]вДРЛ.ИЯ

1988

Виталий СИНЕНКО
Виталий СИНЕНКО родил-
ся в 1950 году в городе Харь-
кове. Закончил факультет
журналистики Белорусского
государственного универси-
тета имени В. И. Ленина.
Работал в редакциях газет
«Гомельская правда», «Со-
ветская Белоруссия», собко-
ром «Комсомольской прав
ды» по Белорусской ССР

В настоящее время аспи-
рант Академии обществен-
ных наук при ЦК КПСС.

«Вышинки»—первая книга
молодого автора.

Есть в Белоруссии, в юго-за-
падной части ее, окаймленный
полноводными реками с древни-
ми языческими названиями —
Проня, Гарынь, Ясельда, При-
пять, Птичь — удивительный
уголок — Полесье.

Первая повесть Виталия Си
ненко «Вышинки»— не о самой
показательной полесской дерев-
не, а о той, которую еще недавно
принято было называть «не-
перспективной». Один из героев
повести, Ленька Трофимчук,
недавний воин, а теперь строи
тель молодого северного посел-
ка, приехал с другом на побыв-✓
ку в родную деревню. Мать,
друзья, первая любовь, до боли
знакомые голоса и запахи род-
ной земли, проблемы, которые
волнуют живущих на ней лю-
дей, постепенно рождают в ду-
ше сомнения — ту ли дорогу он
выбрал?

Свое место в жизни ищут и
другие герои повести. И поиск
этот непрост — он требует силы
воли, а порой и нелегких реше-
ний.

Виталий Синенко, мне кажет
ся, довольно точно чувствует
характеры молодых героев, по-
казывает их светлыми, роман-
тическими, жизнеактивными.

Хочется пожелать молодому
прозаику успехов на этом нелег-
ком поприще.

Геннадии ПАШКОВ,
лауреат премии
комсомола Белоруссии
О 7104 А Я
]ВАР4ИЯ

1988

Виталий
Синенко

Вышинки

Повесть

Москва
«Молодая гвардия»
1988
Художник Генрих КОМАРОВ

Адрес редакции: 125015, Москва, А-15, Новодмитровская ул., д. 5 а.

(g) Издательско-полиграфическое объединение ЦК ВЛКСМ «Молодая
гвардия»

Библиотека журнала ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия», 1988 г.
32 (348)

Выпуск в «Библиотеке журнала ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия»
приравнивается к журнальной публикации.
вышинки

Поезд подошел к перрону. Ленька увидел мать. Она стояла
с краю, у густых кустов жасмина — невысокая, худенькая, в ко-
ричневой кофте и цветастом платке.

— Встречает! — улыбнулся Косте Ленька.— Давай чемодан...
Ребята взяли чемоданы, рюкзаки, сумки, вышли на перрон.
Антонина Ивановна подбежала к сыну, взглянула в лицо.
Ленька вытянулся за время службы, возмужал — уже не тот
мальчишка, подстриженный наголо, которого отправляла слу-
жить. Да и друг его тоже под стать — высокий, плечистый.
«Таких кавалеров в деревню приведу»,— с удовольствием поду-
мала Антонина Ивановна.

Они пошли по узкой просеке, между чахловатых сосенок лесо-
посадки.

— Здоровье-то как, мама? — В голосе сына забота, застыв-
шие тревога и ожидание.

— Какое, Ленечка, здоровье. Ноги стали болеть. Уж и боюсь,
как откажут. Днем еще ничего, тупаешь-тупаешь — расходишь-
ся, а ночью хоть криком кричи. А то еще воспаление легких
весной подкосило. Коровники старые, свистят ветром со всех
сторон. С месяц пролежала. Спасибо Никодиму Леонтьевичу
да Пелагее его — почти каждый день приходили. Они меня не
забывают.

— Ты, мама, больше так не делай,— Ленька говорил насу-
пив брови и глядя перед собой.— Заболеешь или другие какие
неприятности — сразу телеграфируй. А то так мне еще хуже.
Мысли всякие...

— Хорошо, Ленечка, хорошо, напишу чуть что,— пообещала
Антонина Ивановна и, помолчав, добавила: — Председатель-то
у нас новый. Петр Макарович совсем съехал. Морошка последнее
время всем заправляет. Такой командир, боже ж ты мой...

— Председатели меняются, да толку не видно,— с досадой
поморщился Ленька.— А этот хоть откуда?

— Не наш, приезжий. Тяжко ему, бедному. Развалил дела
Петр Макарович... А этот, Ольховский, пришел, БАМ сразу за-
теял.

— Что затеял? — не понял Леня.

— Да БАМ, говорю,— улыбнулась Антонина Ивановна.— Это
у нас так прозвали. БАМ да БАМ. Коровники совсем, я говори-
ла, прохудились, зимой снег, весной, как развезет, вконец под-
плываем, да и дует. Латали, латали, да мало толку. Вот новую
ферму и строят.

— Ребята как? Про Веру Тихонову в «Комсомолке» читал.
Всем показывал, вот какая землячка у меня!

Повсюду гремит дивчина,— согласно кивнула Антонина
Ивановна.— Как кончила школу, в город подалась. Мужа там
нашла. Ребеночек у них. А с жильем не выходило, вот в Дворец,
в «Знамя Победы», и подались втроем. Она на комплексе устрои-
лась, а муж, сам городской хлопчик, институт по спорту кончил,
физкультурниками командует. Квартира у них, сынок в садике,
чего еще — живи...

— Мне как раз к ним туда в деревню проскочить надо,—
заметил Ленька.— Навещу Веру. В тайге земляка встретил. Жена
его в Дворце — передал ей кое-что.

— А кто такой? Может, я знаю?
— Кабик фамилия. Бурильщик, нефть ищет. Случайно позна-
комились. Как узнал, что я из этих мест, лучшим другом стал.

Костя, за все время не проронивший ни слова, улыбнулся,
но на душе у него было нерадостно.

Еще в поезде он изо всех сил убеждал себя, что Татьяны
на вокзале не будет — деревня не город, не поедет девушка
сама встречать, по сути, чужого, незнакомого парня. Однако
в глубине души верил и очень хотел, чтобы Татьяна переступи-
ла через условности. Да и какой же он ей чужой и незнакомый?!

Леня покосился на друга, секунду помолчал, поинтересовался
у матери:

— Скажи, мама, как моя школьная подруга, Таня Веселов-
ская, поживает?

— А что, дивчинка пригожая и работящая,— сразу разгадала
затеянную сыном игру Антонина Ивановна. Краем уха она слы-
шала, что младшая Веселовская переписывается с Лениным
другом. Почувствовала, как напрягся Костя, когда заговорили
о Тане.

— Жениха не нашла себе? — спросил Ленька.

— Какие, Леня, в деревне женихи,— вздохнула Антонина
Ивановна.— Чуть на ноги встал, и нет его — сдуло. Поразбежа-
лись хлопчики кто куда. Да и кому охота мух наших кормить.
Бабы болтали, правда, что в городе ее мать ухажера ей выгля-
дела. На машине к ним приезжал...

— А ты говоришь — не нашла,— насторожился Ленька.

— По девке не видно, чтоб сердечко загорелось,— мать мах-
нула рукой.— А вот на почту по три раза на день бегает.
Солдат ей, сказывают, пишет. Не он ли? — Антонина Ивановна,
улыбнувшись, кивнула в сторону Кости.

— Да нет, не он! — усмехнулся Ленька.— Ей рыжий пишет,
а этот почти блондин.

— Не знаю, сгодится ли рыжий, а Костя кавалер был бы
в самый раз,— ответила Антонина Ивановна.

Впереди открылись Вышинки.

Дорога потянулась вверх. Разномастные заборы с двух сто-
рон, дома и тяжелые, усыпанные плодами ветки.

Поднявшись в гору, вышли на широкую и прямую улицу —
главную в деревне. Правое ее крыло упирается в бывшую церк-
вушку, левое тянется далеко вниз, в конец деревни. Повернули
вправо. Отсюда церковь больше смахивает на развалины старин-
ного замка. Без привычных куполов, крепкостенная, выщерблен-
ные оконные проемы в два этажа кажутся бойницами. Чем бли-
же, тем заметнее и красный кирпич под облупленной штукатур-
кой, и пожеванный временем угол, и бок с рваной дырой, остав-
шейся с войны, через которую голубеет лоскут неба.

Забросили церковь еще до войны. Мало кто и помнил ее дей-
ствующей. Но до Ефрема Трофимчука — Ленькиного отца — в
этой стороне никто не селился. Может, причина в неудобстве
для огородов — склон здесь самый крутой или близость развалин
пугала, но дома ставили ниже, налево от проулка, который
являлся как бы главными воротами в деревню. В них и вошел
тридцать с лишком лет назад Ефрем Трофимчук, человек не
местный, обожженный на войне, но сохранивший в огне и дыму
пожелтевшую карточку своей Антонины...

Свадьбу сыграли шумную, хоть и небогато было на столе.
Жить стали в тесной, вросшей в землю хатке родителей Антони-
ны. Но еще на свадьбе высказался Ефрем перед всеми, что наме-
рен строиться и непременно на обрыве, около полуразваленной
церкви.

На второй или третий день пришел он на обрыв и ахнул —
такая вокруг красота! Кажется, над всем, как птица, паришь —
внизу выгнулась река, опоясав золотой, сверкающей на солнце
оправой густой малахит дубовой рощи. Простор — задохнуться
можно. Заливной луг разлегся мягким пуховым одеялом. Облака
прямо над тобой, так, кажется, и зацепятся за островерхую ма-
кушку звонницы. И развалины совсем не мрачные. А увидел
в стене пробоину, и даже чем-то родственной бывшая церквушка
стала: «Тоже, вишь, раненая, да в бок навылет, а ничего, стоят
стены...»

Строил Ефрем не наспех и не на один день. В общем-то, по-
слевоенная улица выглядела мрачноватой, не до нарядов ей было,
лепили поскорее да попроще. Оно и понятно. Вышли только что
из землянок люди — иметь бы тепло да крышу над головой — и
то радость.
Ефрем спал совсем мало — откуда и силы брались: с рас-
света еще до работы в колхозе взвизгивала пила во дворе, сту-
чал топор и после — пока темнота не сползет с реки, не закроет
все начисто. Дом вырастал просторный, на загляденье всем, окна-
ми на улицу, а перед окнами палисадник, где задумал посадить
три березки и разбить цветник. Ночами строгал, пилил, разукра-
шивал затейливыми узорами и наличники, и фронтон, и калитку.

От дома Трофимчуков пошла застраиваться и правая часть
деревни. С легкой руки Ефрема весной против дворов зазеленели
тоненькие березки, липы, дубки, тополя. Саженцы брали в дуб-
раве — бывшем княжеском парке. Разукрасились замысловатой
резьбой и многие хаты. «Ефремовой горой* уже давно, еще при
жизни Ленькиного отца назвали эту правую, самую высокую
часть деревни.

К дому подошли молча — мать уже жила предстоящими хло-
потами, ребят занимали свои мысли. Вдруг Ленька вздрогнул: их
двор насквозь светился через упавшие два пролета забора. Один
пролет лежал навзничь, доски черные, грязные, видно, по нему
уже давно ходили, второй выгнулся дугой, одним концом чудом
удерживаясь на надломившейся подпорке. С улицы видно, как
облупилась, торчит струпьями вздувшаяся на окнах и веранде
краска.

Мать сняла замок, открыла дверь в дом. Все вместе прошли
через веранду, кухню в просторный, светлый зал. Но грустная
картина, увиденная во дворе, сковала, не хотела отпускать.
Ленька молча осмотрелся и вдруг, будто что-то вспомнив, за-
спешил, засуетился:

— Посмотри лучше, мама, что привез тебе из тайги.

Он быстро потащил на середину комнаты рюкзак, потом чемо-
дан, который и взгромоздил на край стола. На свет появились
меховой тулупчик, унты, теплые рукавицы, пимы.

Антонина Ивановна удивлялась, охала, а в Леньке сладко
отзывалось каждое ее восклицание. В последнюю очередь раз-
вязал пятнистую, широченную оленью шкуру. Блеснул, заиграл
хорошо выделанный серебристый густой мех.
— Ой, куда ж красоту такую?! — Мать всплеснула руками.

— Около кровати бросишь — полкомнаты займет. Зимой хо-
дить босиком не холодно и смотрится красиво. В городе за этим,
ого, как гоняются,— Ленька почувствовал, что на душе полегча-
ло. Поглаживая шкуру, сказал с достоинством и неторопливо: —
Тебя, мать, всю в меха одену и деньги присылать буду. На Север
не на экскурсию подались, там людей с руками и головой при-
мечают. Не ленись только: ни заработком, ни почетом не
обойдут.

Костя тоже посветлел лицом:

— О нас, знаете, как в местной газете писали? Цитирую:
«Бывшие сержанты Трофимчук и Застебин исключительно голод-
ные к работе!»

— Точно,— подтвердил, улыбаясь, и Ленька.

— Ох, видно яс не только к работе,— заторопилась мать на
кухню.— Завтракать-то пора...

— За Татьяной жми,— нетерпеливым шепотом напомнил
Костя, как только вышла Антонина Ивановна.

— Не суетись,— осадил друга Ленька.— Перед девушкой
надо предстать начищенным, наглаженным, надраенным. К то-
му же стол еще не сервирован. Пятнадцать минут даю тебе и
матери на полную боевую готовность.

Во дворе хлопнула калитка, зазвенел голос дядьки Никоди-
ма. Ленька уже привык, что всегда — радость или беда у них в
доме — первым явится Никодим Клопоток. Он представил, как
стремительно движется Никодим Леонтьевич по двору, как ясно
и по-доброму светятся из-под нависших бровей голубые, глубоко
посаженные глаза. От этого света всегда почему-то становилось
хорошо и спокойно.

В школе Ленька крепко дружил с сыном дядьки Никодима —
Гешкой Гусем. Но после десятилетки Гешка сразу укатил в го-
род, устроился там на заводе, а Ленька до армии работал в кол-
хозе — дружба как-то поостыла, разные их захватили заботы, но
главное, что отталкивало Леньку, не давало с прежним нетерпе-
нием спешить к другу, это то, что в голосе, манерах Гуся стало
проклевываться какое-то превосходство, будто, уехав из дома
в город, он сразу стал в чем-то выше и значительнее Леньки.
От этого, конечно, самолюбие страдало, в отношениях исчезла
прежняя легкость и искренность...

— Клянусь богом, Ленька приехал,— маленькое, морщинистее
лицо дядьки Никодима все сияло, расплывалось в доброй улыбке.
Был он в длинном, до пят, брезентовом балахоне, зимней шапке
с потрескавшимся кожаным верхом, в руке держал скрученный
кнут.

— Ну солдат, хорош, хоро-ош! — Дядька задрал голову,
снизу вверх смотрел на Леньку, и столько в его взгляде было
радости и расположения, что Леня не удержался, крепко, как
родного, обнял его, почувствовав через брезент, какая у дядьки
узкая и худая спина.

— Ну-ну,— Никодим Леонтьевич отвернулся, смахнул навер-
нувшуюся слезинку и пошел к дому впереди Леньки, цепляясь
своим шуршащим плащом о двери, ввалился в комнату и в нере-
шительности застыл у порога, шаркая сапогами о половики.

— Доброго здоровьичка, Антонина.

— Здравствуй, Леонтьевич,— приветливо отозвалась из кух-
ни мать.— Чего ж на пороге, проходь в дом.

— Думаю вот, сапоги скинуть...— замялся дядька Никодим.

— Проходь, проходь,— уже более решительно потребовала
Антонина Ивановна, на секунду выглянув из кухни.— Не беспо-
койся.

— Ты, Антонина, человек! — Никодим Леонтьевич повесил
плащ на гвоздь, подошел к зеркалу, пригладил жиденькие во-
лосы. К нему вновь вернулась обычная оживленность.

— Долго, солдат, не заявлялся! — назидательно заметил
дядька.

— Нельзя было раньше. Участок дороги — десять километров
сдавали, и министр из Москвы приезжал, просил и дальше не
подкачать.

— Сурьезная, видать, дорога, коли министры не забывают.
I — Да уж куда серьезней...

/ Ленька физически, всем телом, каждой мышцей ощущал при-
ятную расслабленность. Ему хорошо было вот так сидеть на не-
привычно мягком диване, чувствовать в себе силу и уверенность,
вести на равных разговор с земляком, близким другом отца,
прочитывая в его голосе, взгляде, словах уважение и самые
добрые чувства к себе.

— Генка как? Вот бы встретиться! Светлана с Сергеем?

— Ай! — махнул рукой дядька.— Генке-то что сделается?
В городе. Совсем разбаловался. А Светка здесь. Разводиться
удумали.

— Как?! — почти крикнул Ленька.

— А вот так...

Неожиданная новость ошарашила.

— Может, не все у них так серьезно, как вам кажется, а,
Никодим Леонтьевич? — Ленька вскочил с дивана.— Поссорились,
помирятся...

Дядька махнул рукой:

— Расскажи лучше, малец, как там жизнь в тайге твоей?

Из спальни, держа на весу ремнем вниз выглаженные брюки,
появился Костя.

Дядька Никодим вскинул брови, моментальным, цепким взгля-
дом окинул незнакомца.

— А это ж кто такой будет?

— Знакомьтесь, Никодим Леонтьевич. Друг мой. Вместе слу-
жили, сейчас работаем,— сдержанно и серьезно представил Костю
Ленька.

— Добавь, генерал-майор запаса,— не приняв серьезный Лень-
кин тон, улыбнулся Костя.

— Енералу без пуза не положено,— дядька Никодим оживил-
ся.— А вы, гляжу, им пока что не обзавелись.

— Так уж получилось,— махнул рукой Костя.

— Ладно, вы тут поговорите, а я сейчас,— вдруг заторопился
Ленька.

Дядька Никодим тем временем подошел к столу, заваленно-
му подарками, с пониманием пощупал пальцами мех.

— Охота, гляжу, славная в тех краях, истинный бог, слав-
ная... Раньше и у нас зверья всякого поболей водилось. Куда
только все и девалось.

— Браконьер повыбил,— старательно причесываясь у зерка-
ла, ухмыльнувшись, заметил Костя.

— С браконьером-то еще б жили не тужили,— покачал се-
дой головой дядька Никодим.— У нас тут охотник с царем в го-
лове. Видал, как с самолетов вредителей на полях травят? На
лес попадает, а она, химия, не кажной полезной твари по душе.
А мелиорация? Одно лечим — другое калечим. Эхе-хе. Уже па-
стухам не тот разворот. Трава сохнет. Не везде скотину пого-
нишь...

Во дворе громко хлопнула калитка. Костя, улыбнувшись Ни-
кодиму Леонтьевичу, стремглав вылетел из комнаты. Он хотел на
улице перехватить Татьяну, сказать ей какие-то первые слова без
лишних свидетелей. Но вытянувшееся от огорчения Ленькино
лицо явно говорило, что встреча откладывается.

— Ты понимаешь, уехала куда-то дня три назад Татьяна
вместе с Алисой Михайловной. Говорят, шли вдвоем с чемо-
даном.

— Куда уехала?

— В том-то и дело, что никто не знает. Татьяна взяла от-
пуск, а мать отпросилась на несколько дней. Отец в команди-
ровке. Может, письмо твое не дошло?

— Может...— растерянно пожал плечами Костик.— Ладно,
подождем...

А стол уже был заставлен тарелками с голубцами, грибами,
разносолами, салатами и закусками.

— Ну и наготовила! — улыбнулся дядька Никодим.

— Ешьте, ешьте! — встрепенулась Антонина Ивановна.

Отобедав, ребята вышли во двор. Солнце ослепило. Сохра-
нившаяся местами зелень, умытая ночным дождем, дышала све-
жестью, воздух, еще не до конца прогретый, приятно холодил
лицо, шею.

Леня осмотрел все вокруг. Неожиданно увидел оторванные
доски забора. Хотел пройти вперед, но зацепился за конец ржа-
вого, с разорванными краями желоба. Он змеей изогнулся уже
в кустах. Торчал один сплюснутый краешек.

— Ты, Костя... это, давай отдыхай, если хочешь. А я займусь
тут кое-чем...

— Днем сон тяжелый, во вред,— чутко уловив причину не-
ожиданной перемены в Ленькином настроении, сощурился Ко-
стя.— Пойду переоденусь.

— В колодце живая водица у нас,— расплылся в благодар-
ной улыбке Ленька.— Увидишь, сполоснемся и как огурчики!

Колодец когда-то выкопал тоже отец. Соорудил его высту-
пом в огород. Хотя и земли со своего участка отнял, но зато
улицу колодец не портил, не выпирал боком из общей ровной
линии. Колодец всегда был с тщательно смазанным воротом,
крышкой, звонким, окованным по бокам ведром. Сейчас деревян-
ный сруб почернел, подгнил, ворот расхлябался, крышки совсем
не было, только покореженная железная завеса болталась на
одном гвозде. Далеко внизу в светлом круге отражались ветви
деревьев, ведро и два темных силуэта.

Ленька оперся о край скользкого, густо поросшего внутри
и снаружи по краям зеленым мхом сруба, заметил деловито:

— Нам бы за сегодня забор закончить да колодец подправить.
Доски есть. Жердей бы где-то раздобыть.

— А чего думать,— махнул рукой Костик.— Чудак. Ферма
ведь у вас строится? Найдем там чего захочешь.

Ленька обрадовался идее:

— Заодно посмотрим, что это за штука...

Он сбегал в сад, натрусил яблок, вышел с оттопыренными
карманами.

Жара разлилась по деревне. Дорога твердая, укатанная, но
сверху припушена слоем пыли. Мягкая, податливая корочка раз-
летается под ногами, оставляя сзади легкое облако.

По пути заглянули к Веселовским. Калитка была незапер-
та. Ленька это уже знал по первому своему визиту. От калитки
дорожка из квадратных плит, с двух сторон ее живым заборчи-
ком цветы — хризантемы, астры, георгины. Двор ухоженный.
Ничего лишнего, никаких привычных в крестьянских дворах
хозяйственных построек. Окна большие со ставнями.

— А вон там светелка твоей принцессы,— торжественно ука-
зал Леня на крайнее слева окно, до половины закрытое голу-
бой шторой.

Подергав на всякий случай двери, огорченные ребята пошли
со двора.
Новая ферма вырастала сразу за деревней, в чистом поле.
Высились груды кирпича, повсюду разбросаны железобетонные
плиты, трубы, опалубка, на деревянном настиле взялся камнем
неиспользованный бетон. А над всем мертвая тишина...

Из-за прорабской появился незнакомый старик — сторож с
одностволкой за плечами.

— На охоту, дядя? — Костя блеснул зубами.

— Не ведаю, кто здесь на охоте, вы или я,— попыхивая
цигаркой, проговорил сторож: — Кто такие?

— Ревизоры из треста,— кивнул Константин.— Проверяем
готовность объекта к осенне-зимнему сезону. Бригадиру привет
привезли. Где он, кстати?

— Балаболки, а не ревизоры,— старик внимательно взгля-
нул на парня.— Служивые как будто? Глаз у меня на вашего
брата... Коли на работу проситься, то подскажу, куды идти.

— Да нет, работаем уже,— сдержанно вступил в разговор
Ленька.— Серебрянка, не слышали про такую стройку?

— Не слыхал,— качнул головой сторож,— много сейчас
строют.

— Это точно! — Ленька вытащил из-за пазухи яблоки, уго-
стил сторожа.

— Ну, чего надобно, бойцы? Вижу, не просто так шебаршите
тут,— старик почему-то определил за главного Леньку, к нему
и обратился.

— Нам бы пару жердей. Забор вот матери нужно подправить.

— Такое добро найдется. Чего ж, матке помочь надо...

Он подвел ребят к горе досок, щитов, опалубки.

— Пошурудите тут. Дерево еще годное...

Парни отобрали нужный материал. Поблагодарили сторожа.

На месте, прикинув предстоящую на день работу, Ленька
решил сразу заняться колодцем: главное, ворот подправить,
крышку навесить. Костя взялся за забор, время от времени
призывая на помощь и друга. Звенела пила, далеко вокруг раз-
носился перестук молотков. Подходили то одна, то другая сосед-
ки, здоровались, нахваливали парней. Леньке особенно были
приятны добрые слова женщин, изо всех сил старался, чтобы
колодец вышел не хуже, чем был при отце.
На разговор прервались лишь один раз, когда лихо, с ши-
ком подкатил на тракторе Сергей Нагорняк — зять дядьки Нико-
дима. Он резко тормознул, не сворачивая в сторону, оставил
трактор прямо на дороге, выскочил из кабинки, поздоровался,
деловито расспросил о службе, о работе, поинтересовался пла-
нами. Когда он наконец исчерпал свои вопросы, настал черед
Леньки. Начал он осторожно и издалека.

— Вы когда уехали в Ленинград жить, многие здесь завидо-
вали. Бумбиха особенно. Все повторяла: «Области им мало...
Дерибасовскую им подавай».

— Невский проспект,— поправил Сергей и усмехнулся.

— Я ей объяснял...

— У нас с Бумбихой ста-а-арая любовь,— протянул Сергей.—
А в Ленинграде пожили мы...

