В. ГРЕДЕЛЬ
мы кшцы
Повесть
БАШКИРСКОЕ
КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО УФА — 1979
Р2 Г79
Гредель В. В.
Г79 Мы кузнецы... Оформление В. Ковалева. Уфа, Башкирское книжное издательство, 1979 г.
208 с.
В повести освещаются бурные события предреволюционного периода и гражданской войны в глухом алтайском селе. Книга является как бы предысторией повести В. Гределя «Пытливая юность».
г	Т0302—42
Г M12I (03) 79 65-79
Р2
© Башкирское книжное издательство, 1979 г.
1
Иван Прибытков возвратился в родную Шуми-ловку на исходе лета. Дома его никто не ждал: жениться до войны не успел, а с год тому назад умерла мать. Из родни осталась лишь тетка.
Увидев свою избу заколоченной, Иван глотнул слезы и, поспешно бросив вещевой мешок в сарай, кинулся к старой кузнице, единственной надежде, с которой не расставался на всех дорогах войны. Кузница Прибытковых была потомственной. Кругом было тихо, сонно. У прокопченных стен буйно разрослась крапива, а у двери лежал толстенный, облепленный поган
ками обрубок. Пошарив под дверью, Иван нашел ключ и обрадовался ему, как старому знакомому. Замок заржавел, и с ним пришлось повозиться. В лицо пахнуло залежалым углем и плесенью. Нерешительно, словно чужой, Прибытков перешагнул порог кузницы. Пыль толстым слоем покрывала кузнечный мех, наковальню и всякий хлам. Пауки опутали тенетами всю кузницу, и она напоминала теперь какое-то таинственное жилище, дышащее тленом и запустением. Иван поспешил выйти. Он прошелся по двору, присел было на чурбак, сбив предварительно хрупкие грибы... От нелегких дум его отвлек всплеск на речке, и ему захотелось посмотреть на нее вблизи — ведь столько с ней связано было в детстве — купанье, рыбалка, ледоход...
За кустами, у воды, Иван заметил женщину, полоскавшую белье. Чтобы не испугать ее, он легонько кашлянул. Женщина сразу же выпрямилась, и он узнал в ней соседку Анисью. Она быстро опустила подоткнутую юбку и, радостно улыбаясь, шагнула навстречу.
— Вернулся, родимый ты наш, вернулся! — воскликнула Анисья.
Он обнял ее, робко поцеловал в щеку.
Анисья быстро оправилась и, всхлипнув, сказала:
— А мой-то Мирон не пришел, без вести пропал!
— И давно нет известий?
— Ой, давно, больше года.
Прибытков покачал головой.
— Мог и в плен попасть... Вот мир заключат, и наш брат, солдат, оттуда начнет вертаться. Глядишь, и Мирон придет.
— Дай бог. А ты возмужал, Иван! Совсем мужик!
Прибытков повел плечами, улыбнулся:
— Неужто? И не заметил. На войне год за два идет — чего только не увидишь там...
Ему давно не приходилось стоять вот так рядом с хорошо знакомой да еще миловидной женщиной. Настроение, навеянное запущенной кузницей, незаметно улетучилось, и на душе стало вдруг светло и спокойно, словно в ней, в Анисье, он вдруг нашел что-то такое, чего ему не хватало в годы солдатского одиночества.
— За кузню будешь приниматься, аль как? — спросила Анисья.
— Присмотрюсь, подумаю, а там и порешу.
Последнее слово Прибытков произнес увесисто, как единственный хозяин и старой кузни, и заколоченной избы, и усадьбы.
— А как ждала тебя тетка Наталья! — грустно сказала Анисья.
Упоминание о матери опять вызвало тоску.
— Я долго не знал о ее смерти, а узнал, так и домой расхотелось.
— Время будет — на могилку сходим.
Анисья, всхлипнув, вытерла концом платка уголки глаз, собрала мокрые тряпки и, ловко кинув их на руку, стала подниматься на крутой берег. Иван пошел вслед. У своей избы Анисья спросила:
— Жить у себя будешь?
— Придется отколачивать избу, — ответил Прибытков со вздохом.
— А то поживи пока у меня. Оглядишься, обвыкнешь, а потом видно будет.
Иван недоуменно посмотрел на Анисью. Она смутилась, но тут же пояснила:
— Я не одна живу: у меня беженцы квартируют, Грачевы. Хорошие люди — мать с сынишкой. Паренек в работниках у Кру-телевых, а мать, тетка Гапка, по хозяйству помогает. Одной семьей живем, как свои.
Когда Прибытков вошел в Анисьину избу, на него повеяло таким жилым уютом, о котором столько приходилось мечтать сидя в сырых окопах. Даже не верилось, что вся тяжесть солдатской доли осталась где-то там, в окопах под Барановичами, на станциях, забитых людьми, в душных телячьих вагонах. В избе его встретила уже пожилая полная женщина с припухшими веками и отвислыми щеками. Прибытков прошел в передний угол и, прежде чем сесть, метнул взгляд на иконы, но не перекрестился, а только сказал:
— Ну, здравствуйте!
Тетка Гапка и вошедшая вслед за ним Анисья в один голос ответили:
— Здравствуйте, милости просим!
Прибытков сел на широкую лавку, оглядел избу. Пол был хорошо выскоблен и покрыт половиками. Под полатями стояла деревянная кровать с высоко взбитыми подушками. В простенке меж окон висело потускневшее зеркало.
Едва прошли первые минуты неловкости, Прибытков спросил беженку, из каких она
мест, и пока Анисья хлопотала у самовара, Иван уже знал судьбу этой женщины, похожую на судьбу десятков тысяч семей, выжитых войной из родных мест и разбросанных по многим губерниям Центральной России и Сибири.
После чая Прибытков вышел во двор. В глаза ударили яркие лучи солнца, хотя они уже не грели с прежней силой. Иван осторожно перелез через забор из обветшалых жердей и прошелся по своей усадьбе. Теперь она казалась ему еще более запущенной и осиротелой. Изба покосилась и осела на один угол, будто кому-то поклонилась. Буйно разросшийся куст черемухи закрыл два передних окна. Обходя вокруг избы, Прибытков стучал кулаком по бревнам. Под боковым окном и в осевшем углу они основательно подгнили и требовали замены. Крыша на амбаре прогнулась, точно по ней ударили. Дверь в сарай покосилась и не закрывалась. Если бы не рукомойник, висевший у крыльца, да исправные ворота, то можно бы подумать, что в усадьбе много лет никто не жил.
В душу Прибыткова опять прокралось то самое тоскливое чувство одиночества, которое он испытал до встречи с Анисьей.
«А не махнуть ли мне в город, не поступить ли на завод или в мастерскую?» — подумал Иван, осматривая осиротевшее хозяйство. В самом деле, что у него есть, кроме этих ветхих строений да годовалой телки, которую после смерти матери забрала тетка? Вещевой солдатский мешок? Вспомнив о нем, Прибытков пошел в сарай: надо было при
прятать винтовочный обрез. Иван прихватил его на всякий случай, покидая свою часть. Обрез был обернут в тряпки и закручен в старую шинель.
Осматривая сарай, Прибытков обнаружил под крышей подгнившее бревно и засунул туда обрез, а обоймы с боевыми патронами закопал в углу сарая, под кучей конопляной трухи.
На землю медленно опускались сумерки. По улице брели запоздавшие коровы. Громко стали лаять собаки, с реки доносилось скрипучее покрикивание гусей, в соседнем сарае, устраиваясь на ночлег, кудахтали куры. Эти знакомые с детства звуки действовали успокаивающе, и Прибытков с полчаса просидел на пороге. Потом, словно проснувшись от приятного сна, он сладко потянулся и пошел к соседям.
Тетка Гапка топила печь, собираясь стряпать. Анисья готовила баню. Чувство личной свободы, независимой от казенной службы, которое охватило Прибыткова, как только он очутился в родном селе, теперь не было призрачным.
Растянувшись после бани на широкой кровати Анисьи, Иван с удовольствием думал, что ему больше не придется вскакивать по команде, дремать, согнувшись, в сыром окопе, втянув голову в воротник, валяться где попало и кормить вшей, которых называли не иначе, как «враг хуже всякого немца».
«Если б можно было подсчитать и взвесить все, что пережито за годы службы на действительной и в войну!» — рассуждал
сам с собой Прибытков. «А ради чего все это? Кому нужны эти страдания? Нет, рано или поздно, а жизнь должна перемениться. Должна!»
Прибытков не раз слышал агитаторов разных партий, приезжавших на фронт и в госпиталь. Все они обещали свободу и счастье для народа, говорили о борьбе. Ему казалось, что они сами не совсем точно представляли, как этого можно было добиться.
Незаметно для себя он уснул. Спал крепко. Когда проснулся, в избе было светло. Странной ему показалась и тишина. В избе никого не было. Приятно пахло свежеиспеченным ржаным хлебом, и Прибыткову захотелось есть. Он нарочно резким движением, радуясь приливу свежих сил, соскочил с кровати. Все прошлое отошло с последним сном.
Натянув полинявшие, но чистые солдатские брюки, которые он приготовил еще с вечера, собираясь в баню, Прибытков вышел на крыльцо.
Солнце было уже высоко. У крыльца под рукомойником, висевшим на веревочке, хрюкала свинка. Она лежала боком на влажной земле и глядела на него одним глазом. Ему не хотелось ее беспокоить и, набрав в большой ковш воды в сенях, он спустился с крыльца, начал умываться одной рукой, а потом не утерпел и остаток воды выплеснул все же на свинку. Та, вздрогнув, хрюкнула и повернулась на другой бок. Он от души засмеялся.
В избе Прибытков надел гимнастерку и сел на лавку, надеясь, что вот-вот появится
кто-нибудь из хозяев. На окне билась заблудившаяся оса, и опять в его голове, точно крадучись, издалека, появилась мысль об одиночестве. Прибытков старался прогнать эту мысль. Ведь он молод, отделался одной контузией, благополучно вернулся домой. А сколько здоровых, полных сил людей полегло на полях сражений! И за что? Кто виноват в их гибели? В голове цепко засели слова, сказанные на прощанье самым лучшим другом Лихолетовым, с которым Прибытков ел из одного котелка и пил из одной фляжки. «Смотри, Иван! По-старому жить нельзя! Неужто мы за то воевали, чтобы все так, как было, и осталось».
Размышление Прибыткова прервал певучий голос тетки Гапки.
— Ай-ай! Заморили мы вас. Анисья уехала в поле, а я на огороде роблю.
Беженка, воткнув трубу, торчавшую над самоваром, в печную отдушину, начала хлопотать возле стола. Она вытащила из печи пухлые ватрушки, жирно смазала их растительным маслом, поставила на стол. Усадив Прибыткова завтракать, сама заспешила на огород, наказав гостю закрыть сени на замочек и ключ положить над дверью, если он вздумает куда-нибудь уйти.
Прибытков с большим аппетитом ел горячие ватрушки, запивая их чаем. Правда, чай был не настоящий, а морковный и без сахара, но показался ему, как и вчера после бани, лучше солдатской водицы.
Иван решил еще раз посмотреть кузницу. Прежде усадьба Прибытковых выходила задами на тракт, и дед не зря выбрал для куз
ницы место в конце усадьбы. Всякий, кто ехал по тракту, видел кузницу с массивным станком для ковки лошадей. Теперь тракт ушел в сторону. Перед войной через речку построили мост, и кузница Прибытковых словно осиротела.
Забравшись в кузницу, Иван долго перебирал инструмент, ржавые куски железа и другой хлам. Воспоминания детства нахлынули щемяще-радостной волной...
Вот он, спрятавшись за старую кадку, мастерит из тонких жестяных лоскутков коробочку, а то пытается помогать отцу, дергая за веревку от кузнечного меха. Веревку отец привязал к рычагу нарочно для Вани, и он сначала боялся трогать ее. Ему казалось, что в кузнечном меху кто-то сидит и тяжело пыхтит. Потом отец научил сынишку обращаться с молотком, сваривать железо, нарезать гайки, делать заклепки, подковы. И мальчику с детства полюбилось кузнечное дело.
В деревне новости не задерживались в одной избе. Мужики и бабы стали наведываться в избу Анисьи. Мужики заходили узнать, какие вести привез с войны солдат, а баб интересовало одно — когда будет конец войне. Незамедлили явиться и Емельян Легачев и Игнат Сумин. Они вместе с Иваном призывались на войну, но на фронтовых дорогах их пути разошлись.
После взаимных объятий и расспросов приятели уселись на завалинке Анисьиной избы и повели дружеский разговор.
— Так, говорите, теперь всем заправляет Крутелев? — спросил, попыхивая цигаркой, Прибытков.
— Он. Совсем обнаглел. В старосты Ефимку Батурова сунул, а сам метит в волостные старшины! — Легачев с досады сплюнул.
— Так он что, партийным объявился? — недоумевал Прибытков.
— Сказывают, этим, как их, есерам сочувствует, — пояснил Сумин.
— А, социалистам-революционерам? Слыхал их на фронте.
