать сами с собой, и наш третий глаз. Нас интересует тре-
тий глаз. Глотка — это такая сука, о которой лучше бы
731
Кен Кизи
забыть. Пока ваша голова работает по тайным схемам, бед-
ная глотка пытается выполнить неудовлетворенные заявки.
Мантра успокоит схемы, и это, конечно, зерно проблемы,
но пока вы дожидаетесь прихода мантры, глоток-другой че-
го-нибудь утешительного охладит несчастных ублюдков в
машинном отделении, что стараются поспевать за команда-
ми, которые мостик отдает, вообще не осознавая того.
Я люблю шнапс с ароматом перечной мяты и льдом.
Проблема с этой сладостной прелестью, однако, в том, что
жажда лишь возрастает. Удивительно...
БЕРРОУЗ
Раньше я говорил, что считаю Берроуза единственным пи-
сателем-новатором со времен Шекспира. Теперь я так не
говорю, но по-прежнему так думаю.
732
Лот Нарасхват Номер 3
Ларри МакМёртри1
Парень, сочинивший “Хада”. Он пишет о Техасе и нашем
великом юго-западе, зная, каким он был и какой он есть; он
знает, что хорошего было в нашей быстро увядшей мечте о
1 Ларри Макмёртри (р. 1936) — американский писатель и сцена-
рист. “Хад” — его сценарий по первому роману “Всадник, проезжай”
(1961), “Покидая Шайенн” (1963) — его второй роман.
733
Кен Кизи
бескрайней прерии, и отлично знаком с сегодняшним пла-
стиковым поветрием, что покрывает холмы словно искус-
ственный дерн с ползучими сорняками. Он блестящий пи-
сатель. Моя любимая книга у него — “Покидая Шайенн”.
Quicksilver
Messenger
Service
Пять лет назад “Ртутные гонцы” играли настолько легко и
тонко, что почти никто не понимал, как они хороши, даже
они сами, и все пытались сбить их с пути, по которому они
так здорово шли. Потом их прижал к стенке излишне смач-
ный мачизм, и теперь они, видимо, ждут, когда придет их
время, и афиши на бульваре Сансет шелушатся в прокоп-
ченном свете Лос-Анджа в ожидании нового восхода мно-
гострадальной луны в созвездии Девы1. “Кого ты любишь?”
с альбома “Счастливые тропы” — классика.
1 У группы Quicksilver Messenger Service была песня “Девушка Луны в
созвездии Рака”.
734
Лот Нарасхват Номер 3
the ff'emptatte»^
— Кати, Кизи на проводе, звонит по межгороду. Можешь
ответить из моего кабинета.
— Спасибо, Сторджис.
Мы все были в конторе “Викинга” в Нью-Йорке, вноси-
ли последние исправления в книгу, которая ныне у вас в ру-
ках. Кен и Бэббе закончили и унеслись домой, оставив ме-
ня исправлять исправленные исправления — ахха...
Позвонил Кен и сказал, что пропустил один из своих инст-
рументов — “Соблазны”... “чудесную группу, которая на про-
тяжении многих лет доказывает свою социальную созна-
тельность” — и, поскольку “Ртутные” уже не шевелятся, не
положу ли я “Соблазны” в его коробку в качестве оператив-
ного инструмента.
Увы, еще один — законченный — конец.
Книжная лавка
“Огни Большого
Города”
Если бы важные революционные события последнего де-
сятилетия можно было нанести на карту, маленькая лавка
на Норт-Бич решительно заслужила
бы пометку “первоисточник”.
j Знаете, они напечатали
I “Первую треть"
| Нила Кэссади.
Кен Кизи
УЭНДЕЛЛ БЕРРИ
Уэнделл Берри — это сержант Йорк2, атакующий превосхо-
дящие силы противоестественного противника на нашей
нейтральной полосе экологии. С той же благодушной не-
порочностью, что отмечала молодого Гэри Купера, Уэн-
делл смело наступает на новые легионы бошей, будучи во-
оружен лишь шариковой ручкой и легендарной
деревенской праведностью. Он выбивает их одного за од-
ним: с великанских прогулочных лодок, что рычат на его
родные кентуккийские реки, из защитных касок в карьерах
округа Хазард, из вращающихся кресел Пентагона, где оце-
ниваются планы войны со всеми формами вражеской жиз-
ни, лишенными военной косточки. Он меткий эссеист и —
1 Уэнделл Берри (р. 1934) — американский прозаик, поэт, эссеист,
защитник аграрных идеалов. Книга “Длинноногий дом” опубликова-
на в 1971 г.
2 “Сержант Йорк” — вышедший на экраны в 1941 г. фильм с Гэри
Купером в роли пацифиста, который попадает на Первую мировую и
в финале становится героем.
736
Лот Нарасхват Номер 3
для тех, кто сдался ему в плен — гениальный и пленяющий
поэт. Он может похвастать устрашающим арсеналом рома-
нов, речей, статей, рассказов и поэм; на своем аванпосту на
страшном поле битвы он строчит по врагам острыми сло-
вами, служа своей семье и своим пчелам. Он — наш союз-
ник. Вот цитаты из его “Длинноногого дома”:
“...у нас как у нации уже нет будущего, которое мы могли бы
себе вообразить или пожелать... Мы превратились в идолопо-
клонников и проповедников технологии, богатства и власти,
лежащих за пределами понимания большинства, и даже муд-
рейшие из нас не в силах понять их предназначение. В ре-
зультате мы представляем для себя и для мира опасность
большую, чем можем себе вообразить”.
*
“Ибо разве смысл и выражение всех наших прав не сводятся
в конечном счете к праву человека на безопасность в собст-
венном доме? Когда власть перестает защищать это право, че-
ловек встречает каждый день как последний, потому что зна-
ет: в любой момент власть из каприза может потребовать его
жизнь”.
*
“Человеку не дано стать независимым от природы. Он дол-
жен быть связан с ней так или иначе, и есть лишь две возмож-
ности: путь колониста, отвечающего природе стремлением
ее покорить, утвердиться в ней путем ее уничтожения; или
путь Торо, ехавшего на природу, чтобы найти в ней успокое-
ние, стать ее учеником, выздороветь в ее лоне”.
*
“Можно ли, не прекратив насилия над Землей — которое игно-
рируют многие пацифисты, точно так же, как большинство
737
Кен Кизи
борцов за охрану природы не обращают внимания на насилие
военное, — надеяться на прекращение насилия над ближним?
С Землей, нашим общим владением, мы связаны нерасторжи-
мо, и наше отношение к ней не может не быть предвестником
нашего отношения к ближнему и к нашим потомкам”.
ТаншраЛрт
книга Аджита Мукерджи
Мантра заботится о том, чтобы слова в вашей голове не по-
вязали вас по рукам и ногам, а тантра делает то же с образа-
ми, так что вам не придется больше пересматривать изби-
738
Лот Нарасхват Номер 3
тые повторы Кэнди Барр1. “Тантра-Арт” — фантастическая,
дорогущая, недостижимая, давно распроданная книга, пол-
ная необыкновенно успокоительных образов. Я не могу
сказать вам, где ее купить. У меня ее тоже нет. Может, изда-
тели откликнутся на множество запросов и выпустят недо-
рогое и доступное издание.
еще
ШШШТ08 ИЗ ПОЕЙ ЙОРОЕЙЯ
rfftafaMiface rtfwiuctnu ЖиерАОси,
Затерянная, словно блоха, на нашем великом стонущем
континенте тусуется группа под названием “Анонимные
Артисты Америки”: варит рис, растит детей, творит музы-
ку. Они играют где угодно — в гаражах, на складах, в тюрь-
мах, на свадьбах, — и эти концерты никогда не звучнее са-
1 Кэнди Барр(1935-2005) - американская актриса и танцовщица.
739
Кен Кизи
мой группы с ее мужеством проселочных дорог; она скорее
друг, нежели явление.
Дорогие анонимные артисты, я знаю, кто вы. Где вы —
это, однако, совсем другой вопрос.
Дорогой Кен!
Пишу тебе это письмо, потому что сиятельная Глория сооб-
щила, будто “Кен намерен прописать вас, ребята, в “Каталоге
Всея Земли””. Никто из нас не знает точно, что это значит, но
мы тем не менее очень надеемся, что ты никому не расска-
жешь всю правду о том, кто мы есть и где мы есть. То есть мы,
конечно, трепещем оттого, что ты думаешь о нас, и я чертов-
ски уверен, что ты не станешь подкладывать нам свинью и
рисовать карту с маршрутом до нашего дома, но все равно я
пишу это письмо с достаточно параноидальным ощущением.
И вот почему: мы наконец нашли участок земли и мучаемся,
пытаясь его купить — он примыкает к тому участку, о котором
мы упоминали в письме в “КВЗ” прошлым летом, — и конца
этому не видно. Теперь несколько месяцев мы будем пахать
как проклятые: огромный сад, строительство бесчисленных
домов, мы даже хотим заняться выращиванием скота!! А про-
бел А пробел А, понимаешь ли. НУ ВОТ, и лучше бы напра-
вить энергию, которая потечет к нам на сцену этим летом, пе-
ренаправить на работу, а не на трипы, если ты понимаешь, о
чем я... Если люди, которые к нам приходят, втыкают, мы то-
же втыкаем, и наоборот.
Начали мы с того, что разбираем старые глинобитные
постройки. Собираемся обойтись преимущественно без гли-
ны, вегасом или латиллой1, как тут все делают; может быть,
возведем на крыше маленькие купола. Один купол на сарай с
гаражом, один на общинные кухню-столовую-швейную-дет-
скую, еще один, наверное, на столярную мастерскую. Нор-
ман жаждет построить грандиозную баню, Лен — бассейн с
подогревом, я — домик для медитаций и, наконец, клима-
1 Материалы для возведения крыши: вегас — большие деревянные
балки, латилла— узкие дощечки.
740
Лот Нарасхват Номер 3
трон1. Разумеется, каждый из нас возведет дом своей мечты.
Наши мечты дали большую усадку, и это к лучшему, все дума-
ют о простоте и функциональности; кто будет обогревать ог-
ромные пространства? И, конечно, солнечное тепло. Куда
мы без солнечного тепла?
Заведем дойную корову, кроликов, свиней, коз, овец (две
у нас уже есть) и кур. У нас были куры, но их поели собаки. Со-
бачек будем держать в будке — они, как выяснилось, не ездят
в отпуск в теплые страны к друзьям и знакомым. Кхм-кхм. Го-
ворят, нас хочет навестить Джулиус Карпен2. Ух!
Любим-целуем всех вас — и тебя тоже.
Ларс, Тони и остальные
Если вы едете в верном направлении, примерно в пятнад-
цати милях от Карсон-сити, штат Невада будет знак, изве-
щающий, что где-то за извивом грязной дороги в зарослях
1 Климатрон — помещение для воспроизведения искусственным
путем климатических условий различных географических зон.
2 Джу л иус Карпен — американский музыкальный менеджер.
3 Фред Нил (1936-2001) — американский фолк-роковый гитарист и
певец.
741
Кен Кизи
шалфея прячется заведение под названием “У СУТРО”. По-
хоже, при великой серебряной лихорадке начались про-
блемы с озером на горе, в недрах которой нашли серебро:
вода просачивалась в шахты и затопляла рудники. Юный
немецкий инженер по фамилии Сутро предложил провес-
ти по склону горы тоннель до озера, осушить его и обезопа-
сить шахтеров. Когда тоннель проложили, серебро закон-
чилось, а юный Сутро, заграбастав нехилый гонорар,
смылся в Сан-Франциско, оставив гору с дырой в боку. На
нижнем конце тоннеля длиной 5 миль остались сожжен-
ные солнцем сооружения и получившие отставку строи-
тельные машины. Несколько лет назад некто Робин пре-
вратил одно из сооружений в Салун.
Замечу мимоходом, что этот Салун — лучшее из питей-
ных заведений, в которых я бывал. Солнце пустыни опаля-
ет заржавленные, опрокинутые горнорудные механизмы;
ветер шуршит скучным шалфеем; небо такое синее, что, ка-
жется, его можно пробурить не сходя с горы, которую оно
накрывает как металлический лист; секретная пылевая
смесь суровой души Невады задувается сквозняком в салун-
ную суматоху и попадает даже в пиво. В Салуне, кроме про-
чего, имеется отличная аудиосистема, пронизывающая не-
подвижный воздух блюзами этого парня; они доносятся
как бы из-за солнечной решетки, застревая в вековечной
пыли, что взяла их под стражу. Здесь, в крепости, противо-
стоящей времени, его голос находит себе идеальную сцену;
нечто за этой решеткой отбывает наказание и поет свой
приговор, зачеркивая дни в календаре. Фред Нил неспеш-
но мотает срок за наши грехи на Самой Последней Свалке.
Низа РО£И41 Моим
Робин Морган — символический довесок к моим “ИНСТ-
РУМЕНТАМ”. На семинаре, что я посетил прошлой вес-
ной, она столь впечатляюще оправдала феминизм, что
742
Лот Нарасхват Номер 3
мне ничего не остается, кроме как записать ее в абсолют-
ные авторитеты Революции. Хоть она и оскорбляла меня
на лекции, обсуждала мою потенцию и, понимаете ли, все
такое прочее, я все-таки в достаточной степени мужчина,
чтобы позволить себе оскорбиться парой колкостей (я вот
о чем: когда в конце лекции она отказалась отвечать на во-
просы тихо тлевшей мужской половины своего народа, а
мы с парнями только и ждали, как бы вцепиться в ее ми-
лую шейку, какая-то сестра-юница без бюстгальтера за-
прыгнула на сцену, обняла лекторшу и спрыгнула обрат-
но... и все мы, наблюдавшие за этой сценой, понимали,
несмотря на уязвленное самолюбие, что свободы, которы-
ми угрожала нам мизз Морган, пойдут во благо не только
женщине, но и мужчине... что наша злость — это надмен-
ная злость Пентагона, услышавшего Ветеранов Против
Войны, нервная злость загрязняющей среду компании,
увидевшей экологов: мы знали, что все это к лучшему для
всех нас, но не могли заставить себя проглотить правду, по-
нимая: ничто не сослужит Хью Хефнеру лучшую службу,
чем конец Философии Плейбоя) и проглядеть революци-
онного союзника.
...ее заставляют думать, что если
ОН не испытывает оргазма в посте-
ли, это ЕЕ вина. ЕЕ вина — это когда
ОНА не испытывает оргазма”.
“...мужчины вроде.Кена Кизи бьют Л.
тупых женщин, стреляют в тупых
животных и, по загадочной хемин-
гуэевской традиции, больше всего
на свете бояться прослыть — Боже
охрани! - ПЕДИКАМИ”.
743
Кен Кизи
“...самец проявляет себя только во
время кризиса — потому что не
знает, что делать между ними”.
...мы идем дальше марксистов, гово-
ривших, что средства производства
должны принадлежать рабочим, и
говорим: средства воспроизводства
должны принадлежать женщинам”.
ЭЛДРИДЖ
КЛИВЕР
744
Лот Нарасхват Номер 3
Озарения, тезисы и метафоры Кливера1 — плоды долгих,
мучительных и альтруистических раздумий. Его записан-
ные на пленку выступления не были столь же прозрачны, и
я надеюсь, что он еще много чего напишет и надумает;
очень сложно общаться через погрязшие в мыльной опере
СМИ. “Душа во льду” режет очень чисто.
Аллегория
Черных Евнухов
Я взял бобы и сел за столик на четырех вместе с двумя мо-
ими сверстниками: юными, сильными, безупречными
Черными Евнухами во цвете лет. Вскоре к нам решил при-
соединиться старый жирный Лазарь с прилизанными, ис-
кусственно выпрямленными волосами, тронутыми седи-
ной, и жизнерадостной улыбкой до ушей, из-за которой он
напоминал шоколадного Санта-Клауса; он сел на стул на-
против меня. Мы со сверстниками обменялись взглядами.
Мы внимательно изучали нашего незваного Лазаря, и на-
ши черные лица засияли ироническими улыбками, в гла-
зах заблестел пронзительный огонек.
Несколько минут все молчали.
Мы со сверстниками по-особенному относились к по-
жилым неграм вроде того, что сидел напротив меня. Было
в их движениях, в том, как они вели себя, такое, что мы
презирали. Мы записали его в Дяди Томы; не то чтобы мы
видели, как он пляшет под скрипку работорговца или ли-
жет ботинки белого человека, нет — мы просто знали, что
черные мятежники его возраста по улицам Америки не хо-
дят: они либо мертвы, либо в тюрьме, либо в ссылке в дру-
гой стране. Или же, и мы подумали, что это как раз наш слу-
чай, они становятся пустышками, каких в негритянских
гетто полным-полно. Такой негр, не будучи пассивным бор-
1 Элдридж Кливер (1935-1998) — американский активист движения
за гражданские права, видный деятель партии “Черных Пантер”.
Книга эссе “Душа во льду” написана им в тюрьме (1957-1966), где он
отбывал срок за покушение на убийство.
745
Кен Кизи
цом (и сторонником ненасилия), на дух не выносит других
черных; хотя белые уже выпотрошили душу из него и всего
его народа, он всегда говорит о том, что сделал бы, кабы бе-
лый человек причинил вред ему лично. Если бы болтовней
можно было скинуть правительство, он был бы у власти. В
каком-то смысле мы ненавидели подобных черных, однако
на уровне подсознания их любопытный подход к реальнос-
ти нас очаровывал.
Вдруг безо всякого явного повода юный Евнух по левую
руку от меня спросил, подчеркнув свои слова ударом кулака
по столу:
— Старый Лазарь, как получилось, что ты еще жив?
— Что? — переспросил Неверный, испугавшись скорее
внезапности вопроса и угрозы в резком голосе Евнуха, не-
жели самого вопроса. (В конце концов, в разных формули-
ровках его поколение слышало этот вопрос миллион раз:
Чарли Паркер задавал его Лестеру Янгу, Диззи Гиллеспи —
Луи Армстронгу, Мао Цзедун — Чан Кайши, Фидель Каст-
ро — Батисте, Малколм Икс — Мартину Лютеру Кингу, Ро-
берт Ф. Уильямс — Рою Уилкинсу, Норман Мейлер1 — Тота-
литарным Площадям.) Он медленно впитывал вопрос, еле
заметно паникуя, пока улыбка Санта-Клауса не истаяла до
судороги в левом уголке его толстого рта. Его темные глаза-
бусины забегали по нашим лицам.
— Я спросил: почему ты еще жив? — повторил Евнух
слева.
1 Чарли Паркер (1920-1955) - американский джазовый саксофо-
нист и композитор. Лестер Уиллис Янг (1909-1959) - американ-
ский джазовый тенор-саксофонист и кларнетист. Диззи Гиллес-
пи (1917-1993) - американский чернокожий джазовый трубач,
руководитель оркестра и композитор. Мао Цзэдун (1893-1976) -
председатель ЦК КП Китая с 1943 г. В 1954-59 гг. председатель Ки-
тайской Народной Республики. Чан Кайши (Цзян Цзеши,
1887-1975) — глава гоминьдановской администрации на о. Тайвань
(1927-1949). Фидель Кастро Рус (р. 1926/27) — кубинский госу-
дарственный деятель, премьер-министр (1959-76), председатель Го-
сударственного совета и Совета министров Кубы с 1976 г. Мартин
Лютер Кинг (1929-1968) - один из руководителей борьбы за
гражданские права негров в США, инициатор тактики ненасильст-
венных действий. Роберт Ф. Уильямс (1925—1996) — американ-
ский борец за права чернокожего населения. Рой У и л к и н с (1901-
1981) — американский чернокожий борец за гражданские права.
Норман Мейлер (р. 1923) - американский писатель.
746
Лот Нарасхват Номер 3
— Почему я должен быть мертв? Не пони...
— Если бы ты пожертвовал своей жизнью, — перебил
его Евнух, — мы по крайней мере могли бы тебя уважать.
Мы сказали бы, что ты был человеком — великим челове-
ком. Мы бы смотрели на твою могилу как на символ, на то,
к чему надо стремиться, с гордостью... с почтением! Но ты,
медлительное пресмыкающееся, осмелился цепляться за
свою ничтожную жизнь, и стал старым, седым, жирным
козлом!
Обвинитель прервался и стал мстительно поедать бо-
бы, словно каждый боб был белым, и он приканчивал их
ложками.
— Что это с ним сегодня? — спросил Обвиняемый, скри-
вив лицо от нервного напряжения.
— Он болен, — сказал я, чтобы посмотреть, как отреаги-
рует Неверный.
— Да уж наверное болен, — сказал Обвиняемый, неуве-
ренно помешивая свой кофе. — Несет какую-то чушь о
смерти и мертвецах.
— Да, я болен! — взорвался Обвинитель, почти задыха-
ясь, с полным бобов ртом. — Это от шйг меня тошнит, Ма-
фусаил! Ты что, хочешь выиграть конкурс на самого древ-
него старика? Как ты заполучил свою седину? Как сумел
выжить? Да. Я болен, болен, болен!
— Меня тоже тошнит, — вступил в разговор Евнух спра-
ва от меня. — Я болен, болен, болен!
— Я тоже болен, — сказал я.
— Что это за игра? — спросил Лазарь* пытаясь втихаря
подпустить нотку веселья. — Не знаю такой.
Мы были жестоки, мы это знали, потому что раньше
проделывали то же с другими. С одной стороны, мы игра-
ли с пим, изучали его, тестировали, пробовали на зуб, но на
другом уровне мы были смертельно серьезны. Лазарь, уло-
вив двусмысленность, смешался.
— Ты знаешь, в чем разница между гориллой и герилъей? —
спросил Обвиняемого Евнух справа.
Обвиняемый, казалось, обдумывал ответ.
747
Кен Кизи
— Я дам подсказку, — сказал Евнух. — Ты — горилла, а ге-
рилья — это все то, чем ты не стал.
Обвиняемый открыл было рот, чтобы ответить, но Ев-
нух слева от меня, бросивший первый камень, заткнул его:
— Герилья — это человек, — рявкнул он, и глаза его горе-
ли огнем, — а ты — ты просто уродец!
Последовало углубившееся вовнутрь, погруженное в
себя молчание. Одна мысль о крови, пистолетах и ножах,
кнутах, веревках, цепях и виселицах, криках, ночных на-
летчиках, страхе, полицейских дубинках, собаках и по-
жарных шлангах, огне, ранах и бомбах, изнасилованных
женщинах, кричащих от боли старухах, лжи, насмешках,
вымороженных мальчиках, впервые загоревшихся жела-
нием, вырванных с кровью надеждах юношей, выжжен-
ных стариках, опороченных девочках с вырезанной ду-
шой...
Прошло немного времени, и я безучастно спросил Об-
виняемого:
— Ты ударил хоть раз черную женщину?
Словно бы щелкнул переключатель: глаза вспыхнули,
встревоженные поворотом, который он охотно принял за
перемену темы — и Лазарь заглотил наживку. Его глаз стал
дергаться как-то злобно; он склонился к столу и сообщил
доверительно:
— Хотел бы я получать монетку каждый раз, когда шле-
пал сучку по заднице! Я был бы так богат, что вы, придурки,
записывались бы ко мне со своими вопросами за полгода,
не говоря о том, чтоб сесть со мной за один стол!
— Твою проблему, Лазарь, решил бы точный удар ятага-
ном по шее! — прошипел Обвинитель, Евнух слева от меня,
дрожащими от ярости губами.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Обвиняемый, при-
кидываясь, будто ничего не понял.
— То же, что и я, — сказал Евнух справа. — Четыреста лет
ты живешь со страхом перед рабовладельцем; пришла пора
испытать страх перед своим народом!
748
Лот Нарасхват Номер 3
о
-I- БОЛЬШАЯ J
МЕДВЕДИЦА хГ
✓ >
л
Г'ч
ПРОВЕДИ ЛИНИЮ ЧЕРЕЗ
’ * ПОСЛЕДНИЕ ДВЕ ЗВЕЗДЫ -
1 - к И УПРЕШЬСЯ В ЯРКУЮ
. Я никогда не терялся в пустыне и не бывал брошен на
произвол судьбы в жестоком море, и тем не менее меня все-
гда утешало то, что я могу найти Полярную Звезду. Подоб-
но Стоунхенджу или Солнцестоянию, Полярная Звезда да-
ет ощущение своего места в Солнечной системе, поворота
колес и сцепления шестеренок Вселенной. Не всякому да-
но насладиться рассветом у Стоунхенджа, но любая безоб-
лачная ночь вознаградит каждого, кто хочет бросить
взгляд на Звезду.
Кен Кизи
11Ч< НСТНПНТН КЗ П0Е1 КОРОВИН
Долгое время никто не замечал девочку с короткой стриж-
кой, которая стояла вместе с другими отборными безумцами
под вудстокским дождем, ожидая своей очереди выступить
на крошечной и дрянной свободной площадке, установлен-
ной на окраине Кеном Бэббсом, Проказниками и Свиново-
дами.
— Эй! Это была не Джоан Баэз, правда же?
тиж нттсмнскеяя' son*
fcu ll r+-------------
750
Лот Нарасхват Номер 3
Песня автостопщика
Когда туман укутывает Первый Хайвей,
Словно занавес спадает на зарю,
Ко мне на трассе тянут пальцы тысячи теней,
Я вижу их и я говорю:
Я ваш поэт, мои родные и любимые, а вы мне дети.
С волосами огневыми, словно Моисеев куст,
Села рядышком с тобою девочка-близняшка.
Под огненной пудрой — пламя родственных чувств.
Ты родная плоть и кровь, я — твоя двойняшка.
Потому двойным повтором кончатся куплеты.
Вы — сироты эпохи без завтрашнего дня,
Шагаете по трассе, все печали гоня,
Собою зашиваете прорехи отцов,
В иголку вдеты, в иголку вдеты.
Я могла б нарисовать вам движенья четкий план,
Но понять и прочитать его мешал бы туман.
К тому же у меня отпадное перо,
Я знаю это, я знаю это.
Так шагайте же к пределам умирающей страны,
Снова лето встретит вас за поворотом недалече,
И янтарные улыбки живописны и смелы:
Пускай ваш хайвей и бесконечен (нет ему конца)
Остается небо с морем, и скала, и ветер.
Взять у ангела трубу — и дудеть бы, и дудеть бы.
Кен Кизи
ДУРЬ
Я не могу на деле посоветовать вам кислоту, потому что
кислота стала почти бессмысленным химическим вещест-
вом. Первой кислотой, которой я закинулся, был “Сан-
дос”, его скормило мне федеральное правительство во
время экспериментов (ну что, Дядя? не надо вешать мне
лапшу на уши, что, мол, наркота от дьявола; это ты меня
подсадил!..), и он был прекрасен. Каждая употребленная с
тех пор контрабандная доза (за исключением, может
быть, той, что сделал Оусли1) была интересной, просвет-
ляющей, мучительной, странной и т.д., но ни одна не была
такой же чистой.
То же касается псилоцибина.
И я не могу посоветовать скорости и коку, потому что я
не импресарио.
И я сказал бы решительное НЕТ фенциклидину; не ду-
маю, что с ним что-то не так кармически, но трип от него
настолько долгий и нудный, что можно вообще забыть,
кто вы,
И я не могу посоветовать депрессанты, потому что
слишком многие мои друзья пошли с ними ко дну и вышли
вон. Но знаете ли вы кого-нибудь, кто взлетел и вышел
вон?
И я не могу посоветовать транквилизаторы, потому
что я имел с ними дело только в психушке, где их использо-
вали как химические дубинки и наручники.
Но вот старую добрую траву я посоветую. Чтоб стать
справедливым, но не безумным (а чем безумнее вы стано-
витесь, тем безумнее вы становитесь), спокойным, но не
тупым, внимательным, но не назойливым... курите траву.
1 Стэнли Оусли (р. 1935) — культовый подпольный химик, произво-
дивший ЛСД в 1960-х годах.
752
Лот Нарасхват Номер 3
МЫ ВОЗВРАЩАЕМ НАШИ -ДУШИ СОЗДАТЕЛЮ; ПОКА МЫ СТОИМ НА
КРАЮ ВЕЧНОЙ ТЬМЫ, ПУСТЬ НАША ПЕСНЯ НАПОЛНИТ ПУСТОТУ,
ЧТОБЫ ДРУГИЕ УЗНАЛИ:- В НОЧНОЙ ЗЕМЛЕ КОРАБЛЬ СОЛНЦА
ПОТОПЛЕН БЛАГОДАРНЫМ МЕРТВЕЦОМ.. _
ТИМОТИ
ЕЛИРИ1
Сига/мй Пого попросту вылетел у меня из
Уголовы, а вот о докторе Лири я не упоми-
нал намеренно, хотя в моем личном списке
Включений он стал тем, кем Васко да Гама
должен был стать для Тура Хейердала2. Не
упоминал я о Лири потому, что оптиче-
ский прицел нашей прессы вечно прочесы-
вал пейзаж от Кливера до Швейцарии, а я
поличному опыту знаю: когда пытаешься укрыться от снайпера, неприят-
но любое внимание, как врага, так и друга. Сейчас Лири, кажется, нашел
какое-то убежище.
1 Уолтер Крофорд Келл и-мл. (1913-1973) - американский худож-
ник-карикатурист, известный своим комиксом про опоссума Пого и
других персонажей, живущих в болоте Окифеноки, Джорджия.
2 Васко да Гама (1469-1524) — португальский мореплаватель. Тур
Хейердал (1914-2002)—норвежский морской биолог и антрополог.
Лот Нарасхват Номер g
Я тараторю мантру вот так: о, я на скорости, видишь, я был
под быстрым и старался направить буйную энергию на то,
чтобы превратить сарай, в который мы наконец заползли,
в сносное жилье... и вот несколько дней кряду мы с 1ордо-
ном Фрейзером пытались установить большое пластиковое
окно, чтобы в холодную пещеру, где некогда хранилось зер-
но, попало хоть немного света, один раз рама оказалась
слишком маленькой, два раза слишком большой, мы отсвер-
лили себе пальцы, растеряли все инструменты, покрылись
пеной, заикались, но в конце концов, как это бывает на ско-
рости, если совместить химическую чистоту со спокойным
усердием, мы завершили наш труд. Большое окно плотно
сидело в раме и сияло. Мы распрощались, издерганные, но
ликующие, Гордон поехал обратно на юг, а я пошел обратно
домой и попытался дочитать роман Капоте “ХЛАДНО-
КРОВНО”1, который бередил и завораживал меня до зари,
когда я вышел во двор выключить кем-то включенное ра-
дио, и оно играло “Сезон Ведьмы” “Пинк Флойд”2, и мой
хромой ворон Бэзил пожирал цыпленка!