— Чего ж вернулся?! — От напряжения голос Леньки осел.
Вопрос этот давно не давал ему покоя.

*— Вот так, вернулся,— вздохнул Сергей.— Все у нас там
было. В малосемейку поселили. Город — красавец, кто этого но
знает. На заводе народ нормальный. На театры, музеи Светка,
как голодная, накинулась. Меня повсюду с собой таскала. Тоже
приохотился.

— Так что же?! — нетерпеливо и удивленно дернул плечом
Ленька.

— Не объяснишь сразу,— Сергей опустил голову.— Понима-
ешь, Леня, как болезнь какая-то, давит меня город, сжимает, буд-
то в погребе сижу. Среди людей, на улице, а как в погребе.

— Не привык, может?

— Мне ребята другое говорили — комплексуешь, это когда
неполноценность свою чувствуешь. Ерунда: никого и ничего я
там не боялся и не стеснялся. И хуже других себя не считал.
Только увижу трактор на улице, так за рычаги, кажется бы, и
вскочил. И поля наши перед глазами. Наваждение какое-то.
Ладно. Пора мне, брат...

Трактор резко сорвался с места. Ленька вспомнил, что дядька
Никодим говорил о неладах в семье Нагорняков, видел через
заднее стекло напряженный затылок Сергея и уже жалел, что
полез с ненужными сейчас расспросами.
До вечера они закончили забор. Былой ухоженностью встре-
чал подходивших за водой соседок колодец. Стали собирать
яблоки. Часть сложили на зиму в ящики, аккуратно переклады-
вая каждый рядочек свежим, душистым сеном, навалили горку
в сарае для компотов и сока. Пошли мыть руки, когда зажглись
светом окна и Антонина Ивановна, безуспешно пытавшаяся за-
гнать их в дом, не на шутку рассердилась.

В комнате уже собрались гости. Пришли одни женщины:
родная Ленькина тетка Хадосья, подруга матери по ферме Ганна
Зыбина, Марыля Подсосонная, Устинья Гурьянова.

Среди громкоголосых, веселых женщин только девяностолст-
няя бабушка Груня молчала. Она тихо сидела в углу на кровати,
подрагивая головой, и глядела чуть притухшим взглядом на
Леньку. Он обрадовался, увидев ее, нагнулся, обнял щуплое, вы-
сохшее тело. Бабушка Груня трижды поцеловала его, перекре-
стила, прошептала:

— Унучачак ты мой дорогой, то ж и помру скоро, да поба-
чила хотя ж и то слава богу...

— Чего, бабушка, помирать. Вы еще сто лет жить будете,—
бодро произнес Ленька.

— Унучачак ты мой. Сколько жить можно? Всех пережи-
ла...— Баба Груня все это проговорила нараспев. Утомившись,
умолкла.

Подходили женщины, обращались к Леньке, присаживались
на минутку, потом снова бежали хлопотать на кухню, к столу.

Всех их знал Ленька, как говорится, с пеленок, от неко-
торых, особенно от тетки Хадосьи и перепадало на орехи. Но
сейчас он вдруг остро ощутил перемену, будто что-то смести-
лось во времени, разделявшем его с этими женщинами. Обраща-
лись, спрашивали, шутили уже не с мальчишкой, каким он при-
вык себя в подобных случаях чувствовать, а на равных, без
взрослого покровительственного тона и снисхождения. Наоборот,
слышались уважительные нотки, будто уже он, Ленька, в чем-то
обогнал, стал выше, сильнее их.

Как всегда, суетилась, летала от плиты к столу, усажива-
ла гостей мать.

— Слышь, Антонина! Не пустим мы твоих хлопцев никуда
с деревни. Заженим, и дело с концом,— сказала тетка Хадосья.

— И-и-их, в наш колхоз молодежь не заманишь,— махнула
рукой Устинья Гурьянова.— То ж не Дворец. Туда ужо ж и за-
хочешь, так не всякого и возьмут. Тихонова Верка вон полсве-
та объехала. На комплексе в белых халатиках, как докторши,
смену отработали, и хошь в кино, хошь в ресторан. Бассейн
соорудили. Два выходных — красота!

Ленька прислушался внимательнее, с невольной ревностью
подумал: «Опять этот Дворец».

— Бетон у их, зато чистота,— заметила тетка Хадосья.—
Наш новый председатель, спасибо ему, тоже за это дело крепко
взялся.

— Ой, что я вам расскажу, бабы,— со смехом замахала рука-
ми Марыля Подсосонная. Все повернулись к ней, с улыбками
и явным интересом притихли. Марыля рассказывать умела.

— Сажали мы с мужиком картоплю. А он в тот день, пара-
зит, с хаты уже было намылился, да я стоп. С таким хозяином,
говорю, без бульбы останешься. Дочка с невесткою с города как
раз приехали. И вам, думаю, голубушки, развлеченьице. Только-
только десяток прогонок прошли, гляжу, стоят двое в галстуках.
Так меня всю и затрясло: за им, видно, думаю. А терпению
конец пришел. Насмерть стану, сама себе говорю, а мужика не
пущу со двора, пока всю бульбу не уладим. Подхо-одят, а Иван
мой цветет, про работу уж и позабыл, навстречу аж Вприпрыжку.
Один длинный, тощий, в очках, корреспондентом назвался:
«Вот,— грит,— побеседовать надо с Иваном Петровичем, передо-
виком-распередовиком».— Марыля под одобрительный смешок
передразнила корреспондента.— Послушала я его, а в груди ки-
пит — снова день побоку. И говорю: «Начальники вы хорошие.
Только огород некогда посадить. Сильно мужик обчественник
стал большой. К вечеру, коли глаза не зальет, милости просим».
Иван натопырился, как индюк, замычал что-то. Корреспондент
тот ресницами захлопал, а друг его, мужчина пониже, да поух-
ватистей, смеется: «Ничего, молодичка, пока муж разговаривать
будет, я вам подмогу». Скинул с себя пинжак, закатал рукава
и как пошел, как пошел! Бабоньки-и-и. Солнце печет, пот градом,
а он знай понукает, насилу поспеваем. «Не отставай,— покрики-
вает,— веселей шевелитесь». Мужик явился, а мы ужо ж пол-
огорода посадили. Тут я и говорю: «Шибко ты нам, начальник,
понравился. Забирайте хоть насовсем мужика в город, в прези-
диумы, а сам оставайся. На руках носить будем». А они все
втроем смеются. Иван мой головой качает: «Это ж председатель
наш новый. Товарищ Ольховский».*

— А я вам расскажу, какую фифу Мишка Круподер себе в
городе отхватил,— сумела всех перекричать Устинья Гурьянова.

Ленька прислушался. Мишку он хорошо знал. Был тот по-
старше его, ровесник Сергея Нагорняка, чуть шепелявый, бала-
мутный, но женился в городе на дочери какого-то начальника,
и, как писали ему одноклассники, не узнать стало Мишку. За-
гордился. Пройдет мимо, не поздоровается.

— Соседка ихняя говорила, а ей матка Мишкина,— продол-
жала Устинья.— Привез Мишка этим летом невестку. Первый
раз. Свадьбу в городе справляли, наших почти там и не было.
Подкатил Мишка прямо к дому на машине тестевой, с шофером.
Ну чисто пан-барон.

— А жена как? — не удержался, быстро спросил Ленька.

— Лицом ничего, кругленькая, только толстая очень, в пол-
тора Мишки,— пояснила Устинья.— И гордая дюже. Кирой зовут.
Кира Круподер. С Мишкиной матерью так и не заговорила за все
время. Обижалась матка-то. Мишке пожаловалась. А он: «Вы,
мама, деревенская, городские порядки не понимаете».

Беседа пошла по новому руслу. Заговорили все разом.

— Как для кого город...

— А Нинка Бумбихина с пятым мужем приезжает. Кажен
год меняет. К кофточкам подбирает. И рыжие, и черные, и блон-
дины, и веселые, и лысые — всяких возила. Последний из Мур-
манска.

— Это на мотороллере который?

— На мотороллере перед этим был.

— Скажешь тоже, из Мурманска и на мотороллере. Ха-ха.
— Жалилась: не везет, счастье свое никак не найду.

— Когда с дому ехала, думать надо было.

— Нет, что ни кажи, портит город.

— Кто захочет й тут еще как спортится.
— Зато в городе удобства.

— А Серега Нагорняк домой вернулся. От удобствов бежал.

— Ну и дурень, что вернулся.

— Генка Пелагеин — не дурень. Как приедет в деревню, на
сердце и неспокойно — так и боишься, как бы чего не натво-
рил, паразит.

— И здесь не свой, и там чужой.

— Не один он такой...

— А вот мой...

— Послушайте, тетечки, сюда...

Антонина Ивановна заметила, как поскучнели ребята.

— О чем мы раскричались, бабы? Кажный за свою судьбу
в ответе сам. Одно семечко полетело, хоть и далеко, за тыщу
верст упало, да не ленилось, пустило корни, своим стало, а
другое, как омела та, присосалось нарывом к чужому стволу,
оттуда сок тянет. И дереву больно, и себе неудобно. Вот и весь
разговор.

Женщины, притихнув, согласно кивали. Каждая понимала,
что не просто так сказаны сейчас слова матерью.

— Помогите лучше, бабоньки, подружки вы мои сердешные,—
махнула рукой Антонина Ивановна и тихо запела:

Найду я гукаючы,
Пайду я гукаючы,
Сваю долю шукаючы.
Ой ты, доля, мая доля,
Ой ты, доля, мая доля,
Дзе ты падзелась?..

Женщины одна за другой подхватили грустный мотив песни.

Поздно разошлись гости. Парни вышли прогуляться. Подошли
к обрыву. Во всю ширь неба холодно мерцали звезды. Река внизу
будто оделась в серебристую чешую — рябит, переливается под
блеклым лунным светом.

— Пацанами прыгали вниз,— сказал Ленька, застегивая фу-
файку.— Летишь — дух захватывает. А потом один ногу сло-
мал... Тропинка чуть дальше,— он махнул рукой вправо,— там
склон пологий...
— Хорошо-то как! — Костя развел руки в стороны, глубоко
вздохнул.

— Я знал, тебе понравится у нас,— горячо заговорил Лень-
ка.— Должно было понравиться. Для меня это важно. Во всем
свете нет дороже этих мест. Не поверишь, а эти рощу, реку и
обрыв вспоминаю всегда... А здесь, где сидим, дед сказками
меня забавлял...

Ночь стояла тихая, безветренная. В деревне перебрехива-
лись собаки, где-то далеко на болотине пытались завести кон-
церт лягушки. Сорвалась, покатилась вниз звезда, напоследок
ярко вспыхнув, растаяла в ночи.

— Загадал желание? — Ленька повернул голову к другу,
близко увидел его профиль, тонкий с горбинкой нос, твердый
подбородок, блестевшие даже в темноте неутомимо-любопытные,
очень чуткие глаза.

— Загадал. У меня мечта одна. Ты же знаешь...

— Чего же ты бежишь от мечты?! — Голос Леньки зазвенел.
Давно он хотел поговорить с Костиком серьезно, высказать ему
кое-какие свои соображения, да тот или слушать не хотел, или
шуткой отделывался. Сейчас, кажется, подоспел момент самый
подходящий. Леня заговорил убежденно, чуть волнуясь:

— Слушай, ты же художник! Такое не каждому дано... Мо-
жет, ты зря в тайге время теряешь?! Я как портрет Татьяны
увидел — обомлел. Хоть в Третьяковку — не стыдно будет. Живая
у тебя Татьяна получилась. Может, в жизни она лицом и краси-
вее, но что-то такое схвачено!..

Костик удивленно посмотрел на друга. Но промолчал.

— Помнишь, ты портрет на один день около кровати пове-
сил? Обормот Матюк тогда, как всегда, пьяный ввалился. Тебя
не было. Я уже почти спал. А он свет включил, шумный, стулья-
ми, чайником гремит, икает, шатается по комнате, кого-то ру-
гает вслух и вдруг — затих. Я забеспокоился прямо, поднял
голову, а он на портрет уставился и не дышит, протрезвел буд-
то. А потом подбородок как задрожит: мелко-мелко. Выключа-
телем щелк и не слышно его.

— Я сам, Лень, почувствовал, что получилось, может быть,
первый раз получилось! — Костя заговорил взволнованно, без
тени иронии, всегда появлявшейся при подобных Ленькиных по-
пытках наставить его на путь истинный.— До армии, ты знаешь,
я художественное училище закончил. Какие планы строил! К ге-
ниям уже примерялся, хотелось жар-птицу сразу за хвост. Хва-
тался за одно, другое — красок тонны перевел. Выставляться,
правда, приглашали, парочка этюдов ничего себе получилась,
друзья похваливали, в областной газете о молодом даровании
заметки появлялись, кое-кто даже завидовал, наш брат без это-
го не может, да я сам видел — мура все, на большее способен,—
Костик присел.— Понимаешь, Леня, какой-то малости в работах
моих не хватало. Как ни бьюсь, вроде и грамотно все, нормаль-
но, а вот чего-то нет, безлико как-то. С оглядкой стал писать.
Выберу тему, а сомнения и терзают — может, не на то силы
гроблю, может, главное-то я упускаю, оттого и неудачи. В голо-
ве каша, стало казаться, что чего-то настоящего, большого я
в жизни не вижу, что-то настоящее где-то в другой плоскости,
мимо меня проходит, а то, что рядом, Ито окружает, несерьезно,
мелко, провинциально. Перед армией забросил все, последние
работы в клочья изодрал, устроился в кинотеатре афиши мале-
вать, решил, что посредственность я, а выше головы все равно
не прыгнешь. В армии потом, бывало, особенно в первый год,
днем шута ломаю, а ночью уснуть не могу... Ладно,— Костя рез-
ко, рывком встал, закинул руки за голову, глубоко вздохнул.—
Татьяны и тайги мне, Леня, не хватало, вот что, а сейчас за-
жглось, зажглось!

Леня, затаив дыхание, удивленно слушал исповедь друга.
Три года жили бок о бок, казалось, все один о другом знают,
а вот надо было приехать в Вышинки, чтобы тот раскрылся. Кос-
тя успокоился, сел, снова заговорил, поблескивая в темноте
глазами.

— Удивительно, но именно Татьяна помогла открыть мне
тайгу. В суете, работе мы притюкиваемся, что ли, перестаем
многое замечать. А для Татьяны мы, оказывается, будто люди
с другой планеты, богатыри, красавцы — не такие, как все. Читал
ее письма, и хотелось тянуться выше, быть умнее, благороднее,
таким, каким она хочет.— Кости провел ладонью по лицу, голос
его сделался мягче.— Татьяна сама попросила портрет свой на-
писать. Видишь, подарила мне вдохновение... А благодаря тайге
на многое по-другому смотрю сейчас, раздвинула она мои соб-
ственные, внутренние границы. Так что зря ты это, о времени
потерянном...

Где-то неподалеку, со стороны разомлевшей после дневных
хлопот, отходившей ко сну деревни раздался приглушенный рас-
стоянием, но хорошо различимый пронзительный женский крик.

Ленька понял — ссорились у Нагорняков. Внутри похолодело.
Представил Сергея, Светлану, то, что между ними сейчас про-
исходило.

Не сговариваясь, сорвались с места, побежали по улице, сла-
бо освещенной единственным фонарем, приткнувшимся около
Ленькиного дома, мимо спокойно голубеющих экранами телеви-
зоров окон домов.

Почти у дома Нагорняков их перегнал и тут же завизжал
тормозами «газик» с серым, брезентовым верхом. Двумя красны-
ми глазками тревожно горели сзади подфарники. Из машии.п.
не заглушив даже двигатель, выскочили плотный, коренастый
мужчина и худенькая женщина. Не обернувшись на ребят, не
теряя времени, резко распахнули калитку и скрылись в доме.

Тяжело дыша, еще не справившись с волнением, друзья в
нерешительности остановились посреди дороги, в освещенном
окном квадрате. Не зная пока, что дальше предпринять, нужна
ли их помощь, отошли на противоположную сторону, к забору,
подальше от света. Вдруг чей-то глубокий вздох заставил ребят
резко обернуться. Только сейчас они заметили, что почти рядом,
в проеме открытой калитки, кто-то стоит.

Ленька сразу узнал Акулину Сорокину, по-уличному Бум-
биху, соседку Сергея, сдержанно поздоровался.

— Ишь ты, как разошелся. Допекло все ж,— Бумбиха даже
и не пыталась спрятать явное злорадство в голосе.— Обещалась:
будет и тебе. Вот и попрыгай. Паразит кудрявый.

Ленька неприязненно отвернулся от лихорадочно блестевших
в полумраке широко открытых глаз женщины. С Сергеем у них
явно что-то произошло, а Бумбиха не из тех, кто прощает просто
так обиды.
Со двора Нагорняков вышел, толкнув ногой калитку, черно-
волосый плотный человек, только что приехавший на «газике».
На руках он нес перепуганного, скулившего Андрюшку, успокаи-
вая его тихим, по-мужски грубовато-ласковым голосом. Вслед за
ним, вытирая глаза платком, опустив плечи, тенью мелькнула
Светлана. И последней, оглянувшись на окна и аккуратно при-
крыв за собой калитку, вышла незнакомая Леньке женщина.
Громко хлопнули дверцы, «газик», мягко тронувшись с места,
покатил, своим урчанием и видом дразня враз разбрехавшихся
собак.

— Новый председатель? — хмуро спросил Ленька.

— Кто ж еще,— стряхнув оцепенение, вновь возбужденно
заговорила Бумбиха.— Он, Ольховский! Увез бесстыдницу эту,
Светку. Давно по ей ремень плакал. У-у, глаза-то кошачьи.

— Что вы, тетка Акулина, говорите! — возмутился Ленька.

— Да ты ж, Леня, ничего не знаешь. А тут такое делается! —
Бумбиха возмущенно покачала головой.

— Ну что такое? — Ленька уже сам закипал обидой и злос-
тью.— У нас есть мастаки сплетни сочинять.

— Сочинять?! — Голос Бумбихи сделался ехидным.— На гла-
зах, средь бела дня, с хахелем в город укатила. Сплетни? Во-
зили у нас тут картоплю молодчики. Эти тоже не упустят где
плохо лежит. Бесстыдница эта скок в машину и до самого утра
с приветом.

— Ну и что?! Может, по делам в город ездила.— Ленька вну-
тренне сопротивлялся, не хотел верить грязным намекам.

— Знаем ваши молодые дела,— хихикнула Бумбиха.— Утреч-
ком встреча-а-ю. Ползет босиком, туфли скинула. Семейная ж,
тьфу. Здрасце, говорит, Акулина Феофиловна. Как здоровьичко?
А он, Сергей, значит, ничего, шумнул только и как ни в чем
не бывало. Да не сховаешься от людей. Хоть и тихо у их, а
по деревне шумок-то пополз. А сегодня и до его, дурака, докати-
лось,— Бумбиха понизила голос.— Меньшого ихнего кто-то под-
стрекнул. Побег он к Сергею и при народе с ревом: «Правда, что
мамка в город за другим папкой ездила?! Не хочу другого пап-
ку! »—слезьми заливается. Сергей мальца успокоил, домой от-
правил. А вожжа под хвост, знать, попала. После работы шибко
выпил. Потемну домой бежал, я выглянула как раз — ну чисто
бешеный, бельма повылазили...

— Позвала б кого! — впервые за весь разговор возмущенно
подал голос Костя.

— А чего, скажи, милый, в чужие дела соваться? Ишь ты?
Я не из тех. Сами шкодят, сами нехай и разбираются. А ты,
Ленечка, надолго? Не задержишься небось? — Женщина улыбну-
лась в темноте.— Кралю городскую уже присмотрел никак?
С папкой генералом. Вон как Мишка Круподер.— Она снова хи-
хикнула, будто булькнуло что-то в животе, и с вернувшимся
злорадством посоветовала: — Своих не бери. Вишь, как любовь
шибко горячая кончается.

Ленька почувствовал, что внутри у него все ломается, сры-
вающимся голосом прямо в лицо Бумбихе выпалил:

— Злая вы, тетка... Плохой вы человек...

Резко повернулся и, задев Костю плечом, пошел прочь.

Вдогонку неслось обиженное:

— Идите, коли спешите, чего с нами, деревенскими, разгова-
ривать...

Свет почти во всех окнах погас. Темнота срезала у домов
углы, они стояли на фоне звездного неба темными бесформен-
ными пятнами.

Назавтра было намечено распахать огород и убрать картош-
ку. Проснулся пораньше, но с утра дело застопорилось, коня
с плугом получили только к полудню. Мать заранее договарива-
лась обо всем с бригадиром, однако Морошка или забыл, или
напутал, или по другой какой-то причине, но слово свое не
сдержал. Пришлось долго искать его, снова уговаривать, пока
наконец не разрешилось все благополучно и дядька Никодим,
красный от беготни и возмущения, чертыхаясь, не привел об-
лезлого, мухортой масти колхозного мерина. Управившись с де-
лами на ферме, подоспела на подмогу и жена Никодима — тетка
Пелагея.

Картофель уродился на загляденье: клубни крупные, уве-
систые — подбирать такие одно удовольствие. Загрузили почти
весь подпол в сарае. Изрядно устали, пропылились насквозь,
но в работе как-то потускнели, отошли на задний план беспо-
койные мысли, которыми жили ребята со вчерашнего утра. Не-
сколько раз Ленька выходил, посылал гонцов из пацанвы, кру-
тившейся на улице, к Веселовским, но там было все по-прежне-
му тихо.

Вечером дядька Никодим истопил баньку, с удовольствием
попарились, потом, ожидая, пока мать накроет на стол, доволь-
ные проделанной работой, чувствуя, как тело еще гудит, исхо-
дит испариной, предвкушая заслуженное угощение, присели на
лавочке в саду. Закатное солнце багрово подсвечивало снизу
облака. Листья на деревьях не шелохнутся — тепло, тихо.

Но не успели они сесть за стол, как незваный явился брига-
дир Морошка. Мать сразу засуетилась, освободила место за
столом, поставила чистую тарелку, стакан. Неизвестно за что,
начала благодарить бригадира:

— Вот спасибо, Кондрат Емельянович, вот спасибо, что за-
шли. Я ж уже думала, что пропал сегодня день. И на ферме
подменилась, и Никодим вот с Пелагеей обещались подмочь,
хлопчики мои тут, а солнце уже высоко — не управимся, боялась.
Вот беда-то... Сидайте, Кондрат Емельянович, сидайте...

Леньку слова матери, а главное ее заискивающий тон рас-
сердили. С раздражением подумал: «Благодарит еще. Полдня
промурыжил ни за что, а прийти не постеснялся»,— смотрел на
гостя угрюмо, исподлобья. Мать заметила этот его неприязнен-
ный взгляд, засуетилась еще больше, зачем-то вышла на ве-
ранду.

Бригадир Морошка, здоровенный грузный мужик с крупным
лицом, будто сшитым по складкам глубоких, твердых морщин, си-
лу имел немалую в колхозе. Прежний председатель и слово боял-
ся поперек Морошки сказать, поэтому в немилость к бригадиру
старались не попадать. Как проучить неугодного человека най-
дет. Но к отцу, Ленька это хорошо помнил, Морошка никогда не
цеплялся, старался обходить его и разговаривал неизменно
уважительно, как с равным, хотя с другими любил показать, кто
в колхозе власть.

Еще с порога, не спеша вытирая ноги о половик, бригадир
внимательно оглядел холодноватым, тяжелым взглядом всю ком-
панию и лишь затем прошел к столу, молча сел на приготовлен-
ное ему место. Дядька Никодим, не раз утром недобрым словом
поминавший «забывчивого супостата» Морошку, сейчас лишь
покряхтывал, то и дело приглаживая рукой жиденькие волосен-
ки, рассыпавшиеся после недавней бани.

Морошка, будто не замечая больше никого за столом, скупо
расспросил Леньку о службе, работе в тайге. Чувствовалось,
что чем-то он озабочен, какая-то своя мысль свербит, не дает
ему покоя. С его появлением не стало за столом прежней лег-
кости.

— Слушай сюда, Никодим, и ты, Антонина. Оне люди посто-
ронние,— Морошка кивнул в сторону ребят.— Им здесь не жить.
А нам с вами еще не один пудок соли съесть...— Он усмехнул-
ся: — Всякое по деревне болтают, зятек твой, Никодим, особенно
старается.— Морошка вновь нахмурйлся, остановил тяжелый
взгляд на дядьке Никодиме, сразу будто вжавшемся в стул.—
Конец, мол, бригадиру, болтают, порешит его новый голова.

— Бог с тобой, Кондрат Емельянович,— всйлеснула руками
мать.

— Погодь, Антонина,— жестом остановил хозяйку Морош-
ка.— Знаю, что говорю. Болтают. Болтают. Только пустое. Забы-
ли, что председатели, как приходют, так и уходют, только пыль
с-под копытов. Пять их, слава богу, пережил. А Морошка оста-
ется, остается! — Для большей убедительности он постучал реб-
ром ладони о край стола, продолжил: — Горяч этот новый голо-
ва, горяч. Да в народе про горячее сказывают, что остывает
оно быстро. А Морошка памятливый. Все здесь останется,— он
постучал себя по груди,— как в мамашином сундуке. Так что
добром советую тебе, Никодим Леонтьевич, и зятьку твоему при-
кусить языки. Предупреждаю один раз. А ты, Антонина...