— Им самым. Пока мы воевали, Крутелев маслобойку соорудил и крупорушку к мельнице пристроил. Раздулся, как паук. — Легачев вдавил в песок окурок самокрутки и опять сплюнул. — Придется, ребята, нам на миру голос свой подать, а то этакие господа, как Крутелевы да Федуловы, чего доброго снова нам царя на шею посадят.
— Царя не царя — не в том дело, — Сумин рубанул воздух ладонью. — Власть должна быть наша, крестьянская...
— А знаете, хлопцы, о чем я думаю, — перебил Прибытков Сумина, — в батраки ли идти мне к Жилину — кузня у него добрая! — или свою налаживать?
Такая крутая перемена темы не понравилась Легачеву, и он язвительно заметил:
— На войне были — сообща думали, а вернулись к себе — и каждый в свое корыто уткнулся. За что спрашиваю, воевали?— Все более возбуждаясь, Легачев поднялся с завалинки. — За буржуев, за Керенского? За то, чтоб Крутелев жирел за наш счет! — Раз
махивая руками, словно выступая на митинге, не стесняясь в выражениях, он ругал и буржуев, и своих деревенских богатеев.
Сумин ухмылялся в пышные усы, соглашаясь, видимо, с Легачевым. А Прибыткову стало не по себе.
Оборвав затеянный им же разговор, Лега-чев смягчился и с иронией ответил на вопрос Ивана:
— Если хочешь в мироеды — открывай свою кузню, нанимай работников, строй крестовый дом да женись на Домне Крутеле-вой. Девка сдобная. А сам Крутелев чем не тесть?! Целый завод тебе построит.
Выдумка Легачева развеселила Прибыткова.
— Ну и язык же у тебя, Емельян!
— Язык как язык, а по правде говоря, я так думаю: конечно, твое положение не ахти какое завидное и, пожалуй, на первых порах без Жилина тебе не обойтись. В напарнике он нуждается, и ты не прогадаешь. Оперишься, деньжонок поднакопишь и — свою кузню откроешь.
Над избой Анисьи уже повисла луна, а дружки все еще сидели на завалинке и вполголоса вели разговор. Первым спохватился Легачев:
— Тебе ведь завтра не в поле, а у меня еще овес не обмолочен, — сказал он, поднимаясь.
Сумин тоже встал. Поеживаясь от холода, пробравшегося под рубаху, Прибытков пошел в избу. После душевного разговора ему стало легче, хотя он и досадовал на себя за то, что думал больше о своем. «Им-то хоро
шо, у них жизнь налажена, а мне как? Все сызнова начинать?»
Утром он пошел в кузницу к Жилину. Тот, по-видимому, уже слышал о возвращении Прибыткова. Старик быстро сунул откованную деталь в кадку с водой, кивнул гостю.
— Ну вот, и ты вернулся! — Обшаривая подслеповатыми глазами стоявшего на свету широко открытой двери Прибыткова, — воскликнул Жилин.
— Довелось, Гаврила Петрович, опять прибыть в родные места.
— Ну и слава богу! — вздохнул Жилин и, перекрестившись, усадил гостя на скамью в глубине кузницы.
Он догадывался, зачем пришел Прибытков, но с расспросами не спешил, ожидая, что тот сам заговорит о деле. Прибытков не заставил себя долго ждать, сказав, что после контузии работал в походной полковой кузнице. Это заинтересовало Жилина, и разговор сам собой перешел на интересовавшую обоих тему.
— Я вот, Гаврила Петрович, посоветоваться к вам пришел, как к родному. — Прибытков повернул лицо в сторону Жилина и поглядел ему в глаза. От такого доверчивого взгляда голос Жилина заметно дрогнул.
— Что же, парень, твои и мои руки одно дело делать могут. Что ж, спрашивай совета. — Жилин испытующе посмотрел на Прибыткова и подумал: «Вот, может статься, зятем будет».
Он не раз задумывался о судьбе своей единственной дочери Фроси и все приглядывал ей жениха. Выбора, можно сказать, не было — война! Рано овдовев, он считал свою жизнь без Фроси, на которой держался весь дом, никому не нужной.
— По-моему, я мог бы стать вам помощником...
— Выручку за вычетом расходов по кузне — пополам.
Зная скупость Жилина, Прибытков не ожидал такого предложения и обрадованно схватил старика за обе руки. Жилин прослезился и сказал:
— Стар уж стал, вот и трудно одному! С отцом твоим не враждовали и думаю — мы поладим.
Определившись к Жилину, Прибытков несколько дней ходил по гостям. В деревне было так принято: если человек возвращался домой после долгой отлучки, его день за днем зазывали в гости то родня, то соседи, то друзья.
Прибытков много не пил, вел себя сдержанно, больше слушал, чем говорил. И чего только не наслушался! Одни предлагали повести дело самостоятельно — открыть кузню, другие наоборот — пойти на поклон к Жилину, третьи называли невест и расписывали выгоды, связанные с женитьбой. Слушая такие советы, Прибытков удивлялся. Он и не подозревал, что многих так интересует его судьба.
Не сразу Прибытков привык к новой обстановке. В кузницу он приходил, когда горн был уже разогрет хозяином и принимался
за работу. Сначала Жилин, казалось, не совсем был доволен своим напарником, но замечая, как Прибытков все больше и больше увлекается работой, успокоился. Случалось, что Жилин не появлялся на работе весь день. Он часто жаловался на боли в ногах и отлеживался на печке.
— Прибытков продолжал жить у Анисьи. Несколько раз он заводил разговор о своей избе, но Анисья советовала не торопиться.
— Вот деньжонками обзаведешься, тогда и за избу примешься, — говорила она. — Одному не справиться, да и лес нужен.
С первых же дней Прибытков стал замечать необычную внимательность к нему Анисьи. Это было видно по тому, как она угощала его за столом, как готовила постель, собирала в баню, интересовалась его думами. И ему нравилось все, что делает и говорит Анисья. Он почему-то стал ее больше стесняться, почти перестал вечерами выходить на улицу. Ему куда было приятнее сидеть дома и чувствовать ее рядом с собой. Иногда Анисья заговаривала о Мироне, вздыхала, а сама вскидывала на Ивана черные грустные глаза, в глубине которых затаилась печаль женщины, долго не знавшей мужской ласки...
На первых порах Жилин старался не говорить с Прибытковым о дочери. Потом стал намекать и дал понять, что не прочь породниться с ним. Фрося несколько раз заглядывала в кузницу, но вела себя сдержанно, стеснялась. Особого интереса к ней Прибытков не проявил. В ее голосе и манере гово
рить было что-то резкое, холодное, и она не понравилась Ивану.
Жилин несколько раз заводил разговор с дочерью о Прибыткове. Фрося сначала отмалчивалась, а однажды сказала напрямик:
— Не по мне твой Прибытков, — и перестала заглядывать в кузницу.
2
Шумиловку по количеству дворов можно было отнести к средним сибирским селениям, и в округе она ничем примечательным не выделялась. Раскинулось село на высоком мысу, в излучине рек: Шумиловки и Сосновки. Шумиловка у села была уже присмиревшей. Вырвавшись из хребтов Алтайских гор, река, словно удивившись необъятным просторам приобских степей, замедлила свой бег и разлилась вширь. Сосновка же была вовсе тихой и мирной речушкой. Начало она брала где-то в предгорьях Алтая, и, прежде чем присоединиться к Шумиловке, долго петляла по всхолмленной степи.
В селе было две улицы: Центральная и Сосновская. Первая начиналась у паромной переправы и убегала в гору двумя рядами изб; вторая тянулась по берегу Сосновки. Улицы были разрезаны множеством переулков. Центральную заселяли старожилы. Прозывали их желторотыми чалдонами; другую — называли по-разному: то Соснов-ской, то Рязанской, а то и Кержацким концом. Населяли ее староверы, выходцы из Рязанской губернии, и в Шумиловке их дразнили лапотниками.
Со стороны казалось, что кроме этих прозвищ, никакой другой неприязни между селянами не было. На самом же деле глухая вражда, как застарелая болезнь, разъедала Шумиловку.
Люди враждовали не потому, что жили на разных улицах, и не потому, что одни ходили в православную церковь, а другие в кержацкую молельню. Враждовали те, у кого амбары ломились от хлеба, с теми, у кого его было лишь на еду и семена.
Отзвуки бурлящих в Центральной России событий медленно и слабо докатывались до Шумиловки. Не успели привыкнуть к Временному правительству и керенкам — деньгам, выпущенным этим правительством, — как по деревне поползли слухи о каком-то перевороте в Петрограде. Говорили, что Керенский сбежал и объявилась другая власть. Односельчане в таких случаях спрашивали солдат, вернувшихся с войны, но те по-разному толковали события, а ездивший в волость староста Батуров ничего вразумительного о перевороте сказать не мог или не хотел.
Приходилось, как к ворожейке, обращаться к горбатому Фильке Студенкову. Этот человек появился в Шумиловке в столыпинские времена и поселился на квартире у одной пожилой вдовы. Первое время посудачили о его горбе, а затем и привыкли. К нему, как ко всякому калеке, одни относились с жалостью, другие с любопытством. Но вскоре Студенков показал себя человеком грамотным, умным, и мужики сделали его ходатаем по разным мирским и личным делам.
Он писал прошения, давал толкование законов, а когда началась война, то староста пригласил Студенкова помогать ему по писарской части.
За прошения и письма Студенков деньги не брал, но от приношения яйцами, маслом, мелкой живностью не отказывался. А вот за починку часов и швейных машин, где он был стоящий мастер своего дела, брал только деньгами.
В глаза Студенкова называли Филипп Иваныч, а за глаза — горбатым Филькой. Трудно было сказать, сколько ему лет. Человек он был скрытный, говорил мало, словно нехотя, и по его маленьким, запрятанным под припухшими веками глазкам трудно было догадаться, о чем он думает. Вытянутое, сухое, безволосое лицо казалось застывшим, и только иногда по нему пробегала еле заметная ироническая усмешка. Говорил Студенков приглушенным голосом, точно у него болело горло. Несмотря на уродство, его считали в Шумиловке таким же нужным человеком, как попа или пастуха.
Студенков не раз говорил мужикам, что если действительно объявилась новая власть, то надо ждать или манифеста, или какой-нибудь бумаги. Но ни манифеста, ни бумаги не было.
Все мирские дела решались в сельской сборне. Она занимала обычный крестьянский пятистенок, купленный на собранные миром деньги. Зимой сходки проходили в сборне, а летом во дворе. На сходках сидеть не полагалось, и кроме одной длинной лавки у стола, поставленного у задней стены, никакой
другой мебели там не было. Если решался важный вопрос, то мужики набивались в сборню, как сельди в бочку. Каждый участник сходки старался перекричать соседа, и поэтому человеку, если он попал на такое собрание впервые, трудно было разобраться, о чем идеть речь. Накричавшись вдоволь, мужики постепенно утихали, и тогда староста или кто-либо из местных богатеев предлагал приговор, который принимался без голосования. Те, кто был не согласен с предложенным решением, с шумом покидали сборню. Как правило, сходки собирались по воскресеньям и только в особых случаях в будни.
Вот в один из воскресных ноябрьских дней мужики повалили в сборню. Обычно на сходку собирались по зову понятых, на этот же раз народ валил без оповещания. Встревоженный староста сразу заметил, что собралась почти вся беднота. Правда, неимущие толкались позади постоянных участников сходок и пока вели себя чинно и мирно. Но не успел он, пошептавшись кое с кем, появиться за столом, как в сборне дружно закричали :
— Манифест читай!
Староста пытался объяснить, что манифест только царь давал, а царя нет. Откуда же взяться манифесту.
— Давай, давай, выкладывай, какая такая новая власть появилась! — не унимались мужики.
На выручку старосте пришел Студенков: — Бумага еще не пришла, а власть точно
другая будет, — задрав голову, выкрикнул он.
К столу пробился коренастый рыжебородый мужик Мишин из рязанского конца. Его подталкивали сзади, боясь, что он раздумает и вернется, а тот снял рваную ушанку, тряхнул головой и выкрикнул:
— Предлагаю мельницу у Крутелева отобрать и сделать обчественной, как до-прежь было...
Предложение Мишина ошарашило многих. Стало так тихо, как будто в помещении никого не было, но через мгновение поднялся невероятный шум. Одни доказывали, что отобрать мельницу будет незаконно, другие наоборот.
Водяная мельница на речке Сосновке еще не так давно принадлежала сельскому обществу. Крутелеву она была сдана в аренду на пять лет. Время шло, арендный договор утратил силу, а Крутелев продолжал владеть мельницей, считая ее своей собственностью под тем предлогом, что от общественной мельницы остались только одни стены. Мужикам надоело каждый год после весеннего паводка ремонтировать даром плотину, и они дружно поддержали Мишина.
Староста Батуров и на этот раз применил свою обычную тактику: затянул сходку. Накричавшись вдоволь, мужики стали расходиться, а особенно упорствующим Студенков разъяснил, что пока не придет казенная бумага, любой приговор сельского схода не бу-деть иметь законной силы: «Потому неизвестно еще, какая она новая власть будет», — заключил он.