1 Трумэн Капоте (1924-1984) — американский писатель. Роман “Хл а-
дрокровно” написан в 1965 г. (рус. пер. “Обыкновенное убийство”,
1966).
2 Кизи путает: “Сезон Ведьмы” — композиция Донована.
755
Кен Кизи
Остаток дня прошел так же, в целом негативно, и на
вкус он был как... как... вот оно! Привкус того же настроя,
что завораживал меня в “ХЛАДНОКРОВНО”! Ибо если ли-
тература и имеет какую-то власть, это власть воздейство-
вать на сознание. И если мы испытываем на себе заворажи-
вающее, но негативное воздействие, разве не проецируем
мы это самое воздействие на свое окружение?
Ладно-ладно: мои глаза открылись, как бы теперь пере-
вести их на что-нибудь позитивное? Можно ли не думать о
левом глазе верблюда? Этот старый фокус дзэнских монас-
тырей я однажды отработал, сказав: “Лады, предположим,
что верблюд мертв. Наша задача, таким образом, сводится к
тому, чтобы думать о левом глазе живого верблюда”. И если
Капоте — мой мертвый дерблюд, где мои живые верблюды?
Я зарылся в оккупировавшие сарай горы плесневею-
щих книжек. Выбрал три книги: “Консервный ряд” Стейн-
бека, “Стихотворения” э.э. каммингса и “ФРЭННИ И ЗУИ”
Сэлинджера1 — три старых друга, любой из которых, верил
я, может заменить гниющие глазницы тридцати верблю-
дов размером с Капоте.
Я лежал в постели, надеясь соскользнуть в дрему, про-
чел несколько стихотворений каммингса, и мне опять ста-
ло хорошо. Я выключил свет, припомнил триумфальную ус-
тановку окна й подумал, как здорово будет в сарае, когда я
наконец-то положу на пол ковер и возведу вокруг камина
такую полукруглую обводку из камней, я знал, где взять та-
кие камни, надо ехать в горы Очоко, и камни я скреплю
раствором, который будет светиться в черном свете, пото-
му что я добавлю в раствор светло-вишневую светящуюся
краску, и на свету раствор будет самый что ни на есть рас-
твор, а вот если свет выключить, я увижу пирамиду, что
поднимается над камином, и ее верхушка представляет
глаз, который присутствует на вершине Великой Пирами-
1 ДжонЭрнстСтейнбек (1902—1968) —американский писатель. Ро-
ман “Консервныйряд” написан в 1945 г. э.э. каммингс (Эдвард
Эстлин, 1894-196х) — американский поэт, художник и драматург.
Джером Дэйвид Сэлинджер (р. 1919) — американский писатель.
Повесть “Фрэнни и Зуи” из цикла о семействе Глассов вышла в 1961 г.
756
Лот Нарасхват Номер 3
ды, которая присутствует на обороте 1осударственного 1ер-
ба, который вы можете увидеть на обороте каждого амери-
канского бакса... держись! Я не должен об этом думать! Это
же те самые вольные фантазии, благодаря которым мы, ба-
траки, с каждым годом все глубже увязаем в долгах перед
жуликами из фабричной лавки Желания, Привязанности и
Снодграсса1! Я построил достаточно скоростных замков в
завтрашних облаках и знаю, что двуглавый огр — единст-
венный жилец, занимающий эту комнату, он всю ночь спо-
рит сам с собой о том, какая голова съест сегодняшнее тут>и-
сейчас дурака, строящего призрачный замок, а какая —
завтрашнее тут-и-сейчас, в котором дурак обещал себе на-
чать строительство.
Короче: можно ли не думать о левом глазе живого вер-
блюда точно так же, как не думать о левом глазе мертвого
верблюда? У меня не получалось. Как бы я ни пробовал пе-
ременять мысли, они всегда мчались обратно, словно взвод
маниакальных бобров — обратно к работе в сарае. Я обна-
ружил, что не только ловлю себя и задаю себе трепку за то,
что вернулся туда, куда запретил себе возвращаться, но по-
сле этого ловлю того себя, который поймал другого себя,
на том, что он поносит оформительские таланты первого
меня и настаивает на собственных нововведениях! Никому
нельзя доверять, заключил я и снова включил свет; с тем же
успехом я мог читать третью книгу.
Фрэнни Гласс опять в ресторане Сиклера, пытается
примириться с повсеместным убожеством, которое Сэ-
линджер так точно умеет описать, надеется понять, отче-
го на нее накатывает тошнота верхушки американского
среднего класса, и старается объяснить своему приятелю
антитезис тошноты, “иной план”, который она находит в
маленькой книжке под названием “ПУТЬ СТРАННИКА”2.
Странник, похоже, положил многие годы, чтобы произнес-
ти вслух пустяк под названием “молитва Христова”, пони-
1 Уильям Девитт Снодграсс (р. 1926) — американский поэт.
2 “Путь странника" — название английского перевода (1931) кни-
ги неизвестного русского автора “Откровенные рассказы странника
духовному своему отцу”, написанной во второй половине XIX в.
757
Кен Кизи
маешь... то есть он проговаривал ее, куда бы ни шел... и ни-
когда не останавливался... пока не дошел до того, что по-
вторял её все время, как будто, как бы сказать, это билось
его сердце! Ну вот, и так он бродил по России, и излучал на
всех свое доброе дело, понимаешь, и никогда с ним не проис-
ходило ничего, э, неблагоприятного, и...
Ее приятель не впечатлен. Немного взволнован тем,
что вся эта мистическая чушь может расстроить его зазно-
бу и, как следствие, весь день с Игрой в Возвращение До-
мой и Последующим Танцем и все такое — но не впечатлен.
Фрэнни, напротив, очень впечатлена и заканчивает рас-
сказ, героически пытаясь успокоиться, и шепчет молитву,
сидя на толчке в дамской комнате.
Я тоже был впечатлен — настолько, что выключил свет
и попробовал действовать по методу странника. Снова и
снова я прокручивал в голове тринадцать слогов: Господи
Иисусе Христе Помилуй Мя Господи Иисусе Христе Поми-
луй Мя... Другие мысли попрыгали в стороны, стараясь по-
нять, что же происходит, встрять с комментариями, за-
влечь меня куда более важным витанием в облаках, но я
всегда себя одергивал. Разница на этот раз была в том, что
я не продолжал витать в облаках под аккомпанемент лек-
ции о том, что же я сделал не так, и обещаний в следующий
раз сделать все как надо, но сразу возвращался к молитве,
подчеркивая чуть-чуть слово “помилуй”. Это было нелегко,
но и нескучно, так что я продолжал молиться, хотя скакав-
шие мимо мысли становились все более оскорбительными
и высмеивали всю затею, возвращая меня к большому окну:
“Недоделал, придурок? на югах на хлопке из черных еще
никто не разбогател!” Господи Иисусе Христе Помилуй Мя
Господи Иисусе... “Подымайся, прими три таблетки аспи-
рина и встань на голову...” Помилуй Мя Господи Иисусе...
“Эй! Позырь-ка на вот эту колоду острого секса. Здесь толь-
ко пятьдесят три, но половина из них — она, а половина —
я, и если мы найдем недостающего, а это, кстати, ты, у нас
их будет пятьдесят две, и мы сыграем в солитер, забудь ты
эту молитву...” Христе Помилуй Мя Господи Иисусе Христе
758
Лот Нарасхват Номер 3
Помилуй Мя Господи Иисусе Христе Помилуй Мя Господи
Иисусе Христе Помилуй Мя Господи...
Затем наступило “позже”, Я резко поднял голову: я что,
видел сон? Нет, потому что я не спал. Тогда где была моя го-
лова? Из какого великого путешествия я только что вернул-
ся, если память моя опустошилась, и все озарялось светом?
(Дверь извечно открыта, и свет драгоценных камней сияет
сквозь проем, словно маяк, но неоновые вспышки по обе
стороны Бродвея отвлекают наше внимание, и ловкие суте-
неры с опытом в шестьдесят веков зазывают, вгоняя нас в
каждую щель в стене: “Беги сюдой, паря... чево тебе хотца-
то? давай, заваливай, у нас все ессь...” Как нам обрести путь
к истинной двери? Только заставляя себя разворачиваться
всем существом к образу пусто-Ты. Мантра — это песня-де-
виз возвращения домой; поглядывающие искоса зазывалы,
заслышав ее, немеют и живо сваливают прочь с дороги. Ес-
ли твои бухгалтерские книги кривы, ты не жаждешь всту-
пить на путь человека, что говорит с Аудитором. Неоновые
лампы робко шипят и гаснут: кто будет продавать зажигал-
ку солнцу? Двери закроются и съежатся — аренда все равно
не плачена в срок, — а прямо перед тобой возникнет Истин-
ный Путь, величественнее и ярче Тысячи Белых Путей, и
ты восхитишься: “Какого черта я его проглядел?” — и тут же
неонки снова ослепят тебя, и из десятка пышных парадных
выскочат зазывалы, истекая слюнями от наслаждения не-
виданной честью объяснить тебе все наново. Но ты, ковбо-
ище, лучше утекай со всех ног в свою мантру и чисти сапо-
ги, чтоб успеть прежде, чем тебе в лицо направят большой
прожектор. Ты бывал перед ним раньше; он всегда появля-
ется за секунды до рая.)
Эта мантра не продается. Хорошие мантры не выстав-
ляются на продажу. Кто может продать тебе твои с тобой от-
ношения?
Кен Кизи
ЛОРД БАКЛи,
РОЛАНД КЁРК1
и,
специально для и во что бы то ни стало... хм-м, да уж, учиты-
вая, как оно все тут покамест сложилось, объявлю особо —
» ши кжади <
1 Ричард Мёрл (“Лорд”) Бакли (1906-1960) — американский эксцен-
трик, артист разговорного жанра. Рахсаан Роланд Кёрк (Роналд
Керк, 1935-1977) — американский слепой джазовый саксофонист, иг-
равший на нескольких инструментах одновременно. Две перемены
имени были подсказаны ему во сне.
Лот Нарасхват Номер 3
...дам ди дам ди дам мудрая старость почти все время про-
сто старость обычная ординарная что-еще-нового? дам ди
дам ди дам никогда ничего особенного потому что все все-
гда проходит дам ди дам ди дам и даже когда кажется что
все идет дам ди дидл с каким-то переподвывертом, все рав-
но оно идет дам ди дам ди дам и никто в жизни не поумнел
бы, кабы кое-какие неприрученные мозгоебы не прошли
мимо, мурлыча дам ди дам ди поезд тронулся малыш — ша-
гай живей; чего стоишь? — ты все равно не на тех путях, осо-
бенно учитывая, что эта вот дам ди дам дрянь на деле мино-
вала станцию когда Макартур покинул Батаан в сорок
втором1 так что нам воротиться недосуг, друг; лучше про-
сто идти вот по этому пути и всегда вертеться на кончике
твоего лукавого языка2, так?
Эти менестрели среди нас — инструмент наиболее ред-
кий и ценный. Языки без подвесок и трения; сознания без
тайников. Не нужно ничего исправлять. Ничего не потеря-
ешь — терять нечего, и удерживать тоже. Кому охота, что-
бы трясучий редакторишка вгрызался ногтями в мякоть,
проверял унитаз? Да чего ты пристал, дерьмо как дерьмо,
скажешь нет? Да если и нет, как еще с ним работать, если
его оттуда не вынимать? Медитация? Ну да, ну да, а вы про-
бовали медитировать на ящик с непонятками? Резать и кле-
ить на манер Берроуза? Вам, вероятно, да, но если вы на са-
мом деле изнемогаете по доброму чистому трепету,
восторгу, абсолютно незамутненному позитиву — ну, воз-
можно, э, может быть, чуточку напряжному (скорость? ужа-
сы!) — энергия, залезай, цепляйся — следи за микроавтобу-
сом, идиот! — но если даже чуточку напряжному, ничто же
не мешает — хоп! чевотам? Следи за дорогой, идиот! — вос-
принимать его адекватно если он жжет направо спереди не
срезай огибай полный левый поворот!— есть полный левый,
сэр — полный левый на девяносто градусов (“фокус в том,
1 Когда американский флот терпел поражение на Филиппинах, гене-
рал Дуглас Макартур отсиживался на удаленном острове; единствен-
ную вылазку на фронт он совершил в 1942 году — на Батаан.
2 Аллюзия на Псалом 119.
761
Кен Кизи
вождь, чтобы сделать зиг, когда они делают заг”) до полно-
го сатори по самую рукоятку.
Если хорошенько поискать, можно найти много воспо-
минаний о Лорде Бакли; и если вам повезет, вы услышите
Роланда Кёрка, играющего ЖИВЬЕМ, словно багровый че-
ловек-вулкан, исплевывающий музыку во все стороны в ми-
нуту, когда вы посчитали его спящим; а вот Нил Кэссади уд-
ручающе разбросан. Пленки и фильмы из проказницких
архивов перли и брали взаймы, и теперь уже мало что оста-
лось от некогда здорового собрания Кэссадианских Ориги-
налий. Тут вина библиотекарей, но бог его знает, уместно
ли говорить о вине: нельзя долго хвастаться самым ценным
своим тайником и не накликать ревизоров. Все, что мы,
библиотекари, можем сделать, чтобы исправить ситуа-
цию — дать обет не сидеть сложа руки, а также торжествен-
но поклясться: если все ребята, у которых есть пленки Кэс-
сади, пошлют их в “Бестрепетно-Триповый Треп”, угол 11-й
и Джефферсона, Юджин, Орегон, мы сделаем с них копии
и отошлем обратно все, что вы прислали, и возьмем на се-
бя почтовые расходы, и плюс к тому вылезем вон из кожи,
чтоб отредактировать записи Нила наилучшим образом.
Дополнительный стимул: мы бесплатно вышлем записи
всем отозвавшимся.
Он, ребята, был крут как никто. Чем больше лет прохо-
дит после его смерти, тем ясней я понимаю, как крут он
был, и всякий раз, проникая на девственную, по моему мне-
нию, территорию, я обнаруживаю родные следы неугомон-
ных подошв Нила, что успели истоптать лучшие долины.
Я хочу сказать, друзья и соседи, что он был крут как никто,
он был геройский герой, и рассказы о его подвигах будут
реять окрест нас всегда (однажды ночью на темных троту-
арах Грант-Авеню неуемный Кэссади нарезал круги вокруг
Ленни Брюса1, а того так плющило, что он и не заметил,
1 Ленни Брюс (Леонард Алфред Шнайдер, 1925-1966) — американ-
ский комик и сатирик, знаменитый как выступлениями за гранью фо-
ла, так и арестами, которыми эти выступления заканчивались. Умер
от передозировки морфия.
762
Лот Нарасхват Номер g
какие ковры из слов плел маньяк в футболке, решивший
засвидетельствовать Ленни свое почтение... Или: муници-
пальный судья один раз спросил — и это была его ошибка:
“Мистер Кэссади, что нужно было делать, чтобы получить
двадцать семь повесток за нарушения правил дорожного движе-
ния в течение месяца?!” — и Нил приступил к обстоятель-
ному ответу, подробно описав, как получил первый вызов
в суд за то, что проигнорировал знак “стоп”, “потому что,
видите ли, как потом было доказано в суде — вы найдете
протокол в архивах округа Марин за декабрь шестьдесят
седьмого года, ваша честь, если захотите, — за несколько
минут до сомнительной повестки в машину врезался авто-
погрузчик, и хотя суд решил, что я невиновен, из-за канце-
лярской волокиты меня временно лишили водительских
прав, а следующую повестку я заработал из-за прокола пра-
вой задней шины, потому что патрульный привез нас на
парковку “А-и-Р”, кажется, на углу Гроув и Университет-
ской, всю усыпанную битыми бутылочными стеклами — но
патрульного я, разумеется, не виню; было темно — и этот
прокол шины привел к третьей повестке за препятствие
дорожному движению, потому что проявился он не сразу,
а только через час в утренней пробке на мосту Бэй-
Бридж...” — и так далее, и так далее, от одной катастрофы
к другой, точно озвучивая число, время, названия улиц и
попутно вспоминавшиеся имена полицейских на случай,
если судье это чем-то поможет (Кэссади прочел все девять
томов эпопеи “В поисках утраченного времени”1 и, под-
давшись на уговоры, выдавал длинные прустовские пасса-
жи со скоростью пулемета), а судья нависал все ниже и ни-
же над столом, уставясь на виртуоза [“Ничего особенного,
Вождь, — делился Кэссади позже, — даже дурная собака те-
бя не укусит, если умеешь ее уговорить”] в изумлении. Ко-
гда Нил закончил, судье ничего не оставалось, кроме как
тут же отпустить его на все четыре стороны), но истории
1 Цикл романов французского писателя Марселя-Валентина-Луи-Эже-
на-Жоржа Пруста (1871-1922) “В поисках утраченного времени”
(1913-1927) насчитывает семь книг.
763
Кен Кизи
эти уже сбиваются с маршрута, который Нил держал в го-
лове. Только через настоящий скрежет трансмиссии,
одышку и дребезжание его голоса высокого сжатия вы мо-
жете причаститься настоятельной проповедью, с которой
Нил бесшабашно въезжал в каждое встреченное на пути
человеческое препятствие.
В общем, у кого есть пленки — пришлите их нам, а кто
не слышал Кэссади — ну же, продолжайте на нас давить; это
“ну же” — ваше по праву. Нельзя укрывать то, что очевид-
ным образом предназначено для всех! Луна не становится
собственностью залива, как бы ни процветала реклама во
время очередного лунного запуска. Плетеный стул ван Гога
изменил восприятие всего мира1. Так отряхнемся же от на-
ших сокровищ; даже самый удобный стул в мире в конце
концов дарит тебе геморрой. БИТ, угол 11-й и Джефферсо-
на, Юджин, Орегон. Архивы для всех.
...хватит!
дг
1 Имеется в виду картина голландского художника Винсента ван Гога
(1853-1890) “Стул*(1888).
Лот Нарасхват Номер 3
ШТРШИТ «3 ПОЕМ «ПРОШ
Ломоть хлеба, кувшин морковного сока и покрытые мехом
чашка, блюдце и ложка — вот все, что мне нужно.
Кен Кизи
— утверждает известный писатель и экобогослов Кен Кизи.
“Бывает же, что вы запарились, нервничаете, скажем, едете
по очень длинному шоссе или сидите в зале суда и не може-
766
Лот Нарасхват Номер 3
те расстегнуть ширинку, чтоб хорошенько провентилиро-
вать хозяйство, и ваши употевшие шарики липнут к ногам.
1Ърсточка старого доброго кукурузного крахмала по утрам —
и легкая сухость на весь жаркий день вам гарантирована!
Крахмал куда эффективней талька, к тому же от вас не будет
разить детсадом. Хорошо также пудрить крахмалом под-
мышки, стопы и раздраженные детские попы, на припуд-
ренное тело отлично натягиваются неопреновые1 гидроко-
стюмы. К тому же крахмал быстро биоразлагается”.
Покончим с этим литературным балаганом! Пора на него
забить и перейти к нашему ящичку с мелочевкой. Можно
было бы сказать, что в нем собрана всякая мелкая всячина,
если бы не царственное положение особ, по турбулентным
следам которых я шел, подбирая жалкие клочки нимбов.
Первая особа — Кизи. С ним понятно, он хозяин, и вос-
произведенные попутно старые журнальные статьи могут
сложиться в нечто вроде висячего моста между Сценарием
и Разделом “Приложения” данной Распродажи; возможно,
вы заинтересуетесь толикой тюремных записок и пароч-
кой безделиц местного значения, которые никогда не пуб-
ликовались в федеральных таблоидах.
Следующим в списке Всякой Всячины идет парень, о
котором вы точно читали, но который пока не попадался
вам на глаза; фрагменты и лоскуты его в корчах просят во-
ли, и хотя нам поступила жалоба на то, что мы публикуем
старье, ниже тем не менее воспроизводится письмо, кото-
рое Нил Кэссади написал Кизи в 1965 году, и которое Кизи
не прочитал (оно было перехвачено неизвестными недо-
брожелателями), пока ему в руки не попала “ПЕРВАЯ
ТРЕТЬ”. Если вам захочется прочитать другие тексты Кэс-
сади, сходите в книжный и закажите там эту книгу.
Временами к нам заскакивал Аллен Гинзберг, вот мы и
решили включить в книгу пару его заскоков; каламбур вы-
шел непреднамеренно. (Аллен, я вижу тебя каждое утро,
1 Неопрен — теплый и эластичный синтетический материал.
767
Кен Кизи
когда сижу в ванной, ты взираешь на меня с приклеенной
на сушилку картинки: голый, одна рука вытянута ладонью
вперед, другая ладонь, отставленная на девяносто граду-
сов, прикрывает лобок.)
Я знаю, вы удивляетесь: “Хорошо, обо всех этих парнях
мы слышали, а Хью Ромни — это что за хмырь?”
Для начала я скажу, что у него не все в порядке с голо-
вой. И он ужасный наглец. Но такой забавный, что его на-
следие, пусть и весьма серьезное, помещено перед Кэссади,
а не в конце Лота, как утверждают обложка и содержание.
Вы правда хотите знать, кто ж такой этот Хью? Ладно,
я расскажу вам все, что узнал от моего друга, антрепренера-
подпольщика, Старого Бугера-Вугера, который одно время
устраивал вместе с Хью Ромни ночные комические шоу в
лос-анджелесских театрах, а потом отправился в собствен-
ное турне по стране на старом армейском автобусе...
“Свободная Площадка”, как тогда ее называли, пережила
свои звездные две недели летом в Вудстоке, после чего отпра-
вилась в Техас на Международный Поп-Фестиваль: в палаточ-
ном лагере, что был разбит на лужайке общественного парка,
Старый Бугер-Вугер покачивался на переносной площадке,
увенчанной цирковым брезентовым пологом; горели питав-
шиеся от фонарного столба лампы; развалившиеся на посте-
ленных близ автомобилей одеялах техасцы пребывали в бла-
женной отключке, а на заре их разбудило “Усеянное звездами
знамя”1 на полную колоночную громкость, после чего разда-
лись приветствия Старого Бугера-Вугера.
— Доброе Утро Всем. Добро пожаловать в самый боль-
шой в мире театр под открытым небом. Смелее в бой. Отли-
вайте в пески, надевайте носки. Время чистить конюшни. Все
на подъем. Вооружитесь мешками для мусора и поддержите
порядок на территории.
1 “Усеянное звездами знамя” — государственный гимн США,
утвержден Конгрессом в 1931 г., хотя до этого уже исполнялся в Ар-
мии и ВМС. Слова написаны Фрэнсисом Скоттом Ки в 1814 г. в связи
с обороной форта Макгенри во время англо-американской войны
1812-14 гг., позднее положены на музыку старинной английской песни.
768
Лот Нарасхват Номер 3
Ко всеобщему удовольствию и изумлению, несколько де-
вочек и мальчиков выскочили из спальников, чтобы прибрать
лужайку в преддверии еще одного суматошного дня.
Так продолжалось всю неделю. В это же самое время на
гоночном треке в пяти милях от лагеря рок-концерт, как и го-
ворилось в рекламе, кренился в сторону дебоша и финансо-
вого спасения.
Хью Ромни, лежа на своей знаменитой спине на Свобод-
ной Площадке, лепечет и бормочет что-то в микрофон, спря-
тавшийся Старый Бугер-Вугер гогочет контрапунктом. По-
жилой джентльмен с сожженными волосами глядит во тьму и
кричит:
— Скажите, кто этот Бугер-Вугер, который все время виз-
жит и клекочет?
В этот момент Старый Бугер-Вугер неизменно выходит
на свет и позволяет взглянуть — всем на себя и себе на всех.
— Вот он я, — говорит он и ждет реакции.
Джентльмен улыбается, вспыхивая золотом в трепетном
мерцании огней.
— У тебя классно выходит, слышь?
Старый Бугер-Вугер улыбается в ответ. С пола резко вста-
ет Хью.
769
Кен Кизи
— Если ты — Старый Бугер-Вугер в тени и на свету, может
быть, я — Волнивая Подлива на полу?
— Ты — Волнивая Подлива, — милостиво уступает старый
Бугер-Вугер...
— Погоди! Что я слышу? — говорит Волнивая Подлива,
приподнимаясь на локте. Он слышит, как юнец предлагает
кому-то купить косяк за доллар.
—Доллар за Косяк?—рявкает в микрофон Волнивая Под-
лива. — Неслыханно. Эй, парни с травой, кладите ее вот сюда
в кучу, наделаем самокруток и будем курить ее Свободно. Это
Свободная Площадка, нет?
Да; и все, у кого была трава, карабкаются на площадку,
раскрывают мешочки, сворачивают косяки и передают их
концентрическим рядам нетерпеливых пыхалыциков, кото-
рые прутся под низкий скрежет Волнивой Подливы и Старо-
го Бугера-Вугера, тараторящих и кашляющих что твой зафузо-
ванный бас в знак одобрения мощного Субботнего Ночного
Энергетического Прилива, что непременно принесет обе-
щанное тяжкими трудовыми буднями веселье, если вы, бра-
тья-шмериканцы, правильно разыграете свои карты.
За одним сюрпризом последовал другой. Стоило только
Бугеру-Вугеру решить соснуть чуток в своем автобусе, как ог-
ромный трубящий дизельный “грейхаунд”1 обрушился на лу-
жайку и изверг великих людей из высших сфер в хаос Свобод-
ной Площадки (этот сюрприз подготовил Хью Ромни,
договариваясь насчет лужайки); намарихуаненная шпана, оси-
янная Би Би Кингом, Джонни Уинтером2 и аккомпанирую-
щим Блюз-Бэндом, бросилась врассыпную, уступая место удар-
ной предрассветной музыке.
Но не Волнивая Подлива. Когда Старый Бугер-Вугер
опять добрался до Свободной Площадки, Би Би Кинг сидел
на своем “фендеровском” усилке, глядел на Волнивую Подпи-
1 Междугородный автобус “Грейхаунд Лайнз” — крупнейшей автобус-
ной корпорации США. На эмблеме компании изображена бегущая
борзая.
2 Би Би Кинг (р. 1925) — американский певец, блюзовый гитарист,
композитор. Джонни Уинтер (Джон Доусон Уинтер III, р. 1944) —
американский блюз-гитарист и певец.
770
Лот Нарасхват Номер 3
ву и улыбался: “Если хочешь быть Волнивой Подливой на по-
лу — будь Волнивой Подливой на полу”.
Когда все закончилось и “грейхаунд” отбыл в солнечный
свет, Волнивая Подлива положил руку на плечо Старому Буге-
ру-Вугеру и сказал:
— Слушай, ты назвал меня Волнивой Подливой, а Би Би
Кинг с этим согласился; значит, это я и есть.
Старый Бугер-Вугер в безумном запале тоже положил ру-
ку на плечо Волнивой Подливе.
— Нет. Не для меня. Ты сейчас не на полу, ты драпанул в
утро. Как ты был Хью Ромни, так им и останешься.
Затем они разошлись, но имена и лица остались где бы-
ли — перед камерой и микрофоном на штативе, и Волнивая
Подлива верен своей волнивоподливности по сей день.
Везде, кроме двух мест. Первое из них — сердце его ма-
тери. Второе — раздел со всякой всячиной, формально оза-
главленный
ЛОТ НАРАСХВАТ л
__________НОМЕР 4
Кен Кизи
Бастионы
ТОМ 6, НОМЕР 4 НОЯБРЬ 1967 ГОДА
Камера А — ВПЕРВЫЕ
Аренда что надо —
“Как же ты так
уходишь от нас —
как же ты так
уходишь от нас,
это же лучшая
из всевозможных
тюряг.
приходят уходят
переполняют
матерые воры
небитые воры
негры спокойны
они Все Знают.
— Похоже на мистера К.
— Что ты делал в камере А?
— Я попал под дерево. Теперь меня просветят рентге-
ном и увидят, что я псих. Последние два дня я как стираль-
ная машина.
— Эй, Вертухай, — вскрикивает кто-то где-то. — В К2 только
что замочили чувака.
Ая
“Секи! только что стал
Ты любишь крабов? весьма подозрителен
к крабам
цырк
цырк
Эти уебки вкуусные! Особенно в хорошем гамбо с ка-
кой-нибудь креветкой”.
Только не эти Крабы.
Но слушай: у меня нет привычек. Я не буду бегать во-
круг и закатывать опилки в кусок бумаги.
ХИППИ в КАМЕРЕ ПО СОСЕДСТВУ:
772
Лот Нарасхват Номер 4
Я только слушал свое стерео на средней громкости, а
этот уебок давай колотить в дверь...
— Ты собираешься гонять свое уебищное радио так
громко каждую ночь?
— Помилосердствуйте, порой я действительно буду
включать его по ночам.
773
Кен Кизи
СЛУХИ из тюряги:
70 галлонов молока прибыли на кухню в среду, в чет-
верг их осталось пять. Кто совершил сие ужасное деянье?..
Корк желает знать. И находит пустую молочную бутылку на
заднем крыльце бараков С — и пустую коробку из-под куку-
рузных хлопьев.
— Нас подставили, — говорят бараки С.
— Поглядим, — говорит Корк. — Мы сняли отпечатки с
этой бутылки и прочесываем Редвуд. Если там есть люди с
отпечатками — пусть ждут серьезной предъявы.
Мимо идут два охранника:
— Да, я его сделал.
— Размах и все такое — и сразу после этого я увидел оле-
ня с только что разветвившимися рогами на расстоянии
трехочкового броска.
(Иные дни — сплошное невезенье)
Так или иначе, а молоко в конце концов повесили на
Фрукта, параноидального кота, который живет под наши-
ми бараками.
Кто еще этой ночью в Редвуде, как не Чанг, тот самый
человек, из-за которого Паркер слинял с зоны, лишь бы с
ним не встречаться. Кажется, Чанга оскорбило поведение
Лоджеса, который сидел в машине с сестрой его жены в
день свиданий, когда жена Чанга пришла его навестить. Я
был свидетелем части этой сцены: Лоджес, миловидный
негр-наркоман в тонких синих солнцезащитных очках, за-
имевший привычку ходить с чуть откинутой назад головой,
смотреть на всех через очки и шепотом мурлыкать “Чел
Чел”... пару последних полнолуний он провел в камере А в
компашке достаточно дружелюбных негров и ходит теперь
вдохновленный.