— Хватит! — Ленькина рука тяжело опустилась на стол.—
Вас кто сюда приглашал?!

Секунду длилась напряженная тишина.

— Спасибочки за угощеньице,— Морошка сдернул с гвоздя
кепку, громко, так, что зазвенела посуда в серванте, хлопнул
дверью.
Не поднимая глаз, покрасневший от ярости, сидел Ленька.
Нервно ерзал на стуле дядька Никодим. Быстро и озабоченно
переглянувшись с теткой Пелагеей, сконфуженно молчала Анто-
нина Ивановна. Костя, хорошо видевший состояние Морошки
и не зная, что можно ожидать от этого здоровенного, взбешен-
ного свалившимися неприятностями и готового 'на все человека,
передернул плечами, словно стряхивая напряжение и недавнюю
решимость, если потребуется, дать любой отпор.

— Тьфу на тебя! — наконец не выдержал дядька Никодим.—
По всем хатам ходит. Почуял, кобель шкодливый, что жареным
запахло. Размордел при Петре Макаровиче, да кончилось царст-
вие. Пужливые сейчас повывелись! — Он повысил голос, будто
хотел запоздалым возгласом пригвоздить Морошку как следует.—
Сход будет, первым все скажу, и как колхозные яблоки налево
сплавляет, и как людей обскорбляет. Пришел, вишь, с пагроза-
ми! — Все больше распаляясь, дядька Никодим кивнул на закры-
тую дверь.— Скажу! Истинный бог! И про разговорчик энтот.
Ты ж, Антонина, чуть что не молчи.

— Ишь разошелся, вояка! — одернула мужа тетка Пелагея.—
Сиди себе и не прыгай...

— А чего это, скажи пожалуйста, мне бояться?! — Дядька
Никодим рубанул воздух ладонью.— И скажу! Чуть что и Анто-
нина поддержит. Так же? Антонина человек, не то что...

— Не помощница я тебе здесь, Никодим Леонтьевич, прости
уж,— тихо сказала Антонина Ивановна.— Вы, мужики, покричи-
те, покричите на собраниях, да и угомонитесь. Вскорости и в ма-
газине уже разом толчетесь. Был бы Ефрем жив — другое дело.
А то ж собрание одно, а Морошка другое. Плохая у него память,
плохая...

— Гордой надо быть, мама,— в сердцах бросил Ленька, но
поймав полный горечи взгляд матери, покраснел, опустил го-
лову.

— А ты не боись, Антонина,— дернул головой дядька Нико-
дим.— Времечко другое. Меня Серега, зятек мой, учил уму-ра-
зуму, только не слушался его, старый дурень, гнул голову, тер-
пел и сатану эту, и всякое другое.

— Вот застрекотал! — уже не на шутку возмутилась Пела-
гея.— С пустого да в порожнее. Собрание это тебе, что ли?
Хлопцы вон заснут сейчас, больно им интересно твои речи слу-
шать.

— И правда,— вдруг легко согласился дядька, сразу как-то
сникнув.

Заспешили домой Клопотки, вспомнив вдруг, что не корм-
лена скотина, не стала задерживать гостей Антонина Ивановна.
Поскучнел Костик. Вконец испортилось настроение и у Леньки.
Как назло, все одно к одному — сплошные неприятности. А так
расхваливал другу деревню, такое пел, а здесь все шиворот-
навыворот. Вдали от дома все представлялось розовым — благо-
дать, тишина, уют. Отдохнуть хотел от шума, грохота, напря-
жения их новой жизни. Что-то изменилось здесь за эти два с по-
ловиной года, треснуло и дома у них, и в деревне. Люди какие-
то стали — не поймешь их. Мать удивляет: то она прежняя —
добрая, сильная, то боится всего, против своих же принципов
идет. А может, это он изменился? Другими глаза стали? То, что
раньше мимо проходило, не задевало, сейчас закололо, требовало
каких-то действий, а вот каких, он не знал.

Лег расстроенный. Перед этим предупредил мать и Костика,
что встанет пораньше, с утра съездит в Дворец, отвезет гостин-
цы семье Кабика.

Заснул на удивление быстро, как следует и обдумать ниче-
го не успел. И снилось что-то хорошее и светлое.

Небо еще только серело, через чердачное окошко и щели
фронтона просачивался неяркий, беспомощный свет. Прокричал
осипшим голосом петух, словно прокашлялся от сна. У соседей
брякнул железный засов, заскрипели ворота.

Ленька вспомнил Морошку, его вчерашние угрозы, вспомни-
лись и Сергей со Светланой, Бумбиха, беспомощность матери,
и заныло в груди. Резко вскочил, сбрасывая остатки сна.

Завтрак уже дымился на столе. Мать села напротив, подпе-
рев голову рукой, ласковым взглядом смотрела на него.

— Костя спит?

— Спит...
— Леня, спросить все тебя хочу,— мать опустила голову,
разглаживая на коленях фартук.— Ты там в своей тайге не-
весточку мне не выглядел?

— Успеется,— усмехнулся Ленька.— На Сергея посмотришь,
вообще не захочешь жениться. Расскажи лучше, что у них слу-
чилось?

— Ох, что рассказывать, сынок,— вздохнула Антонина Ива-
новна.— Почернели оба, мучаются. И все языки злые. Да и
Светка хороша...

— Виновата все-таки? — поднял глаза Ленька.

— То, что болтают про нее,— пустое,— Антонина Ивановна
покачала головой.— На той, вот, неделе вместе с фермы домой
пошли. Я что-то ляпнула не так, она и расходилась: «Сергея
все жалеют и вы вот, тетя Тоня. Я все вижу. Только чистая
я перед им, и ничего вы про жизнь мою не знаете». А слезы-то
у бедной ручьем.

Ленька поднял голову, насторожился. Важно для него было
знать всю правду. Когда поговорил с Сергеем, потом стал сви-
детелем скандала в доме Нагорняков, будто сам что-то потерял.

— Города девка попробовала, вот и бесится,— сделала не-
ожиданный вывод мать.— Письмо ей перед жнивом прислали от
правления, новый председатель постарался — всем женам механи-
заторов такие письма послали, чтоб мужей, значит, берегли,
помогали им хлеб спасать. Читала я то письмо. Добрые, уважи-
тельные там к нам, бабам, слова: и про хлеб, и про руки наши.
А Светка-то от того письма как осатанела: «И с просьбами и
без просьб председателевых,— кричит,— хозяйство на себе везу.
Сергею-то все одно времени нету, и в субботу, и в воскресенье
с утра и до вечера в поле. Напарника не дают. Добро б осенью,
а то весь год круговерть. Зато герой! Почет ему, слава. А он
любит это больше, чем жинку свою». Так она в сердцах все
и выложила. Тут уж меня обида за Сергея опекла. Что ж
это, кажу, дочка, выходит? У других мужиков грех, коли пьет
да озорничает, а у твово, что работает много? Да такого
мужика мы, бабы, на руках должны носить, и в письмах этих
правильно написано. С труда человек вышел, с труда живет и
радость получает.— Антонина Ивановна разволновалась, щеки ее
покрылись легким румянцем.— «И людское уважение, кажу ей,
не так-то легонько добывается. А оно и для тебя, и для детей
ваших тоже дело не последнее. А она свое: «Умом все понимаю,
а вот сердце иногда такой злостью зайдется, ну хоть на стену
лезь...»

Ленька, не прерывая мать, молча пошел к рукомойнику.

— Ладно, мама, пора мне...

До шоссе от их дома, если прямиком по полю, километра
два. Воздух с утра стылый, с прохладцей. Эту пору года он
любил по-особому. Может, потому, что первый месяц осени всег-
да напоминал ему школу, был связан с первыми днями учебы по-
сле каникул. Лето прошло-прокатилось — жаркое или дождливое,
но всегда пахнущее хлебом и соленой от пота отцовской рубахой,
которую мать каждый день успевала на ночь простирывать. Осо-
бенно гордый, он зашел в класс после той памятной страды, когда
отец уговорил председателя разрешить сыну поработать с ним
напарником на комбайне. Да, собственно, и уговаривать не при-
шлось, людей все равно не хватало. Ленька и раньше, до этого,
помогал отцу: и за штурвалом не раз стоял, нд то вроде игра,
а сейчас настоящее. Ему начислят зарплату, как взрослому, и
спрос с него будет без скидок. Председатель так и предупре-
дил. А он дрожал от нетерпения, не мог заснуть первую ночь.
Зато вторую спал как убитый, чуть доплелся до сеновала.
Все узнал: и как может нестерпимо жарить солнце, когда, каза-
лось, бежал бы от него куда угодно, лишь бы спрятаться, за-
шиться в тенек, и как чешется потная шея с налипшей, плаваю-
щей в воздухе пылью, и настоящий вкус воды почувствовал.

Сейчас Ленька почти бежал по стерне, подминая упрямые,
колкие стебли, вспоминал все это, и было светло и одновремен-
но чуть грустно на душе.

На остановке постоял совсем немного, пассажир он здесь
был единственный. Автобус притормозил, на ходу открылись
передние дверцы.

Ленька сел, ухватился рукой за переднюю спинку, сразу
заметив на белой пластмассе криво выцарапанные буквы: «КВН»
и «Гусь». Усмехнулся: «И здесь Генка отметился». Отвернув-
шись к окошку, задумался.
Отчего так получается, что один человек идет по жизни
дорогой прямой, ясной, а у второго все наперекосяк? Ведь в
школе Генка Клопоток не хуже других был, а для него, так во
многом даже и лучше. А сейчас только и слышно: «Бандит Гусь,
паразит». Или Верка Тихонова и та же Сорокина. С Тихоновой
Ленька учился, ничего ни плохого, ни хорошего о ней сказать
пе мог, дивчина как дивчина, а сейчас на всю страну гре-
мит, в газетах о ней пишут. А ведь и Нинка, которая мужиков
каких-то все в деревню таскает, говорят, в школе была как
все — скромная, училась хорошо. Где тот распределительный
пункт, который вчерашнего десятиклассника сделает героем или
кубарем пустит по жизни? Отец любил повторять: «Счастье не
на стороне бродит, оно в самом человеке». Но разве хочет кто-
нибудь быть несчастливым? «Не родись красивым...» — выходит,
эта формула справедлива? Неужели все предопределено в челове-
ке, запрограммировано? А что такое вообще счастье?

Леньку вдруг осенило: поставить перед собой большую, на-
стоящую цель и достигнуть ее — вот счастье! А когда цель до-
стигнута? Ставить перед собой новую, более сложную. Он
вспомнил, ведь говорили с отцом на эту тему. Как же он мог
забыть?! А какая у него сейчас цель? Почувствовал, как брови
сами собой напряженно сошлись на переносице. Костик, тот свою
цель видит и знает. А он?.. Пройтись по деревне победителем?..
Но кому здесь радость от его побед? Разве что матери. Да и то,
для нее он нужнее был бы дома. А дарит ли ему самому тайга,
работа на трассе такое же удовлетворение, как когда-то подари-
ло то, ставшее родным, их с отцом поле?.. Все-таки, наверное,
дарит... В тайге он нужен, там перспективы, там его ждут...

— Кому Дворец — вылезай! Кому Салтановка — залезай! —
весело объявил водитель.

Ленька вышел. Осмотрелся. Прямо перед ним через площадь
двухэтажный, просвечивающий стеллажами с товаром, голубыми
халатами продавщиц, весь из стекла торговый центр. А дальше,
по обе стороны широкой, асфальтированной улицы, побежали
аккуратные из белого кирпича двухэтажные коттеджи. Никого не
расспрашивая, медленно пошел по тротуару, знал, где-то здесь
должен быть и нужный ему дом.
Квартира Кабиков на втором этаже. Около дверей вперемеш-
ку женская и детская обувь. Попытался позвонить, но звонок не
работал. Толкнул за ручку, дверь легко подалась.

— Это ты, Генок? — спросил мягкий женский голос из глу-
бины квартиры.

— Гости к вам,— смущенно прогудел Ленька.— Мне Варвара
Кабик нужна...

— Это я...— навстречу вышла молодая располневшая женщи-
на. Увидев незнакомого парня, тяжелый рюкзак у него в руках,
заподозрила что-то неладное. Глаза зажглись беспокойством.

— Я от Миколы,— сразу, без лишних слов сообщил Ленька.

— Случилось что?! — Лицо Варвары побледнело.

— Нет-нет,— Ленька замотал головой.— Что там случится.
Привет вам привез и к привету вот,— он опустил рюкзак на пол.

— Фу-У, а я испугалась, дура,— облегченно вздохнула Вар-
вара.— Медведь этот мой таежный не может по-людски. Хоть
бы написал.

— Неожиданно все получилось,— вступился за Николая Лень-
ка.— Домой вот я ехал, Микола и передал гостинцы. По сосед-
ству с вами, в Вышинках живу.

— Ты проходи, я сейчас чай хоть поставлю,— засуетилась
Варвара.— А то принимаю гостя у порога.

— Ничего не надо,— начал решительно отказываться Лень-
ка.— Дома ждут, а до автобуса к Вере Тихоновой хочу еще за-
скочить. Одноклассница...

— Не на пожар! — решительно отрезала Варвара, потащив
его за рукав в зал.

— Друг ждет меня,— смеясь, еще сопротивлялся Ленька.—
Дела у нас.

— Друг подождет. А Тихоновой все равно нет. Во Франции
твоя Вера. С какой-то делегацией. Муж, должно быть, дома.

— Ого! — присвистнул Ленька, подивившись Веркиному раз-
бегу.— А мужа не знаю.

— Вот и хорошо, автобус-то через час, не раньше,— улыб-
нулась хозяйка.— Так что отдохни...

За чаем Варвара долго и подробно выспрашивала о Николае,
о тайге, работе на буровой. Ленька красок не жалел, Миколу
подавал в лучшем свете, и женщина то и дело заливалась доволь-
ным румянцем.

— Скучает хоть? — осторожно спросила.

— Еще как! — загорелся Ленька.— Так и просил передать,
что уже не может без вас и детей.

— Как уезжал, так мог,— пожаловалась Варвара.

Ленька вспотел от горячего чая, вздохнул.

— А у вас тут здорово. Все из стекла и бетона. Как в
Москве...

— А что, у нас есть и москвичка своя,— улыбнулась Вар-
вара.— Из самой столицы. Гришка Чупрун, механизатор наш,
привез. Служил там срочную, познакомились. После свадьбы и
приехали вдвоем. Гриша, как и раньше, на тракторе работает,
а жену на промкомбинате нашем устроил. Шапки, рукавицы там
шьют. Кроликоферма мехом обеспечивает. А так еще заказы
фабрики выполняют. Люда, москвичка, как раз по этому делу
училище окончила. Первый человек там. Нет, у нас и вправду
хорошо,— Варвара вздохнула.— В две смены работаем, выход-
ные по расписанию. Вечером веселее, чем в городе. Оттуда к нам
народ на танцы Валом валит. Люди у нас хорошие, привыкла
к ним, да, видно, не судьба, мой-то зовет к себе в каждом
письме.

— Житуха у вас,— позавидовал Ленька.

— Да • ты не расстраивайся,— сразу принялась утешать его
Варвара.— Всякое и у нас бывает. Люди — везде люди. Послу-
шал бы, что на собраниях делается. Так перья и летят: то
плохо, то не нравится. Оно ж всегда большего хочется.

— Это точно,— согласился Ленька.

Он взглянул на часы. Пора уже было ехать.

— Так что Миколе передать?

— Скажи, что замуж без него вышла,— усмехнулась Вар-
вара.

— Не поверит.

— А зря...

— Тогда передам, чтобы работу вам подыскивал...

— Ладно, Леня. Спасибо тебе. Напишу сегодня сама. Его,
черта рыжего, не переспоришь.
По дороге домой, вспоминая коттеджи на главной улице
Дворца, Леныса невольно стал сравнивать его со своей деревней.
Сравнение было явно не в пользу Вышинок. Решение вдруг созре-
ло неожиданное и твердое: сегодня же пойти и выложить все,
что накипело за эти дни, новому председателю. Пускай тоже на
экскурсию в Дворец съездит, посмотрит, как люди живут.

Обшарпанный, сиротливый вид родного клуба, где с первого
дня размещалась одновременно и контора, занимавшая все сво^
бодные помещения, кроме холодного и пустого актового зала,
еще больше распалил его решимость. Влетел в стылый, полутем-
ный коридор с печкой, круглым бачком для воды, к которому
цепочкой накрепко прикована погнутая алюминиевая кружечка.
Зашел в тесную, узкую приемную. Секретарша, видно, куда-то
отлучилась. Без колебаний решительно дернул единственную,
обитую дерматином две£ь.

Председатель колхоза Виктор Павлович Ольховский оторвал-
ся от чтения какой-то бумаги, напряженным взглядом секунду
смотрел на взъерошенного парня, заглянувшего в кабинет, и,
будто признав его, дружески махнул:

— А-а-а, Трофимчук?! Сын Антонины Ивановны? Так ведь?
Заходи, заходи...

В кабинете председатель был не один. За приставным сто-
ликом сидел Морошка, а ближе к Ольховскому строго и прямо,
насупив лохматые, белесые брови, дед Буксов, или просто Букса,
живший на противоположном от Трофимчуков конце деревни.
Ленька, решительно настроившись на разговор с председателем
и не ожидая увидеть в кабинете посторонних, сейчас остановился
в дверях, не зная, что делать. Но председатель уже сам вышел
из-за стола, приветливо улыбаясь, протянул руку:

— Так что? Будем знакомы...— Ладонь у него, Ольховского,
была широкая и теплая. Он улыбнулся Леньке: —Антонина
Ивановна все дни считала до твоего приезда и мне рассказывала,
так что я полностью в курсе всех твоих армейских и таежных
дел. Знаю даже, что с другом гостишь. Правильно?

— Так точно,— по-военному ответил Ленька.

Председатель дружески кивнул ему, уселся за стол.

— А сейчас, Леня, посиди здесь, ты нам не помешаешь,

2 В. Синенко

33
разберемся вот с Макаром Прокофьевичем, тогда и поговорим.

Дед Буксов встрепенулся, пододвинулся со стулом поближе
к председателю.

— Энто моя автобиография,— кивнул седой маленькой голов-
кой на аккуратно собранные председателем листочки.

Ленька не смог сдержать улыбку: «Все понятно». Он знал
про эту Буксову автобиографию, в которой тот называл себя
«многодетным отцом семейства» и «активным трудящимся».
С этих листков дед Букса начинал - знакомство с каждым новым
председателем.

— Достойная биография,— серьезно и уважительно отметил
Ольховский.— Вас в школу приглашали выступать?

Букса замахал руками:

— Не об том разговор, товарищ новый председатель, Виктор
Павлович.

— Тогда слушаю вас...

Букса весь подобрался, снова сел прямо, строго посмотрел
в сторону Морошки, задиристо приподнял подбородок и только
после этого одним духом выпалил:

— Прошу вернуть мне права человека? — Он мотнул головой,
подчеркнув решительность своего требования.

— В чем дело? — председатель сдвинул брови.

Морошка не выдержал, громко хмыкнул:

— Ну, дед, даешь?..

— А ты, Морошка, не хмыкай,— отозвался старик и, отбро-
сив сдержанность, пошел в решительное наступление.— Проявил
он ко мне, товарищ новый председатель, такую ненависть, что я
вам все сейчас расскажу.— Он погрозил кулаком в сторону брига-
дира.— Энтот вот кровопивец, душа с его вон, налетел на мою
корову, отвязал и цепи не вертает, а как без этих цепей пасти
скотину, скажите мне, люди добрые? За их и деньги плочены.
Самоуправец, вот хто ты? — пригвоздил он окончательно Мо-
рошку.

— Объясните, что случилось,— внимательно посмотрел на
бригадира председатель.

— Ну и нахал ты, дед,— Морошка уже сам еле сдерживался
от возмущения.— Сколько раз я его предупреждал, Виктор Пав-
34
ловил, что нельзя на С ере брянском поле корову пасти. Там се-
менники красной овсяницы, так нет же, гонит и гонит, а счас
перед нами комедию ломает.

— Комедь?! — так и взвился дед.— А там пять коров было,
акр ом я моей, што я вам говорю! И бухгалтерши,— дед загибал
пальцы,— и Гордея-кладовщика, и Ивана Рыжего, у которого
супружница в магазине, и Бумбихи. Тех, паразит, не углядел,
мою схапал.

— Не шуми, дед,— уже чуть засмущавшись, остановил его
Морошка.— На рогах у нее не написано, что твоя, а порядок
нарушала, вот и отвязал, не паси, где не положено.

— Што я, не знаю, што положено, што не положено,— сни-
зил голос, нараспев заговорил и Букса.— Я ж недалеко там
живу. А корова у меня знаете какая, она и пошла, и пошла по
огородам, ее ничем не вдержишь, она может убить человека,
коли хочешь, што я, не знаю...

Председатель откинулся на спинку стула, что-то уяснил про
себя, взгляд его заострился, подернулся холодком. Почувствовав
недоброе, Морошка втянул голову в плечи.

— У вас все? — Виктор Павлович обратился к Буксову.

— Все, все!

— Хорошо. Картина понятна. Цепи вам вернем, а за потраву
накажем и вас, и тех, чьи коровы тоже на семенниках паслись.—
Ольховский заговорил жестко.— И чтобы в другой раз неповад-
но было, на собрании об этом в полный голос поговорим. Второе.
Вопрос о безответственности бригадира вынесем на правление
колхоза. Еще вопросы есть?

Дед Букса не ожидал, видно, такого поворота, чуть расте-
рянно заметил:

— Так там и бухгалтершина корова ластилась, неужто перед
людями и ее на позор? Не в жисть такого не было. А я ж ничего.
Мне цепи нехай вертает, и я без усякого...— Вдруг голос Буксы
окреп: — Што вы мне говорите, а вы знаете, што я рубил гвар-
дию белую? — Ленька отметил, что хитрый дед снова вильнул в
сторону, давая опомниться Морошке и подумать над своими сло-
вами председателю.— А пана хто выгонял? Пан здесь жил, толь-
ко собак тридцать имел, а коней, а другого всего. Макарка
о*
Буксов пана выгнал. Хто меня за ето накажет, а, новый пред-
седатель, Виктор Павлович? А детей моих хто годовал, а?

Букса, поблескивая глазами из-под бровей, хотел еще что-то
сказать, но Ольховский мягко перебил его:

—* Я еще, Макар Прокофьевич, человек новый, всех не знаю.
А за коровкой своей беспризорной все ж приглядывайте. Судя
по вашей автобиографии, человек вы сознательный, проживший
немало, должны знать пословицу и другим напоминать: «С чу-
жой кобылки и в болоте слазь!» Так? — Ольховский, уже раску-
сив Буксу и объявив решение, сейчас смотрел на старика спо-
койно-доброжелательно.— Кстати, для личных коров мы выпасы
выделили в урочище Борок — травы там замечательные, и
нервничать коровка не будет.

— В Борке? — удивился Букса.

— А что, плохо? — улыбнулся Ольховский.

Старик долго прокашливался. Потом, вытерев ладонью рот,
Вдруг неожиданно серьезно заметил:

— Разумные, гляжу, у тебя глаза, председатель. Не зря
про тебя доброе народ гуторит...

Дед Букса встал, взял со стола «Автобиографию», бережно
сложил ее, спрятал во внутренний карман. Строго глядя на Оль-
ховского, сказал:

— Штоб без обману токмо. Трусить, так всех трусить. А то
у Морошки к людям своя политика — одному крапиву в ноздрю,
а другому пряник в рот. По справедливости штоб!

Букса протянул руку председателю и даже не взглянув на
Морошку и Леньку, прямой, независимый, медленно вышел из ка-
бинета.

Как только закрылась дверь, Морошка сказал:

— Ишь распелся дед. Самый злостный нарушитель он, Вик-
тор Павлович. Всю жизнь колхозное таскает. Раньше спой-
маешь — детями оправдывался, семеро их у него было. А сейчас
и детей нет — поразъехались, и жизнь другая, так по привычке
в колхозное лезет. Еще и судит. Да ему не только крапивой в нос,
ему и погорше чего сделаешь, не поможет. Цепи у него забрал —
вишь, обидел насмерть как.

— Не в цепях дело, Кондрат Емельянович,— председатель
устало вздохнул, резкие морщины пролегли от носа к подбород-
ку.г- Плохо, когда руководитель доверие людей теряет. И пло-
хих, и хороших.

— У нас нет хороших,— исподлобья глядя на председателя,
процедил Морошка.— Знали бы вы про каждого столько, сколько
я знаю, не так бы разговаривали. Начинать оно всем весело.
Вроде в цирке — все новое, интересно. А потом по голове —
раз, другой, не знаешь, откуда и свалится. Вот тогда всем
Морошка нужен. Свой человек, местный, который и землю эту,
и людей насквозь видит, вот так, все в этих ладонях держит.—
Морошка вытянул кулак, сжал его. И усмехнувшись, кивнул в
Ленькину сторону: —Не он же вам помощник...