Прибытков на сходки не ходил. Ему пока не хотелось вмешиваться в мирские дела. «Вот встану на ноги, тогда можно и в народ показаться...» — рассуждал он. Но вскоре произошел такой случай, который никого не оставил в стороне.
Прибытков обычно выходил из дома на работу в одно и то же время. Так было и на этот раз. Но вдруг из Овражьего переулка на Центральную улицу выскочила небольшая толпа мужиков. Впереди толпы бежал Коноплев. За ним гнался с наборной шлеей в руках его сосед — сам Крутелев и орал на всю улицу:
— Держите вора! Держите!
Коноплев, выбившись из сил, поскользнулся и упал. Крутелев начал его избивать шлеей:
— Вот тебе, вот тебе, гнида паршивая!
Прибытков, теряя самообладание, выдернул из забора жердь и с криком: «Что вы делаете!» —ринулся к толпе. Его чуть не смяли, и кто-то ударил тыниной по плечу, но палка оказалась трухлой и разломилась от удара, не причинив боли.
Вмешательство Прибыткова отрезвило мужиков. Между ними началась перепалка, а когда рядом с Прибытковым очутился Ле-гачев, Крутелев отступил. Уходя со своими сторонниками, он грозил Прибыткову какими-то карами.
Коноплев тяжело дышал, из носа сочилась кровь; его хотели поднять, но он так вскрикнул, что его снова пришлось опустить на промерзлую землю.
Прибытков стоял у головы Коноплева, под которую положили чью-то шапку, все случившееся казалось ему кошмарным сном. Он распорядился послать за подводой и, увидев в толпе Ерему Пачку нова, иронически спросил:
— Как же это ты, Ерема, не заступился?
— За кого, за вора? — прикинувшись удивленным, ответил Пачкунов.
Ерему Пачкунова знали в Шумиловке как человека отчаянного. Ни одна крупная драка не обходилась без его участия. За ним числился не один подбитый глаз. Правда, было и так, что из его черной жесткой бороды летели клочья. Но Пачкунов никогда побежденным себя не признавал.
Пока Коноплева укладывали в подъехавшие сани, прибежала его жена. Увидев окровавленного мужа, она заголосила. Сбежались женщины. За санями двинулась толпа. Начались споры и пересуды. Одни осуждали Коноплева за кражу, другие Крутелева за самосуд.
Прибытков немного отстал от саней, и тут к нему подошел Легачев.
— Ну, брат! Не ожидал от тебя такой прыти!— заговорил он, зная спокойный нрав Прибыткова.
— Сволочи! Ты думаешь он украл шлею?
— Конечно, все подстроено. Хотят запугать нашего брата. Не выйдет!— Легачев погрозил в сторону усадьбы Крутелева.
О давнишней вражде между Крутелевым и Коноплевым Прибытков знал и поверить
тому, что Коноплев что-то украл у Крутелева не мог. В Шумиловке хорошо помнили, как Крутелев строил новый крестовый дом. Он тогда не постеснялся прихватить кусок ко-ноплевской усадьбы, срубив несколько старых берез, служивших границей меж дворами. Коноплев даже подавал в суд, но у Крутелева нашлись «свидетели», показавшие, что березы были посажены еще отцом Крутелева, и суд отказал Коноплеву в иске.
Кроме Легачева и Сумина никто открыто не оправдывал поступка Прибыткова. Даже тогда, когда стало известно, что шлея с кру-телевского жеребца была подброшена в амбар Коноплева, Прибыткову говорили, что он зря связался с Крутелевым и что ему не сдобровать.
Слухи о свирепых расправах над «ворами» доходили в Шумиловку и из других сел, и деревня с нетерпением ждала установления твердой власти. Но только в начале 1918 года из уезда пришла бумага. Студенков вертел ее в руках и показывал мужикам — любителям околачиваться без дела в сельской сборне. Он тыкал пальцем в тот угол, где должен был стоять штамп, но штамп не был поставлен, он был напечатан на машинке, и Студенков на этом основании пояснял:
— Бумага не гербовая, значит, власть временная.
Между тем в присланном письме было сказано, что власть в городе перешла в руки советов и что принимаются меры к созданию советов на местах.
3
Прошла зима, а в деревне все было как будто по-старому.
Прибытков до того увлекся личными делами, что перестал обращать внимание на события, творящиеся кругом. Он урывал время и помогал Анисье по хозяйству, ездил в лес за бревнами для подправки своей избы и все собирался «перетряхнуть» ее, как он говорил.
Но больше всего Иван увлекся Анисьей. Их отношения зашли так далеко, что тетка Гапка как-то спросила:
— А обвенчаться вы думаете?
Прибытков шутливо ответил:
— Пропустили ведь мы, тетя Гапка, красную горку, и теперь придется отложить свадьбу до осени.
После такого разговора Анисья тоже несколько раз напоминала Ивану о свадьбе.
— Не хочется мне попу руку целовать,— отговаривался Прибытков.
— Люди-то что подумают про нас, невенчанных!
— Ну, для люд ей-то и венчаться не стоит!
В детстве Иван верил-не верил в Христа и великих там апостолов. Отец его бывал в церкви только по престольным праздникам, а мать не заставляла сына учить молитвы. Такие молитвы, как «Отче наш» и «Верую», Прибыткову пришлось выучить в армии по принуждению, и если до армии у него были еще какие-то смутные представления о боге, то за годы военной службы они окончательно выветрились.
Анисья не вдруг привязалась к Прибыт-кову. Она все ждала Мирона. Правда, замуж ее выдали, не спрашивая согласия, но с Мироном им жилось дружно. Прибытков ей нравился. Парень степенный, ходит уверенным шагом, делает все не торопясь, как следует, говорит медленно, словно взвешивая каждое слово. Из-под его нависшего крутого лба смотрят умные карие глаза. Широкий нос и крепкий подбородок говорят за то, что у этого человека есть характер.
Сначала Ивана привлекало подчеркнутое внимание к нему Анисьи, потом он начал замечать, что ему приятно быть с ней, говорить, шутить, и постепенно он не только привык к Анисье, но и полюбил эту статную, работящую женщину. Анисья ответила ему взаимностью, и для них наступила та пора счастливой жизни, о которой они каждый по-своему мечтали.
В жизни бывают такие дни, когда судьбы людей круто меняются.
В одну из осенних ночей в избу Анисьи кто-то постучал. Хозяева еще не спали, а лежали на кровати и разговривали: «Не Мирон ли?» Прислушались. Стук был робкий, неуверенный; так мог стучать только посторонний человек. Прибытков натянул брюки и вышел в сени. Анисья не расслышала первых слов, быстро соскочила с кровати и зажгла лампу.
Дверь в избу широко распахнулась и высокий, чернобородый человек вошел в избу, загородив собой Ивана.
Прибытков вышел вперед и, все еще не
веря, кто перед ним, взволнованно воскликнул:
— Неужели ты, Михайло?
— Да, дружище, он самый!
Приятели крепко обнялись.
— Ну, честное слово, с такой бородищей тебя трудно узнать, — сказал Прибытков, разглядывая неожиданного гостя.
Анисья растерянно смотрела на мужчин, ничего не понимая.
— Знакомьтесь! — это моя жена Анисья Тимофеевна, а это Михайло Лихолетов.
— Вот какие вы! Иван про вас рассказывал, и не таким я вас мнила, а вон каким! — Анисья подошла к висевшим в простенке по-лувыцветшим фотографиям и указала на одну из них.
Лихолетов бросил в угол вещевой мешок и подошел к стене, где висели фотографии. На одной из них два безусых солдата стояли в больших фуражках с кокардой на околыше.
— Да ведь в самом деле тут мы с тобой, Иван! Слушай, да где же мы снимались? — Лихолетов сморщил лоб, стараясь припомнить.
— В маршевой роте, перед отправкой на фронт, — подсказал Прибытков.
Вглядываясь в фотографию, Лихолетов заметил:
— Тоже герои, а! Какие же мы с тобой тогда болваны были! Ты не находишь?
— Пожалуй, — согласился Прибытков.
Лихолетов выпрямился и, повернувшись на месте, как будто проверяя, нет ли в избе посторонних, загадочно сказал:
— А я ведь не спроста, Иван, к тебе и не один. Сам не знаю то ли добро, то ли беду принес к вам. — Он снял с себя потертый бобриковый пиджак, повесил его на крючок у двери и, приподняв рубаху, начал разматывать красное знамя, которым был обвит.
Наблюдая за движеньем Лихолетова, Иван и Анисья не знали, что сказать. Они словно онемели.
Приподняв знамя правой рукой, Лихоле-тов дрогнувшим голосом объяснил:
— Это знамя Алтайского губернского Совета. Взяли его при отступлении из города и вручили нашему красногвардейскому отряду. Отряд почти весь погиб, а знамя удалось спасти. Спрячьте его, Анисья Тимофеевна, и никому — ни слова, мы еще повоюем с ним.
Анисья бережно свернула знамя, выдвинула из-под кровати сундук и положила его туда. Звякнул внутренний замок. Лихолетов, благополучно доставивший знамя как драгоценную ношу, глубоко вздохнул, как будто свалил с себя тяжелый груз. В избе установилось продолжительное молчание, какое бывает, когда люди еще не опомнились от ошеломляющего впечатления.
— Ну, а теперь, пожалуй, можно и умыться по-человечески, — прервал молчание Лихолетов.
— А если баню истопить?— предложила Анисья.
— Поздно. Баню завтра. Давай лучше потчевать дорогого гостя, — сказал Прибытков.
Анисья принялась собирать на стол.
— Какими судьбами и надолго ли? — не терпелось Прибыткову.
— История, Иван, длинная и страшная. Прямо тебе скажу: я случайно уцелел, а мои товарищи почти все погибли.
Прибытков заметил, как блеснули на глазах гостя слезы.
Когда Лихолетов умылся и набил трубку табаком из кисета, высек на трутень искру, раскурил, присев на лавку у краешка стола, Иван выдвинул из-под стола табуретку, устроился напротив.
— Вы, конечно, живя вдалеке от города, плохо представляете себе» что такое контрреволюция, — начал Лихолетов прерванный разговор. — Про белочехов, надеюсь, кое-что слыхали?
— Довелось малость...
— Ну так вот, а мне пришлось стрелять в этих гадов. Дело было так: от рабочих боб-ровского затона я был выбран в губернский Совет. Трудно было нам выживать из Совета эсеров да меньшевиков, но с этим мы справились. На нашей стороне были рабочие и солдаты. Гарнизон мы распропагандировали, а вот когда начался контрреволюционный мятеж чехословацкого корпуса — пришлось туго. Я, как член Совета, был назначен военно-революционным комитетом губсовдепкома в штаб сформированного из рабочих красногвардейского отряда.
Не буду подробно рассказывать о наших удачах и поражених. Об этом как-нибудь в другой раз. Скажу только, что под напором чехов и белогвардейцев наш отряд по приказу военно-революционного комитета в ию
не оставил губернский город. У меня тогда было такое чувство, будто я теряю самое дорогое в жизни. А что переживали бойцы, семьи которых остались в городе! Сам понимаешь. Но мы скоро оправились от неудач и решили, во что бы то ни стало пробиться на соединение с Красной Армией. Сначала двинулись на Семипалатинск... Но город был уже у белых. Тогда решили податься на Омск. Нелегок был этот путь да к тому же оказался бесполезным — враг занял Омск еще раньше. Что делать, куда поворачивать? Наша большевистская группа отряда решила не складывать оружие и продолжать борьбу. Штаб отряда предложил двинуться через горы Алтая в Монголию, а оттуда в Туркестан, где по нашим расчетам действовала Красная Армия. Большая часть бойцов поддержала нас. По пути в горы наш отряд разгромил белогвардейские части. Надо сказать, что кулаки, эсеры и прочая сволочь настраивали население против красногвардейцев. Но мы на своем пути проводили в селах митинги, призывали бороться за советскую власть и оставляли надежных товарищей для подпольной работы.
Самую тяжелую ловушку белые устроили нам уже далеко в горах. Нас к этому времени осталось человек двести пятьдесят — это из тысячи! В одном из узких ущелий в районе уймонского тракта мы были фактически заперты и попали под перекрестный огонь. Уцелевшие бойцы, в том числе и я, стали подниматься по крутым склонам горы. Товарищ, державший знамя губернского Совета, был убит. Я подхватил знамя и, несмотря на
ранение в левое плечо, выбрался из ловушки. Про судьбу командира и моих товарищей точно не знаю. Скрываясь на одной заимке у добрых людей, я слышал, что оставшиеся в живых были схвачены белыми и расстреляны.
Слушая рассказ Лихолетова о почти двухмесячном тяжелом рейде красногвардейского отряда, Прибытков сдвинул крутые брови и ерзал. Лихолетов заметил перемену в его настроении и спросил:
— Ты что помрачнел, Иван?
— На себя злюсь. Настоящие люди такими делами заняты, а мы тут за бабьи юбки держимся. Тоже фронтовики, вояки!