— Он не курит, но любит “ЗуЗу”, всякие сладости —
сникерсы, леденцы, рафинад, и он не поет с другими не-
грами обычные номера “Мираклз” и “Темптейшнз” — про-
сто смотрит спокойно и холодно сквозь синие очки — эда-
кое громадное черное дитя цветов, не знающее, где его
корни
774
Лот Нарасхват Номер 4
И вот когда Самурай Чанг, крепыш-плохиш нашей тю-
ряги, говорит:
— Держись подальше от машины моей жены, — и кажет
кенжик, Лоджес не трясется и не дрожит, он говорит:
— Чел, ты не понимаешь, с кем разговариваешь, — пар-
ням становится даже интересно, кто этот странный синий
чувак, с которым Чанг разговаривает.
Но Чанг упирается рогом. И Лоджес ведет себя все так
же странно, нагло и круто, он говорит:
— Ты не знаешь, что я для тебя приготовил, — будто мур-
лычет “Чел Чел”, и все ребята говорят:
— Бей его, Чанг! Покажи ему, Чанг! — и Чанг бьет его, и
они сходятся, и каким-то образом палец Чанга попадает в
рубашку Лоджеса, тот выкручивает его и говорит:
— Надеюсь, ты эту блядину себе сломал.
И Чанг, в изумлении глядя на свой мизинец, что вывер-
нулся задом наперед в его огромной самурайской лапище,
говорит:
— Похоже, я и впрямь эту блидину себе сломал.
И идет к доктору с Розхарном, которому пропылесоси-
ли кровь после грязной иглы.
Утро —
Прожекторы нам сообщают
Эта земля твоя земля
эта земля моя земля
и
слава Господичертвозьми
и
Этот старый чувак говорит о том, что его жена была хо-
рошим вором хорошим вором, пока не начала ширяться хру-
сталиками. *
Эту землю сотворили для тебя и меня достигает апокалип-
тического климакса на станции KPEN — и утреннее солнце
пробивается через решетку с грохотом словно крупнокали-
берная винтовка, а мы ждем нашу утреннюю кашу — по-
775
Кен Кизи
прежнему в камере А, по-прежнему небритый и потеряв-
ший надежду на просвечивание головы рентгеном — (дере-
во ударило меня по голове, хм ну-ка посмотрим, должно
быть, это был вторник на неделе — “зип а ди ду да” я подхва-
тил песенку в день после того и должен был пойти к докто-
ру на следующий день, но не пошел, потому что Рэк задер-
жался и меня, блядь, втянули в собрание группы — надо
было думать после удара в голову — я там был как жемчужи-
на среди старых илистых устриц, и Флекнер указал на ме-
ня, и я отвел на них душу. Сказал им, что это было и где это
было, и даже раскрутил бутылочку от “Табаско”, чтоб дока-
зать, что прав. “Чух-чух-чух”. И Рэк меня не поджидал. И я
не пошел в пятницу, не желая пропускать свидание. Я по-
шел утром в понедельник. Я увидел доктора во вторник, и
он назначил мне рентген — И вот пришла блядская пятни-
ца, и Если я не получу рентген утром, пропущу Свидание и
зачахну, я страдаю на выходных в старой камере А — но на-
ша каша наконец прибыла.
ll»(*.H>uinii l.aia-ioi
Itcesi 3(‘ч.1н
доступ а инструментам
ПЯТНИЦА, 10-е ОКТ.
КАМЕРА “А”
МОЖЕТ, В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ
И вот я вхожу, одетый как обычно, по-уличному, кожаные по-
лосатые штаны и туфли, свисает свисток, Сермен коротко смот-
рит на меня, его и без того каменное лицо замерзает даже пуще
прежнего.
— Хорошо, Кизи, давайте все сюда.
776
Лот Нарасхват Номер 4
— Что? — Обычно заслуженным сидельцам позволяют проно-
сить что угодно, кроме часов и ножей.
— Все. Я не хочу, чтобы вы там свистели в этот свой свисток.
— Ладно, тогда выдайте мне квитанцию.
Он ровно и неколебимо смотрит на меня через решетку. Вы-
рывает кусок бумаги из блокнота и вставляет его в пишущую ма-
шинку.
— Один Свисток, — говорю я. Он не печатает. — Одна желтая
ручка. — Он пристально на меня смотрит — хладная недвижная
скала. — Ну же, я хочу квитанцию. — Я беспокоюсь за две мои тю-
ремные записные книжки, и мы оба это знаем.
— Просто положите все в лоток, — говорит он. — И сымайте
куртку! — Он выходит из своей клетки. Я снимаю кожаную курт-
ку. — Руки на стену. Разведите. — Он пинает мою ступню. — Сей-
час же. Не двигаться!
Из обыска он устраивает целое шоу. Достает ручки, солнеч-
ные очки, платок, все. И две мои записные книжки, сложенные в
прощальную открытку, которую нарисовал Фастено и подписали
ребята из тюряги.
— Слушайте. Я получу квитанцию на это имущество.
— Пока вы тут, будет по-моему, — извещает меня Сермен. Ни-
какой злобы в голосе. Никакого гнева. Просто твердокаменная
информация — и спорить тут не о чем.
— Хорошо же. — Я поднимаю свои записные книжки. Показы-
ваю их охраннику Соберу. — Будете свидетелем. — Остальные ждут
в приемном коридоре. — Парни, видали? — Затем передаю запис-
ные книжки Сермену.
— Думаете, остаток вашей книги выйдет в “Бастионах”? —
спрашивает охранник Собер.
— Нет, это будет отдельная книга.
— Тогда вы должны изменить заглавие.
— Не изменю — на что спорим? — говорю я, наблюдая, как мои
ручки и записные книжки исчезают в окошке клетки.
— Ладно, Кизи, можете двигать. Следующий.
Я иду в камеру А. Шестерь по-прежнему тут. Сейчас он ханд-
рит. Но все еще пытается бодриться. Один за другим показывают-
ся другие ребята. Со всеми ними Сермен обошелся точно так же —
забрал сигареты и все остальное.
777
Кен Кизи
— Простите, что так вышло, — говорю я им. — Мне надо было
стоять в хвосте, чтобы вы прошли первыми. Но он увидел мой
прикид и помешался, и ему ничего не оставалось, кроме как по-
ступить с вами так же.
—Ага, — говорит Шестерь. — Держитесь подальше от Кизи, от
него ничего, кроме беды, не жди.
— Кизи! — звякают ключи. — Тебя хотят видеть. Дверь отворя-
ется. Я следую за надзирателем туда, где ждет Миллз. Он говорит,
что меня освободят в полночь. Кто вас отсюда заберет? Кто знает.
И он хочет взглянуть на мои записные книжки. Я насторажи-
ваюсь, но лучше он, чем Сермен.
— Идите вперед.
— В понедельник в 10.30 жду вас в конторе — подпишу бумаги
об освобождении для Орегона.
Я отвечаю — хорошо. Мы недолго говорим о тюрьме. Я гово-
рю, что все, что нужно тюрьме — это поддержка Редвуд-сити. Он
экает и ыкает. Спрашивает меня, когда, по-моему, выйдет Книга.
Кто знает? Когда выйдет, тогда выйдет.
— В нее войдет этот разговор. В нее войдет наш разговор ут-
ром в понедельник. В нее войдет ваша реакция на то, что вы чита-
ете. Она закончится, когда все будет позади.
И Шестерь орет Кизи.
— Запиши это. Запиши это в свою блядскую книгу. Парень —
я — парень играет в пинокль четыре с половиной месяца на вши-
вые медяки — четыре месяца и еще половина — и один из охран-
ников недосчитывается пачки “Уинстона”, когда меня здесь нет,
звонит вниз и спрашивает, какой сорт сигарет предпочитает Ше-
стерь. Разве не свинья, а? Разве не сука?
Выходники — проносят внутрь Волю, чтобы ты мучался.
Можешь быть создан для двойного срока — нынешний срок и
срок на воле — даже тройного, если добавить срок на той еще во-
ле, который зовут виной. Но человек, который мотает срок пря-
мо — отправляет в трип не долгий и не короткий, и мотает срок в
Вечности, очень близко от рая.
Еще больше Выходников. Постепенно камера ими прорастает.
— Эй, вертухай, у нас хватает уебков — от стенки до стенки. —
Шестерь умеет хныкать, его слова звучат радостным воплем голо-
дающего.
778
Лот Нарасхват Номер 4
Нетрезвую камеру переполняют
Уебки от стенки до стенки, о ужас
Заместо ушедшего двое приходят
И головы шире, и камера уже
Клац-клац - домино по столу под решеткой
И негры напротив все режутся в кости
Ты кость раздроби, если смелый взаправду
Здесь Красная Смерть — слишком частая гостья
Три дня как вернулся я с воли в неволю
Прошу позвонить — не дают просьбе ходу
Преступность в квадрате — все та же преступность
Свободу уебкам! Уебкам свободу!
779
Кен Кизи
Дадут ли они мне рождественский отпуск?
Какие в баланду положат куски?
Возьмут они кровь или вытянут душу?
Распорют живот, перемелют кишки?
Какая-то сука сдала мои снасти
Быка окружили забором из кольев
Они разузнали о травке-муравке,
Что честно растил я в природном подполье
Мне дали в табло и стянули одежду
Взорвали мой мир и сожгли мои всходы
Они воскресили во мне злого парня
Свободу уебкам! Уебкам свободу!
Пусть рыба, которая ловит быка,
Отложит свою козырную острогу.
Свободу придуркам с высоких трибун —
Достали играть во всесильного Бога
Уродец, оставь президента в покое —
И Джонсон оставит в покое Вьетнам
Свободу народу, свободу голубке
Свободу хинам и ядреным грибам
Эй, ты, кто гордится своим пистолетом
И ты, кто решил уничтожить уродов
И ты, пацифист с топором и кастетом
Свободу уебкам! Уебкам свободу!
11.30
После долгого разговора со Стульцем, чаще бормочущим всячес-
кую чепуху, но иногда вступающим в Контакт, — назад в камеру А.
Датуш:
—Я бы не доверял Стульцу. У него кишка тонка. Он в душе сла-
бак и пытается заработать репутацию на общении с тобой, Кен
Кизи.
780
Лот Нарасхват Номер 4
Я все это знаю. Но я знаю также, кем Стульц хочет быть —
он хочет быть сильным. И я намерен поддержать его репута-
цию.
Потом — голос за решеткой:
—11.30. Кизи? Да. Готовы? Как никогда. Тогда пойдемте.
В приемный, где старый цветной чувак живо залезает в свою
одежду. Документы печатаются за следующей дверью. Ритуал бю-
рократического отпечатывания; кто оставил эти отпечатки на
двери моей камеры?..
Цветной чувак — старый чистильщик ботинок упаковывает
свою спецовку в черную картонку и перевязывает ее тряпкой. Его
рубашка белым-бела и отлично смотрится. Его ботинки сияют
сногсшибательно.
— За что вы тут?
— О — я вытащил нож. Женщина позвала копов. Драки на де-
ле не было. Уебищно, но чего уж теперь?.. — Берет свою коробку и
надевает шляпу. — Да, сэр, чего уж — теперь.
— Удачи вам.
— Я тут сбавил вес. И хорошо. Познакомился с хорошими
людьми. Ну ладно...
Молодой негр останавливает его, дает ему свой адрес.
— Лучше печатными. Тогда я смогу прочитать.
— Не бери в голову, Папаша.
— Ладно...
Парень уходит.
— Черт подери глупую шлюху. Сколько в этой тюряге уеб-
ков. Ну — я готов. Пойду в город. Только бы не перепутать авто-
бус.
Но никто его не зовет. Он набивает кукурузную трубку таба-
ком, зажигает, идет к двери.
— Который час?
— Ровно 12, — говорит охранник.
— Ну — я готов.
— Если мои пришли, я прокачу вас до автобусной станции.
— Благодарю вас. Я не спал всю ночь. Только и делал, что сле-
дил за временем. За что вы тут.
— Дурь. Трава.
781
Кен Кизи
—Жаль. Зелень — вещь хорошая. От нее хорошо. Если бы Бог
не желал, чтоб она росла на земле» она бы и не росла. Очень жаль.
Сколько они вам дали.
6 месяцев. 1500 долларов. Три года на учете.
— Уебищно жаль.
— Ладно. Все прошло.
— Надо думать.
— Дэвис! — раздается голос бугая.
-Иду.
И я остаюсь один на скамейке с полунедопитой чашкой кофе,
из которой все так же торчит ложка. Его печаль на полу. Полиэти-
леновый пакет, в котором его костюм висел в углу.
— Кен.
782
Лот Нарасхват Номер 4
СВОБОДНЫЙ ТЫ
Выпуск 4 Номер 2 Упражнения По Творению 25 Ц
Творение может получиться и у человека. Да-
же через временной парадокс. Ибо творение как
процесс возмущает линейное время. Круги на
глади пруда — не творение. Они пройдут. Или
проходят, или прошли веточку, что существует в
жемчужной южной заре. Веточка подтолкнула
их прохождение, насладилась происшествием.
Не сотворила ничего. Брошенный булыжник то-
же ничего не сотворил, не больше, чем веточка.
Вода и твердое тело прошли друг друга.
Однако ребенок, схвативший гадьку, мог тво-
рить.
Как иногда я хватаю эту ручку и вовлекаюсь в
творение.
Что мы можем уяснить из этого бочонка чуши?
Смотрите, как ребенок бросает камень. Ладно,
представим себе, что ребенок только что заби-
рался на холодильник и зачистил 17 печенюшек
с гашишем, и что когда он подбирает булыжник,
это не рассеянный случайный рывок, потому что
ребенок не желает думать о съедении своей сест-
ры. Никакнетсэр. Он видит, что камень доволь-
но чистый. И гладкий как полдоллара, и пруд под
носом приглашает к нырку. Ребенок ощущает ука-
зательный и большой пальцы, их чистосердеч-
ную поддержку, и увлекается действием — рука,
глаз, пальцы, камень, пруд—столь полно, больше
не ощущает ничего. Он уже не переживает. Он
творит. И рождение между пальцами и камнем
продолжается — не то что у отмеченных пунктов
или веточек. Устремление камня вниз творит со-
провождение руки. Успех творит нырок и опять
кружит круги.
Тьма идет домой камень среди дюжины других
пруд гладок. Творение все еще воспринимаемо
мальчиком. Словно солнечный свет остается в
полуночном листе.
По-прежнему кувшин чуши?
Угу, но где-то здесь есть нечто; ты же не мо-
жешь бродить с фонариком по кладбищу безо
всякого обоснования.
783
Кен Кизи
УПРАЖНЕНИЯ ПО ТВОРЕНИЮ:
1. Прекрати нервничать. Почему? Ты еще
не прекратил, не так ли?
2. Забудь Упражнение 1.
3. Хром на выхлопной трубе большого
глянцевого ухоженного мотоцикла. Ви-
дел разводы от жара?
4. Закрой глаза. Представь, что перед то-
бой стена. Открой глаза. Стена отлича-
ется от воображенной картинки, или
нет? ,
5. Снова закрой глаза. На этот раз нарисуй
в воображении громадный собор. Не то-
ропись. Ты не должен ничего копиро-
вать и можешь быть от и до оригинален.
Теперь открой глаза. Теперь достань со-
ответствующие материалы и построй со-
бор, который спроектировал. Кажутся
ли они одинаковыми?
6. Покакай и тщательно исследуй кал—луч-
ше пинцетом, хотя достаточно будет и
штопальной иглы. М-м... хорошо.
7. Выбери человека и реши, что ты ему ска-
жешь при следующей встрече.
Подойдет любая запоминающаяся фраза.
Вроде “Ваша проказа выглядит как нельзя
лучше”. Или “Батюшки, я и не знал, что не-
гры способны на нерасторопное движе-
ние”. Тренируйся произносить эту фразу,
пока не будешь готов. Затем при следую-
щей встрече не говори ничего.
(Это последнее упражнение курса, и сту-
дент должен посвятить ему соответствующее
время.)
784
Лот Нарасхват Номер 4
Чувство
СТРАНЫ
Июль —АВГУСТ 1970 ГОДА 85 ЦЕНТОВ
Аргус: Хочешь дать интервью?
Кизи: Ненавижу интервью. Я тебе вот что скажу про интервью: ка-
кие могут быть интервью в подпольных газетах?
Аргус: Верно. А в революционных?
Кизи: Абсолютно то же самое... Всякий раз, когда я засвечиваюсь
в газетах, от них одни неприятности.
Аргус: Я прочел заметку про тебя в “Классных Временах”1, она
мне показалась достаточно сообразной.
Кизи: Я знаю, но это было ужасно — просто ужасно. Нет, ты не
понимаешь. Ты идешь своей дорогой, просто шагаешь себе вперед,
тут выскакивает репортер — и вот уже все похерено.
Аргус: Ладно, хрен с ним, я же не репортер.
Кизи: Ладно-то ладно, но ведешь ты себя чертовски похоже.
А р г у с: Я только говорю, что...
Кизи: Чего ты хочешь?
Аргус: Информации. Чтоб поделиться ею с народом.
Кизи: Отлично, я готов обменяться информацией, но предупреж-
даю, толку от меня будет немного. Новые мысли не ночуют в моей
голове уже много лет.
1 “Классные времена” (Good Times) - андеграундный журнал,
выходивший в Сан-Франциско.
785
Кен Кизи
Аргус: Хорошо, расскажи о старых. О чем угодно.
Кизи: Старые мысли... Один мой приятель говорит, что, поскольку
луна вошла в знак Водолея, а мы как раз послали на нее свою фиго-
вину, луна влияет на нас на всех куда больше, чем мы думаем. Что
на самом деле она жрет наши души, и скоро от нас останется мок-
рое место, как миллионы лет назад были одни лужицы, и луна бу-
дет кружить над всем этим каждые 28 дней, пока к ней не полетят
кристаллы. А мы только что вышли из луны в Скорпионе в Огайо,
где бились с одной компанией...
Аргус: Какой у тебя знак зодиака?
Кизи: Дева.
Аргус: Ты давно путешествуешь автобусами Свинофермы1?
Кизи: Вообще никогда в них не ездил. У нас был свой “шевроле” 61
года, купленный в Цинциннати. Мы как раз пытаемся вернуться к
тем временам и устроить все в наилучшем виде — уж насколько
сможем.
У моего брата Чака сейчас туго со средствами. Надо к нему по-
ехать, помочь с маслобойней. Он теперь делает йогурт, а у йогур-
тов совсем другая экономика. Он собирается продавать йогурты
массе новых клиентов, у которых с деньгами не так хорошо, как у
тех, с кем он имел дело раньше, но которые готовы наброситься на
все новое — вроде ацидофильного йогурта. Если хочешь, расскажу
подробнее. Когда ребенок рождается, у него в желудке уже есть
бактерия, которая называется ацидофильной бактерией. Она есть
абсолютно у каждого малыша, но когда этому малышу делают пе-
нициллиновый укол, она умирает. И нужно ее глотать заново. Йо-
гурт для этой цели подходит, но не совсем. Эта бактерия — старей-
ший жучок в мире, вы можете заполучить ее почти с любым
молочным продуктом. В общем, всякий раз, когда тебе колют пе-
нициллин, от простуды там или еще от чего, ешь ацидофильный
йогурт — и твое пищеварение улучшится.
Аргус: Ты, я так понимаю, расстался с политикой.
Кизи: Мою кандидатуру выставили на пост в школьном совете.
Что значит — расстался с политикой?
Аргус: Будешь агитировать за себя и все такое прочее?
Кизи: Нет, агитировать вряд ли, но в выборах, может быть, поучаст-
вую. Все-таки школьный совет. Мне сообщили об этом два дня назад.
1 “Свиноферма" — коммуна хиппи на севере Калифорнии, в кото-
рую входил и Хью Ромни.
786
Лот Нарасхват Номер 4
Аргус: Слушай, а вот мне интересно — как ты относишься к по-
литзаключенным вроде Джона Синклера1, которых засадили в
тюрьму, потому что они делали ровно то, что делаем мы все. Не
хочешь организовать кампанию и вытащить его из камеры — или
как?
Кизи: (поет)
По улицам гуляя, ты забудешь все заботы,
Ко?да идешь прямым путем, шагаешь как по нотам.
Когда идешь по жизни, играй в одну игру:
Смотри на бублик, а не на дыру.
Вот в этом, я думаю, смысл революции.
А р г у с: Я ничего не понял.
Кизи: Ты изо всех сил сосредотачиваешься на позитиве и стара-
ешься сделать мир вокруг себя лучше. Когда приходят либералы и
пытаются добиться чего-то сверх того, начинаются проблемы.
Аргус: Джон Синклер — не либерал, он революционер.
Кизи: Каждый из нас — революционер, начиная с того пещерного
человека, который первым вышел из пещеры и накормил голодаю-
щего соседа. Верно же?
Аргус: Я не согласен. Что ты делаешь хорошего?
Кизи: Хм-м-м. Что я делаю такого хорошего?
Аргус: Что ты делаешь хорошего для революции?
Кизи: Хорошего для революции. Хренотень какая. Слушай, рево-
люция — это вот что. Она не начинается прямо вот тут и не закан-
чивается тут. Она началась вон там, и когда все наконец сошлось,
она продолжилась во времени, и все встало на свои места.
Аргус: Что ты делаешь хорошего для людей, чтоб они в это пове-
рили?
Кизи: Вчера мы отвели паренька по имени Тони, это негритенок,
растущий без матери, в центр города и купили ему пиццу. А что
сделал ты?
Аргус: Значит, ты говоришь, что тебе не интересны политзаклю-
ченные или люди типа Джона Синклера..
Кизи: Мне интересны люди, а не принципы.
1 Джон Синклер (р. 1941) — американский поэт, одно время лидер
“Белых Пантер”. В 1969 г. его посадили в тюрьму за продажу двух си-
гарет с марихуаной полицейским агентам. 10 декабря 1971 г. в защи-
ту Синклера был проведен концерт, на котором выступили Джон
Леннон и Йоко Оно; через три дня поэта освободили.
787
Кен Кизи
Аргус: Я хиппи, я думаю, Джону Синклеру тоже могли бы быть
интересны люди, но он в тюряге. Немыслимо.
Кизи: Послушай, вот скунсовая капуста1 — в Орегоне в это время
года ею жуть как воняет. И я совершенно не представляю, что тут
можно сделать. Я подумал о скунсовой капусте. Ее вонь здесь
очень и очень чувствуется. Но я выращиваю цветы.
Аргус: Это какая-то метафора насчет Синклера или что?
Кизи: Нет, просто всегда найдется кто-то, у кого есть свое мнение
по тому или иному поводу. Это типа как разглядывать собачье гов-
но под микроскопом. Рядом всегда есть кто-то, кто ходит с плака-
том протеста, лишь бы не делать того, что надо.
Аргус: Я не хочу протестовать. Я хочу вытащить Бобби Сила2 и
Джона Синклера из тюрьмы.
Кизи: И я хочу, и заметь: я его туда не сажал. Я отсидел свои пол-
года и делаю все, что могу, чтобы в этой стране перестали сажать в
тюрьму таких, как они.
Аргус: Что именно?
Кизи: Участвую в выборах в школьный совет, подсаживаю массу
народа.
Аргус: На что подсаживаешь?
Кизи: На траву. Траве можно доверять.
Аргус: Собираешься в Вашингтон на “всеобщий перекур” 4 июля?
Кизи: Думаю, да, но рекламировать его я не буду.
Я думаю, это хорошая задумка — чертовски хорошая задумка. Не
думаю, что она имеет отношение к революции, но в разумности ей
не откажешь.
А р гус: То есть ты не считаешь...
Кизи: Слушай, почти все то, о чем ты говоришь, — это не револю-
ция, это простая работа. Революция — это когда ты... Я вот расска-
жу тебе клевую историю. Три старых самурая поспорили о том, у
кого меч острее. Они решили устроить соревнование и устремились
в чащу. Тот, что был помоложе и предложил соревнование, вошел
в реку, встал посередине, вынул свой меч и воткнул его рукоятью
вниз в речной ил. Он взял кусочек рисовой бумаги, положил его на
1 Скунсовая капуста — народное название растения Symplocarpus
foetidus, издающего во время цветения ужасную вонь.
2 Бобби Сил (р. 1936) — американский борец за гражданские права,
вместе с Хьюи Ньютоном основавший в 19о6 г. партию “Черные Пан-
теры”. Сил проходил по делу “чикагской восьмерки” и был осужден
на четыре года за оскорбление суда.
788
Лот Нарасхват Номер 4
водную поверхность и отпустил плыть по направлению к мечу. Бу-
мага подплыла к мечу, и меч разрезал ее пополам. Тогда в реку во-
шел второй самурай, постарше, воткнул туда свой меч и пустил бу-
магу по течению. Меч разрезал ее пополам, и когда половинки
миновали клинок, они снова соединились. Тогда в реку вошел тре-
тий самурай, очень старый, меч у него был древний, ржавый и по-
коцанный. Он воткнул его в ил, пустил по течению свой кусок ри-
совой бумаги, тот подплыл к мечу. И обогнул его. Революция,
новая революция, — это когда ты не принимаешь бой. То есть: если
ты побывал за решеткой — не позволяй им тебя сломать. Не подда-
вайся гневу.
Аргус: Скажи это Хьюи Ньютону1 и “Черным Пантерам”.
Кизи: Один раз Нил Кэссади ехал по центру Санта-Круса, его кол-
басило не по-детски, и он развернулся на 180 градусов перед книж-
ным магазином. Понимаешь, что-то вроде: “Вы прекратили бить
свою жену? Отвечайте да или нет”. Нила остановил полицейский,
подошел и спрашивает: “Ты чем закинулся?” Кэссади говорит:
“Обитрол, офицер, обитрол”2. И коп говорит: “Ладно, вылезай”.
Кэссади вылез, коп начал его обыскивать, Кэссади сунул руки в
карманы, в которых было полным-полно таблеток. Он зажал таб-
летки в кулаках, нащупал у карманов дно, вывернул их наружу,
рассыпав вокруг мелочь, запихнул таблетки обратно, начал соби-
рать мелочь, заметался туда-сюда и в конце концов сбежал. Идти
воевать нет никакого смысла. Тебя выдает взгляд и голос, но рево-
люция от всего этого далека. Всякий раз, когда наступаешь на ко-
го-то, ты утрачиваешь доброту, так что лезть на рожон в ответ —
это не выход.
Аргус: Как ты думаешь, полицейские, Ричард Никсон3, богачи-за-
правилы — они несут ответственность?
Кизи: Видишь ли, они люди, и как только ты проведешь черту и
скажешь, что они не люди...
Аргус: Кто проводит черту? Кто бросает людей за решетку? Кто
убивает людей на улицах?
Кизи: Какая разница?
Аргус: Ты не отличаешь угнетаемого от угнетателя?
1 Хьюи П. Ньютон (1942-1989) — основатель радикальной пар-
тии “Черные Пантеры”.
2 Обитрол—амфетамин.
3 Ричард Милхаус Никсон (1913-1994) - 37-й президент США
(1969-1974).
789
Кен Кизи
Кизи: Ты говоришь о том, что нужно делать, о том, как все долж-
но быть, а не о том, где мы сейчас есть и с чего должны начинать.
Все дело в том, где мы — сейчас.
Аргус: Ты не думаешь о будущем?
Кизи: Думаю ли я о будущем? У меня трое детей. То есть я вложил-
ся в этот мир. Я подрезаю мои деревья, хотя знаю, что урожая не
будет два года кряду. Все потому, что я делаю все, что могу, чтобы
мир стал лучше. Постоянно.
Аргус: Можно было бы копнуть эту тему глубже, но я хочу...
Кизи: То, что ты хочешь, ты получишь от кого-нибудь еще, потому
что я тебе помочь ничем не могу.
Аргус: Я и не прошу помощи, я спрашиваю...
Кизи: Черт, ты ее практически требуешь.
Аргус: Я требую ответить на вопросы, потому что думаю, что ты
обладаешь информацией, и людям она может быть полезна. Еще я
думаю, что личное освобождение — замечательная штука, но она
не может не повлечь за собой освобождение каждого на этой пла-
нете.
Кизи: Послушай, ты знаешь, чего не хватает этой стране? Вменяе-
мости. Если ты вменяем, ты вменяем, все остальное приложится.
Аргус: Бред.
Кизи: По-другому никак не получится. То, что ты делаешь, идет от
сердца, а не от принципа.
Аргус: Ты считаешь, что революция идет не от сердца? Ты счита-
ешь, что она ничего не значит?
Кизи: Нет, если от нее сводит живот.
Аргус: Хорошо, я могу согласиться: это плохо, когда сводит жи-
вот. Но кто виноват в том, что его сводит?
Кизи: Я провел в тюрьме полгода и все, о чем ты говоришь, познал
на собственной шкуре не раз и не два, пока не понял: ты делаешь
ровно то, чего они от тебя хотят. Хочешь, как говорится, влезть на
елку и не ободрать жопу. Пока ты так себя ведешь, пока это твой
выбор, пока ты принимаешь бой, всегда найдется кто-то, кто будет
тебя бить.
Аргус: Давай по аналогии: Джон Синклер, когда он начинал в 1964
году, был одним из первых хиппи Детройта — мир, любовь, всепро-
щение. Он не хотел никого бить.
Кизи: Кэссади мотал полтора года за два косяка. Он никогда об
этом не говорил. Не ожесточился. Не плакался в жилетку. С ним
79°
Лот Нарасхват Номер 4
поступили несправедливо, все об этом знали и понимали, что рабо-
тать надо с тем, что есть.
Аргус: Видишь ли, Синклер за решеткой сейчас и будет сидеть де-
сять лет. Я вернусь к тому, о чем хотел сказать, потому что я недо-
говорил. Его идеалы были — мир, любовь, всепрощение, и именно
за это они тут же на него и набросились.
Кизи: Так было и тысячу лет назад, и две тысячи, и...
Аргус: И как ты это изменишь?
Кизи: Так же, как Синклер.
Аргус: Отправишься в тюрьму?
Кизи: Нет, хотя порой от тюрьмы не убережешься. Никто не обе-
щал, что будет легко.