Ленька поднес ладонь ко рту, прокашлялся. Ольховский по-
качал головой:

— Не в цирк приехал, Кондрат Емельянович. Не веселиться
собираюсь — работать,— он будто вбивал слова в бригадира.—
Сообща работать с людьми. И ждать, пока что-нибудь на голову
свалится, не хочу. Запоздалой тогда будет ваша помощь. Ладно.
Это мы еще обсудим. А теперь скажите, сколько к нам приехало
студентов? Где их разместили? Как покормили? Вам ведь пору-
чалось...

Морошка опустил голову.

— Извините, Виктор Павлович. Замотался... Не успел...
Ольховский в упор смотрел в лицо бригадира.

— Понадейся я на вас, хорошенькая получилась бы встреча.

Морошка поерзал на стуле и уже без прежней самоуверен-
ности пообещал:

— Все под ответственность беру, Виктор Павлович. Сегодня
уж так получилось...

•— Это теперь не ваши заботы, Кондрат Емельянович,— пе-
ребил бригадира Ольховский.— Студентами Марина Невзорова
занимается. Вы отправку картофеля обеспечьте. Пока не укла-
дываемся в график.

— Будет сделано, Виктор Павлович, будет сделано,— заторо-
пился Морошка.— В лучшем виде. Я могу быть свободен?

— Идите...

Ленька облегченно вздохнул. Буря, кажется, прошла. Став
невольным участником этого не совсем приятного разговора,
сидел затаив дыхание, не зная, как ему повести себя. Хотел
было выйти, но что-то сдержало, не пустило, и сейчас даже был
рад, что остался в кабинете до конца. Прежние председатели
с Морошкой разговаривали по-другому, со стороны казалось, что
одним своим могучим видом он давит их, заставляет во всем
с собой соглашаться.

И внешность и поведение Ольховского нравились, внушали
доверие. Виктору Павловичу под сорок. Черные смоляные волосы
зачесаны назад, открывают высокий выпуклый лоб. Вниматель-
ные серые глаза, брови скобками. Лицо крупное, добродушное, но
Ленька видел, как оно может меняться.

Тем временем Ольховский выглянул из кабинета, предупре-
дил секретаршу, чтобы пока никого не пускала.

— Ну, садись, солдат, ближе,— Виктор Павлович посмотрел
на Леню, взгляд его потеплел, лицо стало добрее и мягче.—
Рассказывай, Леня Трофимчук, где побывал за эти дни, что ви-
дел. Человек ты местный, глаз у тебя свежий, и мне полезно
будет послушать. Думаю, не безразлична тебе жизнь наша, отца
вот твоего, Ефрема Федотовича, вся деревня вспоминает. И не
только деревня... Да и о тебе тут, признаться, хорошо говорят.

Ленька вскинул голову.

— Я в Дворце сегодня был...

— Ну-ну,— подбодрил председатель.

— Тоскливо мне там, по правде, сделалось, Виктор Павло-
вич.— Ленька проглотил застрявший в горле комок.— Будто
второсортные мы... И куда ни глянь. Что ферма... Что клуб...
Что улица...

— Хочешь, доскажу за тебя? — Виктор Павлович, пристально
смотревший на парня, сцепил на столе крепкие загорелые руки,
встал, взад-вперед прошелся по кабинету.— Первое,— он загнул
палец.— Дорога нам к деревне нужна. Правильно? Два километ-
ра. Докладываю. Сейчас дорогу подсыпали. В следующем году
капитальную асфальтированную трассу проложим. С дорожника-
ми договорились. Далее. О ферме ты знаешь. Старые коровники.
Подлатаем их, почистим...

— С таким темпами десять лет строить. За главного инже-
нера там сторож дедушка Мазай с одностволкой,— резко сказал
Ленька.

— Не кипятись,— остановил его председатель.— Не все, Леня,
от нас зависит. Что-то у строителей случилось, сняли людей.
Телефон не помогает, а выехать пока не могу. Да ничего, раз-
беремся. Главное — стены уже есть. А это, согласись, лучше,
чем ничего. За машинно-тракторный двор сейчас вплотную взя-
лись — проект заказан. Все там будет: и гаражи теплые, и ре-
монтная мастерская, и баня. Организуем специализированные
ремонтные звенья, чтобы Сергей Нагорняк после смены не в сеял-
ке копался, а к Светлане своей бежал.

— Виктор Павлович, а все-таки есть какая-то несправедли-
вость,— Ленька поерзал на стуле.

— В чем, интересно? — Ольховский перестал ходить по ка-
бинету, сел рядом.

— Вы вот только думаете что-то сделать, построить, а «Знамя
Победы» давно все имеет, пользуется...

— Кто же виноват, что работали здесь хуже?

— Не только это! — возразил твердо и убежденно Ленька.—
Помогают им больше: и из района, и из области. Я еще как был
здесь, слышал, что у них целое лето земснаряд работал: и озе-
ро чистил, и сапропель на поля, как удобрение, качал. Нам та-
кое и не снилось.

— Это ты, брат, зря,— Ольховский снова встал, прошелся
по кабинету.— Сравнивал я по прошлому году. Той же техникой
новой и нас не обижали. Только отношение к ней там и здесь
разное. В «Победе» в два раза дольше машины служат, причин
много — дороги, техуход, кадры. С этим же связано и то, что
их выработку на агрегат и нашу и сравнивать не стоит. Стыдно.
В прошлом году Андрей Кузменков новую машину получил.
А сейчас посмотри на нее — металлолом. Не буду тебе пере-
числять всего — долгий получится разговор. Беда, Леня, уже не
в том, что нам не дают. Дают и много дают. Беда в том, что
мы использовать иной раз как следует не умеем.

Солнце покатилось на закат, лучи его уже не попадали в
окно. На минуту установилась тишина, слышно было, как на ули-
це прогремел трактор, чей-то голос упорно звал какую-то Нинку.
— Есть и у меня, Леонид, кое-какие мыслишки,— задумчиво
прервал молчание Ольховский.— Только, знаешь, во что всё
упирается? В деньги и в людей...— Председатель легко посту-
чал ладонью по столу.— Да деньги будут — помогут нам, должны
этот год неплохо закрыть. А вот работать некому — это беда по-
страшнее. Постарела деревня и сильно постарела...

Виктор Павлович подошел к окну, секунду постоял, что-то
обдумывая, затем повернулся и другим тоном, почти весело
сказал:

— Ударились мы с тобой, Леня, в рассуждения, а погово-
рить я, собственно, хотел о земных практических делах.

Ленька шевельнул плечами, стряхивая напряжение, которое
не отпускало его во время всего разговора.

— Ты танцевать любишь? — неожиданно огорошил его вопро-
сом Ольховский.

— Как танцевать?

— Ну, как, как? Обыкновенно...

Ленька вскинул голову:

— А что?

— Без вступлений перехожу к делу. Давно зрела у меня одна
идея, еще как только приехал, по дубраве вашей впервые прошел-
ся. Догадываешься, о чем говорю?

Ленька кивнул:

— Если насчет танцев, то догадываюсь... Танцплощадка в дуб-
раве?

— Она самая. В каком состоянии знаешь?

— Знаю...— Ленька в досаде повел плечом. В прошлый приезд
он ходил в рощу, видел и прогнившие полы, порванную электро-
проводку, лягушку, удивленно глазевшую на него из дыры в сце-
не. Тогда про себя и вслух отчаянно поругал прежнего председа-
теля, у которого на все вопросы о ремонте площадки был один
ответ: «У меня и без танцев забот, что блох».

Ольховский тем временем продолжал:

— Был я вчера в райцентре, встретил в исполкоме директора
Дома культуры. В шутку насыпался на него, что вот дальше свое-
го дома и нос боятся показать его музыканты, как бы болезнь
сидячую не нажили. А он, знаешь, что в ответ? «С вашим колхо-
зоад и не. такую болезнь наживешь. Куда ж к тебе ехать — в клу-
бе, кабинет оборудовал, а про танцплощадку весь район сто раз
в газете читал — даже в стихах фельетон был». А я ему сгоряча:
«Информация устарела. Когда ждать?» А он отвечает: «Во втор-
ник. Нам для плана выездных выступлений как раз ваша зона
нужна». Представляешь?! Ведь вторник-то завтра. Вот в такую
историю я влип... Еду домой и думаю: кого на ремонт площадки
поставить? Время горячее — каждая пара рук на счёту. Студен-
ты прибыли, да рискованно такое дело им доверять, они люди
приезжие, не успеют — а срок малый отпущен — у них не за-
болит, а обо мне готовый анекдот. Как ни крути, опытный, свой
человек нужен, чтобы вел дело, главное на себя взял. Тут и
вспомнил, как два дня назад вас видел, такие хлопцы, думаю,
солдаты, таежники не подведут. Только вот согласятся ли по-
мочь?

Виктор Павлович уже без улыбки, испытующе и чуть на-
стороженно смотрел на Леньку. А тот не засуетился, не стал
мяться, только, чуть покраснев, деловито поинтересовался:

— А материалы, инструмент?

Ольховский сразу оживился:

— Доски и все, что нужно, еще днем завезли, инструмент
у кладовщика, он знает. Студенты тоже готовы двух человек вы-
делить, только зайти к ним надо, обговорить все как следует.
А друг твой как?

— В Косте я как в себе уверен,— Леньку вдруг осенила идея.
Он загорелся.— Виктор Павлович, просьба у меня только есть!

— О, чувствую крепкую закваску хозяйственника,— Ольхов-
ский улыбался.— Давай, давай, не стесняйся.

— Мне Татьяну Веселовскую нужно разыскать.

— И разыскивать нечего. В профилактории она в «Приреч-
ном ».

У Леньки вспыхнуло лицо.

— Виктор Павлович, дорогой, мы площадку починим, обяза-
тельно починим, а вы помогите Татьяну оттуда к танцам до-
ставить.

— Нет ничего проще,— согласно кивнул председатель.— За-
втра как раз водителя с бумагами в город посылаю. На обратном
пути может и в профилакторий заскочить. Крюк, правда, надо
дать, но от города это недалеко. А я позвоню с утра главврачу.,
чтобы Татьяну предупредил. Что ей передать?

— Передайте, что Трофимчук с другом Костей Застебиным
приехали.

— Только и всего?

- Да.

— Тогда по рукам...

Костя проснулся, когда в доме уже никого не было. Подоса-
довал, что проспал, так никого и не успел предупредить, что
если и сегодня с утра Татьяны не будет в деревне, то он сразу
махнет в город. Вчера им удалось выяснить только то, что девуш-
ка срочно оформила отпуск, но где она сейчас, никто из соседей
точно сказать не мог. Предполагали, что, возможно, у бабушки
в областном центре.

На столе для него заботливой рукой Антонины Ивановны был
приготовлен завтрак.

Всегда желанное утреннее солнышко приветливо смотрело в
Костино лицо. Вспомнил где-то читанное, что солнце входит в
избу передними красными окнами. Тут же должен быть и крас-
ный, самый почетный угол. Костя отыскал его глазами. Там ви-
сел прикрытый белоснежным льняным полотенцем портрет Лень-
киного отца. И еще раз, мысленно оценив искусную резьбу на
спинках стульев, самодельном серванте, подивился умельству,
таланту этого человека. Половина мебели в доме была сработана
руками Ефрема Федотовича.

Наскоро позавтракав, Костя взглянул на часы и решил, что
уже пришло время принимать решение. Татьяну он сегодня дол-
жен найти — чего бы это ни стоило!

Дорогу к дому Веселовских Костя помнил хорошо. Издалека
отыскал взглядом красную крышу и шел на нее, как на маяк,
ничего не замечая вокруг, волнуясь, пытаясь придумать первые
слова, которые скажет Татьяне, если она вдруг окажется дома.
Напоследок пригладил рукой растрепавшиеся от быстрой ходьбы
волосы и, осторожно открыв калитку, пошел по знакомому цве-
точному коридорчику из высоких развесистых георгинов, ярко-
красных астр, нарядных гладиолусов.

Во дворе произошли кое-какие изменения, и это не ускользну-
ло от обостренного взгляда Кости. С гамака исчез пестрый плед,
на веревке сушилось белье, а его точно не было в их прошлый
приход, у крыльца стояли два ведра воды. Чуть заметно шевель-
нулась штора в окне.

Резко звякнула щеколдой сначала дверь внутри дома, потом
и входная. На порог вышла моложавая женщина в атласном
ярко-синем халате.

— А я знаю, вы — Константин,— женщина приветливо улыб-
нулась.— А я Танина мама — Алиса Михайловна. Так что будем
знакомы...

Костя, чуть смутившись, легко пожал протянутую руку. Ла-
донь у женщины была упругой и прохладной.

— А Татьяны нет? — Вопрос, не дававший ему покоя, вы-
рвался неожиданно.

— Не будьте таким торопливым, Костя,— женщина погрозила
ему пальцем.— Лучше проходите в дом...

Костя понял, что Татьяны дома нет, и, хотя он предпочел бы
здесь же все выяснить и без задержки отправиться на розыски
девушки, ничего не оставалось, как принять приглашение.

— Располагайтесь, посмотрите пока журналы, а я сейчас
быстренько все приготовлю,— с прежней приветливой улыбкой
сказала Алиса Михайловна и ушла на кухню, оставив гостя од-
ного.

Костя осмотрелся. Комната просторная, светлая. Полирован-
ная мебель, пестрый ковер на полу. В углу телевизор, торшер.
В серванте не было выставки хрусталя, как в некоторых город-
ских квартирах, где ему приходилось бывать,— плотно стояли
подписные томики классиков. Открыто, как-то по-особому солнеч-
но, улыбалась с большого цветного фото Татьяна. Костя под-
моргнул портрету, будто девушка присутствовала здесь и улы-
балась исключительно ему одному.

Чтобы как-то скоротать время, он взял с журнального столи-
ка последний номер «Огонька». Машинально начал перелистывать
страницы, и вдруг сердце бешено заколотилось. Конверт! Татьяии-
но письмо — этот почерк он отличил бы из сотен, тысяч других.
Внизу обратный адрес: «Леснянский район. Санаторий-профилак-
торий «Приречный», к. 258». Так вот где Татьяна. Первый порыв
был — сразу же распрощаться с Алисой Михайловной и лететь
в этот самый «Приречный», ведь определенно это где-то недалеко.
Но тут же осадил себя. Поступить так было бы просто непри-
лично по отношению к тепло встретившей его матери Татьяны.

Алиса Михайловна принесла чай, варенье, масло, вафли, пе-
ченье. Расставила ловко и быстро все на столе и доверительно,
мягко заговорила:

— Вот, Костя, растут дети. Давно ли в детсад Танечку води-
ла. А уже невеста. Да оно правду говорят: маленькие детки —
маленькие заботы, выросли дети — выросли и заботы. Ваша мама
это понимает. Хотя с сыном, наверное, легче. Сыновья более за-
щищенные, приспособленные к жизни. А дочь, это, знаете, как
тот цветок — не уберег во время града, мороза, ветра — и сломал-
ся, растоптан. Потом жалей не жалей, а уже поздно. У вас,
Костя, есть сестра?

— Нет.

— А родители кто ваши? Отец, мама?

— Отец не живет с нами. А мама в Туле. Вышла второй раз
замуж. С отчимом работают на заводе.

Костя отвел глаза, заметив, как брови Алисы Михайловны
дрогнули и во взгляде далеко-далеко возник и тут же погас холо-
док отчуждения.

— Попробуйте, вот земляничное варенье,— она протянула че-
рез стол полную розетку.— В своей тайге такое вы не увидите.
Кушайте, не стесняйтесь.

— Спасибо,— поблагодарил Костя.

— Надолго вы к нам? — на лице женщины, как и прежде,
было разлито радушие и гостеприимство.

— Да нет. Дня три еще прогощу...

— А потом снова на Север?

- Да-

— Значит, как в песне: и большая тайга покоряется нам? —
Алиса Михайловна с интересом смотрела на гостя.— И что же
вас туда, э-э-э, привлекло, если не секрет?
Понимаете, Алиса Михайловна,— Костя был серьезен,—
в тайге, в тех условиях, где мы работаем, и себя, и людей до кон-
ца познаешь. Это самое главное. Там, как на фронте, фальшивое
оперение с человека быстро слетает.

— Что-то вроде рентгена человеческой личности?

— Где-то так...

— И это очень важно?

— Я думаю, да. По крайней мере, для меня.

— Удивительно, Костя, вы мне прямо раскрываете глаза,—
Алиса Михайловна говорила без тени иронии.— Раньше читала
в газетах подобные рассуждения и не верила, думала, все это
журналистский вымысел. Не деньги, не что-то другое, более мате-
риальное, а абстрактное стремление познать себя и людей застав-
ляет срываться с места, надолго лишать себя элементарных
удобств, жить и работать бог знает где. Поразительно! — Алиса
Михайловна пожала плечами. Глаза ее блеснули.— А потом, по-
верьте мне, Константин, как медику, ведь рентген в больших до-
зах небезопасен. Зачем вам это?

Костя на секунду задумался. Потом поднял голову, посмотрел
женщине прямо в глаза:

— Чтобы себя уважать.

— О-о-о,— Алиса Михайловна, оценив ответ, отвела взгляд.—
Климат там, конечно, не мед?

Костя улыбнулся:

— У нас грузин в бригаде работает. Вначале, когда земляки
интересовались климатом, писал домой: «Здесь три месяца холод-
но, остальное время — сильно холодно». А сейчас привык и
уезжать не хочет.

— Да вы, я вижу, влюблены в свою тайгу,— Алиса Михайлов-
на улыбнулась.— Мне нравятся такие люди. В мужчине ведь глав-
ное мужество, сила, постоянство.

— Алиса Михайловна,— Костя решил больше не тянуть.—
Я случайно обнаружил в журнале конверт с письмом от Татьяны.
Она уехала отдыхать?

Неожиданный вопрос вызвал замешательство в лице женщи-
ны. Но длилось оно недолго. Собрав на лбу морщинки, тихо,
будто делая над собой усилие, проговорила:
— Мы с вами, Костя, взрослые люди. Вы умный парень, я хо-
чу быть с вами предельно откровенна и надеюсь на понимание.—
Алиса Михайловна бесшумно отпила глоток чая, унимая волне-
ние, и, будто грея ладони, задержала чашку в руке.— Понимаете,
Костя, Татьяна у меня единственная дочь, и она мне слишком
дорога, чтобы я могла безразлично относиться к ее судьбе и бу-
дущему.

Костя весь внутренне сжался, почувствовал, как плечи от
напряжения поползли вверх.

— Ваша переписка зашла слишком далеко,— голос Алисы
Михайловны окреп.— Татьяна — девушка впечатлительная, жи-
вем мы, как видите, не в большом городе, событий здесь про-
исходит немного, и увлечь ее дальними дорогами, трудностями
армейской жизни и вольными рассуждениями на разные темы не
представляет труда. Переписка ваша сама по себе романтична,
но Татьяна уже в том возрасте, когда подобная романтика может
только скомпрометировать ее. Для вас это, возможно, игра, за-
бава, пустое увлечение, я не знаю, а у дочери впереди жизнь,
и я не могу допустить здесь хотя бы каплю риска.

— Но почему вы решили, что для меня это только игра, и о
каком риске вы говорите? — Горячая волна возмущения захлест-
нула Костю.

— Еще раз повторяю, Костя, я не хочу, чтобы между нами
была недосказанность, поэтому стремлюсь быть предельно откро-
венной, и вы заранее простите меня, если я вас чем-то ненароком
обижу или задену ваши чувства.— Алиса Михайловна все это го-
ворила спокойно, как говорит строгий учитель с напроказившим
учеником.— Я надеюсь на ваше благоразумие и на то, что это
наш первый и последний разговор.

Костя сидел, весь покрывшись испариной, опустив голову,
с напряженно торчащими плечами.

— Мысли, которые я вам высказываю, родились не вчера и не
сегодня,— продолжала Алиса Михайловна.— Я много думала о ва-
шей, простите, заочной дружбе с дочерью. Но даже если бы все
это и вылилось во что-то серьезное, то в будущем вдвоем вам
пришлось бы очень нелегко: вы — романтик, Татьяна тоже, а в
одной семье это слишком. Кто-то должен твердо стоять на земле,
а не парить в облаках.

Йостя смутился:

— Откуда такая полная информация обо мне?

— Я это вычислила, если хотите. Так, кажется, сейчас моло-
дёжь выражается.— Алиса Михайловна по-прежнему была строга
и рассудительна.— В противном случае ваши письма не увлекли
бы так дочь. Я прожила больше вашего и знаю, поверьте, что
любовь, семейная жизнь и все, что с этим связано, намного
серьезнее, чем нам вначале это кажется. Вы весь в поиске себя,
своей дороги — это хорошо. Вы интересный, увлеченный чело-
век — это на лице у вас написано, и, чтобы понять это, пуд соли
вместе есть не обязательно,— Алиса Михайловна почти дружески
улыбнулась Косте.— Но повторяю, юноша, Татьяне нужен чело-
век, уже крепко стоящий на ногах. А у вас пока ничего нет.

— Руки и голова есть,— усмехнулся Костя.

— В наш век этого очень мало,— поняв иронию, заметила
Алиса Михайловна.

В Косте закипала злость. «Похоже на какой-то дикий торг,
нелепый торг»,— подумал с отвращением. Сузив глаза, в которых
зажглись холодные огоньки, спросил:

— Скажите, Алиса Михайловна, а вы замуж вышли не по
расчету?

— Разговор о вас.— Женщина нервно передернула плечами.—
Я щадила ваши чувства, Костя, думала, поймете меня. Но сейчас
вы сами вынуждаете открывать вам всю правду. У Татьяны есть
парень, они дружат давно и собираются пожениться.— Алиса
Михайловна умышленно выдержала паузу, давая время осмыс-
лить всю важность слов растерявшемуся Косте.— Да-да, сейчас
они вместе с Олегом отдыхают. Впереди много хлопот... Олег —
умница, у него большое будущее. Вам небезынтересно будет
узнать, что отец его занимает видный пост в нашей области.

— Но Татьяна не писала мне об этом,— Костя растерянно,
будто ожидая понимания и поддержки, смотрел на женщину.

— Не удивляйтесь. В такой переписке, как ваша, тема буду-
щего жениха не самая интересная, но рано или поздно, не сомне-
вайтесь, Татьяна сообщила бы вам. И запомните, Костя, любви
по переписке не бывает. По переписке в шахматы играют — это
да. Даже чемпион мира есть,— Алиса Михайловна позволила себе
съязвить, отвечая на «замуж по расчету».

Она давно ждала и боялась этого разговора. Наконец он со-
стоялся. И сейчас человек, который грубо и бесцеремонно ворвал-
ся в их жизнь, заставил ее беспокоиться, нервничать, был по-
вержен. В ней уже шевельнулось что-то похожее на жалость.

— Не принимайте все так близко к сердцу,— она дотронулась
до плеча Кости.— Вы красивый, умный парень. Еще найдете себе
хорошую девушку, обязательно будете с ней счастливы.— Алиса
Михайловна быстрым движением из-под скатерти выдернула чи-
стый, топорщившийся одним боком конверт: — Только, ради
бога, не обижайтесь, Костя. Я знаю, вы потратились на дорогу.
Здесь вам маленький презент. Только, ради бога, не обижай-
тесь...— Алиса Михайловна стояла с протянутым конвертом, но
вдруг испуганно отдернула руку и сделала несколько шагов назад...

Взлохмаченный, с горящим лицом Костя вылетел на дорогу.
Ждать, когда прибудет рейсовый автобус, он был не в состоянии.
Он в сердцах махнул рукой, расстегнул все пуговицы на рубашке
и крупным шагом направился к городу. От ходьбы, свежего ветер-
ка, который дул в лицо, вида зелени, прибитой пылью, он стал
успокаиваться, дыхание сделалось ровнее, и уже вся пережитая
ситуация не казалась такой трагической, непоправимой.

Он вновь пытался, уже спокойнее, остановить попутные маши-
ны, но не везло — там или уже сидели пассажиры, или водители
рукой показывали, что скоро сворачивают. Не надеясь на помощь,
Костя нашел удобную суковатую палку, закатал штанины брюк,
чтобы не пылились, и зашагал вперед, опустив голову и не глядя
по сторонам. Из задумчивости его вывел насмешливый голос:

— Паломник, далеко путь держишь? — из опущенного окош-
ка салатовой с черно-белыми шашечками «Волги» выглянуло
усатое, веселое лицо таксиста.

Костя чуть не подпрыгнул от радости, отбросил в кювет свой
ненужный уже посох, опрометью обежал машину и плюхнулся
на сиденье рядом с водителем.
— Куда тебе? — деловито осведомился парень, включая счет-
чик и испытующе глядя на пассажира.

— Не волнуйся, рассчитаемся,— понял его взгляд Костя.—
Мне в «Приречный», санаторий такой в Леснянском районе.

— Я до города, а там доберешься...

Машина резво катила вперед, мелькали деревья, кустарник.
Солнце светило то прямо, то сползало в стороны.

— А чего тебе в «Приречный»? — поинтересовался водитель.

— Девушку одну увидеть надо,— Костя с трудом вытолкнул
слова.

— Невеста?