Анисья, пока говорил Лихолетов, стояла прислонясь к печке и вытирала концом передника слезы. Слова, только что сказанные Иваном, ей не понравились. В них она уловила упрек в свой адрес и, набравшись смелости, сказала:
— Не всем же умирать! Кому и жить надо...
— Правильно, Анисья Тимофеевна! Мы еще поживем и повоюем! Советская власть не погибла и вернется, — воодушевляясь, поддержал Анисью Лихолетов.
Самовар уже весело гудел, и Анисья проворно подала его на стол.
Прибытков достал из-под лавки бутыль самогона и, налив стаканы, сказал:
— Значит, за войну с беляками пьем?
— За победу, Иван!
Лихолетов с аппетитом ел все, что было на столе. Почувствовав легкое головокружение, заметил:
— А крепкая же, холера!
Друзья заметно повеселели. Лихолетов. прихлебывая чай, вернулся к прерванному рассказу.
— О том, как я добрался к вам, расскажу потом. Главным для меня было — куда идти? В городе меня многие знают. Как члену Совета мне не раз приходилось выступать на митингах, принимать в совдепе посетителей. Короче говоря, идти на риск не решился. Думал, думал и надумал: дай, проберусь в Шумиловку к Ивану. Осмотрюсь, выжду, а может, и дело какое затеем. А, Иван?
— Правильно сделал! Поживем — увидим.
Давно известно, солдатская дружба крепка, как хорошо завязанный узел. Она помогает переносить все невзгоды и лишения фронтовой жизни. Впервые Прибытков встретился с Лихолетовым еще в 1916 году. Тогда его после контузии и лечения в госпитале перевели в стрелковую часть и снова направили на Западный фронт. Около года они вместе просидели в окопах и расстались только после февральской революции. Лихолето-ва избрали в полковой комитет, а Прибыткова перевели в полковую кузницу.
Только на рассвете в избе Прибытковых погас огонь. Уложив гостя спать, сам Иван долго не мог уснуть. В памяти вновь закопошились те, казалось бы, забытые мысли, с которыми он расстался, вернувшись домой. Росло беспокойство и о судьбе Лихолетова. Надо устроить парня так, чтобы ему было хорошо и дело, за которое он боролся, не пропало даром. Сгоряча Прибытков даже поду
мал, не открыть ли ему свою кузницу, но, поразмыслив, решил, что в интересах маскировки лучше всего пристроить Михаила к Жилину; он хороший слесарь, несколько лет работал в затоне. А Жилин рабочую смекалку, верность глаза и точную руку ценил в человеке выше всего.
4
Разогрев горн, Жилин принялся оковывать скат новых колес. С втулками справился легко, а вот натягивать шину одному было тяжело, и старик начал сердиться, недоумевая, почему так долго нет Ивана.
Явившись в кузницу, Прибытков сразу догадался, почему у хозяина недовольный вид. Жилин ворочал по наковальне колесо, пытаясь натянуть на обод шину. Бросив сердито клещи, он пробурчал:
— Сам же обещал оковать к вечеру скат, и на тебе, пропал... Что хозяева скажут?
— Тут дело поважнее ската, Гаврила Петрович! — заговорил Прибытков встревоженно. — Один ты можешь помочь. Вот послушай и посоветуй.
Жилин, хотя и не принял близко к сердцу легенду о судьбе Лихолетова, тем не менее, как показалось Прибыткову, интерес проявил. И, когда Лихолетов появился в кузнице, Жилин начал разглядывать его, как покупатель понравившуюся вещь.
— Так, парень, так, — уставившись на молодого человека, начал Жилин. — Значит, слесарь, и на токарном станке работал?
— Приходилось, Гаврила Петрович. —
Лихолетов тоже с интересом рассматривал хозяина и кузницу. А Прибытков со стороны пристально наблюдал за обоими.
— Сейчас проверим, какой ты слесарь,— сказал с усмешкой Жилин. Он подошел к небольшому шкафчику, висевшему на стене, отпер его ключом и, достав листок затасканной бумаги, подал его Лихолетову.
— Чертежик тут. Крутелев заказ предлагал, да я в том не силен. Разберешь?
— Посмотрим,— ответил Лихолетов, разглядывая чертеж. — Круглое железо есть?
Жилин достал из длинного узкого ящика кусок круглого железа, Лихолетов взял его, прикинул циркулем, еще раз посмотрел чертеж и сказал:
— Попробуем, Иван. Эх, давно в руках молоток не держал! — Лихолетов сбросил пиджак, надел поданный Жилиным фартук и сунул железо в тлеющий горн.
— А ну, Иван, поддай жарку!
Прибытков взялся за рычаг меха, и горн весело запел. Лихолетов подбросил угля, подхватив щипцами, несколько раз повернул краснеющий железный стержень, а когда он стал огненно красным, ловко перенес его на наковальню и заработал молотком. Из-под молотка полетели, рассыпались искры, а Лихолетов, словно играя, поворачивал поковку и ударял по ней молотком, казалось, без каких-либо усилий. На глазах у кузнецов выковывалась довольно сложная деталь. Лихолетов придал ей нужную форму и швырнул в кадку с водой для закалки.
— А глаз у тебя, видать, наметан, — одобрительно заметил Жилин. Ему явно по
нравилось, как свободно и быстро работал этот городской парень.
Лихолетов между тем придирчиво перебирал и рассматривал кузнечный инструмент и делал свои замечания. А когда сказал, что умеет лудить самовары и починять швейные машины, Жилин был окончательно покорен.
— Так по рукам, значит! — весело сказал Прибытков.
— Так сразу... Дай подумать.
— Да что тут думать, Гаврила Петрович! Втроем мы черта своротим!
— Гм, оно интересно, но... — Жилин стоял в нерешительности. В нем боролись два чувства: с одной стороны, ему хотелось расширить кузницу и работник городской нравился, с другой, он боялся, как бы чего не вышло. Подумал он и о Фросе. А вдруг... Человек не здешний, а кто его знает, что у него на уме.
Мысли Жилина прервал Прибытков:
— Ну так как, Гаврила Петрович?
— Какую же плату положим?
— Вот поработаю, а там сами решите, — предложил Лихолетов.
Такой ответ Жилину понравился. Решив взять Лихолетова, он счел все же нужным напомнить и о своих хозяйских правах.
— У меня чтобы не озорничать, не пить! Народ вы посторонний и самовольничать я не позволю.
Жилин с напускным видом сверкнул глазами, а Прибытков чуть не рассмеялся. Уж очень смешной ему показалась угроза Жилина, и он невольно сравнил старика с моло
дым Лихолетовым. В облике Жилина было что-то первобытное, обезьянье. Ходил он с растопыренными руками, словно боялся прижать их к своему телу, большая голова была плотно посажена на короткой шее, подбородок заметно выступал, подслеповатые, уже помутневшие глаза неопределенного цвета прятались за длинными пушистыми бровями. Только блуждавшая под носом скрытая улыбка, улыбка про себя, да привычка теребить бороду левой рукой выдавали движения его души.
Прибытков оценил своего хозяина, когда узнал поближе. Жилин был по натуре человеком тихим и добрым, а если и кипятился изредка, то как-то неестественно, словно разыгрывая роль. Одна страсть заметно выступала в его характере — бережливость, переходящая в скупость. Он прятал каждый кусок железа, каждый деревянный обрубок и каждый кусок угля. Позади кузницы выросла целая гора разного хлама, оттуда Жилин часто извлекал нужную деталь: то кусок жести, то изъеденный ржавчиной болт.
Есть люди, внешность которых сразу привлекает внимание. Таким был Лихолетов. Под черной шевелюрой чистые темно-синие глаза, а когда он улыбался, на щеках у рта слегка обозначались ямочки, подчеркивая доброту характера. Высокий, статный и сильный, он всегда был готов помочь другому.
Перед тем, как отправиться к Жилину, Лихолетов избавился от надоевшей ему бороды. Сначала Прибытков расправился с ней ножницами, а потом, как истый парикмахер, гладко выскреб другу подбородок специаль
но приготовленным для этого обломком косы.
Разглядывая безбородого Лихолетова, Анисья с восхищением заметила:
— Вы наших девок с ума сведете!
— Самая богатая невеста пойдет! — добавил Иван.
После таких лестных замечаний Лихолетов еще раз поглядел в зеркало и, улыбнувшись, сказал:
— Жених я опасный...
По распространенному в Сибири обычаю нанятые работники столовались у хозяев и ели с одного стола. Прибытков себя работником не считал и ходил обедать домой. Лихолетова Жилин пригласил обедать в первый же день.
На крыльце дома кузнецов встретила Фрося. Лихолетов ее еще не видел, и когда их взоры встретились, он обратил внимание на большие серые глаза Фроси и на толстенную темно-русую косу. От приятного открытого взгляда незнакомого человека Фрося смущенно попятилась и быстро скрылась в доме. Лихолетов вслед за хозяином старательно вымыл руки из тяжелого чугунного чайника, висевшего на крыльце, и пригладил свою слегка волнистую шевелюру.
— Проходи, проходи, не робей, будь как дома! — пригласил его Жилин, заметив, что Лихолетов не решается войти в дом.
Войдя в избу, Лихолетов поздоровался и молча сел на краешек лавки.
Жилин полез за стол и сел в передний угол. Медленно, не торопясь, он начал нарезать широким ножом вкусно пахнувший
пшеничный хлеб, а Фрося поставила на стол большую глиняную миску с дымящейся похлебкой.
Вяло, словно отгоняя невидимую муху, Жилин трижды перекрестил рот, взял большую деревянную ложку и начал есть. Глазами он предложил Лихолетову последовать его примеру, и тот, украдкой посмотрев на Фросю, опустил свою ложку в общую чашку.
Поев, Лихолетов выпил предложенную хозяевами кружку холодного молока и, поблагодарив за обед, вышел на крыльцо, закурил свою трубку.
Лихолетов быстро привык к Жилиным. Часто шутил с Фросей, рассказывал ей о своей солдатской и городской жизни.
Дела в кузнице пошли в гору. Узнав о новом мастере, бабы потащили в кузницу лудить самовары и чинить всякую металлическую посуду.
Как-то забежав в кузницу, когда там не было отца, Фрося поманила Лихолетова к двери и полушепотом сказала:
— Пойдем завтра к девкам играть!
Прибытков слышал слова Фроси и с усмешкой поддержал ее:
— Сходи, Михайло! Девки у нас пшеничные, горячие.
Лихолетов пожал плечами.
Постояв с минуту, Фрося, вновь обращаясь к Лихолетову, настойчиво повторила:
— Завтра после ужина пойдем. Вечером все равно дел нет.
В воскресенье Фрося увела Лихолетова к реке, где обычно собиралась деревенская молодежь водить хороводы. День выдался ти
хий, солнечный. В прозрачном воздухе крутились паутинки бабьего лета.
Свернув с улицы на дорожку, которая вела к скалистому холму, Фрося побежала, Лихолетов догнал ее и схватил за руку. Фрося остановилась. Ее смеющиеся глаза блестели как-то по-особенному: «Хорошо?»— спрашивали они. «Хорошо!» — отвечали глаза Лихолетова. Держась за руки, Лихолетов и Фрося медленно молча поднимались в гору.
На вершине горы торчал изъеденный ветрами и дождями большой камень. Отсюда открывалась обширная горная панорама. Зубцы горных хребтов в голубом ореоле казались живыми, близкими. Внизу под обрывом плескалась река, а за ней в желтом осеннем наряде блестели березовые перелески и лоснящиеся на солнце, словно покрытые шелком пологие холмы.
Лихолетов стоял как завороженный. Фрося дернула его за рукав:
— Хорошо?
— Хорошо! — как во сне сказал Лихолетов. Он нашел руку Фроси, притянул ее к себе и осторожно прижал локоть.
Откуда-то снизу доносились девичьи голоса, и вскоре толпа девушек с шумом, словно стая птиц, окружила Лихолетова и Фросю.
— Знакомьтесь, девоньки! — крикнула Фрося. — Это наш новый мастер, тятенька из города выписал.
Ее поза, взгляд как бы говорили: «Вот с каким парнем я дружу!»
Лузгая семечки, девушки бесцеремонно, как диковинного зверя, рассматривали Лихолетова. Подошли парни. Начался хоровод.
Фрося крепко держала руку Лихолетова» кружась в паре с ним. Девушки пели песню: «А мы просо сеяли...» то наклоняясь, то выпрямляясь в такт мелодии. Нагулявшись, Фрося и Лихолетов пошли домой. Под ногами шуршал опавший лист, Фрося срывала запоздалые осенние цветы; вдруг остановившись перед своим спутником, она спросила:
— Ты доволен?
— Еще как!
— Девушки у нас прыткие и на работе — огонь! — Фрося тронула цветком подбородок Лихолетова и таинственно добавила : — Женим тебя, не заметишь.
Лихолетов звонко рассмеялся.
Пока стояло тепло, Лихолетов спал на сеновале. Ему нравилось засыпать под утихающие звуки деревенского вечера, натягивать на себя под утро овчинный тулуп и просыпаться вместе с проникающими сквозь щели сарая солнечными лучами. Но в эту ночь ему не спалось. Словно наяву он видел пестрый хоровод, слышал звонкие девичьи голоса и ощущал теплоту Фросиной руки. Кроме серых выразительных глаз, ему нравился белый правильный Фросин лоб, ее полные губы. Мелкие конопатинки вокруг носа придавали ее лицу какую-то мягкость, а улыбка была искренней и нежной.