Аргус: То есть мы не должны ничего предпринимать? Пусть он там
парится, а мы будем сидеть сложа руки?
Кизи: Я не сказал, что мы должны сидеть сложа руки. Это карма.
Смотришь людям в глаза и думаешь, какая у них карма — хорошая
или плохая. Глядишь по сторонам и видишь, что плохая карма — у
всей нации. Но сейчас я вижу по глазам, что все больше людей по-
нимают, в чем тут дело. Понимают, что происходит. И говорят се-
бе: ладно, главное — не выходить из себя каждый день, каждую се-
кунду. Оглянуться не успеешь, как СМИ тебя окрутят. Держись
подальше от СМИ, потому что они — корень зла.
Аргус: То есть надо держаться подальше от СМИ.
Кизи: Потому что СМИ — корень зла. Во всем виновата вот эта
штука (показывает на микрофон). Точно говорю. Я это знаю, пото-
му что долгое время был ее жертвой. СМИ все это и творят.
Аргус: А если создать свои СМИ?
Кизи: Именно это мы и пытаемся сделать. Собственно, подполье
для того и существует, но как только СМИ его обнаруживают и на-
чинают освещать, нужно делать ноги, иначе крышка и каюк. По-
смотри на прежние фотки Хемингуэя: на них видны люди, для ко-
торых он пишет. А потом он прославился, и посмотри на его
нынешние фотки, на людей с камерами, которые его снимают, с
блокнотами, с их вопросами. Из-за них он изменился, перестал го-
ворить с читателями и начал говорить с этой хренотенью, и ее же
слушать.
Аргус: Хорошо...
Кизи: Но когда он потерял читателей, он потерял самое главное.
Посмотри на его нынешние фотки: он понимает, что именно с ним
791
Кен Кизи
происходит, и хочет отыграть назад. Хочет найти тех, с кем гово-
рил когда-то. Не имеет никакого значения, подпольные это СМИ
или “Нью-Йорк Таймс”, трип один и тот же. Каждый раз, когда ты
пытаешься повернуть стрелку часов назад, ты словно обкарныва-
ешь собственную жизнь и в результате получаешь труп. Каждый
раз шагаешь через собственный труп.
Аргус: Ты же видишь, я как раз пытаюсь обойтись без трупов. Я
пришел за информацией — чтобы люди стали сильнее и могли про-
должать революцию.
Кизи: А я пытаюсь тебе рассказать все, что знаю. Важно не позво-
лять, чтобы тебя сбивала с толку фотокамера. Когда меня фотогра-
фируют, я запинаюсь. Когда ко мне подносят микрофон... вот по-
пробуй сам. Что ты ел этим утром?
Аргус: Я ел завтрак.
Кизи: А потом?
Аргус: Потом я работал над газетой, потому что скоро у нас выхо-
дит номер.
Кизи: Теперь скажи мне, как все это относится к революции.
Аргус: Я скажу: мы стараемся донести до людей важную инфор-
мацию, бьемся за нее, тратим много времени и сил, потому что ве-
рим, что оно того стоит, что когда газета выйдет, люди ее прочита-
ют и многое поймут.
Кизи: Джон Синклер о ней знает?
Аргус: Джон Синклер был одним из людей, основавших “Аргус” и
партию “Белых Пантер”, которую “Аргус” представляет.
Кизи: Ну вот, теперь ты понял, о чем я.
Аргус: Не совсем.
Кизи: Понял, по тебе было видно, ты все просек. Очень по-челове-
чески, о чем я и говорю. Оставайся человеком. Пока мы остаемся
людьми, все в порядке. (Берет микрофон.) Если между нами появ-
ляется вот эта хреновина, мы начинаем говорить через фильтр, и он
нас расчеловечивает.
Аргус: Понимаешь, далеко не каждый человек может прийти сю-
да и послушать, что ты говоришь.
Кизи: Невозможно говорить с каждым. Каждому мне сказать не-
чего.
Аргус: Должно быть нечто, что ты можешь сказать каждому про
то, как на тебя пытается воздействовать наша культура.
792
Лот Нарасхват Номер 4
Кизи: Высоко в горах жил один мудрец. Люди просили его спус-
титься с гор, прийти в мечеть и прочитать воскресную проповедь, и
он согласился. В воскресенье он появляется в мечети, где собралась
тьма-тьмущая народа, и говорит: “Добрые люди, вы знаете, что я
хочу вам сказать?” Они все кричат: “НЕТ!”, он говорит: “Невежи!”,
разворачивается и уходит. Они идут к нему и говорят: “Погоди, ты
застал нас врасплох, приходи в следующее воскресенье...” — и он
соглашается. В воскресенье он опять появляется в мечети и спра-
шивает: “Добрые люди, вы знаете, что я хочу вам сказать?” Они
подготовились и орут: “ДА!”, а он говорит: “ОТЛИЧНО!”, развора-
чивается и уходит. Тогда они говорят ему: “Пожалуйста, дай нам
еще одну попытку, мы не поняли, в чем тут дело”. И вот он появля-
ется в мечети в третий раз. “Добрый люди!..” Они опять подготови-
лись и говорят: “Одни знают, другие нет”. “Отлично. Пусть те, кто
знают, поделятся знанием с теми, кто не знает”.
Аргус: О чем и я. Поделись знанием с теми, кто не знает.
Кизи: Уже. Честно, больше у меня за душой ничего нет, я о масло-
бойне брата знаю больше, чем о революции. Не спрашивай меня
обо всем этом — я ничего этого не знаю. Я живу в крошечном го-
родке. Моя жена два раза в неделю ходит на работу в школу. Она
библиотекарша. У нас есть своя команда — “Спрингфильдские
Крынки”. В начале она была посмешищем баскетбольной лиги, по-
тому что в ней играют длинноволосые чудики и негритята с афро,
которых то и дело штрафовал судья. При этом судья вел себя как
фашист, чего и сам стеснялся. Он показывает на кого-нибудь паль-
цем и понимает, что этот палец его обличает, и все негритята это
понимают, и все остальные это понимают, и пока они шли против
него, они выигрывали, но как только им удавалось добиться своего,
они продували. Потому что когда ты воюешь с пороком, все идет
точно по завету. У Матфея сказано: “Не противься злому”1. Когда
противишься злу и зло исчезает — ты продул. Это твоя основа ос-
нов. В конце концов негритята поняли, что судья ополчился не на
них, а на всю команду, на идею, что движет командой, на стиль на-
шей игры. Каждый раз, когда мы выходили на площадку, мы игра-
ли с другой командой так, как она играла с нами. Все дело было в
том, как люди стоят, как они движутся, а не просто в том, как они
играют на поле, на площадке. Мы бы выиграли, если бы просто иг-
рали. Но мы злились, шли на них войной, а воевать они умели луч-
1 Матф., 5:39.
793
Кен Кизи
ше нас. Как те парни, с которыми ты революционно борешься... это
не революция, это все то же, что и раньше.
Аргус: Если ты всем этим так обеспокоен и стеснен, зачем было
разрешать Вулфу писать его книгу (“Электропрохладительный
кислотный тест”)? Тебя, кажется, не заботило, что ее прочтут мил-
лионы людей, которые в противном случае остались бы в неведе-
нии.
Кизи: Я тебе кое-что расскажу. Вулф приезжал сюда — незадол-
го до того, как перестал ошиваться вокруг да около. Мы были на
ферме брата, в Пространственно-Обогревательном Доме, водру-
жали на стену вон ту статую, которую брат до того покрасил. Он
выбрал не ту краску, она не успела высохнуть. Приехал Том Вулф
со своим блокнотом, а мы с Шомполом1 затаскивали эту фигню на
стену, и ясно было, что мы одни не справимся. Кроме нас тут был
Том Вулф, он стоял в сторонке в своем синем костюме, и мы в
конце концов сказали: “Черт побери, Том, помоги нам”. Он поло-
жил блокнот на землю и помог нам, и сильно запачкал костюм в
красной масляной краске. Когда мы это увидели, я сказал ему:
“Если отлыниваешь от работы, она тебя непременно найдет”. С
тех пор Том Вулф мне на глаза не попадался. Но я все равно его
люблю.
Из: АРГУС
1 Возможно, имеется в виду “Шомпол” Шартлифф, друг Кизи и роуди
группы Трейтфул Дэд”.
Лот Нарасхват Номер 4
ЯГ
лоб в лоб
Столкнулись!
секонал и бухло
и нил кэссади
умер/
смешно же
быстрейшийчелназемле
и погиб
из-за
сломанных тормозов/
и все же
на священном солончаке
его чучело
так же как раньше кружит
и кружит/
и пепел
его существа
рапортует в пункт управления:
четыреста лет
упакованных в 40
скорых/
я отвергаю
кремацию
нил кэссади жив
в сан-диего
в
черепашьем яйце/
Хью Ромни
Кен Кизи
JIM.
ЯВИВ
ОтййЛй
вИ^^::П::ЙЬчй Ж ®-;ч?Й ':" >'" ':::'' ^ ' W
||тТрОЖ
Нил
Кэссади
Каталог Библиотеки Конгресса Карточка Номер 74-88229
Части этой книги были впервые опубликован <? Записках из Подполья" и “Журнале Огней Большого
Города”
© 1971 Qty Lights Books. Все права наследников Нила Кэссади защищены
Второе издание, январь 1972
На обложке - Нил Кзссади и Джек Керуак, Сам-Франциско, 1949
Кэссади слева. Фотография Кэролин Кэссади.
“Книги Огней Большого Города" выпускаются в книжном магазине "Огни Большого lopoda"
Письмо Кену Кизи, 30 августа 1965 года (5 часов пополудни)
Дорогой Кен & проч: Особ, вы, Девочки1
Это письмо может на время задержаться, потому что я си-
жу в Уэйкмене, Огайо, без цента в кармане. Но я подрочил в
туалете, отдохнул & буду спать всю ночь (не сглазить бы), а
ночь будет долгой, так что все равно напишу. Пожалуй, сперва
на очереди отчет о трипе — никогда не видал такого хаоса! —
это был Диетрип — О, Жалкий! Но какая закрутка мяча!
796
Лот Нарасхват Номер 4
Если продолжать, в остатках вот что: все накоп. механик
занят & не может разобрать двигатель до завтра, & если этот
“кадиллак” ’40, этот дрянной пустоголовый бугор (не Бангор,
это другой Мэн; боюсь, не тот, кот. разорен этим Королем До-
рог, если это имеет какое-то отношение) не починят, я буду по-
настоящему огорчен.
Расскажу об этой машине из прекрасного сновидения; об-
ратится ли оно в кошмар — лучший грузовик, кот. я когда-либо
проебывал. ’47, 3/4 тонны, с доп. рессорами, пикап “Интер-
нэшнл” (да, тут есть электрический бензонасос — это особая ха-
рактеристика: садись & езжай), коробка “Джи-эм-си”1 на 6ско-
ростей ’62 — никогда не пользуюсь нижней передачей, так что
наделе 5 скоростей — задний кузов “метро” ’57, два топливных
бака, куда вмещается около 26 У2 или 77/8 галлона, крутейшие
для грузовика (каку твоего автобуса) колеса, на них 2 новехонь-
кие покрышки с 8-слойным нейлоном 750x16 (цена $90) сзади,
новая 750x16 с 8-слойным районом на правом переднем & с
6-слойным 750x16 на левом переднем, она цепляет дорогу куда
лучше, чем нужно, в центре у нее — 6-дюймовая трещина, & я
ревниво следил, не расползется ли, но 2500 миль ничего ей не
сделали. Плюс еще одна покрышка с полустертым протекто-
ром — с ней у меня случился прокол в Юте — не считая гладкой
запаски, еще одной 750x16, всего их 6.
Длинная колесная база — около 145 дюймов, я полагаю —
выкрашенный в зеленый (темно) выхлоп: две чудесные трубы-
близняшки с хромированными глушителями щегольского фа-
сона по обе стороны кабины — как у огромного дизеля — & бор-
мочет в одно ухо, & ты слышишь большой двигатель “кэдди” с
прорвой кубических дюймов. Еще есть новый задний кардан-
ный шарнир, еще недавно он был передним, новые втулки, иг-
лы, конденсор, обмотка, вентиляторный ремень, вентилятор
(увы, 4-лопастной, а не 6-ти), радиатор — от грузовика “форд” —
собственный, “кад” V-16 ’32, 4 дюйма толщиной, вмещает 32
кварты, починили в Эли, Невада & заменили в Денвере. Но-
вый комплект задних левых тормозов, но без вакуумного уси-
лителя — в нем была вода, пришлось снять — приходится жать
1 “Джи-эм-си” — отделение корпорации “Дженерал Моторе”, выпу-
скающее грузовики, пикапы, джипы и фургоны.
797
Кен Кизи
на тормоза дважды, иначе нет эффекта. Тахометр — заработа-
ет, когда появится кабель & сломанный картер маховика с дер-
жателем на стальной ленте.
Но хватит о грузовиках; & лишь однажды — в Денвере — у
меня случился трах; (или что) реально красивая, маленькая,
темноволосая, 19 л., студентка из Гриннелла, Айова, ее оборо-
на — я как-то “просто испарился” (удалось прокатиться на ее
новом “бьюике”) & вторая—обе несколько часов, на одном ды-
хании, говорю же; вторая залезла в постель, когда студентка
отправилась домой, когда ее вспугнули родители — высокая бе-
локожая рыжеволосая с карими глазами из Страны Биг-Сур,
работает в Доме Призрения для престарелых после флирта;
(играл ли я снова в доктора?) & без наркотиков! Мог бы снять
еще кого-нибудь, разумеется, но не было времени, разумеется,
или рядом были их старики, разумеется, или они были чер-
ные, разумеется, или еще какая-то чертовщина, разумеется,
По-любому, вышеописанное — мой единственный секс; может,
не показывать эту страницу девочкам. Хыр. Хыр.
Ах да, трип; ладно, пойдем по порядку: (Цыган больше часа
“медитировал” под разбитой в кузове пикапа палаткой, исполь-
зуя помянутые выше выхлопы-близнецы — они на деле сделаны
из 2” водопроводной трубы; безумным индейцем-пайютом из
Карсон-сити, кот. собрал эту адскую тачку — нужно выйти за 60,
чтобы переключиться на 6-ю, или начнутся перебои, 8с 5-я гиб-
кая, на нее можно перейти при 25-ти, до того, как заведешься до
момента переключения на 60 м/ч — я выучил все & каждую пе-
редачи по бряцанью (5” сталь, нужно больше 5 минут, чтоб про-
сверлить дырку, выдерживает 5000 фунтов на кв. дюйм) усилен-
ного картера маховика — передачи отрегулированы ~ даже у
нейтрали свой различимый говорок из картера, такой надтрес-
нутый, хотя, конечно, не такой важный, как прославленная сво-
бода “медитирования” — он, я бы сказал, “бренчал на банке”
(своей гитаре), пока я сидел в кабине 8с пытался писать — толь-
ко он да я остались из тех 5, что начинали — но теперь он пере-
стал 8с отошел ко сну, может, теперь я смогу сосредоточиться,
хотя сомневаюсь, “музыка навевает чары”1. Ах да, трип; ладно,
1 Цитата из пьесы Уильяма Конгрива (1670-1729) “Невеста в трауре”,
также название голливудского фильма 1935 г.
798
Лот Нарасхват Номер 4
пойдем по порядку. (Ах да, трип; я бы сказал, никогда его не
повторяй) (Ах да, трип; я бы сказал, облик человека переменя-
ется за 21 день & я был в дороге дольше; она стала моим обра-
зом жизни.) Пойдем по порядку: после того как мы уехали от
вас примерно в это же время суток в воскресенье больше 3 не-
дель назад — теперь тут едет байк—то был необычно грустный
трип по холму & в С.Ф., над бухтой, решительно вперед, по-
скольку, гм, владелец “олдса” ’55 — совсем как тот, Дейлов, кот.
я порвал — Чань, так его зовут, не пустил бы меня за руль; но я
все равно до него добрался 8с уехал из города, потому что он
остался там на ночь с Цыганом 8с его подружкой, Дженни, (мы
остановились у Французика, ангела Ада, темноволосого, с раз-
зявленным ртом 8с выпирающими зубами (после того, как нам
несколько раз дали от ворот поворот), кот. потом ужасно об-
жегся (лежит в больнице) — слишком медленно отходил, залив
топливо в карбюратор (?), посмотреть, не его ли теперь тот
клифт, кот. хотел Чань и кот. теперь у Цыгана) 8с я поехал в
Беркли спать в одиночестве.
На следующий день, в понедельник, 9 авг., я спал (один!).
На следующий день, во вторник, 10 авг., я выехал до зари, &,
после того, как отвез Цыгана, кот. пешком рыскал по улицам
8с искал запчасть к части, кот. отвалилась, к ремонтникам с
той же целью, что закончилось ничем; поэтому “хадсон-джет”
’51, на кот. мы хотели отправиться в трип, вместо этого пер-
вым остался за бортом; второй осталась за бортом из-за поле-
тевшей трансмиссии машины, на кот. мы искали запчасти,
“шевроле” ’51 со сломанным блоком 8с лысыми шинами, при-
надлежавший парню, с кот. я знаком не лучше, чем с его маши-
ной — кот. я погнал, когда Цыган за понедельник поставил ее
на колеса, до самой Вирджинии, Невада — некто Пит Левви,
кот., с его другом Дутом Сэмсоном, мы взяли в Чикаго после
того, как машина Дуга Сэмсона, спортивный автомобиль “эм-
джи” ’57, кот. я до того только пробовал вокруг Карсон-сити,
сломался в Эли, Нев., где 8с посейчас пребывает; хотя я гнал
его еще 100 миль прежде, чем первый из 3 вентиляторов — в —
радиаторе грузовика это подтвердил.
Поскольку выяснилось, что у нас есть только “шев” ’51,
чтобы добраться до Н.Й., хотя в тандеме с Питом & Дутом на
799
Кен Кизи
“эм-джи” ‘57 мы добрались до Чи, Цыган, Дженни (его девуш-
ка) & я провели остаток ночи, безжалостно уламывая девочку,
кот. (Фэй должна помнить, девочка хотела познакомиться с
тобой, Кен, до того, как я тогда уехал) 8с еще пару других, кот.
привел Цыган; безнадежно уламывали ее, хотя она дала нам
$50, потом $25, одолжить для трипа ее “сааб” '64: она же разре-
шила мне в тот пон. ночью с Цыганом 8с Дженни (Пит 8с Дуг
забились в “эм-джи” 8с не участвовали, поскольку спали) сго-
нять на “саабе” в С.Ф., чтоб получить деньги от Гинзберга — я
уже ездил на нем за $5 от Пита Орловски в Беркли — сказать
прощай остальным 8с т.д.
Забыл упомянуть—ночью воскресенья, повидавшись с Ан-
гелом Ада Французиком, мы, несмотря на мои жалобы на уста-
лость, поехали слушать Р.& Р. группу, на чем настоял Чань —
ну, кто это был? прально — Сайни & Напряжные Провода или
Секстоны или Крутые Бандиты Джефферсона, наши люди, ты
же знаешь; 8с звучали они классно, особ, одна песня, Птица В
Небесах; Конечно, там был Джерри Андерсон, я его видел
первый раз после спешного отбытия в Юкию 8с он ринулся с
нами здороваться, надел флаг США как накидку 8с всем пока-
зывал, что он снова с нами — еще 8с поставил мне пиво или два,
но вернемся к пон., сумер., на самом деле вт., утр. Я кинулся ис-
кать Брэдли & все остальное — Пол из Напряжных Проводов
дал мне быстряк, 8с Бет тоже, в конце концов Цыган, Дженни
8с я в “саабе” доехали до Норт-Бича, до бара по соседству с за-
ведением м-ра Отиса, кот. уже закрывалось.
Кто бы мог оказаться в другом углу бара, мокрогубый 8с
прижимавшийся к блондинистой шлюшке, как не Гинзберг. Он
сразу переключился 8с в промежутке жался ко мне, представ-
ляя немногих поэтов, кот. там собрались 8с кот. я не знал —
Чарльз Олсен, Боб Дункан — короче... их было достаточно
чем не меньше 8с т.д., где-то 30 или больше почитателей
Д. Мориарти, старые королевы, серьезные поэты из Ирлан-
дии, графство Корк, пьяные поэты из местных 8с все осталь-
ные вихлялись по Гранту на улицу Франсиско 8с несли пол-
ные пакеты с пивом, шли на вечеринку, а я с начала квартала
до самого конца шел спереди 8с увеселял их двумя колонками
историй, поучений, введений, предупреждений & прочее
8оо
Лот Нарасхват Номер 4
Чушь-ассорти от Кэссиди, пока ко времени вечеринки мы все
не колыхались словно прибой в бурю. Я спрашивал у каждо-
го о машине & помянутая выше Блондинистая Шлюшка
убеждала меня в том, что у нее машина есть, но не убедила.
Были другие, более забавные происшествия & была отлич-
ная вечеринка, только в 5 утра я наконец отбыл в Н.Й.
Цыган, Дженни & я — за рулем — в “шеви” ’51, Пит & Дуг
у нас на хвосте на “эм-джи” ’57, успели миновать Сакраменто
до вечернего потока во вт., 10 авп, утром & быстро — через 20
миль была первая (& я могу сосчитать их, пока пишу это
письмо) из бессчетных задержек — прокол левой задней у
“шева”. нет запаски, есть запасная машина. Я снял шину, по-
ложил ее в “эм-джи”, вернулся & на кредитную карточку
“Шелл” матери Дуга — бедняга: даже будучи миллионершей,
она грохнется в обморок, когда получит счет за август — 350
или 400 долларов! — Кредит. Ууу — пых, пых (не так, там не-
чему так звучать, хлип, хлип) услышал я & был прав как обыч-
но прав — хе хе коренной подшипник, спереди, & хуже того,
чертов кулачок или коленвал, вращаясь, слетел с пластины
блока — починить никак — мы сломались, 39 миль к ю.-з. от
Кливленда (Бэббсы переехали только вчера!) с тоннами же-
леза, кот. автостопом на восток не потащишь, хнык, гррр!
Ночью прошел поистине гадкий дождь; все (кроме меня)
в грузовике промокли; Цыган не разбил палатку, кот. не пропу-
скала воду; мы выглянули наружу, чтобы махнуться хоть с кем
безмоторным грузовиком на что угодно, что движется — 8с мы
глядели весь день (сорвались черный “шев” ’49, зеленый “шев”
’53 с гладкими покрышками & “додж” ’38,1 8с У2 тонны, с гру-
зовой платформой) 8с в конце концов договорились на жел-
тый автобус “студебекер” ’55,49 000 на подвесках, ни запасок,
ни колес, ни радио, ни печки 8с такой скверный глушитель,
что нужно не только все окна открывать настежь, но 8с ежечас-
но принимать аспирин от головной боли; глаза тоже болели
напряжения; так или иначе, он двигался, хоть жег так много
масла, что шоссе за нами покрылось дымом 8с выхлопом как
гирляндой. Я все это знаю, потому что ехал в нем, когда конту-
женный на войне мужик с восемью (8) детьми — У него была
скобка как у Бэббса — кот. обменял его на нашу тачку, вез меня
в мастерскую, чтоб я рулил, пока он тащит грузовик домой.
801
Кен Кизи
Понятно, я продолжаю письмо; здесь, в кабине грузовика,
поскольку мухи в доме — да, домашние мухи — это чересчур (&
потому что старшая из 8 детишек, хорошенькая блондика око-
ло 17, перестала строить глазки & отбыла на шоу со своим друж-
ком, Билли, в его “шеви” ’55, ехавшего с легкими перебоями)
вместо того, чтобы отправиться в путь, мы должны были ждать
до завтра, чтобы пойти в тутошний суд в Милане, Огайо — род-
ной город Тома А. Эдисона, знаешь ли — & получить документ
о владении машиной. Было примерно то же время суток & то-
же шел дождь, как сейчас льет после смены покрышки & про-
ехав через горы так быстро, как было возможно, мы въехали
на “шеви” ’51 в Вирджинию-Сити, где Чань, Цыган & Дженни
прыгнули в “олдс” Чаня ’55 (за день до того он нас обогнал) &
покатили от дома Дэйва в пустыню, чтобы забрать заброшен-
ный уже полгода грузовик, в кот. я ныне сижу. Скажи Энн, что
ее бывший дружок уехал не “на север в Аляску”.
Пит, Дуг & я остались на Бугре за городской чертой спать
в & под “шевом” ’51, а они поехали за грузовиком — наконец
вернулись ближе к полуночи & ко вт. 10-8 мы все набились в
грузовик — кроме Пита & Дуга в “эм-джи” — & понеслись в Кар-
сон-сити, где индеец-пайют, кот. я упомянул 1-м — он заведует
свалкой — всю среду напролет трудился — 11-8 & починил гру-
зовик. Мы все в основном стояли вокруг гаража, пока он рабо-
тал, но я взял “эм-джи” & поехал покамест проведать злачные
места, пока около 10 пополудни не стало ясно, что все готово
& Пит & Дуг снова остались в “эм-джи” & мы наконец-то тол-
ком отправились на восток! (говорю тебе, мы оставили “шев”
’51 & два чека с Чанем в обмен на грузовик — больше не плати-
ли ничего!)
(2-9,5 веч.)
1-9 в 5 утр. я проколесил через весь Питтсбург, обставив утрен-
ний поток в ядовитом “студебекере” ’55 & хотя никакой власти
над другими машинами у меня не было, я не позволил ни одной
чертовой тачке обогнать меня в долгосрочной перспективе &
искусно меняя переулки помалу, один или два на милю, сам се-
бя обставил короткими перебежками, во как! Но вернемся к
отчету о вялом трипе Кэссади на восток; 50 миль к западу от
802
Лот Нарасхват Номер 4
Эли, Нев. — у грузовика кончилось топливо — хотя у нас было
27 или 8 галлонов, он прошел только 78 миль — поэтому 12-8,
четверг, мы послали дуга & пита вперед на “эм-джи” купить 5
галлонов топлива, ну вот, через несколько часов они приехали
на тягаче, привезли топливо, потому что Дутов “эм-джи” сло-
мался в 25 ми. от Эли — то есть в 200 отовсюду—& они стопили.
В итоге я притащил “эм-джи” в Эли на примерно 50 м/ч он ре-
шил попробовать завести его снова — после многочисленных
неудач — последовало столкновение, 8с вентилятор грузовика
полетел в радиатор — 1-й раз, но не последний — в итоге тягач
привез обе машины в Эли. Мы пробыли там более 24 часов, по-
ка вечером в пятницу, 13-е, не накоп. несколько причин: 1, $50,
кот. родители Цыгана прислали ему, прибыли до 5 веч. “Зап.
Союзом”1 к самому закрытию но до этого мы их не получили. 2,
картер маховика должны были починить на следующий день —
8с починили — тормозной кондуктор с жел. дор., с кот. мы по-
дружились 8с кот. приютил нас на ночь в своем доме с женой 8с
2 детьми. 3, Что делать с “эм-джи” — зависело от генератора,
кот. должен был прибыть назавтра — не прибыл — в общем, мы
проехали с буксиром 100 миль к северу от Уэндовера, 8с венти-
лятор опять полетел в радиатор — разболтался болт вентилято-
ра, а не моторама, как мы думали & мы оставили “эм-джи” 8с по-
ехали дальше.
Мы выпросили воду 8с разводной ключ у проезжавших ми-
мо машин, чтобы добраться до следующей мастерской, воду мы
держали как решето, наконец добрались до Уэндовера в темно-
те... Юта. Наконец — ручку мне дала Дженни, в доме кот. мы ос-
тановились — здесь, в Бриджтоне, Нью-Джерси — около 40
миль к югу от Уилмингтона, Делавер 8с Филадельфия & прибу-
дем через день или около того; ее папа—методистский священ-
ник в этом городе с нас. 25 000 8с когда он прибудет из Н.И. —
куда я направлюсь в должное время на выходных — предвижу
на ночь прочувствованную проповедь & молитву. По-любому,
мы покинули Уэндовер, заштопав радиатор грязью, дегтем,
1 “Вестерн Юнион (Телеграф)” — крупнейшая и старейшая американ-
ская телеграфная компания, принадлежащая одноименной корпора-
ции. Помимо услуг связи, осуществляет междугородные и междуна-
родные денежные переводы. Создана в 1851 г. Хирамом Сибли и
Сэмюэлом Селденом; современное название — с 1856 г.
803
Кен Кизи
льном, глиной & плевками & прибыли в Солт-Лейк-Сити в
12.01 ночи суб. 14-8. Я позвонил матери Энн & она сказала, что
уже очень поздно & чтобы я позвонил в приличные 8 утра, то-
гда она даст мне номер телефона Энн — я так & сделал — отве-
тил папа Энн & сказал, что мама уже ушла & он номера своей
дочери не знает, так что вот так 8с Энн я не увидел. В общем, ни
пизды, ни денег (Цыган все потратил, купив пистолет в Эли,
Нев.), ни быстряков & т.д. 8с т.д. 8с мы похромали дальше — 5 из
нас; 3 из нас в кабине, 2 сзади в пикапе — лили воду в радиатор
каждые милю-две, пока ближе к утру мы наконец не добрались
до моего родного города — 8с Цыгана — Денвер, воскр. 8-15.
Сразу поехали в Художественную Галерею, кот. владеет малень-
кий симпатичный тулуз-лотрек по имени Фил, сестра кот. заму-
жем за Цыгановым статным, белокурым младшим братом—все
спали до полудня, потом поехали в дом Цыгановых родителей
в далеком юж. Денвере, потом к Дженниным друзьям в Боул-
дер, Колорадо, где заночевали. Вернулись в Денвер в пон. 16-го
около полудня, тормоза, к несчастью, вышли из строя, когда
мы подъезжали к пункту сбора пошлины, так что я вынужден
был проехать насквозь, забыв обо всем 8с крича (сигнала не бы-
ло), чтобы посторонились, заехать на обочину 8с провозиться
около часа, потом мы снова поехали. К полудню продали всю
дурь 8с с тех пор у нас голяки, кроме дохлой индианской зелен-
ки в Чикаго 8с примерно такой же дряни в Детройте. Ночью
разозленный Цыганов отец набросился на меня!! — его удержи-
вала запуганная мать — в общем, Цыган позвонил помянутой
выше студентке из Айовы, с кот. мы сблизились & она (я) отвез-
ла нас обратно в Боулдер в понедельник ночью & Дженнин
бывший парень отвез нас обратно около полудня во втор. 17-го
& я поехал прямо на почту & получил письмо Энн М., так что я
теперь.отвлекусь & напишу ответ, лады?