- Да нет...— Костя замялся, думая, стоит ли продолжать
разговор.— Переписывались мы, одним словом...

— Как переписывались? — вскинул заигравшие глаза води-
тель.

— В армии я служил, сейчас в тайге, в Серебрянке работаем.
Друг адрес дал. Вот и началась переписка.

— А виделись раньше?

— Нет...

— Так что, первый раз едешь?

— Первый...

— Встретитесь, может, сразу и свадьбу сыграете! — водитель
блеснул глазами.

— Не сыграем,— Костя отвернулся к окошку.— С женихом
она там.

— Небось про жениха не писала...— посочувствовал води-
тель и поинтересовался: —Тебя как зовут?

— Костя.

— А меня Николай. Так что будем знакомы. Я вот тоже пере-
писывался с одной девушкой. Дружили с ней до армии. Боевая
такая дивчина. Один раз на танцах пошел с другой, так она ту-
фель сняла и в атаку,— Николай рассмеялся, вспомнив, видно,
тот случай.— В любви клялась. А с армии пришел — на свадь-
бу чуть не угодил. Нашла себе мужа...

Они помолчали, думая каждый о своем.

— Слушай, парень, завезу-ка я тебя в «Приречный»,— води-
тель усмехнулся в усы.
...Ленька сидел на бревнах, наблюдая, как Костя, от души
облаянный из-за заборов деревенскими собаками, шел по переул-
ку. Фонарь светил Леньке в спину, и его тень ломалась, прыгала
на противоположный забор. Он соскочил с бревен, пошел на-
встречу.

— Ну как? Нашел Татьяну?

~ Да...

— Разговаривал?

— Нет,— покачал головой Костя.— Завтра уезжаю...

Ленька протестующе вскинул руки:

— Ты что! Столько дел завтра. Кто танцплощадку ремонти-
ровать будет?

— Какая еще танцплощадка? — будто от зубной боли, скри-
вился Костя.

— Как какая?! — вскричал Ленька.— Для вас бал председа-
тель решил сварганить, а он «уезжа-аю». Спецкаретой марки
ГАЗ любимая девушка будет доставлена из профилактория прямо
сюда.

Костя задумался.

— Или ты языком общаться с девушками разучился? — на-
пористо давил Ленька.

— Ладно не критикуй,— чуть оттаял Костя.

Ленька, все более и более увлекаясь, сам начал рассказы-
вать о поездке в Дворец, о новом председателе, о развалившейся
танцплощадке в дубовой роще. Костя слушал, кивал, постепенно
приходил в себя после сегодняшних переживаний.

Спать не хотелось. Они присели на бревна, а над ними висе-
ла, улыбалась сверху круглая и совсем не холодная луна.

Ленька беспокоился, что студенты проспят и не придут, как
договаривались, к семи на условленное место. Но Валентин и Па-
вел, с которыми он познакомился, не подвели, появились в точно
назначенный час и зябко ежились, еще не привыкнув к холодной
свежести утра.

— Здорово, соколыГ — бодро приветствовал ребят Ленька.

— Мы не соколы, мы дистрофики,— вяло отмахнулся один
из парней, протягивая Косте руку.— Я Валя Андросик.
— Имя чуть-чуть дамское, но под ним львиное естество,—
уже повеселей откликнулся второй студент, Павел, выглядевший
постарше товарища.

Они пересекли песчаную дамбу через старицу, углубились
в рощу, привыкая к металлическому звону высохших дубовых
листьев. Листья повсюду — под деревьями, во впадинах, ложбин-
ках, в которых по весне долго застаивается вода, а сейчас густо
заросших уже изрядно порыжевшей травой. Сбрасывает свои
буйные кудри дубрава.

Ветер здесь почти не слышен, он разбивается о могучие ство-
лы деревьев. Верхушки где-то высоко-высоко чуть покачиваются,
кажется, что деревья чутко прикасаются к багряным ослепитель-
ным бокам встающего солнца.

Скоро деревья раздвинулись, образуя довольно просторную
поляну. В центре ее и разместилась танцплощадка. Когд!а ее
строили, не спилили, оставили посреди развесистый дуб-краса-
вец. И потом об этом не жалели. Сколько раз своей роскошной
кроной оберегало, спасало дерево Леньку и его друзей от дождя,
ветра, сколько видело радостных и грустных, смущенных и дерз-
ких взглядов.

Костя сразу деловито обошел площадку, что-то отметил про
себя. Студенты восхищенно присвистнули: «Пятачок ничего себе.
И дубок зонтиком». Ленька, как полководец перед боем, оцени-
вающе осмотрел свое войско.

— Дел здесь, ребята, начать и кончить. Мелочи отбрасыва-
ем — времени мало. Главное — подлатать помост, сцену, поста-
вить перила, подключить проводку.

Часть инструмента они ^принесли с собой, часть была уже
заранее припрятана. Студенты, к Ленькиной радости, в строитель-
ном деле оказались не слепыми котятами, и это облегчало за-
дачу.

Дело продвигалось споро.

Где-то к середине дня, когда солнце поднялось высоко и,
просачиваясь сквозь густую листву, разбросало по земле свет-
лые полосы, предельно укоротив тени деревьев, Ленька с облегче-
нием понял, что с поставленной задачей они справятся. Площад-
ка получалась пестроватой — свежевыструганные доски переме-
шались со старыми, еще крепкими, которые они решили не тро-
гать. Но это мелочь, из-за такой беды вечер не сорвется. Дел на
самой площадке оставалось часа на два, не больше. А там под-
ключить свет — это уже гарантировал Павел, работавший год до
института электриком,— и все заботы.

Ребята увлеклись работой и не заметили, как на поляну из
рощи вьклли трое парней. Они остановились у противоположного
края площадки, там, где лежали одежда, пустой термос и часть
инструмента.

— Эй, салаги, закурить найдется? — поинтересовался один
из непрошеных гостей. Его товарищ, не дожидаясь ответа, на-
гнулся, без спросу полез ощупывать карманы куртки Павла, за-
тем взялся за Костин пиджак.

Костя первым обернулся на голос, рывком вскочил и реши-
тельно направился к «желающим закурить» наглецам. Тот, что
взялся за одежду, отбросил пиджак, выпрямился и, чуть дрогнув
лицом, смотрел на приближающегося, далеко не слабого на вид
«салагу».

Костя понял, что без драки не обойтись, очень уж вызывающе
повели себя незнакомцы, и, чувствуя нетерпеливый озноб, сузив
глаза, уже видел бородавку на выступающем подбородке того,
кто просил закурить. Но удивленно-восторженный голос сутуло-
го, будто переломленного в плечах парня, который подошел поз-
же других, заставил Костю с недоумением оглянуться.

— Трофимчук! Ленька! Вот молодец! Явился наконец-то!

— Гешка! Гусь! — радостно отозвался Ленька, который в не-
сколько прыжков сравнялся с Костей и тоже готовился к не-
легкому разговору. Как ни старался,» никого другого из незваных
гостей он так и не смог припомнить.

Задиристый приятель Гуся, по-прежнему сжимая кулаки, на-
стороженно поглядывал то на Леньку, то на Костю. Наконец он
расслабил плечи и, сплюнув, отошел в сторону.

Ленька положил руку на плечо друга, успокаивая, тихо по-
просил:

— Вы продолжайте с ребятами, я скоро...

Испытующе глядя на школьного товарища припухшими, крас-
ными глазами, Гусь откровенно признался:
— А мы думали, студентики ковыряются, пообщаться, так
сказать, хотели.

 У Леньки еще неприятно ныло под ложечкой.

— Что это у тебя настроение ^акое боевое? — хмуро спросил.

— О-ох!..— скривился Гусь.— Полдня в реке лежал, как кро-
кодил. Вода лед. Все вчерашнее вымачивал. Страшное дело. По-
том Миня приволокся,— он кивнул на стоявшего в стороне и не-
зависимо что-то насвистывающего приятеля.— Одно слово ска-
зал: «Вермут», меня и вывернуло.— Гусь сплюнул.— Злой я как
собака. На отраву эту смотреть не могу.

Леньке были неприятны слова Гешки, его разухабистый тон.
Гусь, хоть и хорохорился, но внешне выглядел каким-то помятым,
выжатым. Под правым глазом заметный шрам. Это был совсем не
тот Гешка, которого он знал и по-своему любил. Не нашелся
сразу, что и сказать. Поинтересовался:

— Шрам откуда?

— Так, мелочь,— отмахнулся Гусь. Он насмешливо скривил-
ся.— А ты что, подхалтурить нанялся? — И, не дожидаясь отве-
та, предложил: — Айда лучше в магазин, навестим Анютку.

— Да нет, не могу я,— отказался Ленька.— Как живешь,
лучше расскажи...

— А что рассказывать, живем, хлеб жуем,— Гусь передернул
плечами.— Не хуже других.

Они отошли в сторону, присели на лежавшее на земле остру-
ганное бревно.

— Легковые в автосервисе ремонтирую,— продолжал, ловко
сплюнув через зубы, Гусь.— Профессора, полковники, завмаги
всякие косяками вокруг ходят, соловьями заливаются. Вообще
удивляюсь, имеют машины, а в них ни гугу. А мы скромненько —
четвертак на бочку, дядя! Для виду поковыряешься, не употеешь,
и наше вам,— Гусь крякнул, поднял голову, и к своему удивле-
нию Ленька обнаружил в его взгляде не лоснящееся самодоволь-
ство ловко устроившегося в жизни человека, а жгучую тоску и
неожиданную обиду. Тихо спросил:

— Спортом занимаешься? У тебя же здорово получалось.

— По литерболу мастера присвоили,— радостно вклинился
в разговор подошедший сзади второй Гешкин приятель.
— Отвали! Дай с человеком поговорить! — вдруг зло выкрик-
нул Гусь.

Приятель не стал спорить, отошел к мрачноватому Мине, ко-
торый, задрав голову, что-то пристально разглядывал на высо-
ком дубе.

— Друзья твои? — поинтересовался Ленька.

— Да ну их! — Гусь махнул рукой.— Забулдыги. Деньги
у меня водятся. Липнет всякая дрянь, вот в деревню увязались.
Ну посмотри, сволочи какие! — Гусь весь побагровел и, отстра-
нив Леньку, ринулся к парням. Мрачный Миня уже занес над
головой руку с камнем, целясь в белку, стремительно улепе-
тывающую по стволу вверх к макушке. Гусь вовремя перехватил
руку, оттолкнул Миню, что-то ему резко сказал. Тот недовольно
мотнул головой, громко возмутился:

— Ишь юннат нашелся. Сам привел студентов бить, а сей-
час белку жалеет...

Гусь повернулся к Леньке, не глядя в глаза, протянул руку:

— Ладно, будь здоров...

Встреча оставила горьковатый осадок. Почувствовав изменив-
шееся настроение шефа, ребята работали молча. Время уже тя-
нулось медленнее, все-таки подустали, темп взяли не из легких.
Парни то и дело поглядывали на часы — ждали условленное
время обеда. Доделать оставалось сущую мелочь.

Обедать сели на траве.

— Ребята, вот интересно, в институте вам упираться сильно
приходится? — первым нарушил общее молчание Ленька.

— Смотря когда,— весело блеснув глазами, сразу откликнул-
ся неутомимый Валя.— Вот я, например, если сачкануть надо, себя
не щажу. А насчет занятий это Паша может рассказать,— с чуть
приметной иронией Валентин взглянул на товарища.— Хочет ре-
волюцию в техническом вооружении села совершить. Может, ему
и удастся, да только скоро на Пашиной технике работать будет
некому.

— Найдется кому,— спокойно возразил Павел.

— Да, найдется,— покачал головой Валентин.— Вот мы вче-
ра прошлись по деревне вечерком, много молодых, цветущих
лиц встретили? Да, кстати,— он повернулся к Леньке.— Что это
задиво с зелеными глазами? Светлана Нагорняк, так ее, кажет-
ся? Столкнулись на улице. У-ух!

— Все ее, бедную, хвалят,— с горьковатой усмешкой заме-
тил Костя.

— Не надо, ребята,— попросил Ленька.

— Понял, молчу, молчу,— Валя поднял перед собой ладони.—
Но это диво, продолжим тему, яркое исключение. Мало, одним
словом, молодежи на селе. А по-научному, процесс миграции не-
удержим. Вот человек лежит, дышит,— он показал пальцем на
Леньку,— живой пример. Лучших сынов деревни ждут великие
дела. Вот и превращаются большинство деревень в отживающие
хутора. Об агропромышленном комплексе говорим, а на селе
скоро работать будет некому. Повторяю — лучшие люди в городе,
а в худших ходить никто не желает.

Павел поморщился:

— Терпеть не могу людей, которые к месту и не к месту бе-
рутся рассуждать о том, что сами знают понаслышке.

— Дико извиняюсь, дико извиняюсь,— возмутился Валентин.

— Так что ты предлагаешь? — Леньке действительно не тер-
пелось услышать, что скажет этот городской парень.

— А предлагаю вот что,— Валентин сделал паузу.— Нужно,
чтобы каждый горожанин два месяца в году или больше регу-
лярно отрабатывал в сельском хозяйстве. Как мы сейчас, только
еще более активно. Вот, например, Микула Фомич, ученый чело-
век, декан. На месяц в колхоз, и, будь добр, не ленись. Здесь тебе
справку с печатью. Смотришь, человеком стал. Инженер ты? На
трактор. Отдай долг — идеи хорошие появятся, еще машину изо-
бретешь. Библиотекарь, завхЪз, замзав — сюда, на свежий воздух!

— Хе,— качнул головой Ленька.— Наработают они. Заезжий
народ не шибко в бой рвется. Насмотрелся я...

— Утопия это, причем странная в устах студента институ-
та механизации сельского хозяйства,— пожал плечами Павел.

— Знаю, знаю, что ты сейчас скажешь,— нетерпеливо пере-
бил его Валентин.— Техника... Комплексная механизация... Авто-
матизация... Чтобы десять человек производили за весь колхоз.
А в прошлом году, на практике, помнишь, как сам возмущал-
ся! Комплекс новый, автоматика, блеск. А ничего не действует —
за два года угробили. «Не понимаю я в этом, сынок»,— так ведь
заведующая ответила на твое возмущение вопиющей технической
безграмотностью?

— Что же ты не договариваешь? — Павла не сокрушила напо-
ристая атака товарища.— Ведь мы поправили дело. И человека
там нашли. А в том, что сельскому хозяйству нужны квалифи-
цированные, подготовленные кадры, здесь ты абсолютно прав.
И людям этим условия соответствующие должны быть созданы,
чтобы не из села бежали, а наоборот. Будущее за агрогородами.

— Спасибо за пояснение,— кивнул головой Валентин.— Но
не агрогорода пока страну кормят. Да и кто же их построит, кто
условия создаст, кто культуру поднимет, чтобы, как ты говоришь,
из города в деревню бежали? По взмаху волшебной палочки толь-
ко в сказках расчудесные замки рождаются. А здесь пахать надо,
да некому. Таких мужиков, как Леня вот, тайга зовет — там
тоже дел невпроворот. Тебя по распределению пришлют? Сбе-
жишь! И не хорохорься. Нинка заставит. Она же мастер на за-
воде? Мастер! Причем с не-за-конченным высшим образованием.
Что в деревне ей делать? В доярки, может, переквалифициро-
ваться? Так что идеи хорошие и стремления — одно, а жизнь,
дорогой, другое. Она объективная реальность...

Павел поднялся, отряхнул колени:

— Найдутся, Валя, люди строить и поднимать будущую де-
ревню, не Леня, так другой кто-то. А насчет Нины не беспокой-
ся. В родной же ее колхоз вернемся. Дело ей там найдется —
свой овощеконсервный завод строится. И меня, к слову, ждет
председатель — год уже без главного инженера работает, спе-
циально никого не берет. Ладно. Пора и за электродело браться.
Я мигом — в деревню.— Павел на ходу махнул им.— Пусть бу-
дет свет!

— Давай, давай,— пробурчал Валентин, развалившись на
траве.— А мы за тебя полежим.

— Прихвати ватман! — спохватившись, вдогонку крикнул
Костя.

Ребята остались втроем. Расслабившись, лежали, вяло перего-
вариваясь. Было тихо, только время от времени шорох падающих
листьев и желудей нарушал спокойствие. Раньше за стуком мо-
лотков, взвизгиванием пилы они ничего этого не Слышали, и сей-
час даже показалось, будто кто-то живой наблюдает за ними,
беспрерывно топчется, ходит среди деревьев. Костя приподнял
голову, внимательно всматриваясь в заросли, но, поняв в чем
дело, повернулся к Валентину, который, подложив под голову
куртку, уже начал дремать.

— Не спи, Валя,— хлопнул его по плечу.— Земля сырая,
простудишься.

Валентин раскрыл осоловевшие глаза, повернулся на бок.

— Вот лучше скажи,— Костя задумчиво жевал травинку.—
Окончишь институт, получишь диплом, и куда?

Валентин зевнул, потянулся:

— Вузовский диплом, Костя, имеет самый широкий диапазон
применения — от милиционера до кондиционера. Так что, где я
буду, сейчас сказать трудно, даже невозможно.

— Ты что, по специальности не думаешь работать? — припод-
нялся на локте Леня.

— Не знаю, видно будет...— Валентин пожал плечами.

— Чего же ты тогда в институт механизации поступал? —
с искренним недоумением спросил Ленька.

— Вы что, с луны свалились?! — Валя резко поднялся, сел,
взъерошил ладонями волосы.— Объясняю популярно и издалека.
В журнале «За рулем» такую мудрую фразу вычитал: «Раньше
туристы искали красоты природы, а сейчас стоянку для маши-
ны». Усекаете связь? Примерно так и у меня с институтом. Па-
пашу с мамашей послушался. Как надавили: «Поступай, посту-
пай, есть у нас туда ход».

— И влез? — сощурился Костя.

— Влез,— откровенно сознался Валентин.— Но никому невдо-
мек,— он вздохнул,— может, в ребенке другое зарыто.

— И все у вас так? — На Костином лице появилась откровен-
но презрительная гримаса.

— Да нет...— вздохнул Валентин.— Пашка ж вон, видел...
Разговор неожиданно задел что-то больное в душе Валентина.
Голос его ослаб, он спрятал глаза. Это не ускользнуло от ребят.

— А может, ты просто балагур, Валя? — внимательно по-
смотрев на парня, спросил Леня.
— Может, и балагур,— легко согласился Валентин.— Я люб-
лю на всякие темы поговорить. Я и про село для трепа. Моня
везде несерьезным считают. Вот брошу все, уйду в армию! Дома
осатанеют...

— Зато Павлуша зауважает,— лицо Кости чуть разглади-
лось.

— Ладно, замнем для ясности,— Валентин вскочил, начал раз-
минаться.— Вон и сам электрик знаменитый идет...

Ленька вспомнил о своих бригадирских обязанностях, гром-
ко скомандовал:

— Павел, мастер электродела,— на столб. Костя — художест-
венное оформление. Мы с Валей заканчиваем площадку.

Вскоре втроем сошлись в одном месте. Не было только Кости-
ка. Когда наконец, повозившись в одиночестве, он пригласил
ожидавшую публику оценить работу, с первого взгляда ребята
поняли, что вдохновение сегодня не оставило художника. Ватман
превратился в прозрачную березовую рощу. Посредине поляна.
Солнце серебрит чуть смыкающиеся вверху макушки деревьев,
а сквозь просвет ярко голубеет небо. И на этом фоне, неожидан-
но и дерзко, вспыхивают золотые звездочки — одна, вторая, тре-
тья,— они льют свой нежный свет на Землю. И устремился
туда, вверх, гордо и смело подняв голову, журавлик.

...Вечером, отдохнув и переодевшись, ребята вернулись в ро-
щу. От дневной тишины и спокойствия здесь не осталось и сле-
да — дубрава ожила. Празднично сверкала танцплощадка. Уже
без них здесь поставили скамейки — люди сидели тесно, мест
всем не хватило. Мужчины помоложе, детвора оседлали под-
правленные Костей перила, опоясывающие настил. Всем отрядом
пришли студенты, устроились отдельной, заметной в общей мас-
се группой.

Сползли с деревьев, окутали поляну сумерки. Стемнело неза-
метно и сразу. После торжественной части почти без перерыва
начался концерт. Верхнее освещение убрали, включили два про-
жектора, направив их на сцену. В свет прожектора попало не-
сколько мотыльков; ошарашенные, они метались яркими белыми
точками.

Не сиделось на месте Косте. Чем дальше, тем заметнее он
нервничал. Председатель сдержал слово. Как и обещал, его во-
дитель заехал за Татьяной. Но в профилактории девушки не ока-
залось. Соседки по комнате сообщили, что еще со вчераш-
него дня с Веселовской творилось что-то неладное. Без всяких ви-
димых на то причин начисто разругалась со своим ухажером,
а утром собралась и уехала домой.

Концерт Костю интересовал мало, он беспрерывно курил, кру-
тил головой, всматриваясь в темноту, ерзал на скамейке, мешая
соседям, наконец не выдержал, шепнул: «Пойду пройдусь...»

Ленька хотел двинуться вслед, но друг жестом усадил его на
место. Ленька взглядом проводил Костю, заметив, что пошел он
к песчаному перешейку через старицу — другой дороги из рощи
не было.

Концерт продолжался еще около получаса. Завершился он
выступлением местного фольклорного ансамбля, собравшегося
впервые после долгого перерыва. В ансамбле в основном стару-
хи или пожилые женщины. Здесь же, третьей слева, стояла и
мать. Пели без аккомпанемента старинные полузабытые песни,
рождавшие в душе очищающую светлую грусть. Ленька видел,
с каким вниманием, притихнув, смотрят на сцену, вслушивают-
ся в слова песен до этого порядком расшумевшиеся студенты.
И этим все они вдруг стали как-то ближе ему и понятнее.

Начались танцы.

С явным сознанием собственной значимости заняли места му-
зыканты. Наконец быстро замельтешили палочки в руках ударни-
ка, рассыпалась над рощей мажорная дробь, заставляя всех по-
вернуться к сцене, вступила первая электрогитара, и вот, обру-
шившись, лавина звуков понеслась, закипела, возбуждая и
подчиняя своему ритму. Вначале те, кто посмелее, а потом все
больше и больше пар входили в ярко освещенный круг, и нако-
нец в одном ритме зашевелилась, заколыхалась вся площадка.
Разноцветные куртки, платки, кофты — все перемещалось, пу-
талось, сливалось, голосов не было слышно, только музыка и
смех.

Во всей этой смешавшейся, кружащейся толпе Ленька все же
был приметен и статностью своей, и выправкой, и более наряд-
ным костюмом, чем у студентов, явившихся хотя и при параде,
но в том, что оказалось под рукой. Он чувствовал это, старался
быть внешне посдержанней, но в сердце неудержимо поднималась
хмельная, горячая волна, которая захлестывала, не давала ему
долго оставаться на одном месте, вела по всей площадке от од-
ной группы людей к другой, помогала находить острые или теп-
лые, веселые или душевные, в зависимости от вопросов собесед-
ника, слова. Земляки искренне и горячо приглашали в гости, как
к своему обращались уже и студенты. Он беспрерывно ловил на
себе заинтересованные взгляды знакомых и незнакомых девушек,
и от всего этого еще больше кружилась голова.

Постепенно общее веселье, достигнув какой-то наивысшей
точки, пошло на спад. На площадке становилось свободней, реде-
ли ряды зрителей и вне ее.

Виктор Павлович Ольховский сразу после концерта куда-то
уехал. Сейчас его «газик» вновь появился на поляне. Решитель-
ный шаг председателя, направившегося к музыкантам, без слов
говорил о его намерениях.

К Леньке подскочил Вадим, комсорг курса, старший среди
студентов. Они познакомились еще накануне, когда договарива-
лись насчет помощников на строительные работы. Вадим быстро
спросил:

— Домой торопишься?

— Нет! — коротко ответил Ленька, уже догадавшись, что хо-
чет предложить студент.

— Тогда слушай,— Вадим был собран и деловит.— Музы-
кантов мы уже уломали. Возьмешь председателя на себя?

— Попробую...

Вместе подошли к Виктору Павловичу, тот, выслушав их сбив-
чивую речь, прищурился:

— Завтра же в поле спать будете.

— От имени группы обещаю — дадим две нормы! — клятвенно
прижал руки к груди Вадим.

Ольховский подумал, покрутил головой:

-— Ладно, что же с вами сделаешь. Только недолго. А мне,
ребятки, пора. Трофимчук ответственный за порядок,— уже на
ходу бросил и помахал рукой.

И снова Леньке было приятно поручение Виктора Павловича.
Чем-то выделял его председатель, доверял больше, чем просто
односельчанину, приехавшему в родные края на побывку, и от
этого рождалось ощущение, что знакомы они давным-давно.
И не просто знакомы, а в чем-то нужны и даже дороги друг
другу.

С такими мыслями вернулся Ленька на площадку, но смотрел
на все уже другими глазами, без прежней беззаботности. Особен-
но беспокоил Гешка Гусь. Душа его явно горела желанием завести
скандал. Несколько раз подходил к Генке, просил успокоиться,
идти спать, но Гусь уже плохо понимал слова, глаза его остек-
ленели, смотрели на все тяжело и угрюмо. Леонид не знал, что
с ним делать, не станешь же при заезжем народе силой тащить
школьного товарища с танцев.