Утром Прибыткова вызвали к старосте. Оказывается, в село приехал из волости начальник белогвардейской милиции Двоегла-зов.
— Вам известен приказ о сдаче огнестрельного и холодного оружия? — спросил Двоеглазов.
— Я-то тут причем?
— Мы имеем сведения, что с фронта вы привезли оружие.
Прибытков насторожился. Мелькнула мысль: «Кто мог узнать про обрез? Никто». — И он спокойно ответил:
— Вранье все. Никакого оружия я не привозил.
— А если найдем? — Двоеглазов приподнялся и, сощурившись, посмотрел в лицо Прибыткова.
— Ищите, хоть сейчас, — как можно равнодушнее сказал Прибытков, глядя в упор на Двоеглазова. Тот не выдержал его взгляда, отвел глаза и, скривив рот, предупредил :
— Если найдем винтовку, вы будете преданы военно-полевому суду и расстреляны.
Двоеглазов вопросительно посмотрел на стоявшего у стола старосту Батурова, словно привлекая его в свидетели. Батуров мотнул головой, а Прибытков спросил:
— Все?
— Все. Можете идти! — буркнул Двоеглазов. — Морда мне его не нравится, — сказал он, обращаясь уже к старосте.
— Он у нас гордый, с норовом. Нос кверху дерет, хоть всего-навсего кузнец, — поддакнул Батуров. — Только в наши мирские дела особо не вмешивается.
Двоеглазов приказал посматривать за Прибытковым.
Возвращаясь в кузницу, Иван думал: «Итак, я под подозрением». Беспокоился он не столько за себя, сколько за Лихолетова: «Вдруг что-нибудь пронюхали! Пожалуй,
лучше всего переселить его к Жилину. Там безопаснее. Жилин человек вне всяких подозрений. Но согласится ли старик?»
Вернувшись домой, Прибытков передал Михаилу свой разговор с Двоеглазовым и свое мнение о переезде.
Лихолетов еще раньше думал о перемене жилья, но поговорить на эту тему с Прибыт-ковым не решался, боялся обидеть. В избе Анисьи было тесновато, были и другие неудобства: ради Лихолетова пришлось переселить к Анисьиной тетке беженцев, хотя Анисье не хотелось расставаться с ними. Она привязалась к постояльцам, как к родным.
Не теряя времени, при первом же удобном случае, когда Лихолетова в кузнице не было, Прибытков спросил Жилина:
— Ты не замечал, Гаврила Петрович, не собирается ли уходить Лихолетов?
— Нет, а что? — всполошился Жилин.
— Мне кажется, не нравится ему у нас, — вздохнул Прибытков. — В избе тесно, да и с Анисьей он что-то не ладит.
Жилин озадаченно посмотрел на самовары, принесенные для починки, потеребил бороду и сказал:
— Хватеру подыскать ему можно.
— А я думаю, лучшего места, чем в твоем доме, Гаврила Петрович, и не сыскать.
Помолчав, Жилин спросил:
— А ты не знаешь, как он до баб? У меня же дочь на выданье.
Прибытков искренне пояснил:
— Парень он в этом обыкновенный, но худого не сделает. Ручаюсь. — Для большей убедительности Прибытков перекрестился.
Жилин не ответил — хотел посоветовать* ся с дочерью.
Фрося от неожиданности растерялась и не могла сразу ответить себе на вопрос: хорошо или плохо будет, если Михаил станет к ним на квартиру. Что подумают люди и каково ей будет при постороннем человеке, да еще каком. С другой стороны, Лихолетов ей нравился. Не похож он был на деревенских парней ни видом, ни поведением. Фрося еще не могла объяснить, чего больше в Лихолето-ве — стеснительности или серьезности. Замечая в нем какую-то замкнутость, она приписывала ее излишней недоверчивости, а, может быть, и гордости.
Сама она давно привыкла к тому, что по всем важным делам отец советовался с ней. Она осталась после смерти матери тринадцатилетней девочкой, и все хлопоты по дому легли на ее плечи. Шумиловские ребята называли ее гордячкой, хотя гордой она не была, но цену себе знала.
Встреча с Лихолетовым поселила в ней беспокойство. Иногда она подумывала, не он ли тот суженый, неясный образ которого маячил в девичьих мечтах. И вот теперь, разговаривая с отцом о Лихолетове, Фрося не знала, что ответить. Ей хотелось, чтобы отец сам решил, пускать или не пускать его на квартиру.
Прошло несколько дней. Прибытков не осмеливался затевать старый разговор. Кузнецы, каждый по-своему, чувствовали необъяснимое неудобство, какое бывает у людей, не устранивших скрытое разногласие.
Фрося успела сбегать к ворожейке. Та, зная, что Жилин ищет жениха в дом, разложила карты и сказала:
— Твой, милая, нашелся. Вот он тут стоит на пороге со своими и твоими интересами.
Тыча пальцем в карты, ворожейка говорила еще о каких-то врагах и завистниках. Но Фрося больше ее не слушала. Главное, зачем приходила Фрося, ворожейка сказала. «Значит, от судьбы не уйдешь», — думала девушка, возвращаясь домой.
Для квартиранта Фрося уступила горенку, а сама переселилась в большую горницу. Там, позади голландской печурки, стояла еще со времен матери семейная кровать. Она пустовала. Жилин больше спал на печи, в передней избе.
Целый день Фрося возилась с уборкой. Она тщательно выскребла стены горенки, перетряхнула постель, постелила новые цветные половики и убрала из темного угла икону, перед которой молилась ее мать.
Переселившись к Жилиным, Лихолетов словно почувствовал под ногами более твердую опору. После трагедии и оцепенения первых дней, когда ему пришлось прятаться у незнакомых людей, наступило время осознания того, что произошло. Человек, переживший страшный сон, радуется, проснувшись, именно потому, что это не было явью. Нечто подобное ощущал теперь Лихолетов. Временами его мучила совесть: товарищи погибли, а он уцелел. Разве он имел больше прав на жизнь, чем они? Но он успокаивал себя тем, что будет бороться и отомстит за их кровь, бороться, сколько хватит сил*
Поселившись у Жилиных, Лихолетов стал более заинтересованно относиться к ним и к их хозяйству. Оно было небольшим: две лошади, корова, телка и бычок, десяток овец, две свиньи, птица. Кузница приносила Жилину немалый доход, и разведением скота, и землепашеством он не увлекался.
Во время болезни хозяина Лихолетову приходилось не только работать в кузнице, но и помогать по хозяйству: давать корм скотине, водить на водопой лошадей, а когда выпал снег и прочно установилась зима, ему пришлось даже вместе с Фросей съездить за сеном.
Стог забило снегом и пришлось до пота поработать лопатой. Забравшись на верхушку стога, Михаил стал сбрасывать сено.
Навильники у него получались маленькие. Фрося смотрела, смотрела на неуклюжую работу Михаила и со смехом сказала:
— С твоей городской сноровкой мы до вечера проторчим здесь.
Она проворно взобралась на стог, взяла из рук Лихолетова вилы с намерением показать, как надо ими орудовать, но, потеряв равновесие, поехала со стога вниз, потащив за собой и Лихолетова. Оказавшись вплотную с девушкой, он почувствовал ее горячее дыхание и, не сдержавшись, порывисто обнял ее и прильнул к полураскрытым губам. Фрося, вздрогнув, словно замерла и, отвечая на поцелуй, повисла на руке Лихолетова, но вдруг отпрянула от него, стыдливо прикрыла глаза рукавом и, стеснительно улыбнувшись, сказала:
— Какой прыткий!
Второй воз накладывался быстрее и лучше. Говорили по-деловому, как будто ничего не случилось, но сердца их пели радостью, той радостью, когда каждый по-своему думал о только что пережитых счастливых минутах.
5
О Колчаке в Шумиловке впервые узнали в церкви. Во время обедни поп Лука провозгласил верховному правителю России «Многие лета», а в проповеди призывал прихожан почитать новую власть.
Поп Лука обосновался в Шумиловке лет десять тому назад. Его считали человеком безобидным. Правда, он любил частенько заглядывать в рюмку. Случалось, появлялся на похоронах или крестинах, как говорят, под мухой. Церковную службу справлял строго; его ровный голос наводил на молящихся приятную дремоту, и только когда на амвоне раздавался надтреснутый баритон дьякона Пантелеймона, старухи, вздрагивая, крестились, шепча: «Прости, господи».
Дьякон, которого прихожане звали просто Пантюшей, был противоположностью Луки. Поп — маленький, пухленький, казалось, не ходил, а катился, как шарик. Дьякон наоборот — высокий, стройный. На крестных ходах часто выскакивал вперед попа. Будучи более смышленным, чем Лука, дьякон любил поболтать с мужиками и постоянно вмешивался в сельские дела.
В начале зимы в Шумиловку приехал сын Крутелева Леонид. Он служил в бело
гвардейских частях и был произведен в прапорщики. Крутелев готовился закатить пирушку — вздумал похвастаться офицерскими погонами сына на всю Шумиловку. К тому же ждал из города своего зятя Пыжикова, женатого на старшей дочери Лукерье. Отец Пыжикова, коренной житель Шумиловки, в свое время состоял доверенным известного в уезде скотопромышленника Кирилина, скупая для него скот, шерсть и пушнину на Алтае. Надувательство и обман жителей горных долин были обычным делом Пыжикова-отца, и это в конце концов сгубило его. На одной переправе через горную речку алтайцы столкнули Пыжикова вниз. Сын, не доучившись в Томском университете, перебрался в губернский город, служил помощником присяжного поверенного. Крутелев считал своего зятя первым докой в адвокатском мире и всем советовал обращаться к нему по разным юридическим делам.
Вместительный дом Крутелева ломился от гостей. Тут были поп с попадьей, дьякон с женой, купчиха Хлюпина с дочерью, колчаковский капитан Корнилкин, начальник милиции Двоеглазов, староста Батуров и другие, менее именитые люди из числа Шуми-ловской знати.
В передней вертелись два милиционера, кучера и несколько крутелевских угодников. Для них угощение было приготовлено попроще.
В большой горнице столы обильно уставлены закуской. Здесь густо пахло вареной свининой, хреном и квашеной капустой; на маленьких столиках возвышались бочонок с
самогоном и большая лохань с домашним пивом.
Сам Крутелев в светло-голубой атласной рубахе, выпущенной из-под жилета на широкие плисовые шаровары, обносил гостей. В одной руке он держал стакан с самогоном, в другой — ковш с пивом. Поднося сыну стакан, подвыпивший отец громко, не стесняясь, кричал:
— Ленька, а Ленька! Давно ли ты в пруду пескарей ловил, а теперь — ваше благородие! Ха! Вот она, молодежь! Вот она, наша надежа и защита!
Ленька мигал пьяными глазами, стараясь держаться солидно, королем, незаметно прижимаясь к своей соседке, дочери купчихи.
Хозяин дома обвел выпученными глазами гостей и выкрикнул, стукнув кулаком по столу:
— Кру те левы мы!
В ответ Крутелеву, срывая голос, завопил Батуров:
— Господа, милые господа! Фома Марке-лыч — хозяйственный человек, самородок, всей Шумиловки благодетель. Без лести говорю...
— Не о мне надо говорить, Ефим Митрич! — перебил старосту Крутелев, — о нем, о Леньке!
Крутелев обнял сына за голову и продолжал басить:
— Далеко, Ленька, пойдешь! Крутелевы, брат, не лапти ковырять родились...
Выпрямившись и вскинув руку, Крутелев продолжал:
— Господа! Ленькин дедушка в турецкую войну капралом ходил, а он, подумать, — офицер! — но вспомнив тревожное время, Крутелев смолк и махнул рукой.
Дьякон, точно угадав мысли Крутелева, сорвался с места и, засучив рукава подрясника, загремел:
— Наша власть, господа! Наша! Сила у нас! Силища — во! — тут дьякон показал свои здоровенные кулаки. — Сам пойду против всех нехристей. Сниму подрясник и — винтовку в руки, пулемет. Поняли?
Гости сочувственно улыбались ему, словно дьякон в самом деле тут же собрался идти в поход против красных.
— А сколько нас попов, дьяконов, монахов, — не унимался Пантелеймон, — посчи-тай-ка, отец Лука!
Поп встал, дернул себя за бороду, что то промычал, но почувствовав, как его схватила за рясу матушка, плюхнулся на стул.
— Вот то-то и оно! Счету нам нет — пастве христовой... — продолжал горячиться дьякон. Тыщи. Многие тыщи. Войско!
— Браво! Браво! — кричали гости.
Дьякон схватил стакан с самогоном и, держа его высоко над головой, крикнул:
— За здоровье верховного правителя, адмирала Александра Васильевича Колчака! Многие лета!
Не успели гости пропеть многолетие Колчаку, как вошел только что приехавший Пыжиков.