Дорогая Энн! Рад, что ты получила некот. “удовлетворение
(не могу получить)”1 от заверений в моем письме & что тебе не
удались попытки соблазнения. Я не хочу, чтобы мою подружку
1 Обыгрывается название песни “Роллинг Стоунз” “(Не могу полу-
чить) Удовлетворение”.
804
Лот Нарасхват Номер 4
ебал всякий; даже почти всякий — & те две недели в Лишах в
натуре балёха, но могло быть и гораздо лучше; по той или
иной причине, верно же? “Терпеть, и быть чистым” — как труд-
но! & я правда верю, что ты стараешься, хотя внешне тебе это
почти незачем 8с если ты порой прогибаешься, не беспокойся
об этом, я все равно тебя люблю, стараешься ты или нет, пре-
успеваешь или нет, мне лишь нужно знать, что ты стараешься,
вот что — только для моего подорванного самомнения. “Твоя
любовь питает мою жизнь” — если бы моя жизнь питала твою
любовь — или того более. Спасибо за присланную цитату из
Кена, я не думал, что однажды все опять повторится (я обо
всех этих девочках). “В конце концов, мы все еще живы” — вот
это Правильно!! & ты уж чертовски постарайся так все оста-
вить, или я надеру тебе задницу & в астрале тоже. С надеждой
вновь тебя увидеть, Вечная Любовь, Нил.
В общем, была ночь вторника, 17-е, студентка дала мне пору-
лить ее новым “бьюиком” & мы все вернулись в Боулдер, Ко-
ло., у нас остались дела в этом Боулдере; Цыган мог пожить до-
ма день или два, где стоял все это время грузовик & занимался
делами, а Дуг & Пит могли пожить в комплексе художествен-
ной галереи 8с я мог — хе хе — отыметь немного, как написал
на стр. 4 этой будущей книги. Ночью четверга, 19-е & полови-
ну пяти. 20-е мы все заторчали от разных прекрасностей 8с я
сыграл для примерно 20 людей в худ. галерее & на хазе у Ры-
женькой, постоянный парень кот. — кажется, Сид... помнишь
его? Я остался у рыженькой, со мной Дуг 8с Пит, народ в худо-
жественной галерее устал от нас, я думаю, в пяти, ночью — хо-
тя я должен был спать один, потому что она работала в ноч-
ную смотрителем кладбища при доме престарелых 8с, потом
позвонил Джастин, он хотел увидеться со мной на обратной
дороге на запад — если я вернусь на запад — 8с всякое другое, в
том числе — прочитал пару книжек Дж. Апдайка, Цыган, выта-
щивший Дженни из Боулдера, Дуг 8с Пит 8с я покинули Денвер;
грузовик был наконец весь приведен в порядок — мы так дума-
ли!! — с новым радиатором, тягой привода сцепления, новым
левым задним тормозом 8с т.д., Когда стемнело в суб. авг. 21-го
мы понеслись прямо в Экрон, Коло., где Дженни загрузила гру-
805
Кен Кизи
зовик оставленными там свадебными подарками & пустились
в путь — разумеется, я все время был за рулем — в город рядом
с Омахой, Неб., по названию Уаху, в этом Уаху в прошлом го-
ду я единственный раз пустил Боба М. & Джо Р. за руль свое-
го “плима” ’55. Я уехал из Н.Й. после автобусного трипа, по-
мнишь? — они поехали из Уаху в Лоджпоул, Неб. — где вдруг
сломались — расшатавшаяся лопасть вентилятора (то же не-
счастье похерило великую гонку Стерлинга Мосса1 на “Джи-
Ти Феррари” в 1961 Ла Мане 24 ч) пробила дырку в капоте &
хнык, хнык, пробила вторую дырку в радиаторе!! Ну вот, пол-
день воскресенья, вентилятора нет, отлетели 2 лопасти, & не
противоположные, денег опять нет, & хуже всего — нет за-
правки “Шелл”, чтобы спасти нашу шкуру. У Цыгана был при-
ятель в Омахе, кот. вышел, взглянул на нас одним глазком &
быстро зашел обратно! В общем, мы околачивали груши во-
круг Уаху до темноты — упрашивали помочь нам местную
шваль — предложили украсть вентиляторы & т.д. — в общем,
мы укатили без вентилятора & мотор стучал очень громко,
очень громко,
Однажды в Омахе мы пришли в дом друга & нас оттуда по-
перли, не дали харю сплющить, и мы ночевали у мужика на за-
правке “Синклер”, кот. сказал, что он подправит левый крен 8с
притрет нам клапаны — дело было вовсе не в блядских клапа-
нах; вместо этого ребятки в Уаху не так поставили свечи зажи-
гания 8с они от этого загорелись. Разумеется, мы узнали об
этом только в Де-Мойне, 8с проехали сотни миль с жутким гро-
хотом — но мы не знали 8с в общем, мы провели утро понедель-
ника, авг. 23-е, мотаясь туда-сюда между Омахой 8с Каунсил-
Блаффс 8с пытаясь найти автосервис “Шелл”, кот. нас примет.
Но никто не принимал, тут требовался глубинный шлифоваль-
ный станок, потому что клапаны были в блоке двигателя “кэд-
ди” ’40; но мы сумели придумать, как заткнуть утечку в радиа-
торе — сырое яйцо!! — чтоб он больше не тек, об этом мы
больше не беспокоились 8с в конце концов простояли много
часов перед “Западным союзом” в центре Омахи — много кра-
сивых девушек — ожидая, когда придут деньги, кот. Дженни
1 Стерлинг Мосс (р. 1929) — британский гонщик, который не раз
приходил к финишу вторым, но никогда — первым.
8о6
Лот Нарасхват Номер 4
послала своим ребятам, пока наконец не отбыли из Чикаго по-
прежнему без вентилятора.
Били баклуши у Университета Дрейка в Де-Мойне, выгля-
дывая проф., знакомого Дженни; так & не выглядели; заткнули
проебку 8с понеслись — теперь куца тише — в Чикаго до рассве-
та во вторник, 24 авг., через две недели с момента, как покину-
ли Беркли, Калиф. Казалось, что прошло 2 месяца! Мое чувст-
во времени меня не подвело, мы встали перед домом
японского приятеля Пита в тот момент, когда он прибыл с
ночной попойки & немедленно отправились спать & проспа-
ли все 24-е & встали поздно ночью, закинулись кислотой 8с по-
шли по барам слушать классный рок 8с ролл, а перед самой за-
рей пробежались вверх 8с вниз по насыпи, охраняющей
спокойствие бухты Чи озера Мичиган. Нас взяла к себе домой
улетная цыпочка, Дуг, Цыган 8с я проспали там остаток време-
ни; Дженни еще раньше улетела домой в Нью-Джерси & где я
мог бы трахнуться с отборными цыпами, но не довел дело до
конца 8с никого це полапал. Но я вернусь! Ха ха. Этой ночью
ходили на “Молл Флэндерс” 8с “Лорда Джима”: кино не говно.
3-9.5 веч.
Сегодня в основном ел & спал; Цыган поехал в Кэмден, но глу-
шитель заменить не смог, Дженни пошла по магазинам, а ос-
тальное семейство, включая ее 19-л. старшего братца, кот. спе-
циализируется на радио 8с телевизоре — он сообщил мне
кое-что интересное из этой области, напр., что купить или по-
строить телестанцию стоит только $100 000, чуть меньше, чем
радиостанцию & т.д. — занималось обычными делами. Я еще не
обсуждал теологию с Дженниным отцом — & сомневаюсь, что
буду, говорят, он этого не любит, рыба на ужин в пятницу у нас
была1, потому что я упомянул, что я католик — они испугались.
Среда, 25-е, в Чи, мы встали поздно, повтирались немного
в местное общество, забалдели, послушали еще живой музы-
ки, сходили к будущему партнеру Пита 8с взяли магнитофон
для Цыгана, чтобы записать гитару 8с вообще оттягивались.
Четверг, 26-е, мы наконец установили в грузовик вентилятор,
1 Часть католиков воздерживается от мясных продуктов (кроме рыбы)
не только в пятницы Великого Поста, но и во все пятницы года.
807
Кен Кизи
а найти их очень трудно, решили вообще снять капот; мы его
сняли еще в Айове, & привели грузовик в чувство. Утром в
пяти. 27-го записывал на пленку парня, кот. страстно защищал
Гитлера—как великого парня & как собрата-немца; художника.
“Глядите, как он им всем надрал задницы”, — твердил он о Гит-
лере. ЫГХ. Позднее в пяти, пополудни приняли у себя вече-
ринку латиносов — слишком уж угарную: танцы, выпиванцы &
из примерно 100 около 90 процентов чем-то торговали; девуш-
ки своими задницами & мальчики своим дерьмом. Что напом-
нило мне — я могу достать белых крестов1, кот. ты хочешь, по
$85 за тыщу. Дам тебе знать из Чикаго, куца собираюсь на бу-
дущей неделе, в силе сделка или нет, хотя я уверен, что в си-
ле. У меня есть несколько & они отменные, как парень, кот.
их толкает, & классный, по-моему — еще один ирландец. Ла-
ды, дальше, вечер субботы, авг. 28-е, остались только чек на $5
& бедная Дутова кредитка “Шелл” — с Дутом & Питом мы рас-
стались, разумеется, они ехали в Чикаго — Цыган 8с я отправи-
лись в Н.Й. через Канаду, потому что он знал девочку в Торон-
то, кот. предположительно даст нам денег. Воскресенье, 29-е,
2 часа ночи, мы пытались пересечь границу в Уиндсмонте, &
они выпихнули нас обратно в Детройт сумм, недостаток де-
нежных средств, в общем, мы поехали в приятелю Цыгана —
тоже ж-д тормозному кондуктору — 8с заночевали & продолжи-
ли безостановочный трип, намереваясь объехать озеро Эри
со стороны США 8с въехать в Канаду ближе к Торонто — при-
были туда, где мы окончательно выдохлись 8с где начинается
это письмо — Уэйкмен, Огайо, там же, где начался суд над то-
бой 30-8-65.
Теперь, Кен 8с все твои сердечки, особ. Энн, Шэрон 8с
Джун — они все еще рядом? Если бы я был рядом, они бы не уш-
ли; я бы обвил их руками 8с ногами, по одиночке или кучкой —
мой план таков: Завтра утром мы едем, Цыган, Дженни 8с я, по-
сле отправки этого письма, наконец-то, ты получишь его во
вторник, сент. 7-е, в Пембертон, Н.Дж., за картинными рама-
ми, потом в Бич-Хэвен, НДж., на пляжную вечеринку—туктук-
тук-иии! — наконец в Н.Й. ближе к полуночи, ровно 28 дней по-
сле отъезда из С.Ф. — а могли бы отлично провести время,
1 “Белый крест” —метамфетамин.
8о8
Лот Нарасхват Номер 4
гоняя на велосипедах или картах, а? — там я сразу отправлюсь
в Деревню за быстряками, кислотой, травой & что у вас там
еще есть субботней ночью; потом повидать Билла Берроуза на
10-й улице, 803 — можешь написать мне туда, но поскольку я не
буду долго там оставаться, почему бы не написать прямо на чи-
кагский главпочтамт, потому что я буду там около среды, самое
раннее, или в пяти., самое позднее, на след, неделе; по-любому
я скажу Биллу Берроузу переправить все & каждое письмо на
главпочтамт Чикаго & таким образом у тебя появится предлог
написать ему лично — хитро, да? & Эд в книжном на 8-й улице,
210, & т.д. Я проведаю Эла Ароновица, автора “Н.Й. Пост” &
Люсьена Карра, ночного редактора отдела новостей “Ю-пи-
ай”1, а потом убуду в Норт-Порт, Лонг-Айленд & к Джеку Керуа-
ку в ДЖуди-Энн-Корт № 7; по-любому воскр. & пон. в Н.Й. & ок-
рестностях, потом обратно сюда пон. ночью & если мы
поставим кольца на “студебекер” 55 г. во вторник, уедем той же
ночью, если нет, уедем во вторник утром 7-го примерно тогда,
когда ты получишь письмо. Оказавшись в Чикаго, я вполне мо-
гу остаться там, пока промозглая погода Ночи всех святых или
Благодарения не выгонит меня вон. Не то чтобы я хочу — чест-
но 8с откровенно — нет, поверь мне, город мне не нравится; как
весь восток — но мне предложили контракт, сто & пятнадцать
в неделю за рулеж грузовика, хотя босс меня пока не видел, 8с
ты чертовски хорошо знаешь, сколько я задолжал алиментов —
почти уже $1600 — между прочим, моей старшей девочке 17 лет
7-го сент. 8с младшему мальчику 14 9-го сент.—так что я надумал
поработать пару месяцев — отсылая бывшей жене по $100 в не-
делю — Если меня не возьмут на работу, хотя я уверен, что возь-
мут, я могу вернуться даже в Эли, Нев., забрать Дутов “эм-джи”
8с перегнать его в Чикаго; если так, можешь быть уверен, я про-
должу мой путь к тебе, чтоб забрать свою одежду & может
быть, девочку (или 2, или 3, или 4, или больше! ха) — хотя ры-
женькой в Денвере нужен отпуск 8с ей уже полуобещали то же
самое Цыган 8с я, т.е. я уверен, что она врубится в поездочку.
По-любому если меня возьмут на работу — собирать вещи для
Американских Ветеранов-Инвалидов — я увижу вас всех гдето
1 “Ю - п и - а й” (United Press International) — агентство новостей, в 60-х —
одно из трех крупнейших в мире (наряду с “Рейтерс* и “Ассошиэйтед
Пресс”).
809
Кен Кизи
в нояб., рано или поздно. Если нет, я увижу вас в серед, сент., с
рыженькой или без нее (по-любому заеду в Денвер) & если
Энн, кот. мое сердце принадлежит в первую очередь (что от не-
го осталось) — все еще хочет меня, я приму ее хотя бы из твоих
рук — если нет, или если мне не нужно будет перегонять “эм-
джи” Дугу в Чикаго, он может поехать со мной & забрать тачку
сам—я возьму Шэрон (если она меня еще помнит) & поеду пря-
мо в ЛА на зиму. Если обе девушки заняты, Джун (если она ме-
ня еще помнит) & я отчалим вместе & будем весьма счастливы,
я уверен! Во всех смыслах! В противном случае я строго в по-
рядке старшинства возьму денверскую рыженькую & буду весь-
ма счастлив, я уверен.
Люблю,
Нил,
CITYpiGHTS
с *оо з о з э о ? j-wwoooaae
4гСР0ЧН0^кСР0ЧН0^
НОВОСТИ * * *lLV •
симпозиума - ----
Bml 1 № 1,21 фирма 1g72r.
Дорогой Кен!
Не пропадай. Пиши, куца поедешь ты, а я напишу тебе, куда
поеду я. Потом встретимся, и я побуду с тобой так долго, как
смогу. Или я тебя догоню.
Джон Леннон — в Нью-Йорке с Йоко Оно; мы все вместе
устроили концерт в защиту Джона Синклера, все хорошо,
Синклер на свободе. Леннон встречается, с Джерри Руби-
ном1, они планируют организовать тур по всей стране, высту-
1 Джерри Рубин (1938-1994) — американский правозащит-
ник, пик активности которого пришелся на 60-е и 70-е годы.
8ю
Лот Нарасхват Номер 4
пить в дюжине мест (такая смесь политики и рока) в защиту
политзаключенных, против войны и т.д., и закончить в авгус-
те в Республике Сан-Диего.
Хорошо бы нам всем собраться в одном цирке, как в “Аме-
рике” Кафки. Хотя, может, децентрализованные труппы — то-
же хорошо.
В любом случае я так или иначе с тобой увижусь. Буду в
Сан-Франциско с 10 по 23 февраля и 10 апреля; пиши мне на
“Огни Большого Города”, 261, Коламбус, Сан-Франциско, Ка-
лифорния.
Я разучил блюзовые аккорды на фисгармонии, MOiy те-
перь наигрывать Американские Напевы и блюзовые вопли и
всхлипы.
Прости, я должен уже лететь в С.Ф. Вот вчерашний, по-
следней ночи блюз...
Труст Стрит Блюз
Малыш, прошу, научи меня тронь душу до самых глубин
Ты можешь взять мой рот ты можешь взять мой пломбир
Отдай мне сердце, малыш в жопу меня отъеби
Поцелуй мои губы в Канзасе твой живот к моему прижат
Пососи мой язык или мой петушок, как я рад
Я люблю проникать своим языком в твой сладостный зад
Белокожий Канзас-сити оглушен, перепуган и тих
К бару “Крещендо” Уолтера меня ведут все пути
Моя кровать на Труст Стрит и я снова в Вечности.
Я лишился дара речи и попал в сказочный плен
Я часто сидел у кровати я любил похищать твой член
Твой живот теперь в урне с пеплом я спокоен иль я смятен?
Вот твой блюз, Канзас-сити в баре “Крещендо” полуночной
порой
Годы спустя у музыкального автомата я от тел и сердец
хмельной
811
Кен Кизи
Но — о. эти черные музыканты в ритмах души я становлюсь
звездой
Я вернулся в Канзас-сити с прежним ближним своим
Одиночка с моим Одиночкой ты и я, мы рядом сидим
Однажды я встретил Лестера Янга и упал на колени пред
ним
Тела гниют, растворяются лица и губы белее листа
Снилось мне, что моя любовь мертва о Господи, пусть бу-
дет так
Вот я снова в Канзас-сити думаю, ночь моя будет пуста
С любовью,
Аллен
Лот Нарасхват Номер 4
ПЕРВАЯ ВЕЧЕРИНКА У КЕНА КИЗИ
С АНГЕЛАМИ АДА
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
Стылая черная ночь меж мамонтовых деревьев
машины поставлены в тень
за воротами, звезды туманятся в небе
над ущельем, пылает огонь у самой
обочины, рядом горбятся несколько загнанных
душ в черных кожаных куртках. В огромном
деревянном доме канделябр желтеет
в три часа ночи взрыв динамиков
813
Кен Кизи
хай-фай Роллинг Стоунз Рэй Чарльз Битлз
Прыгучий Джо Джексон и двадцать ребят
танцующих до дрожи в полу,
немного травы в ванной, девочки в алых
трико, мускулистый мужчина с гладкой кожей
потеет, танцуя часами, пивные банки
всмятку устлали двор, повешенный
скульптурой качается на ветке высоко над рекой,
в спальне дети спокойно дремлют в кроватках,
И 4 полицейских машины снаружи раскрашенных
ворот, круженье красных мигалок в листьях.
Декабрь 1965
Лот Нарасхват Номер 5
У вас уже был шанс заказать “РЕАЛИСТ”, журнал Пола
Красснера.
А сейчас я хотел бы предложить вам возможность изу-
чить выдержку из одного его номера, дабы вы могли ре-
шить, стоит ли на него подписываться.
Впереди — длинный раздел, состоящий из “невежливо-
го” интервью; Пол Красснер задает проницательные во-
просы, Кен Кизи отвечает.
Хоть Кизи и говорит, что не любит интервью, он дал
их целую прорву.
Однако данное конкретное интервью было необыч-
ным, ибо оно длилось неделями и бралось с расстояния в
пятьсот миль.
Пол печатал вопрос в Сан-Франциско и посылал его
Кизи в Юджин. Кизи печатал ответ и отсылал его Полу.
Пол читал ответ, печатал следующий вопрос и посылал
его Кизи, который читал его, печатал ответ и отсылал его
Полу, который читал, печатал, посылал Кизи, который чи-
тал, печатал, посылал, Полу, печатал, посылал, Кизи печа-
тал отсылал», и так далее.
Вы можете спросить: “Разве так издают журналы?” —
но, прошу вас, не надо. В конце концов, каждый волен за-
815
Кен Кизи
бавляться со своим творением как заблагорассудится, и ес-
ли нижеследующая публичная жертва забавна, кто мы с ва-
ми такие, чтобы задавать этот вопрос?
Граждане с правами, гарантированными Первой По-
правкой к конституции, вот кто, и не давайте больше запу-
гивать себя моими профессорскими замечаниями.
Вперед — и задавайте какие хотите вопросы. Но снача-
ла изучите свои права. В данном случае — те, что вытекают
непосредственно из нашей “ГАРАЖНОЙ РАСПРОДА-
ЖИ”, очередная жертва которой на алтарь свободного
предпринимательства —
ЛОТ НАРАСХВАТ
НОМЕР 5
Хм-м. Поглядим. “Каталог Всея
/ Земли*. Создание моего первого романа. \
/ Обо всем рассказано. Кто бы помог, а? Невообрази- \
' мый уолтдиснеевский клевый трип. Юбилейное изда-1
ние, раздельный духовный рождественский бойкот раз в
полгода. Ничего, кроме откровенности. Роль, что испол-
няет Фатум, пока Стюарт Брэнд, “Последнее Приложе-
ние”, Кизи и я продолжаем работать: третий роман. “Га-
ражная Распродажа”. Журнал. Сценарий. Распевание
песен у Тихого океана на 13-м Рок-Фестивале Западного
Побережья, “Я оставил свои легкие в Диснейленде”.
Жизнь на вершине уединенной скалы. Нублин Жисть. Не
|удивлюсь, если уходить буду медленно-медленно... j
Невежливое интервью с Кеном Кизи
В. Ладно. Начнем с простого. Чем, по-твоему, отличаются свобода
и невменяемость?
О. Истинные свобода и вменяемость берутся из одного духов-
ного колодца, они уже смешаны, одно — причина другого. Невме-
няемость, с другой стороны, базируется на материальных прихо-
тях и пристрастиях, и из этого материала строится тюрьма
сознания. “Но построил ее не я, — слышу я крик протеста. — Мои
родители, их родители, поколения до меня — вот кто!”
Быть может, однако если вы в заточении, ваша задача — не
распекать надзирателя, а выбраться.
В. Особенно интересно вот что: когда ты сидел в Пало-Алто на зад-
нем дворе дома единственной белой семьи в черном районе и над тобой
кружил полицейский вертолет, ты хотел его подстрелить - и вот сей-
час, даже если ты не буквально это имел в виду, можешь ли ты допус-
тить в своем воображении, что, возможно, был излишне категоричен, ко-
гда назвал Тима Лири Очередным Придурком с Пистолетом?
О. Да.
В. Прекрати гмыкать и жать... Ты ничего не хочешь добавить?
О. Мне жаль, что в письме Тиму появилась эта фраза. Я не хо-
тел быть категоричным, я хотел лишь подчеркнуть то, о чем пи-
сал, мне доводилось и целиться, и стоять под дулом, мой опыт
позволяет делать резкие заявления. Я стрелял в уток, оленей, гу-
сей, койотов и проделал однажды дыру в потолке дедушкиной
кухни, а в меня стреляли фермеры, копы и федералесы. Это все —
817
Кен Кизи
негативная энергия. Той историей с вертолетом я хотел сказать,
что людям, которые стоят за подобными мерзостями, лучше бы
обратить внимание на растущее нетерпение такой херней. Пони-
маешь, у меня не было чулана с винтовкой “энфилд” под патрон
тридцатьгноль-шесть с оптическим прицелом наготове, но если
бы я был, скажем, черным домовладельцем и сидел бы в патио
вместе с семьей, все еще, скажем, мучаясь от раны, которую нанес
мне срок во Вьетнаме, где я защищал святость Американского
Доллара, а это грохочущее уродство летало бы над моим домом,
посылая на хуй мои выходные, я бы подумал: “Блядь, все вертоле-
ты, которые я видел за свою жизнь, защищали рабство!”
И вот тогда у меня могла появиться мысль взять пушку из чу-
лана и разрядить ее пару раз, сидя на солнце под уебищной вер-
тушкой, и это все, что я хотел сказать.
В. Инициалы протагониста “Над кукушкиным гнездом”-
Revolutions Per Minute, число Оборотов или Революций В Минуту, и для
тебя это далеко не просто слово. Но как соотносится твое ощущение ре-
волюции к таковым у Хо Ши Мина и Чарлза Райха1 ?
О. Чак и Хо? Учитывая обстоятельства, я, конечно, не могу
надеяться на изложение их личных точек зрения — да?
В. Я имею в виду разброс от расклешенных брюк Чаки до зениток Хо.
1 Хо Ши Мин (Нгуен Тат Тхань, 1890-1969) — деятель вьетнамско-
го и международного коммунистического движения и национально-
освободительного движения, председатель ЦК Партии трудящихся
Вьетнама, президент ДРВ. Чарлз Райх (род. 1928) — американ-
ский профессор права, автор книг “Озеленение Америки” и “Проти-
востоять системе .
818
Лот Нарасхват Номер 5
О. Ага, понятно. Я вот думаю, что когда ты напяливаешь кле-
ши или загоняешь снаряд в зенитку, само по себе действие может
быть революционным, а может и не быть. Революционность про-
является только в сердце человека, совершающего действие.
Именно там ей и место, в очаге человеческого порыва, и в конце кон-
цов всякое действие, всякая мысль и молитва исходят из этого
идейного источника.
В. Ты сказал про СМИ, что если проследить, куда ведут провода,
окажется, что на другом конце - “Банк Америки”. Не объяснишь попо-
дробнее?
О. Когда в тебя тычут хреновой тучей микрофонов с вопро-
сами типа “мистер Кизи, вы бы разрешили своей дочери заки-
нуться кислотой с чернокожим?”, “мистер Кизи, вас не коробит
нижнее белье “Сестер Леннон”1?”, “мистер Кизи, что вы думаете
об исследовании ФАД2, согласно которому масло пачули вредит
выделению кортизона3?”, ты слышишь достаточно, чтобы по-
нять, что провода могут вести в два источника. Возможно, один
провод ведет за тысячу разъемов в один из источников, в сердце
человека, который держит микрофон, а второй — за девятьсот
девяносто девять, он искрит и шипит в зарослях честолюбия,
эго, манипулирования и желания, пока не вольется в огромный
коаксильный кабель, который берет начало в этом хаосе и закан-
чивается прямо в “Банке Америки”.
В. Не склонен ли ты порассуждать о том, почему артисты вроде
Пола Ньюмана и Кантри Джо Макдональдс^ согласились одолжить
свои резные лики рекламе кока-колы ?
О. Им нужны деньги.
1 “Сестры Леннон** — американская вокальная группа (с 1955 г.), в
которую изначально входили четыре сестры—Дианн, Пегги, Кэти и
Джеки. К Джону Леннону сестры отношения не имеют.
2 ФАД — <}мавинадениндинуклеотид, небелковый компонент большин-
ства ферментовфлавопротеидов, присутствующих во всех клетках
организма, участвует в окислительно-восстановительных процессах.
3 Кортизон — стероид, выделяемый из коры надпочечников, участ-
вует в регуляции обмена белков, жиров и углеводов в организме.
4 Пол Леонард Ньюман (р. 1925) — американский актер и киноре-
жиссер. “Кантри Джо*^ Макдональд (Джозеф Макдональд,
р. 1942) — лидер американской группы “Country Joe and the Fish**.
819
Кен Кизи
В. В твоем романе “Порою блажь великая”лесорубидеалист стано-
вится штрейкбрехером, однако сейчас ты рад, что профсоюз закрыл ме-
стный целлюлозн&бумажный комбинат. В чем разница - в экологии ?
О. В движении за права женщин.
В. Ты умничаешь или серьезен ?
О. Не умничаю. Благодаря Движению за права женщин мы
осознали, насколько развратили Матушку-Землю. Человек, кото-
рый способен ободрать пахотный слой Кентукки, выдолбить всю
землю до дна в полоумной гонке за деньгами, а потом удалиться на
новые подвиги, изнасиловав землю ради того, чтоб его ублюдки
ни в чем не знали отказа... отличается от Хью Хефнера только од-
ним: его член работает на дизельном топливе.
Движение за права женщин — серьезная тема “Блажи”. Когда
роман писался, я об этом не знал, но подумай сам: эта книга — о
мужчинах, меряющихся самолюбием и силой воли на поле боя
шкуры Вивиан, чьего мнения никто не спрашивал. Когда в конце
книги Вивиан уходит, она решает оставить единственных людей,
которых любит, ради унылого и неопределенного, но по меньшей
мере равноправного будущего.
Земля взбрыкивает в знак протеста против того, как с ней по-
забавились; стоит ли удивляться, что наиболее выразительное
проявление этого протеста исходит из разбитого женского рта?
В. Но ты еще и противник абортов; означает ли это, что, по твое-
му мнению, девушка или женщина должна носить нежеланного ребенка в
наказание за невежество или беспечность ?
О. Я думаю, аборты — это, возможно, самый опасный червь
из тех, что подтачивают революционную философию, со време-
нем он неизбежно пожрет праведность и выпьет жизнь из нашей
работы; поэтому отвечать я буду медленно и вдумчиво. Вот исто-
рия Фредди Шримплера.
Во время подготовки санитар в психушке обязан провести
минимум две недели в гериатрических палатах — промеж собой
санитары называют их “выгребными ямами”. Представь себе бе-
тонный хлев, а в нем — стадо конченых людей, которое при ином
раскладе бродило бы по улицам, пуская слюни, писаясь и раздра-
жая здоровых граждан, которое не пытаются лечить, за ним даже
не пытаются ухаживать, ему обеспечивают только крышу над го-
ловой и еду; это зал ожидания, где старики проводят по десять,
двадцать, иногда тридцать лет, ожидая персонального отбытия в
820
Лот Нарасхват Номер 5
глубь земли. В восемь часов их сбивают гуртом, катят в душевые,
потом в дневные комнаты, где кормят жидкой размазней, потом
бросают на кушетки, загаженные десятилетиями ежедневных от-
казов изношенных сфинктеров, потом снова кормят, снова моют,
меряют температуру у тех, кто еще теплый и отмечается в списке,
прочищают раздутые кишки тем, у кого сфинктер изношен с об-
ратным результатом, обрезают волосы и старые скверные ногти
(обрезки сгребают в слегка розовато-серую кучу), и снова кормят,
и снова моют, а потом оставляют одних до позднего вечера.