Музыканты заиграли. Площадка привычно заколыхалась в
едином ритме. На этот раз прорвало и Гуся — начиналось то,
чего Ленька уже давно с тревогой ожидал и боялся. Гусь издал
громкий клич — сделал это даже художественно, так резко и
призывно кричали в фильмах про индейцев,— вскочил на сцену
и, извиваясь в каких-то конвульсиях, задвигал руками, головой,
ногами, уродливо перекосив рот и выпучив глаза. Два дружка
Гуся, встав внизу, также начали кривляться и энергично при-
хлопывать.

На площадке вначале после внезапного, громкого вопля все
удивленно повернулись к сцене, но вскоре интерес пропал. Эмо-
ции высказывали только верные Гешкины дружки, продолжая
подбадривать его, но и они постепенно выдыхались, хлопая уже
без прежнего азарта. Гусь, почувствовав перемену, резко, как
и начал, прервал танец, тяжело соскочил со сцены, чуть не упав,
но вовремя подхваченный Миней, прошел сквозь танцующих,
как сквозь пустоту, никого не замечая перед собой. Ленька, сжав
челюсти, натянувшись как струна, стремительно двинулся на-
перерез. Гусь умышленно зацепил плечом Павла, тот с трудом
удержался на ногах. Набычившись, Генка ждал каких-то ответ-
ных действий, но Павел насмешливо посмотрел на него и сам
себе сказал: «Извините, Павел Сергеевич! — и тут же, другим
тоном: —Ничего, пожалуйста, все хорошо», примирительно по-
трепал Генку но плечу.
Этого уже Гусь вынести не мог. Он весь сжался, вобрал голову
в плечи и выбросил вперед правую руку, целясь Павлу в подбо-
родок. Павел ждал этого и вовремя отшатнулся, а рука Гуся взле-
тела от резкого защитного Ленькиного толчка. Генка всем кор-
пусом развернулся. Ленька смотрел жестко, чувствуя каждое
движение пьяного, не контролирующего себя парня. Глаза у них
сцепились.

Несколько студентов покрепче и позадиристей уже обступили
их, явно настроившись решительно. Собутыльники Гуся, сразу
протрезвев, обеспокоенно завертелись, выглядывая пути отступле-
ния — силы были явно не в их пользу.

Гусь начал приходить в себя, в глазах появилось что-то
осмысленное, он узнал Трофимчука. Студенты хотели на всякий
случай схватить пьяного драчуна за руки, но Ленька загородил
его: «Все в порядке, ребята, сами разберемся».

Не выпуская локоть сразу как-то обмякшего Генки, чуть под-
талкивая, протащил его через расступившееся кольцо студентов,
столкнул с площадки. Вместе направились в темноту, к деревьям.

— Ты что, сдурел?! — Ленька спросил зло, по-прежнему креп-
ко придерживая Гуся за руку, будто боялся, что тот вырвется
и побежит назад к сцене.

— Понаехали, гниды, выпендриваются! — Гусь выругался,
сердито выдернул руку. Враз присмиревшие Миня с товарищем
давно узнали Леньку, шли чуть поодаль.

— Навредили они тебе? — Ленька внутренне весь кипел.—
Что ты за человек стал?! Они же к нам помогать сюда при-
ехали, пьяная твоя башка!

— Нам?! — Гусь презрительно скривил губы.— Ты и я чу-
жие здесь, запомни... Ай, надоели вы все мне! — Генка макнул
рукой и, не прощаясь, тяжело побрел к деревне. Его товарищи
бодро засеменили вслед, на всякий случай опасливо оглянувшись
на Леньку и залитую светом площадку.

Ленька стоял, до крови прикусив губу и не замечая этого,
пока не почувствовал солоноватый привкус во рту. Настроение
окончательно испортилось.

Продолжавшие как ни в чем не бывало веселиться ребята
показались далекими и чужими. Костик исчез надолго. Он
присел на перильца, время от времени поглядывая на часы, и чем
дальше, тем нетерпеливей всматриваясь в темноту. И наконец-то
на дорожке, ведущей от края поляны, появились две смутно раз-
личимые при слабом лунном свете фигуры — мужская, повыше
и покрупнее, и тоненькая, в светлом плаще — женская. Ленька
перелетел через оградку, радостно бросился навстречу.

Татьяна и Костя остановились, молча поджидая его. Уже с
первого взгляда по счастливо светящимся глазам, движениям
рук, чуть смущенным улыбкам Ленька понял, что их уже на-
крепко связывает что-то неуловимо таинственное, та первая, не-
броская тонко-трепетная ниточка взаимных чувств и понимания,
при которой люди могут оставаться вдвоем, продолжать свой,
только им понятный, молчаливый разговор и в самой шумной
толпе, и в тихом зале.

Он секунду смотрел на них, потом не удержался, обхватил
Татьяну, оторвал от земли, услышав слабое и счастливое: «Ой!»
И даже в темноте заметил, как ревниво блеснули глаза Кости.
Тут же опустил девушку, приложил руку к груди, пообещал:

— Клянусь, в первый и последний раз!

Костя недовольно повел плечами и, слегка улыбнувшись, про-
ворчал:

— В следующий раз хватай лучше меня.

— Тебя схватишь...— засмеялся Ленька.

— Почему не написали, что приедете?! — Татьяна уже с упре-
ком смотрела на ребят.— Я бы встретила вас, а то вот, как назло,
подвернулась путевка в этот дурацкий профилакторий. Мама
все: езжай да езжай! Как будто у нас здесь своего леса мало.

Парни переглянулись.

— Письма отправляли за две недели до отъезда,— Ленька
пожал плечами.— Мать получила... Вам, может, почтальонша не
принесла, задержала?

— Да нет, Леня,— Таня вскинула глаза.— Письма я сама за-
бираю на почте... Один день, правда, в город уезжала... А в до-
роге не могло застрять?

—• Могло,— легко согласился Ленька, не стал продолжать
этот разговор. Широко улыбаясь, он кивнул на танцплощад-
ку : — Видишь, бал устроили. Как раз к твоему приезду.
Татьяна, засияв глазами, счастливо засмеялась:

— Вот вы какие молодцы. А то уж на дрова хотели танцпло-
щадку разобрать.

— Ну да! — Ленька мотнул головой снизу вверх.— Новый
председатель сейчас все дровяные настроения быстро перестроит!

Широким жестом он хотел пригласить Костю и Татьяну на
площадку, но так и застыл с отведенной рукой. Из темноты
вынырнула Алиса Михайловна. Она сильно запыхалась, была
взволнована, лицо горело.

— Ты здесь, Таня?! Как я переволновалась! Разве можно
так? На пять минут появилась и ушла, ничего не сказав!

— Мама, я же предупредила, что скоро буду, и вообще, что
со мной здесь может случиться? — Татьяна улыбнулась матери.—
Я не одна, познакомься...

— Ой, мальчики! — Алиса Михайловна будто только сейчас
заметила ребят.— Здесь так темно. Здравствуй, Леня! Здравствуй-
те, Константин!

— Вы знакомы с Костей, мама? — В отблеске прожекторов
с танцплощадки лицо Татьяны вспыхнуло румянцем.

— Все, Танечка, объясню потом. А сейчас скорее, скорее идем
домой.— Алиса Михайловна нетерпеливо и решительно потянула
дочь за руку.— Вы, ребята, извините...

— Что случилось, мама? — не понимая, в чем дело, но чув-
ствуя неладное, забеспокоилась Татьяна. Она освободила руку,
чтобы лучше видеть лицо матери.

— Отцу плохо! — с упреком выдохнула Алиса Михайловна.
В движении дочери, всегда послушной, с полувзгляда понимавшей
ее, она вдруг почувствовала невольное сопротивление себе и с
трудом сдержалась, чтобы не наговорить ей резкостей.

— Что с папой? — Глаза Тани расширились, голос сорвался.

— Не волнуйся, все будет хорошо,— мать обняла дочь за
плечи.— Но надо идти, Танечка!

— Конечно, конечно, мама... До свидания, мальчики! —
Татьяна первая сделала шаг вперед.

— Может быть, помощь нужна? — не на шутку встревожился
Ленька.

— Нет-нет, спасибо, Леня,— Алиса Михайловна слабо улыб-
нулась.— Все будет хорошо...— Она кивнула ребятам, поспешила
за дочерью.

Лицо Кости было бледное. Остановившимся взглядом он
смотрел в темноту.

— Не горюй, Костя. Если даже и случилось что с Веселов-
ским, Алиса Михайловна знает, что делать — она врач.

Ленька по-своему понял перемену в настроении друга, лишь
в общих чертах передавшего ему свой вчерашний разговор с ма-
терью Татьяны.

— Наверняка знает...— глухо отозвался Костя.

— Утро вечера мудренее,— философски заметил Ленька и об-
нял друга.— Идем закруглять танцы.

Костя снял с плеча руку.

— Ты извини, Леня, но я хочу побыть один. Ты иди, ложись
спать...

— Яс тобой! — Ленька протестующе замахал головой.— Мать
будет волноваться.

— Не беспокойся, долго не задержусь,— блеснул глазами
Костя.

У Веселовских не спали. Когда Татьяна, опередив мать, спеша
и волнуясь, первая влетела в дом, на ходу сбросив плащ в при-
хожей и распахнув двери в зал, то увидела совсем не то, что
с тревогой жгло воображение всю мучительно растянувшуюся
дорогу от рощи до дома. Отец, как ни в чем не бывало, сидел
в кресле и смотрел телевизор. Неяркий свет торшера, спокойный
голос телевизионного диктора, привычный, ничем никогда не на-
рушаемый покой.

Татьяна застыла в дверях, почувствовав, как лицо ее, до сих
пор бледное, начало медленно разгораться. Василий Степанович
повернул голову на стук резко открывшейся двери, увидел пол-
ные тревоги глаза дочери, вскочил с кресла, зацепив торшер,
который, качнувшись, поколебал устоявшуюся вокруг тень.

— Что случилось?!

*— Тебе, папа, было плохо? — глядя прямо в глаза отцу, тихо
спросила Татьяна.
— Ничего не понимаю...

Алиса Михайловна уже сняла верхнюю одежду, обула тапоч-
ки, мельком взглянула на себя в зеркало и, чуть отстранив
дочь, прошла в комнату.

С обидой и возмущением Татьяна повернулась к матери.

— Мама, что это значит?!

— А то, дочь, что ты уже немаленькая и компрометировать
себя и нас необдуманными поступками я не позволю!

— Какими поступками?..— Таня растерялась. Голос матери
был тверд и непреклонен.

— А хотя бы и перепиской с этим... Костей. И если тебя еще
до сих пор волнуют игры, то выбирай их посерьезнее. Фантики,
записочки могут быть в четырнадцать лет, но не в двадцать.

— Что ты говоришь, мама?!

— Знаю, о чем говорю! И ты знаешь...

Алиса Михайловна сознательно выбрала тон твердый и реши-
тельный. Она чувствовала, что уговаривать дочь уже поздно.
А подобная ее строгость, рожденная внутренней уверенностью
в своей правоте, любовью и материнским благородным правом
и обязанностью заботиться о будущем дочери, всегда в крити-
ческие минуты действовала на Татьяну отрезвляюще.

Василий Степанович, вскинув голову, удивленно смотрел на
семейство, ничего не понимая.

— Объясните хотя бы, в чем дело?

— Ав том, что дочь наша спуталась с каким-то прохо-
димцем!

— Мама, перестань! Ведь так нельзя...— Слезы выступили
на глазах у Татьяны.

— Действительно, Алиса, успокойся. Что-то ты преувеличи-
ваешь,— вмешался Василий Степанович.— «Спуталась»... Слово-
то какое, ах... Давайте отложим разговор на завтра. Горячность
ни к чему...

Сердце Алисы Михайловны сжалось, перебив мужа, она заго-
ворила мягче:

— Танечка, доченька моя... У тебя есть жених, из приличной
семьи, умница... Таня! И счастье самой себе поломать не дам,
не позволю. Не позволю! — Голос ее дрогнул.— Я прожила боль-
me твоего и знаю, что есть мгновения, о которых потом жалеешь
всю жизнь. И если бы я допустила... Не сумела спасти свою
единственную дочь...— слезы увлажнили глаза Алисы Михайлов-
ны.— Я бы... лучше мне тогда не жить.

— Мама! — Татьяну вдруг обожгла догадка.— Ты...— она
сглотнула комок, мешавший говорить,— ты видела последнее
письмо Кости? Ты его... не показала мне?..

Алиса Михайловна молчала, закрыв лицо руками.

— Мама...— Глаза Татьяны расширились, голос зазвенел.—
Скажи только одно слово: «да» или «нет»?

Мать отняла руки, глаза ее были в слезах:

— Ну и что, если видела? Пойми меня, доченька, ради тебя.

— Мама... Ты... Ты обманула меня...— голос Тани сорвался.
В глазах потемнело. Она пошла в свою комнату.

Алиса Михайловна замерла, не имея сил пошевелиться и на-
деясь еще, из последних сил надеясь, что дочь вновь, как часто
это бывало, переступит через обиду, простит ей, присядет перед
столом на корточки, положит голову ей на колени. Ведь дочь —
это единственное, что есть у нее в жизни, и ради нее она готова
на все. Но Татьяна даже не повернулась. Отрешенная, тихо при-
творила дверь.

— Да здравствует бунтующая дочь! — Казалось, Василий Сте-
панович не понимает серьезности происходящего. Алиса Михай-
ловна взорвалась:

— Смеешься?! Тебе все равно, что будет с дочерью, что бу-
дет со мной! Привез в эти Вышинки... Умиленный собой и своими
учениками Вазелин Сметанович!

Веселовский усмехнулся, качнул головой:

— Смотри ты, не забыла про Вазелина...

...Было это давно. В тот, первый год их жизни в Вышинках,
когда еще молодой, перспективный инспектор облоно Василий
Веселовский, не сойдясь в каких-то принципиальных вопросах со
своим начальством, к удивлению коллег и знакомых все бросил
и уехал директорствовать в эту живописную, но отдаленную от
центра деревню. Жене сразу здесь будто бы понравилось, глав-
ное — у них был свой угол, в городе они жили у ее родителей.
Пришлась ей по душе и работа в местной больнице — «люди
здесь благодарнее»,— отметила это сразу. Но однажды, придя
из школы домой, он застал жену расстроенной, с заплаканными
глазами. С суетливой поспешностью она спрятала какой-то кон-
верт. Как оказалось, письмо было от матери, но она почему-то
не захотела показать его, да он и не настаивал. Не зная, чем
успокоить жену, рассказал ей про забавное знакомство с перво-
клашками. Он зашел в класс и назвал свое имя и отчество. Тут
же спросил: «Кто запомнил?» Сразу подскочил карапуз в широ-
коватом и длинном, на вырост купленном костюмчике: «Я за-
помнил! Вас зовут Вазелин Сметанович...» Эта безобидная исто-
рия неожиданно вызвала не добрую улыбку, а истерику. Жена
обвиняла его во всем на свете, несправедливо, зло кричала о за-
губленной «в этой дыре» жизни. Подобные по силе вспышки не
повторялись, но сегодня жена вызвала в памяти тот день, и его
внутренне передернуло...

Василию Степановичу не хотелось ссориться, выяснять отно-
шения. По тому, как влетела Татьяна, он сразу понял, что
произошло что-то из ряда вон выходящее, и от жены, от него
требовались не взрыв, а спокойное и рассудительное хладно-
кровие.

— Не понимаю, что ты хочешь от девчонки, из чего выросла
проблема? Ну переписывается она с парнем, до меня уже тоже
кое-что доходило... Кстати, видел его издалека с Леней Трофим-
чуком. Красивый, лицо умное...

— От его красоты не разбогатеешь! — раздраженно перебила
Алиса Михайловна.

— Вижу, теща будешь не хуже своей мамочки,— протянул,
покачав головой, Василий Степанович.

— Что тебе моя мама сделала?! — Алиса Михайловна так и
взвилась.

— Тише, тише, я же, наоборот, тебя похвалил,— Василий Сте-
панович с улыбкой нагнулся к жене, обнял ее, успокаивая.

Не в том они уже возрасте, когда эта тема вызывала отчаян-
ные споры. И теща после каждого приезда, которым в семью
вносились на некоторое время разлад и беспокойство, с годами
помягчела, перестала упрекать его переездом в деревню, тянуть
дочь в город.
— Удивляешь ты меня, Алиса. Сколько раз сама же расска-
зывала, как благие родительские намерения выходили не тем
концом, а коснулось твоей дочери...

— Говорила я с ним, Вася,— чуть успокоившись, Алиса Ми-
хайловна перешла на доверительный тон.— Упрямый, планы свои.
Голову вскружит девчонке, а дальше что? Дальше просто: пе-
ленки, ложки-поварешки. Быт ломает и не таких сильных.

— Тебя же не сломал?

— У каждого своя жизнь. К тому же у него за душой ничего
нет еще. Семья искалеченная — родители разведенные, воспиты-
вался у бабушки...

— Ты недооцениваешь дочь,— нахмурился Василий Степано-
вич.— Все мы начинали не в парниках. Главное, чтобы парень
был настоящий. А Татьяна не полюбит кого попало. Да и не
нужно преувеличивать, мало ли кто с кем переписывается. Мо-
жет быть, встретились и на этом все кончилось. Зря ты вмеши-
ваешься.

— Ты говоришь, ничего не зная,— Алиса Михайловна понизи-
ла голос, оглянувшись на закрытую дверь в Татьянину комна-
ту.— Я несколько писем потихоньку прочитала...

— Все-таки прочитала?! — неодобрительно покачал головой
Веселовский.— Но это же по меньшей мере непорядочно!

— Не ругайся! — отмахнулась Алиса Михайловна.— Дочь она
мне, и не чужие письма читала. Но ты бы видел, там тако-ое,—
она прижала руки к груди.

Веселовский усмехнулся:

— У самой голова закружилась?

— Не думай, это серьезней, чем тебе кажется. Костя непрост,
очень непрост.

Они еще долго разговаривали вполголоса, поглядывая на
дверь Татьяниной комнаты, пока во дворе не залаял Туман. Ва-
силий Степанович вышел на улицу, но ничего подозрительного
не заметил.

Татьяна лежала в своей комнате, слышала приглушенные го-
лоса родителей, видела полоску света, просачивающуюся под
дверью, а в душе горел настоящий пожар. Внезапная обида на
мать мучила, нестерпимо жгла. Вся ее недлинная пока еще жизнь
стояла перед глазами, и память выхватывала из прошлого эпи-
зоды, где мать, так или ийаче, своим авторитетом, волей, дей-
ствием влияла на события, поворачивала их течение. Тогда это
казалось правильным и естественным, а сейчас вдруг все полу-
чило совсем иную окраску.

«Вот Тима Винников,— Татьяна закусила губу.— Добрый,
стеснительный Тимка».

...Когда она заходила в класс, рвалась к ней навстречу ясная,
радостная улыбка. Ради нее Тимка был готов на все, и она,
впервые ощутив в себе — худенькой, слабенькой девчонке, эту не-
преодолимую женскую власть, была несказанно счастлива и гор-
да. Тима понимал ее желания с полуслова, с полувзгляда и
всегда охотно мчался исполнять, стоило ей лишь намекнуть, ше-
вельнуть пальцем. Захотелось ей завести ежика — пожалуйста,
захотелось увидеть утиное гнездо — вот оно, даже с яичками,
не надо самой искать, лазить по камышам.

Сейчас Татьяна задумалась: любила ли она Тиму, пускай бес-
хитростно, по-детски, но любила ли? Видимо, нет. Тима был
просто верным и добрым другом, ей льстило его внимание. Одна-
ко их дружба продолжалась недолго. Вдруг мальчишка замкнул-
ся, стал избегать ее, перевелся в другой класс, а вскоре и совсем
уехал из деревни, сдав экзамены за восьмилетку, подался в город
в ПТУ. Не понимая причину внезапных перемен в отношении
к ней Тимки, она, конечно, переживала, но гордость не позволи-
ла объясниться. Уехал и не попрощался, что особенно больно
задело. Она обходила дом Винниковых, старалась не встречаться
с его родителями и старшей сестрой Ларисой, которая почему-то
стала смотреть на нее зло и с неприязнью.

Открылось все значительно позже. Оказалось, мать, с которой
она искренне всем делилась, в один прекрасный день пошла
к Тимкиным родителям и наговорила там чего-то нехорошего.
Узнав эту новость, она в слезах прибежала домой, налетела на
мать, а та спокойно, будто ничего не случилось, усадила ее на
тахту и, глядя на нее чуть грустно и с сочувствием, ласково, но
с мудрой твердостью в голосе, объяснила, что большая, настоя-
щая любовь впереди, что надо сохранить, сберечь это чувство,
не расплескать понапрасну, по мелочам. Мама рассуждала о жен-
ской чистоте, о тех опасностях, которые подстерегают девушку
на пути к будущему счастью, говорила убежденно, красиво, пра-
вильно, прижимая ее голову к своей груди. И уже Тима немнож-
ко показался не таким, каким был на самом деле. И- обижаться
ему, сестре его, оказывается, не за что — плохого ничего мать
его родителям не сказала.

После этого она меньше стала бывать на танцах, а скоро и
совсем перестала туда ходить, с местными ребятами, одноклассни-
ками была ровной, старалась никого не выделять из них. Увле-
калась книгами, читала запоем, находила в чужих судьбах, исто-
риях, приключениях близкое себе, тихо и с надеждой мечтала
о будущей большой любви.

Училась она хорошо, старалась, но сейчас, вспоминая и ана-
лизируя то время, вдруг ясно почувствовала, что учиться ей бы-
ло чуточку легче, чем другим. Почему-то всегда, когда она не
знала материала или он был слишком трудным, ее не вызывали,
будто кто-то стоял за ее спиной и дирижировал учителям. И этот
кто-то, а именно мать — бессменный член родительского коми-
тета.

И снова Татьяна с досадой сжала зубами кончик пододеяль-
ника. «Что же дальше?» — продолжала строгую и беспощадную
ревизию. А дальше она, медалистка, стала готовиться к вступи-
тельным экзаменам на экономический факультет университета.
До нее доходили отголоски споров родителей. Мама настаивала,
чтобы отец немедленно отправлялся в город и «подключил» там
какого-то своего однокурсника-доцента. Чтобы не рисковать, сразу
поступила на заочное. Пятерка ее по профилирующему пред-
мету была заслуженной, но родители долго потом благодарили
по телефону какого-то Игоря Павловича. Поступив, она хотела
остаться в городе, пойти работать на большой завод — побывала
уже там, в отделе кадров предложили принести документы, но
мать снова убедила, что хорошему экономисту нужно не умение
«гайки крутить», а знаний, и что лучшего места, чем библиоте-
ка — не найти.

А потом Олег... Его-то мать не уставала нахваливать, хотя
скучный, постоянно любующийся собой парень нисколько ей не
нравился.

Она лежала с застывшим взглядом, уйдя в себя, смотрела
в потолок, на импортный книжный шкаф, стоявший напротив
кровати. Вдруг сердце тревожно и сладко сжалось, оцепенение
стало отступать, медленно сползала пелена с глаз. В шкафу,
в самом дальнем уголочке, она хранила письма от Кости. Костя...
Он вошел в ее жизнь долгожданный, как праздник. До неожи-
данно начавшейся переписки с армейским другом Лени Трофим-
чука, наполнившей ее счастьем и манящей, пока еще неясной
цадеждой, все, что было за пределами дома, семьи, казалось не-
доступным, а значит, и нереальным. Костя широко и весело
распахнул ворота в этот мир — вот он: живой, осязаемый —
бери, трогай. Подсознательно, безошибочным женским чутьем
Татьяна угадывала, что парень этот сильный, неординарный, что
есть в нем то, чего она не видела в других ребятах. Костя по-
степенно вошел в сердце, занял места чуть больше, чем она вна-
чале и сама хотела...

И вот он появился... Сердце застучало учащенно, незнако-
мое ранее волнение, жаркая нежная волна, казалось, оторвали ее
от земли, понесли высоко-высоко. Татьяна вновь переживала их
сегодняшнюю встречу.

Все проходило, как в тумане. Он протянул руку и дотронул-
ся до ее ладони. Рука у него была нежная и теплая. От прикосно-
вения она вздрогнула, будто обожглась, сжала ладошку в кула-
чок и утонула в его широко крепкой ладони. Потом их пальцы
сплелись, глаза его были близко-близко, переполненный чувства-
ми, он зашептал горячо и взволнованно. Она помнила каждое
слово...

Легкий, но настойчивый стук в окно прозвучал, как взрыв,
заставил вздрогнуть, затаиться не дыша в постели. Она прислу-
шалась, стук не повторился. Громко залаял Туман, пробежал под
окном. Хлопнула дверь — выходил и вернулся отец. Вдруг сердце
сжалось: «Это он был здесь...»