— Извините, господа, опоздал! Дела-с! — заговорил Пыжиков, здороваясь с гостями. Потом он подошел к Леньке; — Право, ты
далеко пойдешь, Леонид! Я всегда об этом говорил Фоме Маркелычу, и он не зря тебя учил. Да, господа, простите! — спохватился Пыжиков. Он тут же юркнул в переднюю и ввел в горницу статного, темно-русого мужчину средних лет, одетого в темный костюм.
— Господа! Рекомендую: мой друг Орехов Владимир Александрович — тамбовский помещик.
Гости пялили глаза на незнакомца, еще не успевшего освоиться, а Крутелев, бесцеремонно подхватив тамбовского помещика под руку, стал знакомить его:
— Леонид Фомич, мой сын, офицер армии их сиятельства адмирала Колчака... Капитан Корнилкин — командир отряда по истреблению красных...
Пока Крутелев знакомил помещика с гостями, Пыжиков, выпив стакан самогона, подсел к Домне. Указывая глазами на нового гостя, он прошептал ей на ухо:
— Очень и очень интересный человек! А главное — холост.
Дочь Крутелева Домна, не спуская глаз с помещика, недоверчиво отнеслась к словам Пыжикова. Тот поправился:
— Не то чтобы совсем холост, была, да куда-то сбежала от него супруга. Сейчас это очень просто.
Пыжиков встал, усадил гостя на свое место рядом с Домной и продолжал болтать:
— Владимира Александровича вся Москва знает, а ореховские кожевенные заводы на всю Россию славились.
— Сразу видно настоящих господ! — вставил дьякон, — мы что? Мужиками ста
ли, очалдонились, скисли. Я сам из-под Воронежа. Мой покойный батюшка протопопом был.,.
Пыжиков наполнил два стакана самогоном и, поднося один Орехову, крикнул, стараясь заглушить пьяный шум:
— Пей, друг! Собственность вернем! Нет, ты расскажи, как тебя большевики ограбили! Представьте себе, господа! Все родовое имение растащили. Каково, а? — Пыжиков сокрушенно покачал головой, пытаясь вызвать у гостей сочувствие к разоренному помещику.
— Да что вспоминать, господа! — заговорил, наконец, гость. — Тяжело, но будем надеяться: правда восторжествует и Россия будет избавлена от узурпаторов, незаконно захвативших власть.
— Скорее бы, господи! — вздохнул поп и перекрестился.
— Нас тыщи! — сорвавшись с места, крикнул дьякон, — мы будем драться, яко львы. Отец Лука, поддержи паству святую...
— Время работает на нас, господа!— помещик говорил уверенно, точно от его воли зависело это время.
Дьякон же, устремив глаза к потолку, продекламировал:
— О, время! Все в руках божьих.
— Господа! — крикнул молодой Крутелев, — от имени всей армии верховного правителя заявляю: через месяц Москва будет наша.
— Дай-то господи! — пропел поп и издали перекрестил рьяного вояку.
— Это по-нашенски, Ленька! — забасил
Крутелев, — бей их! Крутелевы не любят отступать. Захотел крупорушку выстроить — выстроил. Захочу стать фабрикантом — стану! Так и ты, Ленька. Захочешь в генералы и будешь генералом. Наша порода такая — все возьмет!
— Господа! — вмешался Пыжиков, — все это хорошо, но Владимира Александровича я привез к вам по делу. Мы должны создать компанию и выстроить кожевенный завод. Владимир Александрович знает все тонкости...
— А позвольте спросить, — очнулся поп, — велик ли будет вступительный пай?
— Об этом, батюшка, пока говорить рано.
Пока гости спорили о заводе, Крутелев шептался с Корнилкиным, затем он встал и сказал:
— Господа, мы вам сейчас покажем настоящего большевика. Мельницу у Крутеле-ва, видите ли, хотел отобрать, народ к бунту подбивал...
— Сюда его! — потребовал Ленька.
Корнилкин отдал приказание Двоеглазо-ву немедленно доставить Мишина, и за ним тут же побежали десятские, дежурившие при старосте.
Когда Мишин был доставлен, его втолкнули в горницу. Пьяная компания притихла. Мишин исподлобья посмотрел на сборище, сказал:
— Приятно кушать.
Крутелев медленно подошел к Мишину, смерил его своим нахальным взглядом и с размаху ударил по лицу.
— На, скушай!
Мишин пошатнулся, но на ногах устоял, а Крутелев, топая ногами, закричал:
— У кого мельницу вздумал отобрать! В красные записался? Мы тебя выкрасим, сволочь!
— Всыпать ему сотню! Ну, живо! — приказал Корнилкин.
— Браво, браво, капитан! — захлопал в ладоши Пыжиков.
Мишина вытолкнули в переднюю. Поставили скамейку. Двоеглазов, размахивая плетью, сорвал с него полушубок:
— Ложись, скотина!
— Это что же такое, православные? За что же меня наказывать хотите? — взмолился растерявшийся Мишин. Губы на его побледневшем лице дрожали.
Два милиционера повалили Мишина на скамью и привязали возжами. Из большой горницы высунулись головы любопытных, а дьякон, расталкивая гостей, вышел в переднюю и со словами: «Антихрист тебя сокрушает» уселся верхом на привязанные ноги Мишина.
Двоеглазов взмахнул плетью. Тело Мишина вздрогнуло. Ленька отсчитывал удары, а Пыжиков, присев на корточки у головы Мишина, злорадствовал:
— На чужое позарился, гад. Получай!
Мишин потерял сознание. Голова его повисла, как у мертвого.
— Хватит, господа! Забьете человека, — вмешался тамбовский помещик.
Корнилкин покосился на него и приказал выкинуть Мишина на снег.
6
Когда тетка Гапка, как ее звали у Анисьи, привела своего четырнадцатилетнего сына наниматься в работники к Крутелеву, хозяин, оглядев подростка с ног до головы, сказал:
— Недоносок, что ли, он у тебя?
— Ни, здоровенький!
— Мал больно, боюсь, с лошадьми не управится.
— Управится, дядя Фома! Он свиней дома пас.
— Лошади — не свиньи, милая, — Крутелев еще раз недоверчиво осмотрел Степу, покачал головой и сказал:
— Ладно, возьму. За работу получишь зерном, да обутки сошью. Ежели будет стараться, то и другую одежонку найдем.
Беженка от радости даже всплакнула и пыталась поцеловать хозяйскую руку, но Крутелев отдернул ее.
— Я не поп, милая. Пущай живет на здоровье. — Потом, обращаясь к Степе, спросил : — Воруешь?
Степа с вызовом посмотрел на хозяина.
— Смотри у меня! — Крутелев погрозил пальцем.
С первых же дней жизни у Крутелева Степа не взлюбил хозяина, но свою непризнь скрывал, боясь матери. Крутелев часто обзывал его свинопасом и зло высмеивал Степины промахи. Неприязнь к хозяину еще больше усилилась после того, как Степа стал невольным свидетелем расправы с Мишиным.
Весь вечер он вертелся в передней избе, ожидая, что его могут или послать с каким-
нибудь поручением, или отвезти кого-нибудь из гостей. Но он никому не понадобился и, забравшись на полати, незаметно уснул. Крики и стоны терзаемого разбудили его. И, когда он, свесив голову, взглянул вниз, то подумал, не сон ли ему снится. Двоеглазов остервенело стегал привязанного к скамейке человека. Увидев окровавленную спину, Степа испугался и, дрожа всем телом, забился в угол полатей. Он слышал, как Корнилкин приказал выбросить Мишина на снег и, когда его выволокли, юркнул вниз и выбежал на крыльцо.
Возле лежавшего на снегу человека стояли два мужика, собираясь надеть на него полушубок.
— Это они кого, дяденька?
— Мишина. Помалкивай, знай! — ответил один из них.
Стена побежал на скотный двор. Страх не покидал его. Перед глазами мелькала окровавленная спина, а в ушах стоял замогильный стон Мишина.
«Не вернусь я больше туда», — решил было Степа сгоряча и, перемахнув через забор, побежал к Прибытковым.
Иван и Анисья с недоумением смотрели на возбужденного Степу.
— Что случилось, дружок? На тебе лица нет, — заметно волнуясь, бросился к нему Прибытков.
— Не люди, а звери они! — со слезами на глазах крикнул Степа и, швырнув на лавку старенький шабур, торопливо рассказал обо всем, что видел.
— Да что же это, они с ума посходили! — возмутилась Анисья.
Степу оставляли переночевать, но он отказался и убежал к Крутелевым.
Прибытков долго не мог успокоиться. Наглость и жестокосердие Крутелева его и раньше возмущали, но такой разнузданности он не ожидал: «Исхлестать ни в чем не повинного человека в своем доме, при гостях — это уж слишком!» — Еван не утерпел и обратился к Анисье:
— А вы, бабы, как, будете теперь целовать руки попу?!
Анисья молчала. Она и сама не меньше Ивана была потрясена рассказом Степы.
Утром Прибытков раньше обычного пришел в кузницу и обо всем рассказал Лихоле-тову. Тот слушал молча, а потом не сдержался и прервал Прибыткова:
— Первый удар белых пришелся по рабочему, второй будет по мужику. Я думаю, Иван, Колчак быстро отрезвит наше крестьянство. — Лихолетов плотнее прикрыл дверь кузницы и, швырнув молоток, продолжал : — Нам, друг, пора действовать. Мой карантин в Шумиловке кончился. Думаю, начнем с малого, а готовиться будем к большому. На первых порах познакомимся с фронтовиками. А потом из наиболее надежных создадим подпольную большевистскую группу.
Прибытков задвигал желваками, словно собираясь проглотить твердый кусок. Горн притух. За дверью кузницы, швыряясь снегом, металась вьюга. Лихолетов выжидал. Он знал — Иван согласится, но нужен был
такой психологический перелом в его сознании, когда все произойдет как-то само собой, без нажима. И Лихолетову казалось, такой момент наступил и не только в сознании Ивана. Случай с Мишиным не мог не возмутить всех честных людей, и его последствия рано или поздно должны сказаться в Шумиловке.
— Так как, Иван?
— Я согласен, Михайло!
Кузнецы обнялись.
— Пусть в нашей группе будет по первости немного товарищей. Дело не в количестве, но группа должна быть боевой, готовой на все. — Прибытков тут же назвал фамилии крестьян, которых, по его мнению, следует в первую очередь прощупать и по-одному пригласить в кузницу.
Первыми, с кем познакомился Лихолетов, были Емельян Легачев и Семен Мазаев. Они зашли в кузницу на следующий день. Знакомство с ними началось несколько необычно. Войдя в кузницу, Легачев громко, с нарочитой торжественностью, приветствовал кузнецов:
— Здорово, пролетариат!
— Почему пролетариат? — как бы удивляясь, спросил Прибытков.
— А кто же? Мы — мужики, вы —рабочие.
Легачев оглядел кузницу, повернул пустой бочонок и уселся на нем. Мазаев пристроился на запасной наковальне.
— Когда мы сидели в окопах, — начал издалека Легачев, — Керенский, вишь, решил на немцев наступать: союзникам помогать вздумал. Нас всех на митинг погнали.
Стоим и слушаем. Говорит один, говорит другой — все господа важные, из Питера. А у нас в полку был солдат, с виду неважнецкий такой, Горемыкой звали. Пять раз его пули и осколки щупали, пять раз вылечивали и пять раз на фронт вертали. Поэтому и прозвали его Горемыкой. Когда приезжие ораторы наговорились, наш Горемыка вскочил на их место, снял рубаху и, показывая свою штопанную грудь, крикнул: «Мало вам дырок? Аккурат одной главной не хватает!» Ну а мы и штыки в землю. Так и не послали наш полк в наступление.
Слушая бойкий рассказ Легачева, Лихолетов, прислонившись к столбу кузнечного горна, с интересом рассматривал крестьян. Они были резко несхожи. Лицо Легачева с острыми скулами и решительным взглядом показалось Лихолетову интересным. Такой человек не только мог спорить, но и драться. Мазаев, наоборот, казался Иванушкой из русских сказок. Светлая кудрявая бородка, голубые глаза, красные, как у девушки, губы как будто говорили о полной безобидности этого невысокого человека.
Легачев вошел в азарт и начал явно горячиться :
— Надысь выпороли Мишина, а завтра и с нас шкуру спустят! — от резкого движения бочонок под Легачевым пошатнулся, и он чуть не упал, но, взмахнув руками, удержался на ногах и, подскочив к Прибыткову, повышенным и трескучим голосом выкрикнул: — Упустили советскую власть из своих рук! А кто виноват? Мы, солдаты! Побросали винтовки и — домой, к бабам, вишь, за
хотелось, по землице соскучились! А на поверку вышло другое: буржуи да «ваши благородия» опять нам на шею уселись, да еще плеточкой подстегивают. Каково, а? Нет, ты скажи, Иван, каково?
Довольный Прибытков ухмылялся.
Легачев круто повернул к Лихолетову: — А вы, человек городской, что скажете? — Думаю, вы правы. Ждать хорошего от Колчака нашему брату нечего. Надо что-то делать.