Некоторые из этих изгоев по-прежнему много ходят и ловят
кайф, поймав муху или еще какую-то закуску в западню исколотой
руки; некоторые увлечены размеренными и многословными бесе-
дами практически с чем угодно; некоторые смотрят телевизор, но
большинство лежит недвижно на покрытых пластиком кушетках
или в кроватях-каталках — сгусточки дышащих на ладан костей и
кожи под правительственными простынями. Даже врачи называ-
ют их овощами.
Ухаживающие за ними молодые санитары, впервые приме-
рив на себя настоящую ответственность, сразу же уясняют одну
простую вещь. Мысль очень немудреная. Каждый из новичков, за-
пихнувший первое мясо в вялый рот, в первый раз поменявший
подгузник или вставивший катетер, приходит к одной и той же
мысли, а кое-кто ее и озвучивает:
"Если бы мы не помогали этим парням, они бы умерлиГ
После сотого кормления, подгузника и катетера приходит
другая мысль, которую не озвучивает никто: “Почему бы не позво-
лить им умереть?”
Ужасно обнаружить, что ты об этом думаешь, ведь даже мо-
лодой санитар знает, что состариться может каждый. “Однажды
на его месте могу оказаться я!” Однако и страх перед собствен-
ным будущим не обуздывает вопросы. Почему бы не позволить
им умереть? Что плохого, если природа заберет собственный
труп? Почему люди думают, что у них есть право упреждать неиз-
бежный жребий других людей? Найти ответы мне помог Фредди
Шримплер.
Фредди было лет семьдесят или восемьдесят, и он провел в ге-
риатрической палате почти два десятилетия. С утра и до отбоя он
лежал под простыней в кровати-каталке у стены дневной комнаты;
его голову покрывала тусклая серебряная паутинка, такая легкая,
821
Кен Кизи
что она ничуть не напоминала волосы, скорее — плесень, которая
соединяла голову с подушкой; из его рта по щеке стекала неоста-
новимая слюна. Только блеклые ярко-голубые глаза двигались,
следя за движением в палате, будто маленькие птички в клетке.
Он издавал один лишь звук — глухое скрипение, рождавшееся в
глубине глотки, когда он пачкал простыни, а поскольку Фредди,
как и все лежачие, вечно страдал от непроходимости, скрипел он
редко, и даже этот звук, казалось, иссушал его на много часов.
Однажды я совершал обход с ректальным термометром, раз-
двигая истощенные створки зачахших ягодичных мышц лежачих
экземпляров — больничные предписания ясно давали понять, что
температура всего дышащего, пусть даже и овощей, должна заме-
ряться раз в месяц, — и услышал этот самый удушливый скрип. Я
822
Лот Нарасхват Номер 5
поднял глаза; скрипел Фредди, но я в тот момент пытался опреде-
лить именно его температуру и знал, что простынь он не испач-
кал. Я продолжил вводить термометр — довольно робко, потому
что плоть этих людей слаба, и тычок в неверном направлении мо-
жет повредить кишку. Снова послышался скрип, чуть неспешнее,
и звучал он почти как речь! Я придвинулся ближе к розовому без-
зубому рту, мое ухо ощущало стариковское дыхание.
— Это тебя... чуть нервирует... да? — проскрипел он. Звуки бы-
ли искажены и прерывисты, но даже сквозь искажение можно бы-
ло отчетливо разобрать ясные интонации — рассудочность, вни-
мание и, удивительнее всего, юмор.
В последующие дни я прикладывал ухо к этому рту так часто,
как медсестры разрешали мне улизнуть. Он рассказывал мне о се-
бе. Несколько лет назад удар оборвал все связи его мозга с телом.
Фредди понял, что может видеть и слышать, но не в состоянии
послать ответный сигнал тем, кто все реже и реже приходил его
навещать. В конец концов его увезли в Вирджинию, и в тамошней
палате он за несколько лет тренировок научился издавать тихий
скрип. Разумеется, врачи и сестры знали, что он говорит, но они
были слишком заняты, чтобы точить с ним лясы и, кроме того,
считали, что разговоры его изнуряют. Так и оставили его на ка-
талке болтаться в одиночестве на корабле без руля и ветрил и со
сломанным радиопередатчиком. Он не был сумасшедшим; по-мо-
ему, Фредди отличался от Будды только тем, что пребывал в позе
лотоса под другим углом. Когда мы сблизились, я заговорил о мыс-
ли, посещавшей молодых санитаров.
— Позволить человеку умереть ради его же блага? — про-
скрипел он скептически. — Это бред, поверь мне. Когда чело-
век... кто угодно еще... готов перестать жить... он перестает. Пона-
блюдай...
До того, как я ушел из палаты, умерли двое овощей. Они пе-
рестали есть и умерли, словно бы приняли необратимое реше-
ние, и ни люди, ни медицина не могли его переменить. Словно бы
решение это было принято единодушно и на клеточном уровне
(помню, подруга рассказала мне о своей попытке самоубийства:
она легла навзничь и положила на лицо тряпку, вымоченную в те-
трахлориде углерода1. До того, как она полностью вырубилась, из-
1 Те т р о х л о р и д углерода— высокотоксическое органическое со-
единение.
823
Кен Кизи
нутри, от остального ее тела, донесся неожиданный вопль: “Эй!
Стой! А как же мы? Почему нас не спросили?” Будучи в душе сто-
ронницей демократии, она овладела собой против высокомерно-
го решения разума. “У разума нет права убивать тело, — сказала
она мне после той попытки. — Во всяком случае — от скуки...”) к
удовлетворению всех причастных.
Наказывать незамужних матерей? Что за чушь! Забота о ста-
рике или ребенке не может быть наказанием для дееспособного
человека, даже забота о не-умершем старике или о народившем-
ся ребенке. С этими существами независимо не только от их расы,
веры и цвета кожи, но и от размера, обстоятельств или способно-
стей должно обращаться как с равными, их право на жизнь нужно
не просто признавать, его нужно защищать! Разве могут они защи-
тить себя сами?
Ты — это ты с самого зачатия, и этот факт не изменится, ка-
кие бы физические формы ни приняло твое тело. У половозрело-
го малого, несущегося в “мустанге” на работу и готового душой и
телом трудиться не щадя загорелого живота, неотъемлемых прав
на жизнь, свободу и погоню за счастьем - ни на микрограмм больше,
чем у трехмесячного зародыша, который плещется в мешке с во-
дами, или у овоща, двадцать лет гниющего в каталке. Кому ведома
ценность и продолжительность трипа ближнего? Можем ли мы
думать, что мир за ветровым стеклом “мустанга” более богат, свят
или просто вменяем, нежели мир за этими блеклыми голубыми
глазами? Может ли аборт быть чем-то, кроме фашизма, возродив-
шимся прихотью в новом интеллектуальном платье и выбравшим
новую, более беззащитную жертву?
Пол, я уверен на все сто: аборты — это тяжкий кармический
клин, и поддерживать их — за исключением случаев, когда нужно
взаправду выбирать между жизнью матери и ребенком, — значит
подпитывать червя смятения.
В. Все благообразно и зашибись, но представь теперь, что Фэй изна-
силована и забеременела ?
О. Ничего бы не изменилось. Стебель не вырывают оттого,
что зерно в землю бросил сосед.
В. Я полагаю, решение будет все-таки за ней?
О. Я в этом почти уверен. Но мне неловко говорить за нее.
Может, позвонишь ей и спросишь?
[Красснер звонит Фэй Кизи в Орегон и вкратце пересказыва-
824
Лот Нарасхват Номер 5
ет диалог. Она спрашивает: “Так в чем вопрос — если меня изнаси-
луют, стану ли я делать аборт?” — “В итоге—да”. — “Нет, не стану”.]
В. Она бы вышла замуж за насильника, чтобы у ребенка была фами-
лия отца?.. Что бы ты делал на моем месте, если бы во времена, когда
аборты были запрещены, к тебе пришла девушка с нежелательной бере-
менностью и попросила о помощи, а у тебя был знакомый, нормальный
врач, не чета какому-нибудь коновалу из переулка ?
О. Я был на твоем месте и делал то же, что и ты. Сейчас я ду-
маю — не только из религиозных соображений, но и потому, что
знаю, как у девочек в итоге поехала крыша, — что оказывал им
медвежью услугу, потому что вопрос был совсем не в деньгах и не
в имени парня в Тихуане. В последние несколько лет, когда жен-
щины просили меня о том же самом, у меня получалось их отго-
ворить. И тогда, давно, тоже получилось бы. Девчонки ждут де-
тей, а мужчин, которые несли бы свою долю забот, рядом с ними
не наблюдается. Женщины куда лучше ощущают, что выносить и
вырастить ребенка — это задача на всю оставшуюся жизнь. Все
сводится к соглашению о поддержке. Если мужчина первым отка-
зывается от своих обязательств, как он может винить женщину в
том, что она потом отказывается от своих? Пол, когда в следую-
щий раз тебя попросят выбрать между гигиеной и коновалом из
переулка, попробуй выбрать третью возможность — сохранить
жизнь.
В. Как, по-твоему, сочетается изжитие кармы в последовательных
воплощениях и такие явления, как, скажем, авиакатастрофа - добавь
сюда же нацистскую 1ерманию, Ми Лай1, наводнения, торнадо... общая
карма всех жертв выходит за границы совпадения?
О. Это Ад, подвешенный в воздушном пространстве.
В. Ты так об Этом говоришь, будто оно - твой близкий друг.
О. Слезь с моей спины, Марта!
В. Что именно из книги Тома Вулфа не попало в печать ?
О. То, что могло повредить людям. Том Вулф мало того, что
гений (он написал большую часть книги без блокнота и диктофо-
на, у него изумительная способность смотреть и запоминать), так
1 Резня в Ми Лае (Сонгми) — один из наиболее мрачных эпизодов
войны во Вьетнаме, в ходе которого отряд американских солдат под
командованием капитана Эрнста Медины и лейтенанта Уильяма Кэл-
ли-мл. (р. 1948) 16 марта 1968 напал на небольшую южновьетнамскую
деревню Ми Лай в провинции Сонгми и, под предлогом того, что де-
ревня якобы служила базой вьетконговцев, убил около 300 жителей,
в том числе стариков, женщин и детей.
825
Кен Кизи
еще и очень добрый человек. Некоторые пассажи — вроде группо-
вого насилия Ангелов Ада — были бы куда сильнее, открой он име-
на реальных участников событий; мудрый Том, однако, описал
вымышленных персонажей.
В. Джек Керуак однажды описал свое мировоззрение так: “Я не
знаю, мне все равно, и нет никакой разницы ”. И все-таки его вдова сказа-
ла, что он умер одиноким. Он обманывал себя или?..
О. Когда я думаю о Керуаке, мне неловко. Он был пророком,
и мы позволили ему нас покинуть. Он знал, ему было не все равно, и
разница появилась бы, если бы я и все остальные уважавшие его
люди отослали ему панегирики, которые слагали в голове. Ино-
гда полемика и мода задалбывают нас так, что мы пропускаем ми-
мо ушей ясную просьбу друга о помощи.
В. Ты говорил, что Нил Кэссади был хиппейшим из людей, но если
это правда, что он умер, когда шел по железнодорожному полотну и счи-
тал шпалы -и его последние слова были ^шестьдесят четыре тысячи де-
вятьсот двадцать восемь”-маниакальности тут больше, чем хипа, нет?
О. Кэссади задолго до смерти перешел черту, за которой что
хипповость, что маниакальность были одинаково неважны. Он
практиковал йогу человека, загнанного на вершину холма пламе-
нем безумия целой страны, загоревшейся материальными ценнос-
тями. Чтобы пламя его не поглотило, он прыгал, раскладывая мир
по полочкам в секунды свободного и бездымного полета жизни без
путей к отступлению. Однажды его спросили, почему он даже не
пытается быть крутым, и он сказал: “Моя попытка стать крутым бы-
ла бы похожа на попытку Джеймса Джойса писать как Герб Голд1”.
В. Как Кэссади среагировал, когда ты сказал ему, что боишься, буд-
то теряешь чувство юмора?
О. Проявил величайшее участие и симпатию — словно я ска-
зал ему, что у меня рак легх...гх... ких.
В. Как ты его вылечил?
О. Рак легх... гх... ких? Он сошел на нет сам по себе после то-
го, как я вылил пять галлонов майонеза себе на ногу.
В. Нет, я имел в виду - как ты вылечил чувство юмора ?
О. Ой, боюсь, я его так и не вылечил. Реабилитация, как го-
варивал мой социальный работник в тюряге для особо важных
лиц, — это улица с двусторонним движением.
1 Ге р б е р т Го л д (р. 1924) — американский писатель, примыкавший
к битникам, близкий друг Аллена Гинзберга.
826
Лот Нарасхват Номер 5
В. Чем похожи Бэббе и Баба Рам Досс1 ?
О. Очень трудно непредвзято говорить о своем лучшем друге.
Чтобы избежать обвинений в, как я ее однажды назвал, “общин-
ной лжи”, возвращаю вопрос тебе. Чем, по-твоему, похожи Бэббе
и Баба Рам Дасс?
В. Я думаю, что Рам Дасс - нечто вроде Джонни Карсона будущего,
а Бэббе - его Эд Макмахон^... или наоборот... каждый из них - сторона
одной монеты, Психоделического Социального Директора, и оба они вол-
шебным образом преображают ту среду, в которой появляются, только
стиль у них очень разный... Что такое ^общинная ложь ”?
О. Помню, однажды делегаты двух больших общин приехали
ко мне на ферму и начали возвышенно обсуждать обмен ящика
канталуп3, которые вырастила южная община, на переносной
душ, который нашла на помойке община северная. Когда сделка
была заключена, они начали повсюду расхаживать и сочиться ми-
азмами типа: “Видите? Мы независимы”.
Чушь собачья. Обойтись до следующего лета ящиком дынь и
жалким душем шестьдесят с чем-то человек не смогут. Это разно-
видность лжи, которой потчует себя вся психоделическая общи-
на, и я в первых рядах. Когда кучка людей защищает свой стиль
жизни восклицаниями типа “как прекрасны мы были в Вудсто-
ке!”, я не могу не спросить: “Какой урожай канталуп вы собрали в
этом году?” Очень часто прекрасность, крутизна, хипповость —
отговорки, с которыми никто не пропалывает сорняки.
Вудсток — прекрасный фестиваль, исторический, возможно
даже, библейский, но Алтамонт4 был куда честнее. Успех порож-
1 Кен Бэббе— пионер психоделики и один из Веселых Проказников,
друг Кена Кизи с 1958 г. В 1994 г. Бэббе и Кизи написали роман “На
последний круг”. Баба Рам Дасс (Ричард Олперт, р. 1931) - про-
фессор психологии Гарвардского университета, знаменитый своим
исследованием последствий приема ЛСД. Коллега Тимоти Лири, вы-
гнанный вместе с ним из университета. В 1967 г. Олперт поехал в Ин-
дию, где гуру Ним Кароли Баба дал ему имя “Рам Дасс” — “служитель
Бога”.
2 Джонни Карсон (Джон Уильям Карсон, 1925-2005) — американ-
ский комик и писатель, прославившийся в качестве ведущего “Вечер-
него шоу с Джонни Карсоном”. Эд Макмахон (Эдвард Лео Питер
Макмахон-мл., р. 1923) — соведущий “Вечернего шоу”, 30 лет пред-
ставлявший главного ведущего воплем: “Вот и Джонни!”
3 Канталупа - сорт дыни с плодами круглой или приплюснутой
формы с бородавчатой поверхностью.
4 Алтамонт — рок-фестиваль, который состоялся в декабре 1969 г.
на спидвее Алтамонтского гоночного парка в Северной Калифор-
нии; был отмечен одним убийством и тремя случайными смертями.
827
Кен Кизи
дает великую уверенность в себе и братские чувства; горькая прав-
да открывается, когда нас прижимают к стенке. Чушь останется
чушью, и ни длина волос, ни семейные узы этого не изменят.
В. Чем отличаются Ангел Ада Сынок Барджер и генерал Паттон
Пентагонский1 ?
О. Паттон, я полагаю, — это безумец, дилетант оккультных на-
ук, наделенный харизмой, властью и тупой половой жизнью; Сы-
нок не гонится за славой и далек от безумия.
В. Что ты думаешь о приговоре Чарльзу Мэнсону? Разве признать
его виновным -не то же самое, что признать босса мафии виновным в
заказных убийствах, с той лишь разницей, что Мэнсон своим девочкам
не платил?
О. Когда Исав, красный и косматый2, обогнал брата-близнеца
на выходе из лона, он опередил его, так сказать, на волосок — и
стал на правах старшего заправилой рода. Много лет спустя, воз-
вращаясь с популярной в тех местах разгульной охоты на енотов,
Исав видит, как его брат сидит на корточках в поле и уминает та-
релку манной каши.
— Эй, братишка, — зовет Исав, — не хочешь поделиться глот-
ком манной кашки со старшим братом, который вымотался на
охоте?
Исаак взвешивает возможности и отвечает:
— Я тебе вот что скажу, большой брат: меняю тарелку манной
каши на твое первородство, то есть на твое право быть старшим в
семье
Исав пожимает плечами:
—Я буквально валюсь замертво, что мне это дерьмовое перво-
родство! По рукам.
Заглотив тарелку еды, Исав и не заметил, что только что от-
рекся от богоданного имущества, ибо, отказавшись от своей роли
в Большом Шоу в пользу насущных потребностей, он потерял пра-
во на выбор} Когда суд объявляет Мэнсона виновным в том, чтб эти
1 Генерал Джордж Смит П атт о н-мл. (1885-1945) — один из командую-
щих американскими войсками во время Второй мировой войны. Из-
вестно его высказывание: “Ведите меня, идите за мной или убирай-
тесь с моей дороги”. Здесь — собирательный образ военщины;
Пентагон был построен только в 1943 г.
2 Быт., 25:24-25. “И настало время родить ей: и вот близнецы в утробе
ее. Первый вышел красный, весь, как кожа, и косматый; и нарекли
ему имя Исав...”
8г8
Лот Нарасхват Номер 5
девочки сделали по его принуждению, он лишает девочек права
выбора, абсолютно неотъемлемого права, которое не может
обойти даже Бог! Отказаться от него можем только мы сами.
Когда кто-то кричит “меня заставили!”, он вступает в прослав-
ленные ряды эйхманнов1 и кэлли, варящихся в кармической воде
погорячее, нежели мэнсоны и Никсоны, у которых есть, по мень-
шей мере, право быть виновными.
В. А как же люди-звери, которые, по-твоему утратили способность
развиваться?
О. Это конченые люди — и кармически, и духовно. Как вино-
градная лоза, которая не дает плодов и не намерена их давать в бу-
дущем, и которую предадут огню, и она об этом знает и по собствен-
ной вале остается прежней. Эти люди опять-таки подобны Исаву,
вопрошающему: “Я умираю, что мне в этом первородстве?”2. Спо-
собность развиваться и перерождаться не утрачивается, утратить
ее невозможно, она есть всегда; просто вероятность того, что неко-
торые люди воспользуются этой возможностью, близка к нулю. В
конце концов, когда закипает море, и горят скалы, и кровоточащая
луна отказывает им в прибежище, они бегут к сатане, и он говорит:
“Вы по адресу! Заходите!” И преображение в зверей завершается.
В. Библия была написана, когда люди верили, что земля плоская,
Бог похож на человека, а женщины - существа второго сорта. Если ты
считаешь, что Новый Завет все еще продолжается, расскажи ту совре-
менную притчу - про суд и собаку.
О. Власти выдают ордер на мой арест за то, что я не озаботил-
ся регистрацией собак, которые предположительно живут на мо-
ей ферме. Меня разыскивают и тут же бросают за решетку за то,
что я не приобрел свидетельства о регистрации собак, который,
ваша чезздь, я не считаю своей собственностью; прошу вас вы-
звать в качестве свидетеля мою десятилетнюю дочь.
Бейлиф: Вызывается Шеннон Кизи!
Судья: Одну секунду, [благодушно взирает со своей скамьи} Шен-
нон, ты знаешь, что такое ложь?
Шеннон: Азъ.
1 КарлЭйхманн (1906-1962) — немецко-фашистский военный пре-
ступник. С1987 г. возглавлял подотдел “по делам евреев” в имперском
управлении безопасности; после разгрома фашистской 1ермании во
Второй мировой войне бежал в Аргентину, откуда вывезен в 1960 г.
израильской разведкой и казнен.
2 Быт., 25:32.
829
Кен Кизи
Судья: И ты знаешь, что такое правда?
Шеннон: Ага.
Судья: И ты можешь отличить одно от другого?
Шеннон: Ага..
Судья: Приведите ее к присяге.
Бейлиф: ШеннонКизиклянетесьливыговоритьправдутолько-
правдуиничегокромеправдыдапоможетвамБог?
Шеннон: Ага.
Я: Шеннон, ты считаешь Стюарта собакой?
Шеннон: Нет.
Я: Ты считаешь, что он — собака Джеда, Зейна или мамы?
Шеннон: Нет.
Я: Ты считаешь, что он — моя собака?
Шеннон: Нет.
Затем, отталкиваясь от этого драматического свидетельст-
ва, я привел свои доводы, основанные на той посылке, что если
кто-то кормит другое живое существо и живет рядом с ним, он
не обязательно владеет этим существом — если только не исполь-
зует его как вещь по схеме “я/оно”, в то время как я общаюсь со
Стюартом и потому не могу им владеть. У судьи отпала челюсть.
Сраженный моей неоспоримой логикой, окружной прокурор
покраснел и забрызгал слюной. Бейлиф перекрестился и пока-
зал мне скрещенные пальцы, но побить мои доводы он был не в
силах.
— Невиновен, — постановил судья и добавил, — но, мистер Ки-
зи, раз уж вы не владеете собакой — и, видимо, никто ею не владе-
ет, — я должен уведомить вас: по законам нашего штата собак без
владельца усыпляют.
— Вы хотите сказать, что, выиграв дело, я потеряю собаку?
— Боюсь, вы правы. Если только не приобретете свидетельст-
во о регистрации.
— Я согласен, я его покупаю.
— И на других собак тоже? — встрял прокурор. — Или хотите,
чтоб они задохнулись газом?
— Я регистрирую всех собак.
— Вы мудрый человек, мистер Кизи, — сказал судья.
Я молча смотрел на то, как он снова бросил благодушный
взгляд на Шеннон и покинул скамью, войдя в моем воображении
в следующую свою реинкарнацию: мальчик, улепетывающий по
830
Лот Нарасхват Номер 5
Центральном парку от своры безумных шпицев, спущенных на
него сообществом безумных старушек, которые отлавливают де-
зертиров с пятой мировой войны. Собаки сбивают его с ног. Ста-
рушки смотрят и аплодируют, а их высокопородистые и подроб-
нейше зарегистрированные собачки выедают у парнишки уши,
нос, промежность...
В. У тебя есть любимая метафора: человечество участвует в некой
драме. Поскольку сценария у нас нет, не предскажешь ли ты, как будет
развиваться сюжет?
О. Хорошие Парни победят. Сознание, которое сейчас выко-
вывается, будет закалено до совершенства и повешено в сарай
рядышком со старыми верными инструментами — Милосердием,
Равенством и Уиллом Роджерсом1. Отзывы будут великолепные.
Даже Гитлер, проходя в паре шагов от самого Старины-Сатаны,
будет награжден неслыханными аплодисментами. Наконец-то с
божьей помощью закладная на этот клок скорби будет выпла-
чена.
В. Помоги залатать прореху между Хорошими Парнями и Плохими
Парнями, расскажи о фашистском юморе.
О. Да, но чтото тут стало прохладно; подбросим еще одного
еврея в огонь?
В. Я знаю, что ты не антисемит, но, может быть, ты человеческий
шовинист ? Я один раз сказал, что не верю в то, что евреи - избранный
народ... или что люди вообще - избранный вид...
О. Я не верю в то, что люди — избранный вид, но верю, что
евреи — Избранный Народ. По крайней мере, были им.
В. До какого момента?
О. До момента, когда две тысячи лет назад на станцию прива-
лил поезд, который выглядел не как Сын Мой, Мессия, а как бит-
ник в сандалиях и светящейся ермолке; этот поезд подождал, по-
ка Избранные, займут свои места, а потом отвалил. Несколько
ошивавшихся во дворе бродяг — главным образом ленивые жиды
и гойские проститутки — проникли в товарные вагоны.
В. Что ты думаешь о рок-музыке, тексты которой тяготеют к нео-
христианству?
О. Бог ты мой, Пол, ты же христианин и все такое; что ты об
этом думаешь?
1 Уилл Роджерс (Уильям Пенн Адер Роджерс, 1879-1935)— амери-
канский комик и юморист. Игра слов: will (англ) — воля.
831
Кен Кизи
В. Что-то тут стало тихо; подбросим еще одного христианина
львам?.. Что тебе приходит на ум, когда ты слышишь нечто вроде “Вот
один дунул через край, Иисусе...?
О. Я думаю, они поют (ты знал, кстати, что этих парней опе-
кают “Грейтфул Дэд”?) о состоянии, когда ты залез так высоко в
астрал, что вынужден полагаться в основном на веру.
В. Не порассуждаешь немного на тему “наркотики и вера”?
О. Или: куда девать руки, когда замыкает провода. Иногда мы
должны сделать все, чтобы правая рука не ведала, что творит левая
— разорви их союз, поверни ладони во все стороны и жди искры
творения! — иногда, наоборот, складываем их в молитве. Так вот, я
рекомендую тем, кто чувствует, будто готов повернуть ладони во
все стороны, развести руки и пуститься во все тяжкие, ЛСД-25
и/или псилоцибин, если можно быть уверенным в их качестве.
(Где взять качественную дурь? Понятия не имею; у меня ее нет.
Свою первую и лучшую дурь я получил из надежных рук федераль-
ного правительства. Они воздавали мне должное — платили мне и
другим крысам, и белым, и черным, по 20 долларов за эксперимент,
чтобы протестировать дурь на нас, так сказать, затеять все это; по-
том, когда они уловили, что именно происходит в полной морских
свинок комнатке, они выпихнули всех свинок вон, захлопнули
дверь, заперли ее, зарешетили, вокруг выкопали ров, поставили у
входа двух охранников, как следует наехали на злополучных сви-
нок и приказали — под угрозой хуже смерти — никогда больше не
входить в эту дверь—и если после обстоятельного изучения резуль-
татов скромных экспериментов, которые начались десять лет на-
зад и закончились гниением мозгов и повреждением хромосом [по-
смотри записи доктора Лео Холлистера за начало 60-х годов — это
больницы Администрации ветеранов2 в Менло-Парке и Пало-Ал-
то], ты думаешь, что они должны были воздать тебе должное, я бы
предложил стребовать с них или это должное, или награду для всех
свинок — “Пурпурное Сердце”, Крест за Отличную Службу3 и пол-
1 Название песни дуэта Майка Брюэра и Тома Шипли (1971).
2 Администрация ветеранов — американское правительствен-
ное ведомство, образованное в 1930 г. с целью координации и,реали-
зации программ помощи ветеранам. Ныне — Министерство по делам
ветеранов.
3 “Пурпурное Сердце” — воинская медаль, вручается за одно бое-
вое ранение. Крест за Отличную С л уж оу — вторая по значи-
мости военная награда США, выдается тем, кто проявил исключи-
тельную доблесть на поле боя.
832
Лот Нарасхват Номер 5
ную пенсию по инвалидности для них и их потомков...) И если по-
рой ты ощущаешь, что устал пускаться во все тяжкие, изнурен и
вымотан, я рекомендую сложить руки (приняв чуть текилы или,
куда лучше, дилатина1), закрыть глаза и сконцентрироваться и
правой стороне себя, и левой стороне себя на ТОМ, КТО ЗА ТОБОЙ...
потом выпить чаю, выкурить косяк, погадать на “И Цзин” и при-
ниматься за работу или за то, что было пущено на ветер, пока ты
предавался всем тяжким, и не раскрепощаться', чем дальше раскре-
пощаешься за границей знания о том, что тебе нужно делать, тем
больше затягиваешься, истощаешься и опутываешь себя цепью
лжи. Слишком прочное раскрепощение, вне всяких сомнений, искривит
твой позвоночник и вырубит половину мозга, ту, что отвечает за па-
мять, которая устает снабжать половину, отвечающую за речь, ин-
формацией, растранжиренной на скороговорочные bon mots2, и
говорит: “На хуй; если он неспособен использовать свой рот по-
другому, пойду-ка я на боковую”.
Когда пройдет неделя такой, как ее называл Кэссади, “очист-
ки”, разведи руки снова и освободи место для того, что придет. Я
не знаю иного пути к Вере; ее нельзя купить; ей нельзя научиться;
ее нельзя отбить силой. Вера не приходит с уверенностью. Вера
приходит, когда требуется выжить.
В. Как по-твоему, легализация травы - это панацея?
О. Легализация травы абсолютно никак не скажется на на-
шем уровне жизни, военном превосходстве, даже на проблеме не-
успеваемости в университетах. Эта страна от травы не изменится,
только станет мягче. Это не панацея, это откровенная диверсия.
В. Девство помогло Христу - или только помешало?
О. Ты же знаешь, что девство породило Христа, так что
для него оно было естественно. Однако я думаю, что его исто-
рия не стыкуется с обещаниями долгой жизни, которыми сып-
лют сторонники этой особой промежностно-йогической дис-
циплины.
В. Ты согласен с тем, что сексуальная ревность возникает по преиму-
ществу у пуритан ?
1 Д и л а т и н (дифенин, дилантин, фенитоин) — противосудорожный
и противоэпилептический препарат, в виде побочного эффекта уве-
личивающий содержание аланин-аминотрансферазы в сыворотке
крови, что в естественных условиях происходит при заболеваниях
печени, в том числе — алкогольных.
2 Остроты ($?.).
833
Кен Кизи
О. Нет, я полагаю, что ей подвержены все секты.
В. Притупи бдительность своей подкорки,,. Что ты думаешь о ме-
ханических средствах сексуального возбуждения навроде вибраторов?
О. У меня, прости за выражение, всегда все получалось с тра-
диционным оборудованием, спасибо.
В, Пойдешь ли ты дальше и скажешь, что оргии случаются от скуки?
О. Мой тщедушный опыт говорит, что все оргии случаются
не от скуки — очень даже не от скуки, — а от избытка силы, изоб-
ретательности и доброй толики блядства.
В. В отличие от Тима Лири с его волшебными объятиями ты не ка-
жешься физически внушительным. Тебя это не беспокоит?