Татьяна сорвалась с кровати, схватила со спинки стула ха-
лат, подлетела к окну, чтобы лучше видеть, приложила ладошки
к стеклу. Рамы двойные. С реки дуло, и она попросила отца
раньше времени вставить вторую раму, а сейчас с досадой пожа-
лела. Она напряженно всматривалась в темноту, постепенно ста-
ла различать стволы, ветви, дальше прямую, черную верхнюю ли-
нию забора. Она стояла так несколько минут, чувствуя, как на-
чинают мерзнуть ноги, и уже разочарованно подумав о том, что
все это ей, видимо, показалось и никакого стука не было, воз-
можно, это коснулась окна сирень, ветви которой покачивались
совсем рядом. Но на всякий случай взяла фонарик и посветила
в сад, пробежала лучом под окном, и вдруг в ярком свете
мельнул листок бумаги, уголком торчавший в самом низу рамы.

«А ведь там бегает отвязанный Туман!» — Татьяна вздрогну-
ла, приложила пальцы к губам. Сердце бешено колотилось. Осто-
рожно, стараясь ничего не задеть, проскользнула через темные
уже зал и прихожую на веранду, а затем на улицу. «А если
Туман покусал Костю?!» — взволновавшая ее мысль стучала
в висках. «Злая, противная собака!» — оттолкнула подбежавшего
с радостным повизгиванием пса. Стараясь ступать совсем бес-
шумно, чтобы не потревожить родителей, Татьяна обошла дом.
Записка была заметна только с окна, со двора ее прикрывал куст
сирени. Девушка почувствовала, что дрожит то ли от холодного,
пронизывающего ветра, то ли от волнения. Оглянувшись, она
торопливо схватила записку, зажала ее в кулачок, отошла к две-
рям, где ее не могли заметить из окна, и здесь, в ярком свете
фонарика, прочитала неровные строчки.

Записка была совсем короткая: «Таня! Завтра я уезжаю. Мне
очень многое нужно сказать тебе. Если ты свободна, жду тебя
утром в роще, у песчаного перешейка.— И подпись: — Твой К.».

Татьяна глубоко вздохнула, улыбнулась в темноту, почувство-
вав, как тело ее вдруг сделалось упругим и легким. Пробежала
записку еще раз, аккуратно сложила, чуть нахмурила брови и
строгая и задумчивая вернулась в дом.

С самого утра было солнечно. Потом в небе появились беле-
сые барашки, их становилось все больше и больше, они разбуха-
ли, как тесто на дрожжах, крепли, пока наконец, раздобрев и
вширь и вглубь, не затянули голубизну глухой молочной пеленой.

Ребята проснулись рано и уже успели позавтракать и занять-
ся делами, когда у ворот затормозил председательский «газик».
Антонина Ивановна перебирала во дворе яблоки:

— Проходите в дом, Павлович,— радушно пригласила Оль-
ховского.— Вы ж у нас еще не были...

— Спасибо, Антонина Ивановна, зайду обязательно, но попоз-
же, вот когда яблочки ваши моченые подойдут,— с улыбкой по-
обещал председатель.— Сейчас я на минутку, сынка вашего пови-
дать. О, вот и он! — Ольховский повернулся к Леньке.— Невесту
вчера не выбрал?

— Да нет...

— Жа-аль,— качнул головой председатель.— Непорядок, я вот
говорю, получается, Антонина Ивановна,— взгляд у Ольховского
хитровато-лукавый,— уже полгода работаю, и ни одной свадьбы
на деревне. Так и плясать разучусь. Вы бы хоть повлияли.

— Ох, Павлович, я ж то же говорю, да разве послухают...

— Невест хороших нет,— хмыкнул Ленька.

— Ну да, скажешь! — несогласно мотнул головой Ольхов-
ский.— Плохо ищешь. Невеста такая есть, загляденье.

— Хто ж это? — Антонина Ивановна про себя пыталась уга-
дать, на кого это намекает председатель.

— А бригадир с третьей бригады Маринка Невзорова?

— Та, что с техникума прислали?

— Она. Что, неправду говорю?

Взгляд матери потеплел: такой бы выбор и она одобрила.

— Я нет, а вот Костю надо женить,— поспешил перевести
разговор Ленька.

— Ты это брось! — с напускной строгостью перебил предсе-
датель.— Кадры разбазаривать на сторону не позволю. Парни вы
хваткие, так скоро совсем меня здесь одного оставите. Другу
своему передай: на следующий год заканчиваем четырехквар-
тирный дом. Остается у нас — считай, ключи в кармане. А так
свободных невест нет. Кстати, а где он?

— Убежал куда-то, ничего не сказал. Наверное, рисовать,—
махнул рукой Ленька.
— Сцену вчера его журавлик украшал? — поднял глаза Оль-
ховский.

— Его,— кивнул Ленька.

— Молодец,— похвалил председатель.— И душа есть. Пускай
работает. А ты чем занят?

— Да так, не знаю пока,— Ленька пожал плечами.

— Тогда предложение. По угодьям со мной не желаешь про-
ехаться? И мне веселей,— Ольховский взглянул на часы.— Что
скажешь?

— Я мигом!

Виктор Павлович машину вел уверенно, чувствовалось, дело
это ему привычное. Катили по родной Ленькиной улице — мимо
домов, в которых жили знакомые, близкие ему люди, деревьев,
которые росли вместе с ним. Широко разбросал ветви ясень
рядом с забором Клопотков. На длинной низкой лавочке под
ним в ветреные дни, когда на обрыв не сунешься, они часто про-
сиживали с Генкой, ребятами до полуночи, учились играть
на гитаре, крутили транзистор, мечтали. Дальше колодец с журав-
лем, деревянный тесный магазинчик с потрескавшимся, обшар-
панным крыльцом. Ленька взглянул налево и вздрогнул. Будто
грязный пластырь на израненном лице выделялись доски на
грубо заколоченных окнах дома стариков Мальцевых. Огород,
двор заросли лебедой, калитка болтается на одной петле. Еще
в последний его приезд сюда все было по-другому.

Ленька вдруг остро, до боли в сердце представил свой дом
таким же грубо заколоченным досками, двор, заросший лебедой,
и ему стало тоскливо и муторно.

Они уже выезжали из Вышинок. Здесь дорога шла под уклон,
а потом делала резкий поворот.

Сразу взяли курс на ближнюю бригаду Семена Потапейки.
Высокий, жилистый, с худым лицом, на котором топорщились
лохматые густые брови, Потапейко отличался характером вспыль-
чивым, шумным, но быстро отходил и, в общем-то, был мужик
покладистый.

Сейчас весь сияя прямо округлившимся от улыбки лицом,
Семен сообщил, что обе дочки, уехавшие еще два года назад
в город, наконец-то поступили учиться: одна в ПТУ, вторая в тех-
никум. «Знацца не дуры»,— то ли похвалил, то ли спросил По-
тапейко и, получив на это желаемый ответ, двинулся вслед за
председателем на ток, потом на зерносушильный комплекс, сви-
ноферму. Ольховский везде задерживался, подробно и обстоятель-
но беседовал с людьми, что-то помечал у себя в блокноте.

Председатель остался доволен осмотром потапейковского хо-
зяйства, похвалил бригадира. Когда со всеми текущими и про-
изводственными вопросами покончили и они собрались уезжать,
Потапейко изобразил крайнее смущение, хотя на его внеш-
не суровом, до черноты продубленном лице это выглядело ко-
мично.

— Личная просьба есть, Павлович.

Ольховский насторожился:

— Слушаю...

— Отпустите на денек в город, девок моих проведать.

— А что случилось?

— Не оглянешься, зима ляжет, а они голые ходют,— Пота-
пейко почесал затылок.— Пальто, сапожки, рюшки-марюшки —
все тут. Баба жить не дает.

— Не-ет, Семен Поликарпович, так дело не пойдет,— растяги-
вая слова, бросил на бригадира сердитый взгляд Ольховский.—
Голые девчата, говоришь, ходят, пускай к отцу-матери сами
приедут, навестят, справятся о здоровьичке, в огороде помогут —
дело небось найдется. Да и гостинца привезут...

— Куда уж гостинца...— усмехнулся Потапейко.

— Совсем скоро тропка в родную деревню для твоих краса-
виц и для других быльем зарастет. Уже и за одеждой приехать
сами ленятся! Не балуй дочек, Семен Поликарпович, вот тебе мой
совет.— Ольховский вдруг весело блеснул глазами.— А то им же
беда будет. Придет срок за «Жигулями» на приданое к отцу-
матери ехать, а дорогу-то и позабыли.

— За этим вспомнют,— усмехнулся, вновь поскреб затылок
Потапейко.

— Вот-вот,— по-дружески взял бригадира за плечо Ольхов-
ский. И другим, уже озабоченным тоном закончил: — Ты не оби-
жайся, Семен Поликарпович. И на полдня не могу тебя отпустить.
Сам же видишь обстановку. А дети в городе не у одного тебя.
Две-три недели — выхватим урожай, тогда и машину специально
выделим, чтобы всех желающих и в район, и в область свозить.
Так что объясни уж жене как положено...

Дальше по курсу дорога лежала в третью бригаду, где рабо-
тали студенты.

— Познакомлю тебя сейчас с Маринкой,— Ольховский скосил
хитроватые глаза на попутчика. Ленька не нашелся, что ответить,
лишь улыбнулся.

Студенты в разноцветных куртках, плащах, накидках рассы-
пались по полю — были они заметны издалека. С правой стороны
от дороги медленно двигался картофелекопатель. Ольховский
хотел с разгону проскочить обочину, но это ему не удалось.
Пришлось подключать передний мост. Машина с надрывным
звуком переползла препятствие и запрыгала по борозде. Доехав
до места сортировки картофеля, председатель резко развернулся
и заглушил двигатель.

К ним быстро шла стройная девушка в красной модной курт-
ке и в такого же цвета резиновых сапожках.

Девушка на ходу поправила светлые завитушки волос, выбив-
шиеся из-под платка, приветливо поздоровалась с Ольховским,
сдержанно кивнула Леньке. Взгляд у нее быстрый, горячий.

— Как дела, Маринка? — поинтересовался председатель.

— Двести центнеров пока, Виктор Павлович.

— Хорошо, молодцы...

Брови у бригадира тонкие и длинные, ресницы пушистые.

Подошел тракторист — широкий, кряжистый. Ухмыляясь, с
ходу пожаловался:

— Загоняла Маринка со своими студентами, перекусить не-
когда!

— Это она?! Тебя?! — пряча улыбку, изумился председатель.

— Сам не пойму,— пробасил тракторист.— По годам в дочки
годится. Не лается, все «вы» да «пожалуйста». Так с непривычки
к деликатному обращению с молодой бригадиршей схудаешь.

— Обед уже час как привезли, Виктор Павлович,— укоризнен-
но посмотрела на смеющегося тракториста Маринка.— Студенты
по очереди ели. А Мефодьевичу не с кем замениться. Я сто раз
ему говорила, да не слушается — не хочет время терять.
— Пройди загонку,— председатель повернулся к Лене, кивнул
на картофелекопатель.

— А он умеет?! — с насмешливым вызовом спросила Марина,
упорно избегавшая во время разговора смотреть на Леньку.

— О-о! Да это ж Трофимчуков сын,— узнал парня тракто-
рист.— Ну, ему-то я доверяю...

В Леньке шевельнулась обида на занозистую девчонку, поду-
мал: «Сейчас я тебе покажу, кто что умеет!» —решительно на-
правился к трактору, плечами, затылком чувствуя преследующий
его насмешливый взгляд. Легко вскочил в кабину. Ощутил при-
вычный, теплый запах металла, масла, осмотрелся. Отсюда все
поле как на ладони. Руки, ноги нашли сами нужные рычаги,
педали, трактор плавно тронулся и покатил — ровно, как по
струнке. Ленька чувствовал рельеф местности, вел машину без
рывков, сбоев. Прошел одну загонку, вторую, третью. Видел, что
председателя и бригадира окружили студенты. Из плотно стояв-
шей группы он выделил красную Маринину курточку и очень
хотел, чтобы девушка посмотрела в его сторону. Разворачиваясь
невдалеке, поймал через окошечко ее быстрый, внимательный
взгляд, вздохнул и сам себе улыбнулся.

Тракторист, наскоро поев, уже поджидал его. Леня назад шел
твердой походкой, чувствуя в себе силу и уверенность. Он ста-
рался больше не встречаться глазами с Мариной, но помимо во-
ли так и тянуло посмотреть в ее сторону. Марина же упорно
делала вид, что не замечает его. И только когда прощались,
на мгновение столкнулись взглядами, и в самой глубине глаз
девушки, где-то на донышке, Ленька заметил что-то такое, от чего
потеплело в груди, наполнило тайной радостью сердце...

Небо уже давно набрякло, готовое вот-вот разродиться дождем.
Наконец капли зашелестели по брезентовой крыше, сразу мутным
сделалось лобовое стекло.

По пути в первую бригаду, выскочив на основную асфальти-
рованную трассу, встретили машину первого секретаря райкома
партии Федора Егоровича Копылова. Ольховский подобрался,
сразу стал строже. Притормозив, съехал на обочину, вышел из
машины, захлопнув за собой дверцу. «Волга» проехала чуть
вперед и тоже остановилась.

Ленька много слышал о Копылове, один раз даже встречался
с ним. Было это в конце той, памятной для него уборочной.
Прямо к комбайну подъехал «газик». Оттуда выбрался неболь-
шого, ниже среднего, роста, но плотный, широкий в плечах с гу-
стой черной шевелюрой человек. Спросил про отца, которого в ту
минуту почему-то не оказалось, поговорил с Ленькой о работе,
поинтересовался, кто такой, а на прощанье попросил: «Передай
отцу, что приезжал Копылов». Брови у Леньки так и поползли
вверх. Фамилия эта наводила большой страх на их колхозное
начальство. Грозным и справедливым великаном жил в вообра-
жении секретарь райкома. А тут перед ним стоял обыкновенный
человек.

— Вы Копылов? — с сомнением переспросил.

— А что, не похож? — Человек весело блеснул глазами.—
Что думаешь, ростом не вышел?

Ленька покраснел. Секретарь райкома будто угадал его мысли.

— Нет, брат, рост у меня в самый раз, только половина в
земле этой сидит...

Засмеялся и уехал.

Сейчас Ленька с интересом смотрел на секретаря райкома.
Внешне он почти не изменился, только прибавилось в густой
шевелюре седины. Сам он говорил сейчас мало. О чем-то расспра-
шивал, внимательно слушал Виктора Павловича. Наконец Оль-
ховский, наклонившись к водителю «Волги», что-то сказал ему
и вместе с Копыловым направился к «газику».

Ленька быстро пересел на заднее сиденье.

— Доярки нашей Антонины Ивановны Трофимчук сын —
Леня. Служил в армии, работает в тайге на стройке, сейчас вот
на побывке,— представил его Ольховский.

Секретарь повернул голову, кивнул парню. Леньке бросилось
в глаза, как контрастно оттеняет его крепкую красновато-кир-
пичную шею воротник белоснежной рубашки.

Виктор Павлович, перед тем как тронуться, переспросил:

— Значит, туда, где болит?
— Вези, чего уж,— усмехнулся Копылов.— Тем более разго-
вор у нас серьезный намечается...

Голос у него густой, чуть с хрипотцой. Он снова повернулся
к Леньке, уже внимательней посмотрел на него.

— Ну а планы какие, солдат? Постой,— вдруг что-то вспом-
нил.— А это не Ефрема Федотовича Трофимчука сын? Похож
больно.

— Он самый,— с улыбкой подтвердил Ольховский.

Копылов оживился, глаза его зажглись явным интересом.

— На таких людях, как твои отец и мать, деревня наша
держится и держалась. Не думаешь принять эстафету?

Ленька замялся.

— А вот скажи, Виктор Павлович, правильно, что уезжает
молодежь из деревни?

— Чего ж правильного,— вздохнул председатель.— На гла-
зах деревня стареет.

— Стареет,— согласился Копылов.— Но я вот считаю, с од-
ной стороны, и неплохо это. Нас с тобой больше думать застав-
ляет...

Федор Егорович достал сигареты, закурил.

— Макар Леонтьевич со «Знамени Победы» приезжает ко мне
недавно, говорит, садик еще один строить начали. А у них уже
действует два. Столько деток в Дворце, что все уже и не вме-
щаются. Тебя еще эти проблемы не беспокоят?

— Вы же знаете,— катнул желваками Ольховский,— и тот
садик, что есть у нас, пустует.

— Да-а, другая нужна деревня,— коротко взглянув на пред-
седателя, задумчиво продолжал Копылов.— Выросли из дедовых
одежд. Новые шить надо, да такие, чтобы вот им нравилось,—
кивнул на Леньку.— А курс нам партия четкий указала. Пере-
страиваться будем, лучшее брать на вооружение, отжившее, не-
годное вычищать, да активней, энергичней.— Федор Егорович
кашлянул, свободней откинулся на сиденье.— Случай недавно
у нас был. Проводил исполком совещание передовиков животно-
водов. Председатель исполкома Игнат Петрович по старой при-
вычке возьми да объяви: «Слово предоставляется скотнице кол-
хоза «Знамя Победы» Вере Тихоновой». Молчание. Он повторил.
Шумок пошел. Спрашивает: «Нет разве Тихоновой?» А Вера
сидит во втором ряду, оглядывается по сторонам, понять не
может, кого это вызывают. Ведь само слово «скотница» в
Дворце уже забыли. Оператор Вера Тихонова. И труд ее другой.
Почему же не везде у нас руководители видят это, не учатся, не
проявляют инициативы?

Ольховский при последних словах секретаря нахмурился,
хотел что-то сказать, но Копылов жестом остановил его:

— Знаю, знаю, что сейчас на строителей накинешься да на
первого секретаря налетишь за свою ферму. Правда?

Ольховский кивнул.

— Об этом мы еще поговорим,— пообещал Копылов.— Не-
бось и везешь на ферму. Только не нужно думать, что построим
мы жилье, комплекс, клуб, универмаг, ресторан, и все проблемы
как рукой снимет. Не-ет! Застой, формализм и здесь страшен.
Тот же совхоз Жданова. Настроили всего, денег уйму ухлопали,
а молодежь как бежала, так и бежит. Жилье, представляете,
пустует! Райком заинтересовался, опросили ребят. Оказывается,
психологический климат не устраивает, перспектив роста нет.

Ленька с интересом слушал Федора Егоровича. Давно уже
у него вертелся один вопрос и, выбрав паузу в рассуждениях
Копылова, чуть сбиваясь от волнения, задал его:

— Федор Егорович, я вот в тайге работаю сейчас... Там ведь
тоже очень люди нужны. Некоторые приезжают, покрутятся и бе-
гут. И мы себя считаем там как бы на передовой... Природа, она
умная. Сразу все кладовые людям не раскрыла. Постепенно от-
дает и нелегко...

— Чтобы ценили больше,— вставил Ольховский.

— Мы пока еще обживаем тот край,— уже чуть уверенней
продолжал Ленька.— А там — нефть, газ, лес, других богатств
не учесть. Одним словом, очень нужны там люди. А кто их даст,
если вся молодежь здесь, например, останется?

— Мы дадим! — Копылов всем корпусом повернулся к Лень-
ке, глаза его одобрительно засветились.— Райком комсомола у
нас ежегодно по своим путевкам десятки парней и девушек на
ударные стройки направляет. Стараюсь обязательно с этими ре-
бятами встретиться, ведь доверяем им нести знамя района, да
и республики — в Сибири, на Севере, БАМе, других самых го-
рячих точках. Только положение, Леня, так складывается, что
в тайгу нам сейчас легче людей найти, чем в твой колхоз. А пере-
довую в мирное время определяет не географическое положение.
Разве разумно, подумай, оголить, обескровить один фланг? При-
ведет это ясно к чему. А для нашего района, кстати, передовая
сейчас пройдет как раз через ваш колхоз.

Копылов бросил быстрый взгляд на Ольховского.

— Приехал я к тебе, Виктор Павлович, не случайно, и разго-
вор весь тоже не случаен...

— С вами держи ухо востро,— бодрым тоном заметил Оль-
ховский, сбрасывая сковавшее его на мгновение напряжение.

— На последнем пленуме обкома нам крепко всыпали за
мясо, за упущения в вопросах специализации этой отрасли.
Объединение по откорму крупного рогатого скота создано, но на
должный уровень оно никак не выйдет. Причина — неудачно вы-
брали по ряду позиций головное хозяйство. Честно доложили
обо всем на бюро обкома.— Копылов смотрел вперед, говорил
медленно и веско.— За ошибки наказывают. И мне, и председа-
телю райисполкома влетело. Поправлять нужно дело. Перевод
мясной отрасли на промышленную основу сейчас — задача из
задач. Есть уже решение построить в районе специализированный
откормочный комплекс на одновременное содержание десяти
тысяч бычков. Комплекс по последнему слову техники, с учетом
всех современных достижений. Проектировщики, специалисты
уже работают. А сейчас крепче держи руль.

Ольховский, уже предчувствуя, что скажет секретарь, замер,
на переносице четко обозначились две глубокие бороздки. Федор
Егорович, все время неотрывно смотревший вперед, повернул
голову к председателю.

— Долго мы с членами бюро и исполкома обсуждали место
для постройки объекта. И единогласно остановились на вашем
хозяйстве.

Ленька, не дыша, замер. Он понимал, что присутствует при
событии, в полной мере историческом для его Вышинок, со-
бытии, которое должно полностью перевернуть жизнь в деревне
уже в ближайшие три-пять лет.
— У вас обширные торфяники,— продолжал Копылов.— За-
ливные луга. А это богатый травостой. Специалисты прикинули,
если окультурить все ваши земли и умело, по-хозяйски повести
дело, то стабильно с гектара можно получать до шестидесяти
центнеров кормовых единиц. А опыт такой у «Знамени Побе-
ды» уже есть, нужно его использовать, не повторяя их ошибок.
Кроме того — Вышинки ваши удобно расположены. В самом
центре района. Асфальтированная трасса связывает с большин-
ством хозяйств, а для головного межхозяйственного предприя-
тия это немаловажно. Крутили мы и так, и эдак. Конечно, те же
«Путь к коммунизму», колхозы имени Ленина, Суворова — хо-
зяйства значительно покрепче, но учли, что специализация у них
сложилась уже давно, традиционно — у одного семенное зерно,
молоко, у второго картофель, у третьего лен. Технология отрабо-
тана, не ломать же все это. Члены объединения, отдавая на
откорм бычков, возьмут на себя все ваши плановые государ-
ственные поставки. Ваше дело на собственных кормах, учти — на
собственных — производить говядину. Вы за пайщиков сдаете
государству мясо, они за вас зерно, картофель, молоко и так да-
лее. По итогам года перерасчет, так как сам понимаешь, что
мясная отрасль самая выгодная. Систему перерасчетов полностью
заимствуем в колхозе имени Урицкого. Одним словом, Виктор
Павлович, все это нужно тщательно изучить. Сейчас твой ответ
очень важен. Если без души к этому делу подходить, то лучше
и не браться. Кстати, делая выбор, мы учли твою молодость,
энергию и подготовку.

Ленька затаив дыхание ждал, что ответит Виктор Павлович.
Будь он на его месте, не задумываясь хватался бы двумя руками
за предложение.

— За доверие спасибо, Федор Егорович,— Ольховский повел
плечами, качнул головой.— Дело стоящее, и возражать мне, как
я понял, поздно. Но кадры! У меня не хватает специалистов,
механизаторов. Уехал на учебу секретарь парткома.

— Время у тебя еще есть,— подумав, сказал Копылов.— Два
года. Столько нам отпущено на строительство первой очереди
комплекса и ввод кормопредприятия. Стройку объявляем район-
ной ударной. С кадрами поможем — подключим СПТУ. Но за-
помни: главный твой резерв выпускники местной школы и уво-
ленные в запас воины.

Впереди показался корпус недостроенного коровника. Как и
прежде, людей не было видно, стройка выглядела уныло и забро-
шенно. Федор Егорович оценивающе посмотрел на воздвигнутые
стены, приоткрыл дверцу и перед тем, как выйти из машины,
заметил:

— Знал, что сюда привезешь. Только прости, Виктор Павло-
вич, моя инициатива приостановить здесь работы. Не хотел тебя
преждевременно будоражить, поэтому и не объяснил причину.—
Копылов рукой показал в сторону объекта: — Отсюда начнется
комплекс!

Обедали на полевом стане. Потом побывали еще в двух брига-
дах. Напоследок, перед возвращением в контору — в семь у пред-
седателя сбор на вечерний наряд,— решили заскочить в летний
лагерь, где оставалась часть дойного стада. Председатель хотел
посмотреть, сколько еще на естественных выпасах сможет про-
держаться скот — в срок не успели закончить ремонт последнего
самого прохудившегося коровника.

Дождь то начинал моросить, то глох, будто прикапливал си-
лы, чтобы вновь зашелестеть по брезентовой крыше «газика», но
уже с удвоенной энергией. Дорога размякла, кое-где превра-
тилась в клейкое густое месиво, в которое, казалось, и не думай
соваться — вмиг застрянешь. Но Ольховский предвидел возмож-
ные сюрпризы, находил в лужах и расползшейся кашице твер-
дую дорогу, и ехали они без приключений.