Такой ответ пришелся по душе Легачеву, и он, схватив руку Лихолетова, сжал ее:
— Без всяких яких прямо спрошу: на чьей вы стороне? Если за советскую власть, то я с вами, если нет — так уж извините.
— Что касается нас с Емельяном, — заговорил Мазаев, — то мы, дорогой товарищ, за пролетариат, а стало быть и за нее, эту самую советскую власть, и чтобы без всяких там эсеров и прочих партий.
Разговор прервал вошедший в кузницу Тимофей Щелкунов — известный в Шуми-ловке столяр. Подозрительно взглянув на Ле-гачева и Мазаева и уступая им дорогу к двери, Щелкунов потянул носом, словно хотел учуять, о чем тут без него шел разговор, и, поздоровавшись, спросил:
— Морокуете?
Прибытков насторожился:
— Ты о чем это, Тимофей?
— Все о том же. Я родился мастеровым, а оно, видно, не судьба. Землицу ковырять приходится...
Легачев махнул рукой: «Знаем мы эту песню!»—и вышел. Мазаев шагнул вслед
за ним. А Щелкунов взял в руки один молоток, потом другой, стукнул по наковальне и озадаченно спросил:
— А как по-вашему, вечный двигатель можно сработать?
Лихолетов начал раздувать горн, но вопрос Щелкунова заинтересовал его, и он с любопытством смотрел на маленькую, сухонькую фигурку крестьянина, одетого в потертый чапанчик, на его жиденькую, клинышком, бородку, тонкий нос и беспокойные глаза.
— Старая песня, Тимофей Иванович, — ответил Прибытков.
— Ты так не говори, Иван. Ум человека, знаешь, какой: ему конца-краю нет.
Щелкунов начал убежденно доказывать, как он думает при помощи перемещения одной и той же тяжести воды заставить двигатель работать вечно.
— Сколько было изобретателей этого вечного двигателя, и ничего у них не вышло, — Прибытков безнадежно махнул рукой и, взяв клещи, начал вертеть старую подкову, собираясь приварить к ней шипы.
— А я вот изобрету, — не унимался Щелкунов, — и не я сам. Скажу прямо: мысль один бродяжка подсказал. Умный был, из каторги убежал и всю нашу матушку Сибирь пешком прошел. Моя жена Секле-тинья, вишь, ему понравилась — пришлось с ним попрощаться. А насчет вечного двигателя — все рассказал, не утаил и чертежик оставил. Вот теперь все думаю и думаю...
— Думать тут, Тимофей Иванович, не
приходится: дело безнадежное. Сила из ничего и ниоткуда взяться не может.
Щелкунов пропустил эти слова мимо ушей и подошел к Лихолетову:
— А как думает твой напарник?
— Иван, по-моему, правильно говорит.
— Нет, не правильно. В чудеса не верю, а в башку человека верю. В ней много такого... — и Щелкунов, не находя нужных слов, крутнул рукой около своей головы и тут же заговорил совершенно о другом:
— А как по-вашему, правильны такие слова в священном писании: «Жена да убоится мужа своего?» — Он с хитрой улыбкой смотрел на кузнецов, точно загадал им неразрешимую загадку, и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Что до моей Секлетиньи касаемо, разве такая баба убоится мужа? Ни за что! Поженились мы и живем. Как-то раз пришел я выпившим. Поссорились. И хотел я ее кулаком по загривку. А она тихо так подошла, взяла меня под мышки, приподняла и сказала: «Как посажу на пол, так и не встанешь!» Вот вам и святое писание. Врут попы. В бога я не верю, а вот в человека верю. Он все может. И вечный двигатель смастерить может. Так-то вот!
Оглядывая своими колючими глазами кузницу, будто проверяя, не забыл ли он чего, Щелкунов так же быстро ушел, как и появился.
— Он что, ненормальный? — кивнул головой Лихолетов в сторону скрывшегося за дверью Щелкунова.
Прибытков рассмеялся:
— Нормальный. А про жену свою правду говорит. Тетка пудов на пять с лишком. Лошадь, а не женщина, и умница. Все знают.
— Так он что, изобретатель?
— Малость столярничает, малость бон-дарничает, малость землю пашет. Детей у них нет. Себя называет безбожником, а читает библию. Он и раньше приходил ко мне со своим вечным двигателем и, видимо, узнав о тебе, решил познакомиться, посоветоваться.
— Странный человек.
— Да, кто его близко не знает... вообще-то в его голове мешанина.
Мимо кузницы проскакал верховой, сзывая мужиков на сельскую сходку.
Оказывается, в Шумиловку приехало волостное начальство. Посоветовавшись с Ли-холетовым, Прибытков пошел на сходку. Когда он втиснулся в сборню, до отказа набитую мужиками, староста крикнул:
— Ну, как, старички, начнем мир?
— Давай, давай начинай! — раздались голоса.
Волостной писарь начал читать колчаковский приказ о мобилизации в армию. Сборня сначала насторожилась, а потом, услышав такое ненавистное слово, как мобилизация, пришла в движение, словно в толпу бросили камень.
— Опять воевать!
— Четыре года воевали! Мало им!
— Будя!
— Куда еще?!
— Сами воюйте! Мы свое отвоевали!
«Ого, весело начинается!» — подумал Прибытков, слушая, как мужики атакуют начальство.
Батуров призвал сборню к порядку, и писарь кое-как дочитал приказ.
— Нам не рассуждать, а исполнять приказ верховного правителя... — начал пояснять староста.
— Завтра чтобы все призывники явились в волость, а оттуда к воинскому начальнику! — не терпящим возражения тоном добавил Двоеглазов.
Один из мужиков поднял руку:
— Куда такая спешка? Рекрутов, поди, собрать надо, молебен отслужить да проводить как следует с богом.
— А гулять когда будем? — спросили из толпы.
— Пулю получишь, тогда и погуляешь! — бросил Мазаев и пригнул голову.
Двоеглазов хватил плеткой по столу и крикнул:
— Тут сход или бунт?!
Сборня притихла. В это время явился поп. Мужики почтительно расступились, дав ему дорогу к столу.
— О приказе верховного правителя толкуем, батюшка, — доложил староста и подошел к попу под благословение.
Поп перекрестил Батурова и, повернувшись к мужикам, сказал:
— Веру христову спасаем, мужички. Верховному правителю воинство нужно. Сам бог указывает ему путь в столицу Москву-ма-тушку...
К столу протолкался толстый лысый мужик, всем известный в Шумиловке Евстигней Хрульков. Он в церкви на клиросе подпевал жалобным тенорком дьячку и, как тень, ходил за попом, за что был прозван святошей.
— Соберем новобранцев и — с богом! — начал было Хрульков в тон попу.
Поп одобрительно кивнул головой и уселся за стол, перебирая пальцами цепь, на которой висел крест.
Хрульков еще что-то хотел сказать, но его перебили.
— Хорошо, у тебя никого в солдаты не берут, а нам как?
— У меня два сына воюют, и сам, если придется, возьму винтовку...
Легачев заинтересовался таким ретивым воякой и, приподнявшись на носки, увидел Федулова — наставника шумиловских старообрядцев.
— Ну и воюй, коли тебе хочется! — бросил он, не утерпев.
— Чтоб завтра все рекруты были в волости. За неявку к воинскому начальнику — расстрел! — пригрозил Двоеглазов и, скривив от досады губы, презрительно оглядел сборню.
«Вот она, какая власть! — думал Прибытков, слушая Двоеглазова. — Плетка да пуля. Ну-ну, посмотрим, далеко ли вы, господа, на них уедете». Его радовало, что крестьяне пытаются протестовать, и ему самому хотелось бросить Двоеглазову дерзкие слова, но он сдержался.
Устанавливая тишину, староста объявил:
-— Сейчас, старички, будет оглашено новое распоряжение верховного правителя.
Писарь, при внезапно притихшей сборне, зачитал приказ Колчака о налогах. Каждый мысленно подсчитывал, сколько придется платить.
— Выходит, старые порядки вернулись! — выкрикнул кто-то.
— Опять поборы? Господи! — говоривший громко вздохнул.
По сборне словно ветер, прошел легкий шум, а потом смело прозвучал голос:
— Тот же обух да не потяжелее ли будет?
Это сказал Агафон Занадворов, по прозвищу Грек. Так его прозвали за узенький клок волос на подбородке и желтое, как воск, лицо. И в самом деле, он напоминал святого, только что сошедшего с иконы. Занадворов редко подавал свой голос на сходках, а тут, видимо, не утерпел и двинулся вперед к столу, расталкивая мужиков.
Он пытался пояснить свою мысль, обращаясь к начальству:
— Не по справедливости, не такой власти мы ждали...
Батуров грубо оборвал Занадворова:
— Какая польза от тебя обчеству? Ни шерсти, ни мяса! А туда же лезет!.. — Батуров толкнул локтем Занадворова, желая оттереть его от стола.
— А ты не при, а объясни, почему такой налог! — глаза Занадворова блеснули недобрым огоньком.
В сборню вошел Крутелев, и спор прекратился. Расталкивая бесцеремонно мужиков,
он прошел вперед й так посмотрел па Занадворова, будто собирался его ударить. Занадворов съежился и отошел от стола. В сборне загудел крутелевский бас:
— Поможем, старички! Без нашей крестьянской помощи верховный правитель не обойдется. На нашем брате, мужике, вся его власть держится! — Крутелев обвел глазами сборню, как бы проверяя, есть ли несогласные с ним, и продолжал: —Правильно будет налог разложить по едокам. Я так полагаю, старички.
В сборне зашумели:
— Тебе власть по душе — и помогай!
— Опомнитсья не успели — опять налог!
— Это что же, мужички, вроде как неподчинение власти, — пытался припугнуть староста.
— Пусть приговор выносят без нас, раз слушать не хотят.
Несколько крестьян покинули сборню. К столу протолкался Филя Лапин: высокий и прямой, как палка, мужик. Серый чапан из грубого домотканого сукна висел на нем, как на колу.
— Ну, этот сейчас загнет! — сказал громко Щелкунов, зная привычку Лапина говорить замысловато.
— Налог платить придется, — начал уверенно Лапин, поглядывая на мужиков. — Никакая власть без налога не обходится.
— Ну и плати, если у тебя есть чем! — не стерпел Мазаев.
Лапин, не обращая внимания на выкрики, говорил, подчеркивая слова движением руки:
— Только вот с раскладкой по едокам я не согласен, — он придвинулся к Крутелеву, который стоял у стола, и глядя на него, пояснил : — По едокам, Фома Маркелыч, будет несправедливо. У одного едоки на ногах, а у другого на руках...
Довольный найденным сравнением, Лапин повернулся к мужикам, ища у них поддержки. Мужики кивали головами в знак согласия, и он внес такое предложение:
— Налог брать с земельного надела.
Крутелев поморщился и спросил:
— С какой земли ты думаешь, Филипп Лукич, с надельной или вообще?
— Справедливо будет со всей...
— Да... — замялся Крутелев, — нет я не согласен, арендная земля тут не при чем, — и начал шептаться с Батуровым.
После шумных споров сход вынес приговор: разделить сумму налога по земельным наделам.
Прибытков вышел из сборни вместе с Ле-гачевым. На улице густели зимние сумерки. Над селом гулял ветер. Придерживая поднятый воротник старой шубенки, Легачев, шагая рядом с Прибытковым, возмущался:
— С земельного надела? Умники какие! Сами понахватали чужой земли, а теперь другие отдувайся! Мужика один-два раза можно обмануть, а потом — только держись!
— Я тоже так думаю, — осторожно поддержал его Прибытков. — Что особенно удивило меня, так это круговая порука. Сами, мол, раскладывайте налог, а мы не при чем. Ловко придумано, а?
Легачев замедлил шаг и легонько толк
нул Прибыткова, который, казалось, был доволен результатом сельской сходки.
— Подавятся они нашей мужицкой копейкой. Вот увидишь!
Прибытков скосил глаза в сторону Лега-чева и хотел еще сказать, что с уплатой налога не следует торопиться, но Легачев его перебил:
— А если проглотят эту копейку, тогда как?
— Приходи в кузницу, там и потолкуем, разберем, что и как, — ответил, помолчав, Прибытков, которому надо было сворачивать в свой переулок. Он крепко стиснул руку Ле-гачева и с хитринкой посмотрел ему в глаза, будто хотел сказать: «Придешь, тогда и узнаешь».
С жаром и волнением рассказал Прибытков Лихолетову о сходке, когда вернулся в кузницу.
Лихолетову было досадно, что он не мог появляться на сходках, послушать мужиков, а, может, и вмешаться в их спор. Когда Прибытков рассказал о том, что было на сходке, Лихолетов задумался: «Что делать? Вернее, что можно сделать в таких условиях? Колчак давил крестьянство налогами. Что же — это, может быть, к лучшему, вызовет возмущение, недовольство. С другой стороны, налоги помогут Колчаку в снабжении армии. Да, дела-а. В любом случае придется действовать — подбивать крестьян на выступления, дать отпор Колчаку». Затем кузнецы вернулись к вчерашнему разговору о партийной подпольной группе. Перебрали всех подходящих для настоящего дела крестьян. На
строенных против колчака было немало, но разговаривать с ними в открытую было еще рискованно.