О. Мой папа, техасец, растил меня на старых добрых меркан-
ских рукопожатиях; я так прикидываю, народ творит то, чего для
них естественно. Иногда я обнимаю людей — обычно это случает-
ся, если меня интересует рельеф их грудной клетки.
В. Когда ты был борцом, тебе приходилось преодолевать гомосексу-
альную оборону?
О. Только один раз, и он был потрясный.
В. Ты веришь в спорт так же, как когда-то ?
О. Нет. Я любил спорт, занимался разными его видами, но не
собираюсь увлекать им моих сыновей так, как некогда мой отец ув-
лек меня. Мне не по нраву тяжелый фашистский }дар, которым я
валю героев-профи, и мне не нравится дух "Маленькой Лиги”1, за-
ставляющий мальчишку бить со всей дури по отцовским отмираю-
щим и несоразмерным ценностям. Я боюсь, что старый аргумент
“закаляет характер мальчика и вселяет в него уверенность” — не
более чем первая версия морпеховской рекрутской завлекаловки.
В. Кстати, как ты откосил от армии ?
О. Я хотел откосить, поступив в Академию береговой охраны
в Нью-Бедфорде, поехал на собеседование, дошел до вопроса “У
вас был когда-нибудь вывих плеча?”; за пару лет до того я вывих-
нул левое плечо на турнире по борьбе в Сан-Луис-Обиспо, где пе-
режил худшее в своей жизни поражение в финале, вот я и отме-
тил: “Да, у меня был вывих плеча”, и отправился на следующий
день на очередной турнир, где перевывихнул это же плечо, а в по-
недельник пришло извещение о продолжении собеседования и
Г “Маленькая Лига” — американская некоммерческая организа-
ция, ставящая целью увлечь подростков бейсболом и софтболом.
834
Лот Нарасхват Номер 5
рентгене, где врач сказал, что плечевую кость (которая до повтор-
ного вывиха особенно меня не беспокоила) “мотает туда-сюда по
впадине словно глазное яблоко в кувшине с соплями”, и наградил
меня за мои муки старым добрый 4-Ф1.
Кто сказал, что атлетические тренировки превращают пар-
ней в милитаристов?
В. Расскажи о взлете и выпадении твоего зуба из американского
флага.
О. Ну да, зуб. То было наказание за моментальную патриоти-
ческую заминку, когда я удрал в Мексику, потом вернулся, сбежал
от ФБР, следуя за Роаном2 к мосту Сан-Рафаэль, врезал по тормо-
зам, никакого эффекта, врезался в Роана, который остановился
на красный свет передо мной, въехал в подвернувшийся пере-
улок, врезался в белый “империал”, отскочил, поломав огражде-
ние, на спортивную площадку, врезался в столб и в конце концов
врезался ртом в руль, выбив из десен передний зуб.
Я провел ужасную ночь в гостинице в Беркли, пил аспирин и
прислушивался, не шмыгают ли по лестнице агенты ФБР; назавт-
ра я наконец добрался до Санта-Круса, где безумный дантист Дик
Смит предложил заменить зуб обрывком флага. Стяг развевался
на мачте моего рта четыре года кряду, пока однажды я не чихнул
у гусиного пруда, где мой брат скармливал гусям творог; к моему
удивлению, там, где развевался флаг, теперь оказалась дыра. Чак
видел, как что-то полетело в творог, когда я чихнул, но что имен-
но — он не заметил. Творог съел гусь. Какой гусь? Чак не знал, по-
тому мы заперли всех четырех гусей в курятнике и пару дней изу-
чали их отправления. Ничего необычного мы не обнаружили, а
мой дедушка сказал, что зуб, скорее всего, перемололся в зобу. Так
наказание подошло к концу. Теперь я настолько люблю наш флаг,
что желал бы повсюду видеть его спущенным.
В. Ты завесил дыру чем-нибудь еще?
О. Флагом ООН. Ты подумай: учитывая, что нам так или ина-
че нужен Человек Наверху, кому лучше служить — Ричарду Никсо-
ну или У Тану3?
1 4-Ф — официальное обозначение категории призывников, не год-
ных для прохождения военной службы из-за физических или умст-
венных недостатков.
2 Брайан Д. Р о а н — адвокат и друг Кена Кизи.
3 У Тан (Маха Трай Ситу У Тан, 1909-1974) — бирманский дипломат,
третий генеральный секретарь ООН (1961-1971).
835
Кен Кизи
В. Что ты ощутил, когда нас разыскивали “Черные Пантеры* - до
того, как мы смогли укрыться у “Грейтфул Дэд*?
О. Хотелось замереть намертво. А ты?
В. Я хотел как-то сообщить им, что испытываю другие ощущения,
нежели когда меня искала полиция Чикаго, потому что на этот раз я
старался симпатизировать.., то есть-я наделся, что меня не будут ще-
котать... ты прав, хотелось замереть намертво... Веселые Проказники
могли ускользнуть, потому что полиция знала, что они просто путеше-
ствуют; ты не думаешь, что у живущих в гетто Окленда другие перспек-
тивы?
О. Другие, но, возможно, не столь уж и чреватые. К любым
людям, имеющим наглость оставаться в живых друг рядом с дру-
гом, может нагрянуть Молох с дубинкой и ордером на обыск. В Ок-
ленде или где угодно еще опасно жить не черным, а окрашенным.
Тюрьма, которой угрожают наглецам, построена всего лишь из ка-
тегорий. Копы знают, что нет никакого способа арестовать радугу.
В. Пока она не пересечет границу штата... Что ты имел в виду, ко-
гда сказал, что я зажал свое сознание, когда говорил с теми людьми у “Ка-
фе Сэма* на радио?
О. Я имел в виду, что вакуум столетий рычит вопросы в твои
уши, а ты находишь время загадывать загадки волчатам-бойскау-
там. Кто ты такой, чтобы разбрасываться своей ценной энергией
во времена экологической бедности?
В. Ну-не знаю, может, тяготею я к волчатам-бойскаутам... а ты
- продавец пылесосов... Ты оправдываешь жо-герилъесов, которые выхо-
дят с двуручными поперечными пилами и выбирают наиболее против-
ные рекламные щиты?
О. Да, это акт творческого ненасилия, который приносит ре-
зультаты и немедленные плоды. Надеюсь, таких людей будет все
больше.
В. Ой, слушай, по телику крутят Бастера Китона1.
О. Полный блядский отпад. Пойдем смотреть.
[Перерыв. Китона не было. Посмотрели вместо него треть Игр.]
В. Джон Уэйн говорит, что тот, кто собирается посмотреть в объ-
ектив камеры, должен приготовиться произнести Нагорную Проповедь.
Ты бы посмотрел в объектив камеры? Я имею в виду - каковы правила
твоей игры?
1 Бастер Китон (Джозеф Фрэнк Китон, 1896-1966) - американ-
ский комедийный актер.
836
Лот Нарасхват Номер 5
О. На все воля Божья. И если для того, чтобы обрести способ-
ность настроиться на эту волю, я должен чуть воспарить или по-
вести себя немного странно, потому что иначе не прочистить за-
тор в моей трубе, я могу осмелиться попросить Бога, раз уж иначе
никак нельзя, чтобы в полете меня не слишком трясло и мои
странности не оборачивались грубостью.
Мы всегда ошибаемся и все проебываем, и все наши правила
в конечном итоге рушатся под весом поправок. В книге Урантии1
сказано, что на Тайной Вечере Христос обещал своим ученикам,
что вернется к ним в образе Духа Истины. Вот что нам нужно —
стрелка компаса, которая вечно указывала на Что Бы То Ни Было
Верное. Чем ближе мы к Духу Истины, тем больше правил нам
придется оставить. Дух ответственности всякого момента, бес-
престанный поиск исключительного и верного действия в каж-
дый исключительный и требовательный миг — вот к чему ведет
нас Неуказанный Путь... и ради нашего последнего святого сердца
мы обязаны оставить все правила.
В какую-то такую игру я и играю.
В. Я могу понять молитвы ради поддержания контакта со вселен-
ной, но не кажется ли тебе, что молиться ради достижения какой-то
личной цели - значит идти против космического смирения ?
О. Вовсе нет! Сердце, подобное моему — чистое и предан-
ное, — освобождено от смирения. Чего ты добиваешься своими
вялыми вопросами? Разве ты не знаешь, что я занятой человек и
меня ждет много неотложных дел?
В. О да! Это великий Дух Истины прикрывал тебя, когда ты вы-
скользнул с той вечеринки с баллоном веселящего газа - ха-хагха?
О. Так получилось, что Дух Заначки — одна из поправок к Ду;
ху Истины.
В. Что имел в виду твой отец, когда однажды, надышавшись паров,
сказал тебе и Чоку: “Парни, лучше бы вы были правы, а не то случится
конец света... ”
О. Он чувствовал, что наши устремления угрожают всей че-
ловеческой иерархии, всей нашей системе, что держится на Том,
Кто На Деле Заправляет Миром, и что когда короли и генералы
повергаются в прах, нужна Здоровая Альтернатива.
1 Книга Урантии—популярное религиозно-философское сочине-
ние, появившееся в Чикаго между 1934 и 1955 гг.; кто был его авто-
ром, до сих пор неизвестно.
837
Кен Кизи
В. Как по-твоему, что наши дети сделают такого, что огорчит и
шокирует нас в той же мере, как огорчали и шокировали наших родите-
лей наши поступки?
О. Ничего. Никогда. Если наши попытки были искренними.
“Виноградные Орешки”1 2 все так же трудно пережевывать, как в
детстве?
В. Ах ВОТ ЧЕМУ ты собрался подвергать детей!.. Но неужели же
ты не разрешишь им читать “Зэп Комикс^!
О. Однажды по пути на съемки фильма “Атлантида поднима-
ется”3 мы разбили лагерь у Эда Маккланахана4 посреди целой ар-
мии детей: моих, Бэббса, Эда, Чака... пока они играли во дворе,
взрослые расположились на заднем крыльце, курили, выпивали,
трепались и читали новый урожай “Зэпов” и комиксы в зэповском
стиле, которые Эд притащил из конторы. Злые, кровавые и пра-
ведно тревожные — единственные из виденных мною комиксов,
которые вызвали у меня настоящее животное восхищение тем,
как искусство в них отражает проблемы — впервые с тех пор, как
я увидел трахающиеся статуи Рона Бойса5. Сногсшибательные...
Чуть погодя одна из книжек попала к детям, и мы заметили,
что энергия их активности, до того охватывавшая все и вся, нача-
ла дробиться. Когда ребенок читал известного рода комикс, он
мрачнел и уходил в себя, пока постепенно общение — основа иг-
ры — не угасло насовсем. Я спросил Бэббса:
— Как ты думаешь, от этих комиксов наши дети в будущем ста-
нут лучше или хуже?
— Хуже, я думаю, — ответил он.
— Я тоже, — сказал я.
И мы стали убирать книжки от детей подальше.
Потому что, и особенно это проявлялось в комиксах того вре-
мени, даже в работах гениев вроде Крамба, Уилсона и Шелтона6
1 “Виноградные Орешки” (Grape Nuts) — марка овсяных хлопьев.
2 “3эп Комикс” — андеграундный журнал комиксов, первый выпуск
которого появился в 1968 г.
3 “Атлантида поднимается” — полнометражный фильм, кото-
рый Кизи с друзьями снял в семидесятые.
4 Эд Маккланахан (р. 1932) —американский писатель. Кроме про-
чего, редактировал журнал “Шевок В Океан № 7: Все О Кизи” (2003).
5 Рон Бойс (1933-19о6) — американский скульптор-концептуалист,
друг Кизи.
6 Роберт К р а м б (р. 1943) — американский художник и иллюстратор.
Гилберт Шелтон (р. 1940) — американский карикатурист и рисо-
вальщик комиксов.
838
Лот Нарасхват Номер 5
кроме собственно искусства часто появлялось еще кое-что, от-
ступления, вроде скоростных трипов, по которым было заметно,
как художники пытаются изгнать собственных демонов, загоняя
их, пусть и бессознательно, в любую податливую свинью, только
мы, взрослые, на роль свиньи не подходили — либо в нас было
слишком много своих демонов, либо мы становились опытными
экзорцистами и выстраивали защиту, в любом случае мы были в
безопасности. Но за детей я уверен не был.
Скажу так: я ничего не имею против того, чтобы мои дети
смотрели на пару, занимающуюся любовью, но вид флагелланта —
это совсем другой коленкор. Но и это не объяснение. Вот оно: ме-
ня волнует сознание, которое транслирует художник, а не описывае-
мое искусством действие. Я всегда притаскиваю из города кучу
всего для детей, включая “Зэп” (так что на деле я разрешаю им чи-
тать “Зэп”, более того, я не помню, чтобы утаил от них хоть один
номер “Зэпа”, околозэпные книжки — другое дело), а кое-что чи-
таю им вслух, потому что бывают сюжеты настолько хорошие,
что понимаешь: породившее их сознание должно быть неуязви-
мо, каким бы ни был сюжет и как бы гнусно он ни излагался; “Ле-
нор Голдберг”, “Капитан Писежуй”, “Кот Фриц”, “Мистер Нату-
рал”, “Чудо-бородавочник”1, да господи, почти де? вещи, которые
читают все и каждый, — только я сейчас читаю их, пытаясь в пер-
вую очередь проникнуть в сознание, послужившее импульсом, и не-
которые я отвергаю.
Понимаешь, УК. Филдс был великим художником, но стали
бы мы просить его посидеть с детьми, когда он мучался тяжким
похмельем?
В. Из-за чего ты в последний раз выходил из себя ?
О. Должен признаться — из-за детей.
В. Над чем ты в последний раз истерично смеялся ?
О. Моя голова — хаос раздробленных зерен. Кто вот теперь
отделит память от рибофлавина? Кажется, это случилось с неде-
лю назад во время разбавленной кислотой партии в покер, когда
дошло до того, что у меня на руке было девять карт с Дозами, Ве-
селушками и Одноглазыми Блевушками джокеров.
В. Между этими двумя вещами есть какая-то связь?
1 Л енор Голдберг (радикальная феминистка, в душе — мать и до-
мохозяйка), Кот Фриц, Мистер Натурал — персонажи ко-
миксов Роберта Крамба, Чудо-Бородавочник — герой Гилберта
Шелтона (с 1963 г.), Ка п и т а н Пи с ежу й — С. Клэя Уилсона.
839
Кен Кизи
О. Да! Конечно, связь есть! Между какими двумя?
В. Забудь. Я о памяти и рибофлавине.
О. А, конечно. В данном случае — нет, без вопросов. Следую-
щую связь, пожалуйста.
В. Как потвоему, вечное сознание - это Рай или Ад?
О. Про это я ничего не знаю, но знаю, что сорок фенциклиди-
новых часов в компании огромной руки на загривке, говорящей
“Ты хотел посмотреть на книги? Так гляди на книги!”, могут стать
реально адскими. В сказке “Ветер в ивах”1 есть великолепная гла-
ва, в ней Крыс и Крот находят заблудившегося ребеночка ондат-
ры, который устроился между копытами (копытами!?) того, кто
позаботился о беспомощном животном, и Крот с Крысом видят —
в копытах — великие знамения, великие трагедии, великие удо-
вольствия... в конечном счете слишком много, слишком.
А последний дар (копыт?) — это милосердный дар (каких ко-
пыт? Я не помню...) Беспамятство.
В. Что за мороженое с жутким вкусом ты однажды изобрел -то, ко-
торое стало ранним признаком твоей ненормальности?
О. Однажды я, будучи изготовителем мороженого на молоко-
заводе отца, совершил кулинарный переворот: смешал остатки
всех вкусов, добавил много красного пищевого красителя и обо-
звал все это “Кровавое Королевское”, рассудив, что такое имя со-
блазнит нашим брэндом новых отважных покупателей. Я хотел
продлить триумф, создав еще два деликатеса, “Нечистотная
Зыбь” и “Хрустящая Мразь", но был срезан первым же узколобым
лавочником, обнаружившим кварту “Кровавого Королевского” в
своем морозильнике. На молокозаводе раздался незваный звон,
лавочник уведомил отца, что не желает быть нашим клиентом, и
посоветовал ему сказать дурачку, соорудившему красный замес,
поискать работу в мясной лавке. Наверное, я должен был после-
довать совету: ненормальности трудно расцвести в антисептичес-
ких рамках молокозавода.
В. Один кинокритик сказал, что братья Маркс “часто использо-
вали суфийские притчи в качестве отправной точки для экскурсий по
безумию”
О. Полный отпад! Но я ему верю. Поднятая братьями сумато-
1 “Ветер в ивах" (1908) —сказочная повесть английского писателя
Кеннета Грэхема (Грэма, 1859-1932).
840
Лот Нарасхват Номер 5
ха источала аромат здравомыслия, который никак не мог самоза-
родиться в местной ешиве. Суфо Маркс? Ты подумай...
В. Почему ты не называешь Хью Ромни именем, что принадлежит
ему по праву?
О. Потому что я попросту не могу себе представить, как еле
выбираюсь из густнонаселенной москитами чащобы, наконец-то
нахожу запропавшего коллегу, скрюченного и изможденного де-
сятилетиями гуманистичных представлений в наиболее забро-
шенных из уголков земного шара, и говорю ему: “Волнивая Под-
лива, я полагаю?”1
В. Ты использовал выражение “быть туго спеленатым собственным
образом19. Что оно для тебя значит?
О. Не помню, чтобы я такое говорил. Но ты, Пол, парень
правдивый, так что, значит, говорил. Что бы я мог иметь в виду?
Хм-м... Ну что ж, да, я думаю о своем блядском образе; грешен. Вро-
де и не хочу, но часто вижу его в прихожей, он скачет и хнычет,
словно собака, которая просит ее выгулять, и я вынужден обра-
тить на него внимание хотя бы из сострадания:
— Привет, Образ, как поживаешь, чертяка?
— Выпусти меня, выпусти! Я тускнею, я искривляюсь, мне
нужно немного света!
— Дл уж, парень, видел я свет, который ты к себе привлекал.
Хватит пороть чепуху, вали обратно в подвал; когда подойдет вре-
мя прогулки, я тебя извещу...
Наверное, я имел в виду, что стараюсь оставаться честным со
всем враньем, которое наобещал вчера, и все еще не оплатил при-
вивку от бешенства.
В. Однажды случилось Великое Окончание Кислотного Теста. О чем
мечтаешь, выпускник?
О. По правде говоря, я посещал курсы повышения квалифи-
кации. Может быть, пойду сдавать экзамены и поступлю в докто-
рантуру.
В. И что же ты изучал?
О. Я научился держать под рукой немного никотиновой кисло-
ты и женьшеня, а также мантру, полезную в дублирующей системе.
1 Аллюзия на известный исторический анекдот о Генри Мортоне
Стэнли (1841-1904), который в качестве корреспондента газеты
“Нью-Йорк Геральд" отправился на поиски (1871-1872) пропавшего
исследователя Африки Дэвида Ливингстона (1813-1873). Обнаружив
последнего — единственного белого человека — в джунглях, он осве-
домился: “Мистер Ливингстон, я полагаю?"
841
Кен Кизи
В, Не думаешь ли ты, что стал слишком зависимым от “И Цзин”?
О. Канон — это оракул, он готов на тебя работать, но потакать
тебе не станет. У него все схвачено: если ты им злоупотребляешь,
он непременно тебя отчитает и привлечет твое внимание к нару-
шению правил, например, при помощи гексаграммы “Мэн — Не-
доразвитость”, основной комментарий которой гласит:
Свершение.
Не я ищу юношей; юноши ищут меня.
По первому гаданию — возвещу;
повторное и третье — смутит.
Раз смутит — не возвещу.
Благоприятна стойкость1.
В. Ты с тем же успехам можешь читать киносценарий с режиссер-
скими пометками - Оцепенение переходит в Ужас, - но если, какую бы
гексаграмму ты ни выкидывал, “И Цзин ” всегда будет применим к тво-
им обстоятельствам, значит, он действует точно как тест Роршаха2,
и мне сдается, что чем более близкий контакт ты установишь с подсо-
знанием, тем меньше тебе нужно будет советоваться с “ИЦзин”.
О. Нет. Сближение со своим подсознанием — это поле психо-
логии. “И Цзин” существует совсем на другом поле. Способность
выкидывать гексаграммы “И Цзин” не меняется, ты всегда броса-
ешь монеты не лучше и не хуже, чем в первый раз.
В. Во время французского восстания 1968 года у студентов был ло-
зунг: ^Психология нацелена на систематическое подчинение поведения
индивида ложным социальным нормам”. Как ты думаешь, изменилось
ли что-нибудь с появлением групповой психотерапии и психодрамы?
О. Однажды в Эсалене3 мне случилось побывать на танцете-
рапии. Это было последнее занятие на неделе. Выпускники пыла-
ли от случившихся за неделю столкновений и прорывов и кратко
перечисляли свои победы. Был там и Фриц Перле4.
1 Комментарий цитируется в переводе Ю.К. Щуцкого.
2 Герман Роршах (1884-1922) - швейцарский психиатр и психолог,
создал (1921) психодиагностический тест для исследования личности.
3 Институт Э с а л е н — основанное в 1962 г. учебное заведение, распо-
ложенное близ источников Биг-Сур. Считает своим долгом раскры-
тие “человеческого потенциала” (по словам Олдоса Хаксли) через
различные нетрадиционные дисциплины. Назван по имени вымер-
шего индейского племени.
4 Фриц Перле (Фредерик С. Перле, 1893-1970) — психиатр и пси-
хотерапевт немецкого происхождения, основоположник гештальт-
терапии.
842
Лот Нарасхват Номер 5
— Потоштите! — сказал он.
[Внезапно радио возвещает, что сняты все обвинения с Боб-
би Сила. “Святая корова!” — орет Кизи. Затем президент из Бир-
мингема говорит о том, что Америка “вовсе не разделена”. Отве-
чая и Красснеру, и Никсону, Кизи продолжает:]
— Потоштите! — запротестовал Фриц. — Кте фы ф остальные
нетели?
— Фто... то есть — что вы имеете в виду? — спросил насторо-
женно танцетерапевт.
— Он спрашивает, — услужливо вмешался я, — что Супермен
делает промеж телефонных будок?
— Я спрашифаю, — ответил Фриц за себя, — вы ше телите
свою шиснь между этой нетелей... и фсеми остальными нетелями\
Для меня это значит, что идея “сессий” способна похоронить
цели психологии, и что во избежание шизофренической дихото-
мии мы должны либо (1) позволить психодраме потеснить всю
оставшуюся нам жизнь, либо (2) позволить всей оставшейся нам
жизни потеснить психодраму, либо (3) жить драмой, не прибегая
к Алфреду Хичкоку1.
Я слышал отчет о несчастных случаях в округе Лэйн. Девочку
убила упавшая на нее лошадь. Парень разбился на одномоторном
самолете. Парень утонул, катаясь на водных лыжах. Альпинист
убился, упав с горы. Ты спотыкаешься, когда берешь паузу, а пси-
ходрама — это как раз отдых, наслаждение. Посмотри на машины,
в которых ездят ее участники, на дома, в которых они живут. Боб-
би Сил может позволить себе психодраму? Нужна она ему? Есть
ли у него возможность ею заниматься?
В. Теперь, когда вокруг нас больше не будет скакать Билл Грэм2, ка-
кие прогнозы ты дашь насчет будущегороклсонцертов и фестивалей?
О. Я боюсь, к лучшему, что сутенерство Билли Грэма замути-
ло эти воды. Может, поэтому я снова пустил свою энергию в писа-
тельское русло.
В. Вряд ли честно делать из Билла Грэма козла отпущения за целую
отрасль, включая группы, которые требуют много денег вперед.
1 А л ф ред Хичкок (1899-1980) — англо-американский кинорежис-
сер.
2 Билл Грэм (Вольфганг Грайонка, 1931-1991) - антрепренер и им-
пресарио, работавший в 6$е годы, в частности, с Дженис Джоплин,
“Джефферсон Эйрплейн” и Трейтфул Дэд”. В начале 70-х отошел от
дел и уехал на маленький греческий остров, позже вернулся в бизнес.
843
Кен Кизи
О. Ты прав, нечестно. Люди получают то, чего они достойны,
и без помощи со стороны. Но Билл Грэм — парень, наделенный
большой властью, он выжил, невзирая на мысли о нем столь пло-
хие, что мне они и в голову не приходили. Я сказал “сутенерство”,
поскольку оно относится к особому виду посредников, организу-
ющих контакт шлюхи и блядуна; именно этого места Билли до-
бился, его он защищал и в конце концов мудро оставил — причем
проделал все это очень стильно и без видимых повреждений лич-
ности. Возможно, водам надо было замутиться. Если мироощуще-
ние порочно, оно обречено с самого начала, а Билл Грэм — лишь
часть Божьего мотоцикла. И если я не одобряю сутенера, это ни в
коем случае не значит, что я читаю мораль или испытываю к нему
личную неприязнь; просто мне кажется, что незачем без толку
раздувать штат. Нужны ли они нам? Ты когда-нибудь видел татуи-
ровку “Мать-Природа Представляет!” на выставленной напоказ
вагине?
Позволь мне высказаться яснее, как говорит наш великий
президент. Билл Грэм, подобно многим из нас, унаследовал жир-
ный кусок Революции, и я думаю, что он, как и многие из нас, про-
ебал свой участок. Еще я думаю, что если они считают себя впра-
ве указывать на ошибки, это их личное дело, и если мы указываем
на ошибку слишком долго, или ошиблись с указанием, они могут
думать, что вправе указать нам на нашу ошибку. А мы должны на-
учиться оставлять человека наедине с его праведностью и погру-
жаться в собственную работу. Я не могу предположить, что Билл
Грэм — плохой человек или неправедная посредственность, на де-
ле я преклоняюсь перед его очевидной праведностью, но я могу об-
винить его в том, что он — плохой сводник. С другой стороны, мо-
жет быть, я просто мщу ему за то, что он назвал меня “хипповым
Либерачи”1.
Только вот, Пол, это все сложные вопросы. Мне не нравится,
как я отвечаю на слишком уж сложные вопросы. Я отвечаю так,
будто я оракул и знаю больше, чем на самом деле. Мои слова об-
ретают искаженный вес. Я в свое время получил длинное письмо
от доктора биологических наук по поводу статьи “Рак” в “Послед-
нем Приложении”, и еще одно по поводу статьи “Иммунизация”,
1 Владзиу Валентино Либерачи (1919-1987) — американский пиа-
нист, отличавшийся пристрастием к экстравагантным костюмам и
пышным шоу.
844
Лот Нарасхват Номер 5
меня спрашивали: можем ли мы быть уверены, что вы достаточно
знаете о раковых опухолях и прививках коровьей оспы, чтобы
позволять себе давать советы, по прочтении которых старушка
отправится покупать “Лейтрил” вместо того, чтобы пойти к вра-
чу, а мальчишка решит не прививаться? Нет! Мы не компетент-
ны! Мы, конечно, добились бы успеха, отдавай мы все свои силы
на погружение в эти области и перестань жить как рок-звезды, но
прямо сейчас — нет, я не компетентен. Не более, чем компетен-
тен выносить суждения касательно кармического состояния дру-
гих людей или решать, кто насколько предан делу революции. Но
я не парюсь; какой-нибудь ребенок с большими глазами и блокно-
том подойдет ко мне и спросит, как была создана вселенная, и ес-
ли ему кажется, что я знаю, очень скоро и мне покажется, что я
знаю, и я задавлю его своей проповедью. Я не парюсь, но я блядски
некомпетентен!
Потому, мистер Красснер, я не просто прекращу, я клянусь
прекратить отвечать на эти и другие подобные вопросы, закрыть
мой рот и дверь в мой писательский кабинет, закончить новую,
полностью выдуманную версию “Свободу уебкам!” и не говорить
о том, чего не знаю.
По мне, выдавать то-что-может-быть-правдой за выдумку —
призвание куда лучше, чем выдавать то-что-скорее-всего-выдумка
за правду.
В. Разве ты не думал однажды, что писательство - занятие старо-
модное и надуманное?
О. Я рассчитывал на тысячелетие. Сейчас, кажется, я устал
ждать.
В. Не расскажешь о том случае со стариком на велосипеде, которого
мы видели на дороге у Ла-Хонды?
О. Ах, Пол, ну тебя, я не знаю... дай подумать... мы едем прочь
от холмов Ла-Хонды, поворачиваем налево к океану, проезжаем ми-
мо “русских горок” по калифорнийскому побережью на черном
“меркьюри” Фэй 1964 года, верх машины откинут, над нами — вели-
кое синее небо... и впереди на склоне холма мы видим призрака,
движущегося вниз по тропе прямо на нас, кошмарный силуэт муж-
чины и его личных вещей, и даже двух других велосипедов, привя-
занных к одному дряхлому “уорлду”, который он медленно волок
под углом, безжалостно тесня притяжение... проезжая мимо, мы
разглядывали его через плечо: кожа лица со следами полувекового
845
Кен Кизи
загара напоминала замшу, вылинявшие одежды виноградаря сво-
бодно болтались на узловатом остове, огромные преданные ботин-
ки, сменившие по меньшей мере двух хозяев до того, как посвяти-
ли себя незыблемому правому делу этого человека, рыли каблуками
гравий, и старик все тащил свой велосипед вниз с холма...
А мы проехали вниз к берегу и остановились у известной мне
пещеры, у тоннеля, прорытого во время Второй мировой войны
береговой охраной, по нему два человека могли пройти двести
ярдов через рассеченную землю и просидеть весь день там, где
туннель заканчивается, на другой стороне скалы, откуда откры-
вался вид на кишащий япошками Тихий океан, сидеть там целы-
ми днями все дни все годы нашей битвы с японцами и следить в
846
Лот Нарасхват Номер 5
бинокли поверх прицела большого оружия за перископами, кото-
рые так и не прибыли... а потом, покинув пещеру и возвратив-
шись на север под закатными лучами, мы выслеживаем старика,
который продвинулся на несколько миль и идет уже по другой
стороне дороги, толкая свой апокалиптический транспорт вверх
по холму! Трепеща от расположения, мы подаемся за ним. Его го-
лова поворачивается, он сердито смотрит на нас — злой и про-
светленный Сизиф.
— Вам нужна помощь? — кричим мы с жаром.