Леньку уморило, глаза слипались, он с трудом раздирал ве-
ки. Слева тянулось обширное восьмидесятигектарное хлебное поле.
Часть пахоты засеяли озимыми — оплодотворенная, хорошо ухо-
женная земля спокойно и дородно лоснилась, оберегая в себе
зарождающуюся жизнь. Зелень кое-где немножко проклюнулась,
придав новые светлые тона всему полю.

Вдруг председатель резко затормозил. Ленька, подавшись
всем корпусом вперед, едва успел ухватиться за поручень, скоб-
кой торчавший впереди. Ольховский пулей вылетел из машины,
подбежал к краю поля:
— Дед! Куда?! — Виктор Павлович, весь вскипев, яростно гро-
зил кому-то кулаком.

Сейчас и Ленька заметил, как с противоположной от него
стороны, посреди посевов бодро катила телега, оставляя сзади
примятый ровный след. Сердитый окрик председателя остановил
ездока. Он повернул голову к Ольховскому, наставив ухо, будто
в издевку, а на самом деле от растерянности, крикнул:

— Чего?!

Ольховский еще больше побагровел. Ленька увидел, как взду-
лись вены у него на лбу:

— Поворачивай оглобли, тебе говорят! Посевы не видишь?!
Чтоб тебе...

Дед дернулся и, резко повернув, погнал лошадь на дорогу, но
не к машине, а назад, в сторону от Ольховского.

— Вот, Леня, народ какой,— Виктор Павлович резко вклю-
чил передачу.— Ну как тут сдержишься?! Старый же человек.
Все понимает. А едет, видишь ты! Не мое, и весь сказ. Знает,
что губит, по-живому колесами, а все равно впере-ед! — Ольхов-
ский сердито хмыкнул.— Собственную коровенку весной с дыма-
рем пас, чтобы комар, значит, ее не донимал. Так вслед и хо-
дил днями. Сергей Нагорняк на этот счет все шутил. Я еще по-
журил Сергея за зубоскальство. Ну, думал, хозяин дед. Такой и
председателю опора. А оно вот как — копытами по хлебу...

На лобовое стекло посыпался мелкий дождь, заработали двор-
ники, оставляя за собой размытые, грязные полосы. Но дождь, по-
брызгав, дальше не разошелся — затих. Виктор Павлович выклю-
чил дворники. Щетки, очертив на грязном стекле еще полукруг,
споткнувшись, замерли.

— С самого утра к Геннадию Клопотку заезжал,— председа-
тель сдвинул брови, хмуро смотрел вперед.— Мне доложили, что
безобразничал он вчера.

Ленька насторожился, в ответ промычал что-то неопределен-
ное. Обсуждать, а тем более осуждать Гуся с председателем ему
не хотелось. Все-таки Виктор Павлович новый человек в де-
ревне, а со стороны хоть и видней, да не все бывает понятно.

Не дождавшись от Леньки вразумительного ответа, Ольхов-
ский сам не спеша и по-прежнему хмуро продолжал говорить:
— Был я в организации, в городе, где Клопоток работает.
По делу заезжал, но и про дружка твоего не поленился, расспро-
сил людей. На работе, говорят, парень как парень. Никто пло-
хого слова не скажет, в трудовой книжке благодарности. Поин-
тересовался: «Выпивши приходит?» — «Нет»,— отвечают. Совсем
меня озадачили. Не удержался, в общежитие сходил. Там ко-
мендант, воспитатель на те же вопросы отвечают: «Всякое, мол,
бывает, но парень не хуже других». А здесь, в деревне, такого
про него наслушался. И не поверить нельзя. Приедет домой,
с вызовом ведет себя. Будто обиду какую-то на деревню в душе
затаил, отомстить за что-то всем хочет.

— Я это тоже заметил,— сказал Ленька.— Встретились, не
узнал Гешку. А такой мужик был!

— Зашел сегодня утром к нему,— продолжал председатель.—
Он ощетинился, колючки выставил, думал, нотации за вчерашнее
читать буду, хотя, по правде, вначале и ехал за этим. Спраши-
ваю: «Чем занимаешься?» Огрызнулся: «Гляжу в окно и мух
давлю». Юморист. Дружков, по всему, уже нет. Хотел ему в
том же тоне ответить, но не знаю, как, стукнула мне в голову
неожиданная идея. Зачем, говорю, мух давить, давай к нам в
тракторную бригаду к Сергею Нагорняку. А он как заорет:
«У вас своих пьяниц достаточно!» Убежал, не стал больше раз-
говаривать. Мать его мне открыла потом секрет. Было у него
настроение домой в колхоз работать вернуться, вел тут с кем-то
переговоры... Вот такая ситуация...

Впереди показался обнесенный тонкими жердями загон для
скота. Помещений никаких, только посредине длинный навес
с кормушками. Топорщатся пустые гребенки, бидбны с них по-
снимали — полным ходом идет вечерняя дойка.

Заглушили двигатель. Около загонки терпко пахнет молоком,
навозом. Коровы стоят в стойле сытые, тяжелые. Под навесом
тускло светят несколько лампочек. Звенят ручки ведер, тугие мо-
лочные струи бьют в доенки.

Ленька подошел к матери. Антонина Ивановна сидела на кор-
точках возле Звездочки — Ленька сразу узнал корову по харак-
терному белому пятнышку на лбу,— руки матери заняты при-
вычным делом, вздулись и выделяются на тыльной стороне ве-
ны. Антонина Ивановна о чем-то задумалась, но, почувствовав,
что кто-то остановился сзади, повернула голову. Лицо ее вмиг
разгладилось, посветлело. Леньке показалось, что сейчас в лице
матери промелькнуло то выражение, что видел он на старых
карточках, где отец и мать были еще совсем молодыми, как он
сейчас, ну, может, чуть старше.

— Ты один? — спросила Антонина Ивановна. Она вновь со-
гнулась, руки ее быстро-быстро задвигались.

— Нет, с Виктором Павловичем,— Ленька потрепал по морде
резвую, с порванным ухом Дачницу, уже отдавшую молоко.
Шерсть у коровы жестковатая, будто войлочная, но рука сразу
ощутила живое тепло.

— Ох, мать, новости у меня! — Ленька с загадочным видом
покачал головой.— У нас в колхозе такое намечается! — Он хотел
продолжить, но, повернув голову, заметил, что Виктор Павлович,
уже наскоро переговорив с доярками, вместе с зоотехником на-
правляется к выходу.— Ладно. Дома все расскажу! Да, а Ко-
стик где?

— С Татьяной он к нам приходил,— улыбнулась Антонина
Ивановна.— Я стол быстренько накрыла. Так их и оставила
вдвоем.

— Вот молодцы,— Ленька обрадовался.— Завтра свадьбу,
мать, сыграем. Не знаешь ты Костика.

— Уезжать он, кажется, надумал...

— Как так?!

— Чемодан складывал.

Ленька помрачнел.

— И ты его отпустила?!

— Уговаривала я его, Ленечка, просила тебя дождаться. А он
веселый такой был. Поцеловал меня. «Вы,— говорит,— Антонина
Ивановна, как мать мне стали». Ты поспешай, может, еще за-
станешь...

После встречи с секретарем райкома Виктор Павлович за-
метно изменился. В лице появилась озабоченность. Он молча вел
машину, что-то тяжело решал про себя.

Задумался и Ленька. Что он скажет Косте? Что делать
дальше? За эти дни что-то окончательно перевернулось в нем.
Вызревало неясное решение, но он боялся пока и себе признать-
ся в нем. Ребята, тайга... Там его ждут. А здесь?..

Мысли цеплялись одна за другую: «Остаться дома, тем бо-
лее тут такие дела разворачиваются? А что скажут Костя, брига-
дир Володин? Поймут ли его? А понимает ли он сам себя? —
Вспомнились слова Кости: «Ты, Леня, такой человек. Впереди
увидишь звездочку и будешь идти, идти, другой бы и повер-
нул уже, а тебя ничем не собьешь».— Так где же эта его звез-
дочка?»

Ленька глянул на сосредоточенно смотревшего вперед на до-
рогу Виктора Павловича, хотел было заговорить с ним, но не
стал тревожить, отвернулся к окну.

День уже на закате, во всем ощущается тишина и покой.
Над полем низко стелется туман, он заволакивает стога, при-
дорожный кустарник. Отвлекшись от мучивших его мыслей,
Ленька смотрел в окошко, любуясь проплывавшим видом, выде-
ляя детали, стараясь надолго задержать в себе эту картину.
Как сложится дальше жизнь и где ему предстоит очутиться
завтра? Может быть, далеко от родных мест и поле это, и стога,
умытые дождем, укутанные до половины туманом, будут еще
долго светить ему, согревать сердце.

Неожиданно Ленька услыхал вой сирены и увидел «скорую
помощь». Виктор Павлович резко притормозил, наблюдая за
быстро удалявшимся желтым фургоном с маленьким красным
крестом на задней дверце.

— Куда это она помчалась? — спросил он, и достав из кар-
мана платок, вытер лицо.

У Леньки неприятно заныло в груди. Вскинув брови, он во-
просительно и с беспокойством смотрел на Ольховского. Явно
произошло что-то серьезное — «скорая помощь» неслась как уго-
релая. Ольховский сдвинул брови, без слов, в несколько приемов
развернул машину и погнал назад к Лосичам, ближайшей дерев-
не, откуда можно было связаться по рации с главной усадьбой
и любым отделением колхоза. Не проехав и полкилометра, обо-
гнали группу чем-то взволнованных людей. Преседатель затормо-
зил, колеса прочертили по размякшей земле черный след.

— Беда, Павлович! — сразу бросилась к «газику» высокая,
круглолицая женщина в фуфайке и резиновых ботах.— Вас с ног
уже сбились искать!

— Быстрей говорите,— поторопил Ольховский. Лицо его ста-
ло жестким, глаза решительными и холодными.

— Говорить страшно. Сергей Нагорняк утоп!

— Где утоп?! — почти крикнул председатель. Уже не ныло,
а резко оборвалось что-то внутри у Леньки, перехватило горло
так, что трудно стало дышать. Он рывком расстегнул верхнюю
пуговицу.

— На переправе с парома свалился на тракторе. Вы как по-
ехали, в контору и позвонили...

Ольховский недослушал. Сцепив зубы так, что на коже вни-
зу лица обозначились два бледных четких пятнышка, сорвал ма-
шину с места, дав полный газ. Леньку резко швырнуло назад,
он мгновенно ухватился за поручень впереди себя. Мелькали де-
ревья, столбы, кустарник. Мчались, не разбирая дороги.

Виктор Павлович весь подался вперед, крепко сжимал руль,
обостренно чувствуя возможную, всегда подстерегающую водите-
ля на бездорожье опасность. В одном месте, на повороте, их за-
несло, машину потянуло юзом, но Ольховскому удалось вывер-
нуться в каком-то сантиметре от сосны. Ленька не испугался,
сознание в эти минуты притупилось — он только с острым нетер-
пением и одновременно с каким-то липким внутренним страхом
ждал, когда появится просвет в лесной дороге, когда покажется
Припять.

С ходу одолели бугор и, почти не снижая скорости, полетели
вниз к реке, где была налажена паромная переправа. В глаза
сразу бросился заляпанный грязью, с клочьями речной тины и
водорослей трактор Сергея. Лобовое стекло выбито, внутрь, в
кабину, криво согнута выхлопная труба. Трактор был стянут в
сторону, всем своим сиротливым, покалеченным видом говорил
о недавнем несчастье.

Машину Ольховского заметили. Все, кто стоял на перепра-
ве, повернули головы в их сторону. Навстречу бежал невысокий
носатый мужик в фуфайке и зимней шапке. На ходу докуривая,
он широко улыбался.
— Твоя техника, Павлович?

У Ольховского перекосилось лицо. Не сдержавшись, он схва-
тил опешившего дядьку за грудь, выдохнул, сверкая глазами:

— Улыбаешься чему, распоганая твоя душа?!

— Да жив тракторист твой, Павлович! В рубашечке родился.
Не глядите так! — сразу сообразив, что Ольховский еще не
в курсе событий, заспешил с сообщением дядька, вмиг стерев
с лица улыбку.

— Сергей жив?!

— Жив, говорю! С чего я врать буду. Вот, право, какие.
С того свету, можно сказать, целехонький прибыл,— дядька осво-
бодился от руки Ольховского.

— Выпивши?

— Не-е. Милиция скорей дохторов прибыла. Понюхали.
В больницу сами повезли. Кровей, бедолага, исходил — порезал-
ся. А «скорая» с дохторами перед вами заявилась.

Виктор Павлович облегченно вздохнул, перевел дух. Пере-
стало колотиться сердце и у Леньки, только чувствовал, как от
пережитого подрагивают пальцы и стало сухо во рту.

Втроем подошли к трактору.

— Так как дело было? Расскажи, Гордей Матвеевич,— Оль-
ховский свойским, доверительным тоном хотел загладить неволь-
ную резкость, испытующе взглянул на собеседника, не обидел-
ся ли тот. Но Гордей Матвеевич виду никакого не подал, будто
минуту назад ничего между ними и не было.

— На моих глазах кувыркнулся, бедолага,— он с сожале-
нием и сочувствием покачал головой.— Паромщик что-то замеш-
кался на том боку, а здесь машин наехало — тьма. Колхозные,
с МСО, легковушки две. Гудут все. Паром причалил, как с цепу
сорвались. Кто успел, примостился — густенько так. Паром, по-
нятное дело, сантиметров на пятьдесят и осел, вроде трампли-
на на съезде получилось.— Для наглядности Гордей Матвеевич
ладонями показал разницу в уровнях между паромом и бере-
гом.— А тут Сергей ваш появился, в аккурат место для него
выслобонилось. Паромщик махнул рукой: «Запекай». Сергей и
рванул сгоряча. Я сбоку стоял, только и поспел крикнуть. Да
поздно. Как тряхнуло да кинуло вверх трактор, только колеса
мильганули. А глубина здесь — у-у-ух! Пацаны ныряли, до дна
не достают. Все так и ахнули...

Гордей Матвеевич как бы снова переживал случившееся, до-
стал коробок спичек, тряхнул ими, отвернувшись от ветра, при-
курил, медленно затянулся.

— Телега, понимаешь, Павлович, зацепилась за край. Так
бы каюк сразу хлопцу, расплющила бы кабину, а то трактор
там, а телега тут. Вниз головой Серега, как космонавт. Рыбаки
на лодках все сюда. Люди шумят, а нырять боязно, слетит теле-
га, замест одного два утопленника будет. Главный инженер с
МСО поначалу кинулся, да за штаны почти в воде поймали.
Секунды тут дела. Я трос схватил, телегу успел укрепить, и глядь,
голубок, Серега-то уже вынырнул. Аккурат к лодке перевозчика,
вы знаете его — Петро-одноглазый.

— Как же он выбрался?

— Я так думаю. Трактор, как свалился, глушителем, видно,
лобовое стекло и вышибло. Хлопец он тощой. Коли б грузнее
был, то пустил бы пузыри — в рычагах, как пить дать, застрял
бы, а то его водой и выдернуло. Видно, и сам рот не разевал —
протискался на волю. Кому ж помирать охота.

Ольховский, выслушав подробный рассказ о происшествии,
постепенно отходил от недавнего потрясения, лоб его разгла-
дился, он потер пальцами покрасневшие глаза.

— Потеха была, Павлович, когда вынырнул хлопец. Петро
цап его за волосы, втянул в лодку и ну на грудь ему коленом
давить, воду вытискивать и дыхание делать. А Сергей воды и не
хлебнул почти, да так его перевозчик от старания притиснул,
что бедолага и пикнуть не мог сразу. А потом крепко осерчал.—
Гордей Матвеевич засмеялся.

— А сейчас где Сергей? — спросил Ольховский.

— В районе, в больнице, где ж еще. Кровя сначала не вид-
ная была, а потом как попрет. Порезался шибко, когда скрозь
окно продирался. А я вот, гляжу, с вашего колхозу это хлопец,
задержался, подмог трактор поднять. Чего ему там в воде де-
лать-то...

— Спасибо, Гордей Матвеевич,— крепко пожал дядьке руку
Виктор Павлович.— Вы уж простите, что налетел сразу. Да бабы
ошарашили в деревне. Как кувалдой по голове.

— Чего уж там,— махнул рукой Гордей Матвеевич.— Беда
есть беда. А обиды ж какие. У нас с вами свои счеты. Хлопец-
то мой, Андрюшка, после вашего заступничества выправился.
Ума того еще со жменьку было, а всю жисть из-за глупости мог
сковеркать...

— Не будем прошлое ворошить,— остановил его Ольхов-
ский.— Привет Андрею передавайте. В гости пускай приезжает.
А сейчас мы в город слетаем, навестим прыгуна в воду.

Районная больница — два кирпичных двухэтажных здания,—
разместилась как раз при въезде в Петричи. Главный врач
встретил их приветливо, сразу узнал Виктора Павловича. Похва-
лил Сергея:

— Ныряльщик ваш с характером парень. Подлатали его.

— Как он сейчас? — поинтересовался председатель.

— В порядке. Ослабел только.

— Мы зайдем к нему,— осторожно спросил Ольховский.

— Пожалуйста, только ненадолго. Там уж© сидит один —
отец, наверное, случайно оказался здесь. Кого-то навещал, а здесь
случилось это...

Халаты взяли в приемном отделении, набросили их прямо на
одежду. Нянечка строго напомнила: «Две минуты. У больных
ужин. Поздоровайтесь и с богом...»

В палате у Сергея сидел дядька Никодим. О чем-то тихо
разговаривал с зятем. На щеках у дядьки выступил румянец,
на тумбочке валялась синяя алюминиевая пробочка.

Сергей гостям обрадовался, даже привстал, но поздоровал-
ся со смущением.

— Что ж ты фронт трудовой оголил? — Голос у председате-
ля нарочито строгий, но усмешка прячется в уголках рта.

— Да я ненадолго, Виктор Павлович. Вот увидите, на мне,
как на собаке,— пообещал, улыбаясь сквозь бинты, Сергей.—
А что с трактором?

— Вытащили...

— Сам не знаю, как получилось. Хотел быстрее, а вот
увяз — вперед наука будет.— Сергей скосил глаза на Леньку.—•
Когда уезжаешь?

— Не скоро...— тихо ответил Ленька. И вдруг, покраснев,
неожиданно предложил: —Пока здесь полежишь, твой трактор
в порядок приведу...

Вскинул голову дядька Никодим, внимательно посмотрел на
Леньку председатель.

— Спасибо, Леня,— улыбнулся Сергей.

Виктор Павлович вновь повернулся к нему:

— Нельзя, Серега, тебе здесь задерживаться. Сегодня с Ко-
пыловым виделись. Большое дело нам доверяют...

Дверь приоткрылась, нянечка вновь строго напомнила, что
гостям пора и честь знать.

Сергей взмолился:

— Хоть в трех словах, о чем речь?

Ольховский начал было рассказывать, но нянечка, поняв,
что ей упорно не подчиняются, пригрозила позвать дежурную
сестру. Пока они шутливо препирались, в коридоре послышался
шум, дверь распахнулась и влетела бледная, без кровинки в
лице Светлана. Ни с кем не здороваясь, глядя только на Сер-
гея, она как слепая подошла к койке, рухнула на колени,
уткнувшись в простыни, беззвучно заплакала. Сергей обнял же-
ну за вздрагивающие плечи, тихо попросил:

— Оставьте нас...

— От жевжики...— вздохнул дядька Никодим.

Нянечка, возмущенная до глубины души, попробовала еще
громче завозмущаться, но дядька Никодим, уже, видно, имевший
к ней подход, что-то шепнул на ухо, женщина понимающе кивну-
ла, мужчин выпроводила, а Светлану не тронула.

Набрав молока, соков, печенья, конфет, они вернулись в
приемный покой. Нянечка, забирая покупки, сообщила:

— Убегла девка. Целовались, целовались, а потом, видно,
поспорили. Вылетела она от него, как и влетела. Чем-то он ее
разобидел, а потом, видно, пожалел. Бешеная девка...

— Почем узнала, что пожалел? — огорченно крякнул дядька
Никодим.

— Лежит все вздыхает...
— Ладно, пускай повздыхает,— Ольховский вручил персо-
нально нянечке кулек конфет.— Смотрите за ним, как за гене-
ралом. Лучший наш механизатор.

В деревню возвращались затемно. Дождь перестал. Уже не
такое плотное покрывало занавешивало землю. Сквозь молочные
разрывы прорывалась луна. За городом включили дальний свет.
Луч бежал впереди и сбоку метался по деревьям, выхватывая из
темноты и тут же гася зеленые кроны, пушистые верхушки.

Ехали втроем. Светлану они нашли заплаканную в больнич-
ной беседке. Она сказала, что переночует в Петричах у тетки, по-
просила отца присмотреть за детьми.

— Жевжики, одно слово жевжики,— огорченно повторял
дядька Никодим. По дороге он разговорился. Начав с отношений
Светланы и Сергея, поругав их как следует, перешел к колхоз-
ным делам, потом зацепил международную политику. Ольховский,
слушая его, посмеивался, согласно кивал. Добравшись уже до
Америки, дядька Никодим неожиданно оборвал на самом взлете
свою мысль, тронул Леньку за плечо, ошарашив известием:

— Ты ж, малец, и не знаешь, что друг твой Костя уехал
и девку, кажись, увез. Истинный бог. Прямиком на Воркутю...

Ленька так и подпрыгнул на сиденье:

— Как увез?!

Увидев, какую бурную реакцию произвели его слова, дядька,
довольный, рассмеялся.

— Я мальца твово сразу раскусил, глазами стрижет, а в их
чертенята. Такой девку не выпустит.

— Какую хоть девку,— не без досады поинтересовался Оль-
ховский.

— Да Веселовских. Видно, без спросу сбегла, бо матерь шиб-
ко тряслась над ней.

— Может, провожала просто? — предположил Ленька.

Сначала в нем шевельнулось сожаление, что не проводил
друга, и обида на него — все-таки ни к чему было в таком по-
жарном порядке срываться с места. Но неожиданное известие о
решительном поступке Татьяны стерло все: и сожаление, и
обиду.
— Поехала, и сомневаться нечего,— заверил дядька Нико-
дим.— Я, аккурат, с автобуса слез на вокзале. Гляжу, а оне
в вагон попрыгали и будьте здоровы. И девка на вид смирная,
не то что моя рыжая бестия... Истинный бог.

— Ай да Татьяна! — все еще не веря до конца услышанно-
му, протянул Леня.

— А откуда друг твой — похититель невест так хорошо Весе-
ловскую знает? — повернул на мгновение голову председатель.

— Длинная история, Виктор Павлович, потом расскажу,—
усмехнулся Ленька.

Они въезжали в деревню. Леньке не терпелось скорее попасть
домой — не мог Костя уехать, не оставив ему хотя бы записку.
Виктор Павлович тормознул на повороте из проулка. Рукопожа-
тие его было крепкое и твердое.

Домой Ленька влетел, с порога крикнул:

— Костя мне ничего не передал?!

Мать всплеснула руками, чуть растерянно улыбнулась:

— Вот письмо оставил...

Ленька быстро разорвал конверт. На вырванном из блокнота
листочке с одной стороны карандашный набросок: две фигурки —
парень и девушка, взявшись за руки, по рельсам идут к солнцу,
встающему из-за макушек стройных высоких кедров. На второй
стороне размашисто, торопливым почерком Костя писал:

«Леня, дорогой, прости, очень спешу. Чувствую, что сей-
час, да и завтра ты свои чемоданы собрать не сможешь. Слишком
ты дорог своим Вышинкам, а они тебе, чтобы вы могли так
быстро распрощаться. А мне уже пора. Так и быть, выхлопочу
у Володина тебе еще десять дней. Знай, что мне всегда тебя
будет очень и очень не хватать. Товарищей много, настоящие
друзья встречаются раз в жизни.

Таня, моя Таня, хочет ехать в тайгу! У нее сейчас все
равно отпуск. Покажу ей наши места. Может быть, и останется.
О работе я уже думал, в общежитии у девчонок найдется и ей
место. Если правда, что в мире только два человека рождаются
друг для друга, то я самый в мире счастливый.

Твой Костя».
Виталий Георгиевич СИНЕНКО

вышинки

Ответственный за выпуск В. Кирюшин
Редактор И. Митрофанов
Художественный редактор Г. Комаров
Технический редактор Н. Александрова
Корректоры И. Ларина, Е. Самолетова

Сдано в набор 25;09.87. Подписано в печать 07.05.88. А 01011. Формата
70X108 */з2- Бумага типографская № 2. Гарнитура «Школьная». Пе-
чать высокая. Усл. печ. л. 4,2. Усл. кр.-отт. 4,72. Уч.-изд. л. 5,1. Тираж
75 000 экз. Издат. № 223. Заказ 7—387. Цена 30 коп.

Ордена Трудового Красного Знамени издательско-полиграфическое
объединение ЦК ВЛКСМ <Молодая гвардия». Адрес ИП0; 103030,
Москва, К-30, ГСП-4, Сущевская ул., 21.

Полиграфический комбинат ЦК ЛКСМ Украины «Молодь» ордена
Трудового Красного Знамени издательско-полиграфического объеди-
нения ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». 252119, Киев-119, Пархоменко,
38—44.