— Нет! — рычит он в ответ столь свирепо, что наши рты, рас-
тянутые в добросердечных улыбках, распахиваются. Он взирает
на нас, дабы удостовериться, что мы поняли его как следует, разво-
рачивается и возобновляет свое стоическое восхождение на холм.
Это “нет” было сказано не просто черному “Меркьюри” 1964 го-
да, но самолетам, поездам, мотоциклам и ЛЭМам1. Это было “нет”
человека, который завязал с бензином и не собирался ширяться
никаким пятимильный подъемом даже в автомобиле с откидным
верхом. Наша сердечность обмякла, мы сделали полукруг и оста-
вили старика в покое.
Однажды, если мы выдержим, мир увидит миллионы стари-
ков, которые предпочитают аскетическую свободу ежемесячным
платежам за плюшевую тюрьму. Машины по-прежнему будут рас-
секать реки смрада, самолеты по-прежнему будут возить Важных,
что лихорадочно летят к Безумию и Богатству, но на сельских до-
рогах и на затерянных островках этот старик по-прежнему будет
толкать свой велосипед, бесповоротно презирая те миллионы,
что готовы разделить его взгляды.
В, Ладно, последний вопрос: мистер Кизи, вы разрешите своей доче-
ри в ее нижнем белъеи под ССТ2 выйти замуж за “СестерЛеннон” на ве-
черинке “Черных Пантер ” даже если эрогезоновое исследование показало,
что подобный союз может вызвать усыхание гланды масла пачули за
пределами любых межзвездных осознаний?
О. Не могли бы вы перефразировать свой вопрос, пожалуйста?
В. Пожалуйста: как была создана вселенная?
О. Спасибо, Пол. Все было здорово. Я хочу сказать это сей-
час, в завершение.
1 Л Э М — лунный экскурсионный модуль.
2 С С Т — соматостатин, ингибиторный гормон.
Кен Кизи
Вот! Вы уже тут. Как и было обещано: Пять Лотов На-
расхват. Я кажусь удивленным? Я удивлен. И восхищен.
Мы сделали это. Пф, ничего особенного. Ничего особенно-
го? Слышь, Гаражные Распродажи - они повсюду. Конечно, но
сбывают на них преимущественно хлам. А тут предлагалось
ОТЛИЧНОЕ ИМУЩЕСТВО. Лады, лады, не груби тут. Знай
свое место, пожалста.
О, да, хрпф, гык, во что бы то ни стало простите потвор-
ство ментальной возне. Если я не отнесусь к ней серьезно,
то кто?
Как сказал мне мой друг Хэл Гликсмен из Музея ис-
кусств Пасадены: “Мы, кураторы, не можем позволить себе
гордость”.
И снобизм тоже, Хэл. Скажи, ты не думал устроить в
Пасадене Музейную Распродаж)7? Разгребсти чердак и под-
вал, и деньжат подзаработать?
Боже, неужто это ужасное слово наконец прокралось в
мой лексикон? И это после того, как я пытался ограничить-
ся разговорами о науке и литературе?
Но почему бы и нет? Посмотрим правде в лицо. Кто из
нас был бы сегодня там, где он есть, коли не бракосочета-
ние купи-продай, которым мы забаррикадировали тылы?
848
Лот Нарасхват Номер 5
Именно, так и есть! Под открытым небом, вооружен-
ные знаниями, в том числе — как заработать бакс своим
умом. Боже, господи, батюшки, и лишь по одной причине
в предложении так много восклицаний — я только что осо-
знал, что могу лишить себя работы, раскрывая секретные
сведения о том, как я ее заполучил.
Будь что будет. Откровеннейше говоря, мне кое-что за-
платили за то, чтобы я додавил этот проект наилучшим воз-
можным образом. Конечно, он казался давленым и до того,
как я к нему подключился, но когда имеешь дело с обшир-
ным карнавалом жизни, который течет себе по большому
Синемаскопическому Экрану Неба, чуть додавить проект
не помешает.
Постигните это — и выиграйте бесплатное путешест-
вие на автобусе “шевроле” 1948 года, который заброшен во
дворе Пола Фостера.
У-у-у, в самом конце я намерен предложить вам подсла-
щенную кашку. И когда я научусь уважать разум соотечест-
венников? Разве мы все не братья и сестры?
— Ты не мне сестра! — орет Пол, запирая двери и окна
“шевроле” из опасения, что в него проберется хоть один
человек, встретит меня, или подхватит, или подберет — и
исчезнет! Да, исчезнет. Друзья, хоть наши возможности и
ограниченны, мы можем не только парить на крыльях Ве-
ликого Американского Орла (Трам-Барам, Федеральный
Монетный Двор выпускает еще один эйзенхауэровский
доллар), но и копаться в пыли, и якшаться с ползучим пар-
нем, который искусил Еву попробовать вкусности, запасен-
ные исключительно для обитателей планеты; какое-то вре-
мя мы тут побудем.
Вы тоже можете воспользоваться последним предло-
жением Распродажи. Пол Фостер говорит по этому поводу:
— Поверьте на слово, пришлите мне доллар, и я не дам
вам абсолютно ничего.
Чертовски здоровская сделка — если обе стороны не
подкачают.
КЕН КИЗИ, ПОЛ КРАССНЕР, КЕН БЭББС
и прочие ПРОКАЗНИКИ-картодержцы t
...та же банда, что доставила вам КИСЛОТНЫЙ ТЕСТ, ПОСЛЕДНЕЕ ПРИЛО-
ЖЕНИЕ к КАТАЛОГУ ВСЕЯ ЗЕМЛИ и то, что вы держите в руках в эту самую
минуту^готовит кв ы пуску первый официальный выпуск "ПЛЕВКА В ОКЕ-
АН"! ж ★ ★ Вы можете отложить экземпляр, ПОСЛАВ ОДИН СЕРЕБ-
И не забывайте (чтобы вы не думали, что меня ино-
гда сильно заносит) про то, что впереди нас ждет доба-
вочная безделица, исключительно осмысленное дополне-
ние, что освежающе увековечивает вылупление бабочки
свободного полета из ею же созданного кокона молчания.
А теперь я скажу “прощайте” — и оставлю вас разга-
дывать мой замысел наедине вот с этим, последним ло-
том Распродажи!
Добавочный Сюрприз
Января двенадцатое тысяча
девятьсот семидесятого
Многоуважаемый мистер Кен Кизи!
До нас и Литературной Фабрики дошли касаемые существа де-
ла сведения, кои, по нашему разумению, могла бы быть вам ин-
тересной, как вы есть источник королевских материалов. Ре-
дакционные Мы намерены просить повелительных вас
сочинить что-нибудь для наших страниц либо попросту снаб-
дить нас чем-то уже соделанным, дабы мы могли это что-то на-
печатать. Мы отдаем себе отчет в том, что предложение наше
звучит слишком просто для мудреного положения, в котором
пребывает ныне мир — правда же? С вашего позволения Мы
изложим причины, Наши соображения как они есть. Из-за то-
го, что некое поле с цветами должно однажды в июле опус-
теть, ночью в Центральном парке некто крадет у маленькой
девочки все ее зубы. Из-за того, что у стульев четыре и более
ножек, некоему ветру суждено вдуть черного жучка в води-
тельский глаз и изранить всех пассажиров. Из-за того, что ми-
крофоны суть единственные послания, дарованные нам мел-
кими богами, нам положено порой гулять всю ночь по улицам
или же учиться сидеть смирно и покойно. Чудовище в бледно-
лиловой шкатулке одолимо и часто молчаливо и нежно с теми,
кто угрожаем ему вымиранием. Как следствие, одни времена
года торжествуют, а другие неизбежно проваливаются, наблю-
даемые из окна, движущиеся подобно вам, едва любимый, с
пальцем на спусковом крючке...
851
Кен Кизи
Заметили, сколь ясна и здравомысленна бывает наша аргу-
ментация, пусть мы и опутаны с головы до ног окружающими
творческими стихиями? В силах ли кто-либо, спрашиваем Мы
вас, отвергнуть подобное предложение, презрев Причины та-
кого рода? Так вот же. Поскольку Мы уверены в том, что суме-
ли вас убедить, позвольте мне наделить вас простым сводом
инструкций, что придадут эксплуатации вашей новой игруш-
ки максимальные приятство и отраду. Пожалуйста, прочтите
их со тщанием, следуйте им веронеотступно — и в конце все бу-
дет Хорошо.
ИНСТРУКЦИИ
Настоятельно рекомендуется обстричь когти, чтоб они стали похо-
жи на ногти. Почтальон знает гораздо, гораздо больше, нежели
только ваше имя и адрес. Горящие колеса в небесах укажут вам на-
правление движений. Учитывайте шептанье осени в крыльях мира.
Сожгите всю свою одежду. Смените имя и лицо. Женитесь вновь на
женщине, которой ведомы пути пессимизма и отчаяния. Медленнее
и молчаливее внутрь и вкруг углов вашей жизни. Ваша жизнь есть
дыхание ядовитого газа, она предрешена. В полночь положите на
обочину сто тысяч врак и похороните всякую надежду, что лежит
в вашем доме. Сожгите дом. Придушите собаку. Прирежьте цветы,
растущие вдоль стены в убегающем свете вечера. Проедьтесъ в золо-
том экипаже по календарю всей своей мудрости и объявитесь в гас-
трономе пейзанином, что изготовляет глиняные горшки; было Вре-
мя, когда вы могли повернуть, но шанс давно упущен. Положите
голову на рельсы. Выверните себя наизнанку. Вы нажили слишком
много врагов. Мы расставили слишком много ловушек. Ваше сердце
взрывается в бездонной пропасти света. Ваши глаза, некогда осве-
щавшие каждые праздники всех времен года, навсегда вплавились в
содержимое черепа Ваши гноящиеся желания - цветущая вечность
в зеркале неба - это все, что вы оставили. Заберите себя домой.
И помните: мужики заработали сифилис, лишь когда начали
приходовать овец!
Искренне В.
Лоренс Гонсалес1 * *
1 Лоренс Гонсалес — американский редактор, журналист и писа-
тель. С 1970 г. его эссе появлялись в таких журналах, как “Харпере”,
“Роллинг Стоун”, “Плейбой”, “Нэшнл Джиографик Эдвенчер4 и мно-
гих других.
852
Добавочный сюрприз
20-е февраля
19 7 0
Itepp Кэинэх (гэльский, ср. Кеннет, ориг., легко обхватываемый,
удобный... ?): видите, что они со мной сделали? (Парень, ты сам.
во всем виноват. Что значит "они"?) Теперь я занесен в кате-
горию мелкого кегля на коробке с бланками отчетности. (Чет-
ности? Чиво?Как понять: бланки могут помочь от четности?)
Вопросцем-то энтим филозофы маялись мно-ого лет: как помочь
человеку, зараженному четностью? Иэхх... не канает четность,
погнали уже без нее.
Сдается мне, Кэинэх, что все, что я должен сказать после
фразы "свидимся, Зора"1, войдет в мои так называемые (Нет,
книги я не читаю. Язык — это чепуха. Что значит "язык — это
чепуха"? Бессмыслица. Видишь теперь, о чем я?) сочинения.
Вот почему (я начал петь блюзы) я посылаю вам несколько
страниц этих самых (Самых каких?) (Слушай, брат, мне эта
свалка на фиг не сдалась, я трипую) всего несколько страниц
этих самых сочинений (А потом я сочинил...) в надежде сильно
вас разозлить, чтобы вы засунули коровью лепешку в скромную
белую бандероль и послали ее мне по указанному адресу.
Некто (Кто? Кто?) сказал мне (Весь город говорит2), что
вы собрались приехать в Северо-Западный Университет3, где
пройдет что-то, что он (КТО) назвал "симпозиумом", который, по
мне, отдает законностью и нежностью, раз уж войны, говорят,
все закончились. Если это так, если вы на самом деле по той или
иной причине едете сюда, было бы здорово (Что в этом здоро-
вого? Нездоровый интерес!) (О, ты это имел в виду?), если бы
отведали энчилад в доме моей мамы (Что?) ...понимаете, сень-
ор, мама — хороший повар, и когда мой брательник возвращает-
ся из странствий, а он играет на саксофоне в Техасе, мы с ним
1 Имеется в виду американская чернокожая писательница Зора Нил
Херстон (1891-1960). Ее герои говорят на афроамериканском диа-
лекте, которому Гонсалес пытался подражать фразой ранее.
2 “Весь город говорит” — американская комедия 1951 г. с Кэри
Грантом в главной роли.
3 Северо-Западный Университет — учебное заведение, рас-
положенное в Ивенстоне и Чикаго, Иллиноис; основано в 1851 г.
853
Кен Кизи
вместе идем в гости к маме поесть enchiladas, у que guapo estan...
сото se dice?., ya que la casa se quema, calentemonos...1
И вот еще что: в город едет (бог знает зачем) Джойс Кэрол
Оутс2 (которую я не оскорблю из боязни, что она в каком-то ро-
де ваш друг), и ей теперь ничего не остается, кроме как отпра-
виться на прием к чувакам со врожденными перегибами лично-
сти, ботинки которых замаскированы огромными резиновыми
протезами ног, из-за чего люди думают, что они простые парни,
а где-то в это время хихикающий соседский мальчишка держит
их одежду и водит пальцами по загибам...
Однако, предпочтя Северо-Западному меня, она увидела бы
Бобби Блэнда3 в оррингтонской гостинице4 и выпила бы пива
вместо шампанского ("Курз", пиво в шампанских бутылках). Кро-
ме того, она, вероятно, позабыла дома "Мингуса, представляюще-
го Мингуса"5 (я что-то пропустил?) или "Сесила о Переходе"6.
Замыкая подозрительный круг (...), я упомяну кафе "белая
лошадь", где чисто готовят бутерброды с ветчиной. (Это что, ка-
талог? Нет, это телефонный справочник — Саймон и Шумахер
попросили меня написать предисловие к новому "Телефонному
справочнику Манхэттена", который будет издан в 1971 году.)
Мистер Драй, мой цирюльник и чистильщик, говорит, что ли-
тераторы — "сама предосторожность".
Кроме того, отправившись на прием в Северо-Западный, вы
рискуете не встретиться с Шрри Ньюфаундлендом, прославлен-
ным телохранителем более не легендарного К.Б. Фелпса (из
"Можно лишить "Салема" народ Нассали"7), былого члена знаме-
нитой авангардной электрической группы "Руди и Ренобопы".
1 Энчилад, и кто осмелится... как говорится... уж если дом горит, хоть
погреемся... (исп.)
2 Джойс Кэрол Оутс (р. 1938) — американская писательница, дра-
матург и поэтесса.
3 Бобби Блэнд (Роберт Кэлвин Блэнд, р. 1930) - американский
блюзовый и соул-певец.
4 Отель “Оррингтон” в Ивенстоне.
5 Чарльз Мингус (1922-1979) — американский джазовый музыкант,
выпустивший в 1960 г. альбом “Чарльз Мингус представляет Чарльза
Мингуса”.
6 Сесил Тейлор (Сесил Персиваль Тейлор, р. 1930) — американский
пианист и поэт.
7 Долгое время сигареты “Салем” рекламировались слоганом “Можно
лишить “Салема” народ... но “Салем” народа лишить нельзя!”.
854
Добавочный сюрприз
Таким образом (возможно, все это ложь), раз уж вы и так к
нам едете, найти меня можно (быстро в желтеющем) в моей
кранторе, вас ждет самый покойный прием и прочее. ("Заметки
о современной схеме официального приглашения", автор —
Снерол Селасног.)
ДОПОЛНИТЕЛЬНУЮ информацию вы найдете в Брит. Энцик-
лопедии. Бог знает что вы там найдете. Приемлемо ли создание
новых видов хаоса?
ИскреНерес,
Лоренс
10 марта 1970 года
Дорогой К2!
Я знаю, о чем вы думаете. Вот еще один набитый дерьмом во-
лан от Идальго-Мародера-Мексиканца-Максвелла. Ну что ж, посмо-
трите на потенциального неподдельного самозванца. Может
быть, я сторож брату своему, выдающий фальсификации за
письма Лоренса Гонсалеса, лишь бы вогнать вас в панику.
На самом деле мое подложное внимание привлек тот
факт, что на вас и на ваших ближних было наложено прокля-
тие замедленного действия, пробуждающее весьма редкую
хворь, которая превращает коровье молоко в масло до дости-
жения им вымени. Единственный способ развеять чары — на-
сытить бестий кормом “Пурина Чав-Чау” (иногда его называ-
ют “Завтраком времянеимущих” для СБИВШИХСЯ С НОГ) и
послать весь наличествующий литературный материал в жур-
нал “ТриЧетвертальник”1.
Богобоязненный христианин не допустит, чтобы его се-
мье был причинен вред, и не закроет глаза на предостереже-
ние подобных масштабов.
А сейчас, когда мы приперли вас к стенке, позвольте рас-
сказать короткий анекдот, который может в дальнейшем убе-
дить вас ДЕЙСТВОВАТЬ НЕМЕДЛЕННО.
1 Журнал “TriQuarterly” — национальный некоммерческий литератур-
но-художественный журнал, издающийся Университетом Северо-За-
пада с 1958 г.
Кен Кизи
вырежи и сохрани
Анекдот о Поп-Герое
Когда Лягушка Олден припрыгал в Зверьгород, было не до смеха. Бурый Дакотский Мишка, глядя ему вслед, вывернул шею и прирос к своим следам. Горная Овечка Далля думала, что ничего круче
Ваш не в Ингтоне,
Лоренс Гонсалес
она никогда не видала.
И хотя Олден не мог
заводить друзей (он был
одержим смертью),
каждый в городе взялся прыгать.
То был Распоследний Писк. Даже
Змей Цезарь запрыгнул в контору.
Олден сказал: “Квак”, —
и с досады ушел.
Корреспонденция
Дорогой не-редактор 1онсалес!
Плохой ты не-редактор. (вещает голос из черной дыры)
Хитрый, едкий, себе на уме и плохой, (голос почти бесцвет-
ный, может, с толикой смирения) И что хуже всего — заяд-
лый. Зачем бередить старое несчастное чудовище в затоп-
ленном подвале Франкенштейнова замка? Чего хорошего
можно добиться, увещеваниями вновь пробуждая монстра
к жизни, бросая ему наживку сочных ослепляющих слово-
сочетаний, играя на сердечных струнах благих намере-
ний? (На хуй намерения.) Деревенские холят свои вилы,
словно дозревшие ордена давней войны, и втихую мечта-
ют о том, как они снова нахлобучат серые фетровые шля-
пы и запалят факелы для еще одной прогулки в лесу:
“Шшшто? Кто-то опять выковырял старую козявку и он
живо вступил в ХАМЛ1? Вот черт! Сукин сын! Эй, Бернис,
где там плошка с керосином? Ага, этот блядский монстр
опять на свободе...”
Или: если деревенские и вправду изменились со времени
последней серии (я заметил мгновенную панораму детей
цветов с пальцами рогаткой), чего еще было ждать после
прошлогоднего чудовища, пожиравшего моль? А?
Нет ответа. Просто наживка, три умных письма, при-
творно балабочущих чтото с той стороны дыры — как сыр
1 Христианская ассоциация молодых людей—неполити-
ческая международная организация. Американское отделение осно-
вано в 1851 г. в Бостоне.
857 •
Кен Кизи
в мышеловке, как брошенная перчатка, как пизда на блюде,
как “ебатюшки!” эго, как похвала, как насмешка, как лю-
бовь. (шаткое шуршание из дыры, звук непроизвольного сглаты-
вания, желудочный ропот) А озон, которым я дышу? Боже,
брат, да ты ни перед чем не остановишься! (В отдалении со-
трясается железный лист, даря маняще-электронное обещание; в
ответ из дыры душераздирающе стонут) Подожди! Нет! Даже
чудовище — только человек. И вот что я сделаю: проведи в
дыру телефонный кабель 1-к-Ю... чтобы мне не надо было
выходить наружу... я не переживу очередной победы дере-
венских остолопов и их своры истеричных кабыздохов... я
останусь внутри и... пока по линии течет сок, и если ты
дашь мне слово, что тут не появится репортерская шобла-
ебла с фотовспышками и прочей дрянью... я расскажу тебе
историю.
Здорово, да? Может, еще косяк? Если тебя не затруд-
нит. Боже мой, смилостивься над моей душой: электричест-
во и дурь.
(из дыры вылетают с шипеньем искры и струйка дыма. Раз-
дается тяжелый кашель - словно от стального остова отдирают
морские желуди.)
Как насчет фотоальбома с девочками? Хм, (вдумчиво)
может ли чудовище допустить, что у него есть душа — он
ведь искусственный и все такое, (опять зовет) Или там
классная дрочекнижка, а? Бьюсь об заклад, за последние
двадцать лет издали несколько первосортных дрочекни-
жек; если ты вбросишь сюда классную дрочекнижку и уй-
дешь, я...
Но сначала история, да? Ладно. Но уговор дороже де-
нег. Когда я покончу с историей, ты приносишь хорошую
дрочекнижку, с картинками, если достанешь, а не то я вый-
ду как-нибудь ночью, найду тебя и вздрючу хорошенько,
ладно? Ладно.
Хорошо. Герой моей истории... секунду, только пере-
кручу потуже провода... это (неповоротливая трескучая маши-
нерия нехотя приходит в движение) это...
858
Добавочный сюрприз
ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НАУЧИЛ ВЕТЕР
ВДУВАТЬ СЕБЕ
Он был синоптик по профессии, и была у него жена с хо-
лодной и низкой областью давления, от которой падали
все барометры в радиусе десяти кварталов, и дурным запа-
хом изо рта в придачу... вот он и сбежал от женушки по-
дальше на природу, на холмогорье, куда жирные чавычи
несли с юга тепло, лежал, обнажась, на надувном матрасе
и говорил с ветерками на стеклооком закате, обнадежи-
вая их и подлизываясь к ним так, как умеют одни только
профессиональные метеорологи. В иной прекрасный
день он позволял ветрам уговорить себя. Беседа продол-
жалась, и приходившие к нему ветра неизбежно начали
умнеть. Они видели, сколь выгодны ему их скромные со-
брания; разве не справедливо было получить что-то вза-
мен? В общем, в один особенно прелестный день они по-
ставили ему ультиматум: если он не воздаст ветрам по
полной программе за те услуги, что они ему оказали, не
сносить ему головы.
— Вам это надо? — сказал он своим маленьким друзьям. —
Я не позволю компашке юных выскочек вертеть мной так,
как вертит старая область низкого давления у меня дома. Я
накачу на вас громом!
Но то была пустая угроза, о чем знали все причастные.
Прошло немного дней, и он вернулся на холмы с мольбами
и дарами, принес все — флюгеры, ветроуказатели, вырезав-
шие в небе длинные серебряные выемки, — но ветра на это
не купились.
— Так чего жеъы, блядь, хотите? — Он понимал, чего они
хотели, но не мог дать им прочухать, что в состоянии до-
ставить требуемое. — Ну же?
Но откуда им было знать? Он охмурил их, невинных
девственниц, искусством. Он вкрадчиво их обнадежил. Он
был компетентен. Его дело было — знать.
Несколько недель он пребывал в тупике. Даже пере-
стал ездить на холмы. И вот однажды летним вечером, ко-
гда он был дома и его жена горбилась в комнате, читая “По-
859
Кен Кизи
пулярную механику”1 и обгладывая холодную куриную нож-
ку, переговоры возобновились.
— Хм? — сказал он. Он сидел за столом и сверял прогно-
зы за неделю с тем, что случилось на самом деле, когда ощу-
тил контакт. — Хм, — сказал он еще раз; его жена встала и
прошла мимо.
— Приму ванну, — объявила она поверх хрящика, — ты
все равно просидишь весь вечер, хмыкая словно жаба. —
Она остановилась на мгновение, ожидая очередного “хм”,
но муж ее, казалось, забылся, будто услышал какой-то звук
за окном. Она бросила взгляд на застекленную дверь — су-
меречный двор был пуст и тих. — Угрюмая жаба, — сказала
она и возобновила путь в ванную.
Стоило ей закрыть за собой дверь и пустить воду, как
синоптик возложил руки на графики и прошептал:
— Добрый вечер? — Он замер, силясь услышать ответ,
но неподвижные занавески висели как влитые. — Слава бо-
гу, что ты пришел, — сказал он, глядя в окно. — Я сходил с
ума. Ты не представляешь... Ты какой из них? — Он не знал,
сможет ли отличить один ветерок от другого, и есть ли во-
обще разные ветра, или они все — лишь части, характерис-
тики единого целого. Он распознавал их лишь по обстоя-
тельствам встреч. — Ты — маленькая телка, что пахнула на
меня свежей люцерной в Бикон-Хилле — нет? Или ты — тот
раскрашенный малыш с роем пчел во рту? Э?
Занавески висели. Листья на сетках лежали не шелох-
нувшись. Возможно, он ошибся. Вздохнув, он опустил го-
лову. Его жена вернулась из ванной, завернувшись в поло-
тенце, абрикосовое, по краю которого были вышиты
маленькие белые снежинки. Он смотрел, как она идет мимо
него, и приготовился было опять вздохнуть, но тут — бам! —
застекленные двери расхлестнулись, и полотенце сорвало,
замотало туда и сюда, выдрало из яростного захвата женщи-
ны, обмотало вкруг ее лодыжек, а саму женщину повалило
на ковер словно огромный розовый шар. Онемевший си-
1 “Популярная механика” — американский научно-популярный
журнал, издающийся с 1902 г.
86о
Добавочный сюрприз
ноптик смотрел, как ветер распускает мокрые волосы его
жены, оказавшейся на полу. Смотрел, как ярость в ее взгля-
де уступает место похотливой неге — он и представить себе
не мог, что она на такую способна. По тому, как раздвину-
лись ее бедра, как возникала и исчезала огромная впадина,
обнажающая естество, синоптик заключил, что его дом
принял в тот вечер не маленькую телку и не зефир, но на-
стоящего вихрь-быка.
Вследствие чего забрезжило подозрение: возможно, все
его старые компаньоны с холмов были гомосексуальной
природы. Этот страх и явное наслаждение жены оконча-
тельно подорвали уже осыпающуюся уверенность в себе не-
счастного злочестивца. Высокое качество его погодных
трудов дало течь. Предсказаниям синоптика недоставало
обличения. Зрители, смотревшие его погодную программу,
были не в состоянии осознать, что именно в синоптике вну-
шает им отвращение; но и малейшей оплошности хватило,
чтоб они сурово потребовали его отставки. “А теперь — по-
нос на завтра...” — эта оплошность стала последней. Когда
он уведомил жену о наставшей безработице, она тут же с мо-
росящим намеком в голосе сказала, что на время кризиса
переберется в Чикаго, где поживет у сестры.
— Чикаго? — Он не мог поверить в то, что происходило;
все случилось так быстро.
— Точно так, — сказала она, призывая рукой спецов ме-
бельных перевозок... — Чикаго.
Он переехал в гостиницу. Потом — в гостиницу поде-
шевле. Его видели все реже и реже, в основном — во время
походов к еженедельному окошку безработицы или в апте-
ку, где он отоваривал дюжину рецептов в угоду осложнив-
шейся эмфиземе... спешащим от здания к зданию, в тяже-
лом черном пальто, которое он стал носить постоянно, в
любую погоду, окутывая воротником шею так, будто сра-
жался с бураном.
— Отчаянный случай, — такой диагноз выдал один из
немногих друзей синоптика; в подобных ситуациях луч-
ше всего отпустить человека плыть к своему дрянному
861
Кен Кизи
концу с максимально возможной скоростью. Изгой и ве-
тошь; поставим на нем крест. Но у ветров судьбы всегда
есть пара тузов в рукаве для изгоев — чтоб не расслабля-
лись.
Был декабрьский полдень, небо походило на холод-
ную смазку. Зажав в тощей руке ворох рецептов, точно они
назначались в дар другому скелету, наш экс-синоптик
скользил вдоль бетонных конструкций, и тут его ослепила
летающая спортивная страница. С визгом вцепившись в
застлавший ему глаза газетный лист, он выбежал прямо на
проезжую часть и был сбит микроавтобусом “фольксваген”
с номерами Иллинойса. Спортивная страница отшелуши-
лась, и он увидел через анестетическую пелену преждевре-
менно состарившееся лицо своей жены. Ее глаза сияли, го-
лос дрожал; она молила о прощении и вопрошала, не
может ли, не соблаговолит ли он разрешить ей о нем забо-
титься хотя бы до момента, когда он опять сможет ходить,
Боже мой, пожалуйста).
Синоптик скосил глаза к переносице, чтобы прояснить
сознание, с толикой былой выправки оценил знаки — ниче-
го не спрашивая — и сделал прогноз:
— Не знаю, сможешь ты или нет. У тебя есть деньги?
Немного. И “фольксваген”. Но она может работать!
Ночами! Отдав долг услужения днем, ночью она может ра-
ботать на консервной фабрике. И еще — он заметил, что ее
голова то и дело дергается, а глаза ловят каждое движение
тени за больничным окном — быть может, будет лучше, ес-
ли они станут жить в одной квартире? Из экономии? Пока
он не встанет на ноги?
— Попробуем денек-другой, там и решим, — ответил он
и стал держать ее на расстоянии ради остатка былых отно-
шений.
О Чикаго они больше не спорили. Разве что время от
времени, сидя на крыльце, возможно с чашей горячего
промасленного попкорна на укрытых одеялом коленях, и
зная, что жена поблизости, он задумчиво произносил не-
сколько слов.
862
Добавочный сюрприз
— Чикаго, — говорил он будто себе самому, — должно
быть, классный город. Надо будет подбить подружку, что-
бы как-нибудь меня туда прокатила.
Мораль? В условиях сделки об этом ничего не сказано, но
я, так и быть, подброшу мораль за еще один косяк, вот так,
молодчина... (из дыры опять дымит, слышно почесывание) ну
вот, мораль в том, что я знал: этому парню надо было в пер-
вую очередь держаться от ветра подальше, потому что вы
же сами видите: на любом авеню куда ни глянь — всюду ста-
рые седовласые пердуны соревнуются, кто пожестче бро-
сится под машину или на вилы, и все тропы заминированы,
кроме подождите и займите мое место в очередь на бойню
ясно? Идите уже, убирайтесь с миром, и дрочекнижку може-
те не приносить, писем будет достаточно...
(из дыры идет дым, там тишина судорожно стискивает че-
люсти, и сердечно ваш,
Кен Кизи