Остановились пока на трех кандидатах: Легачеве, Мазаеве и Прошлякове. Под сомнением оставался Илья Стрекалов — бывший матрос черноморского флота. Он доводился родней сельскому старосте Батурову: был женат на его племяннице. Сам Стрекалов происходил из зажиточной семьи одного из приобских сел, но жил почему-то в Шуми-ловке. О нем ходили разные слухи. Одни говорили, что Стрекалов участвовал в каком-то восстании матросов, другие — что сидел в тюрьме.
Появился Стрекалов вскоре после чехословацкого мятежа, жил на квартире у Бату-рова и, когда официально понадобился сельский писарь, Батуров пристроил своего родственника, а Студенков остался не у дел. Стрекалов якшался с попом, брал у него книги и газеты. Раз он заходил в кузницу, когда не было Лихолетова и намекал Прибыткову на свои связи с революционно настроенными матросами, но Прибытков отнесся к этому недоверчиво.
— Конечно, иметь своего человека под носом у белых, — рассуждал вслух Лихолетов, — было бы для нас немалым приобретением, да и газеты нам нужны. Нам надо хорошо знать противника, а газета — это окно в колчаковский мир. Ни ты, ни я газеты выписывать не можем. Тут нас выручит или подставное лицо или Стрекалов.
— А если Студенкова приспособить? — предложил Прибытков и тут же отверг свое
предложение: — Нет, человек он для нас пока темный.
Лихолетов посоветовал Прибыткову еще раз поговорить со Стрекаловым и как следует прощупать его.
Для проведения первого подпольного собрания кузнецы решили использовать удобный случай. Еще с лета Жилин заготовил дрова и собирался пережечь их на уголь для кузницы, но из-за слякотной осени не успел, а запасы угля были на исходе. Нужно было ехать в Осиновый лог, где у Жилина был полевой стан, и выжечь уголь. И когда хозяин кузницы попросил Прибыткова и Лихолетова заняться этим, кузнецы охотно согласились. Прибытков заранее предупредил Легачева, Мазаева и Прошлякова и просил их приехать в Осиновый лог в воскресенье к вечеру, а сам с Лихолетовым выехал в субботу.
Кузнецам пришлось часа два поработать лопатами и ломом, прежде чем они смогли попасть в избушку, врытую в землю на крутом склоне лога. Приготовленную еще с осени яму для выжига угля забило снегом, и только к вечеру кузнецам удалось подвезти дрова, загрузить и зажечь яму. На ночь яма была закрыта накатом из сырых осиновых бревен и плотно присыпана землей, чтобы в нее не попадал воздух. По расчетам Прибыткова уголь к утру должен поспеть.
В Осиновый лог по одному, как было условлено, приехали все трое. Первым появился Легачев. Оглядев полевой стан, он весело заметил:
— Нора, настоящая нора. Тут только самогонку курить. Ни один черт не догадает
ся. — Легачев похлопал рукавицами, а затем принялся выпрягать коня. Пока он возился с лошадью, подъехал Мазаев.
— Честной компании — земной поклон! — шутливо заговорил он, соскакивая с коня. — А самогонка есть?
— Да вы на самогоне рехнулись, что ли? — ответил Прибытков, принимая гостей. — Если надо — найдется.
Все, казалось, шло удачно и, когда подъехал Прошляков, в землянке завязалась беседа. Сначала говорили о суровой зиме, о деревенских новостях, а потом перешли к делу. Лихолетов положил перед собой на чурбан, заменявший стол, исписанный листок, поставил заранее приготовленный пузырек с чернилами и обратился к присутствующим:
— Дело, товарищи, мы начинаем очень важное, и, если не возражаете, я лучше прочту вам, какую мы берем на себя ношу...
Лихолетов с минуту посмотрел на кресть ян, которые с интересом ожидали, что будет дальше.
— ...Мы, нижеподписавшиеся, в составе товарищей Лихолетова, Прибыткова, Легаче-ва, Мазаева и Прошлякова, решили создать в селе Шумиловке ячейку Российской Коммунистической партии (большевиков) и считаем себя с сего числа, 12 февраля 1919 года, членами партии. Мы обязуемся вести революционную агитацию среди крестьян, срывать колчаковские распоряжения и приказы и выступить в подходящий момент с оружием в руках. Мы готовы в любой час отдать свою жизнь за советскую власть и партию большевиков и клянемся держать в строгой
тайне все, что будет связано с работой нашей группы.
Окинув пристальным взглядом крестьян, точно стараясь по их лицам угадать, о чем они думают, Лихолетов продолжал:
— Если вы согласны, то прошу подписать протокол. Мы его постараемся сберечь, и когда придет время — официально зарегистрируем нашу партийную ячейку. — Лихолетов поставил на бумаге свою подпись и передал ручку Прибыткову. Тот подписал протокол молча, а Легачев, подписывая, весело сказал:
— Крепко завинчено! Крепко. Это по-нашенски, как бы по-партийному, значит.
— Да, теперь мы как бы одним обручем стянуты, — добавил Мазаев и подвинул бумагу Прошлякову.
Лихолетов свернул протокол трубочкой и вложил его в приготовленный ящичек. Все следили за его руками, как будто вместе с протоколом в ящичке оказалась судьба каждого из них.
— Самое трудное в нашей работе, — предупредил Лихолетов, — это научиться соблюдать строгую конспирацию. Ни ваши жены, ни отцы, ни дети, никто ничего не должен знать о нашей ячейке. В случае провала кого-нибудь — умри, но молчи!
— Понятно, товарищ Лихолетов. Знаем на что идем! — перебил обидчиво Легачев.
— Напомнить не мешает, товарищи, — и Лихолетов привел несколько примеров, как проваливались преданные и честные коммунисты, нарушая правила конспирации.
Когда все вопросы были обсуждены, Ле-
гачев предложил избрать руководителем группы Лихолетова.
— Нет, товарищи, я — птица нездешняя и вылетать вперед стаи мне еще рано. В интересах дела больше подходит Прибытков. Он лучше знает местных людей, осторожен, рассудителен, не горячится где не надо, а эти качества в подполье значат немало.
— Хвали, хвали! — сказал смутившийся Прибытков.
— Ругать пока не за что, — пошутил Лихолетов и спросил мнение других.
— Коновод не плохой! — поддержал Ма-заев.
— Действуй, Иван! Тебе и карты в руки, — сказал Прошляков.
Разъезжались поздно. На чистом небе висела половина луны, и ее бледный свет рассыпался мелкими брызгами по заснеженным полям. Колючий ветер гнал через дорогу струйки сухого снега. Прошляков уехал из Осинового лога первым. Он кутался в воротник тулупа, и его сердце сжимала какая-то непонятная тревога. С тех пор, как он женился, над его волей нависла другая воля — воля жены, и освободиться от нее он никак не мог. Оставшись без отца, Прошляков нанялся в батраки к Анисимову, которого в Шумиловке считали «исправным мужиком». Анисимов и учил и ругал. Григорий замкнулся в себе и собирался рано или поздно уйти от въедливого хозяина.
Время шло, а уходить было некуда. То, что он зарабатывал, не открывало дверей в жизнь, а потом Григорий начал замечать, что старшая хозяйская дочь Клавдия иэме-
нила к нему отношение, стала называть Гришенькой, ухаживать за ним, заступаться за него перед отцом.
В холодные зимние вечера Клавдия, как и другие девушки, ходила к подругам на посиделки. Она приглашала Григория встречать ее, нести прялку. Возвращаясь как-то с посиделок, Клавдия задержала Григория у ворот своего дома:
— Сядем на лавочку, — предложила она.
Было темно и тихо. Крупными хлопьями падал снег. Клавдия и Григорий присели на лавочку под крышей ворот и молчали. Потом Клавдия резко повернулась к Григорию, взяла его за отвороты полушубка и притянула к себе:
— Гришенька! Сердце мое изныло по тебе... Милый ты мой, — шептала она.
Григорий обнял ее за плечи, и они на миг забылись в горячем хмельном поцелуе. Первой опомнилась Клавдия:
— Ничего не говори нашим, — торопливо зашептала она. — Я сама скажу. Ты теперь мой, Гришенька, мой, и все будет так, как я захочу.
Григорий верил ей. Он был свидетелем многих сцен, когда домашние шли Клавдии на уступки, и решил молчать. Клавдия без стеснения призналась родителям в своей любви к Григорию. Анисимов сгоряча хотел было выгнать из дому неожиданного жениха, но, поразмыслив, согласился на свадьбу. Найти такого послушного работягу, как Григорий, было нелегко, да и вся семья Аниси
мовых так привыкла к нему, что считала своим.
Свадьбу справили на красной горке. Но молодым мало пришлось пожить вместе. Грянула война, и Григория призвали в армию. Вернулся с фронта в конце семнадцатого года. Сначала жизнь потекла как будто по-старому, но война научила Григория думать. Ему вспоминались речи агитаторов о свободе, о мире, о будущей светлой жизни, и его куда-то тянуло. Потом Прошляков зачастил к Прибыткову и, не таясь, высказал ему свои мысли. Его угнетало лишь зависимое положение в семье Анисимовых: «То ли я хозяин, то ли я по-прежнему батрак?»—часто думал Григорий и сердился на себя за робость перед Клавдией. К тому же она ревновала его без всяких причин, затевала ссоры, и, чтобы не скандалить с ней, он не перечил ей или делал вид, что подчиняется. Ласки жены были требовательно-страстными, и Григорию было неясно, любит ли она его или ей просто нравится властвовать над ним. «Пусть теперь попробует командовать!» — думал Григорий, находясь под впечатлением только что состоявшихся в землянке разговоров. Ему казалось, что отныне его жизнь должна пойти по какой-то другой дороге, и эта мысль увлекала, манила...
Вскоре после первого собрания шумилов-ских подпольщиков в кузницу Жилина нагрянул Крутелев:
— Завод начинаю строить, кое-какие части отковать придется, — напористо начал Крутелев, суя в руки Жилина чертеж. Раз
глядывая бумагу и ничего в ней не понимая, Жилин покачал головой:
— Не одолеть нам такой заказ.
— Да ты разберись сначала, а то сразу — не одолеть!..
Крутелев вырвал чертеж из рук хозяина кузницы и передал Прибыткову.
Лихолетов давно подумывал о поездке в город, но подходящего повода не было, а теперь поездка могла состояться. Эта же мысль возникла и у Прибыткова. Разглядев чертеж, он вопросительно посмотрел на Лихолетова, тот подмигнул, дав понять, что заказ следует принять.
— Мудреная штука, но одолеем.
К предложению Прибыткова Жилин отнесся недоверчиво:
— А железа где достанем?
— В городе. Поедем и достанем.
Лихолетов взял чертеж, внимательно его рассмотрел, задал несколько вопросов Кру-телеву и уверенно сказал:
— Заказ, Гаврила Петрович, можно принять.
Жилин что-то пробормотал себе под нос и махнул рукой, а когда Крутелев ушел, с досадой сказал:
— Черт его принес с этим заказом!
— Заказ выгодный, Гаврила Петрович,— успокоил хозяина Прибытков.
— Выгодный, говоришь? Плохо знаешь Крутелева. Он деньги сразу не отдаст, а потом ходи за ним...
— Отдаст!.. Без денег заказ не получит, вот и весь разговор.
Жилин долго еще не мог успокоиться.
Узнав, что кузнецы собираются в город, заволновалась и Фрося. С тех пор, как в доме поселился Лихолетов, она утратила душевный покой. Заботиться о Лихолетове ей было приятно, а еще приятнее проводить с ним долгие зимние вечера. Он учил ее грамоте, и они занимались почти каждый вечер. Читать Фрося научилась быстро. Хуже было с письмом. Она робко выводила каракули и стеснялась, думая, что неспособна научиться писать.
Жилин сначала бурчал, видя, как подолгу сидят Михаил и Фрося за букварем, а потом махнул рукой и после ужина уходил спать. Между Лихолетовым и Фросей установились такие отношения, когда перейти последнюю черту, отделявшую их друг от друга, было нетрудно. Но они сдерживали себя, ожидая, каждый по-своему, того светлого дня, когда можно будет открыто сказать о своей любви, о своих чувствах. Лихолетов не забывал своего положения и не хотел раньше времени брать на себя ответственность за семью. Он старался быть веселым, шутил, но от Фроси не ускользнула его озабоченность. Порой она задумывалась, и тогда ее мучили всякие небылицы: «Нет ли у него в городе зазнобы, а может быть и жены? Не скрывает ли он от нее какую-нибудь тайну? Вдруг он останется в городе?» — думала Фрося.
Накануне отъезда кузнецов Фрося с тревогой поджидала Лихолетова. Он пришел из кузницы поздно, но был весел, и его оживление казалось Фросе особенно подозрительным. Подождав, когда уснет отец, Фрося зашла в горенку и, подавляя слезы, прильнула
к груди Михаила. Они стояли посреди комнаты так, как будто встретились после долгой разлуки. Лихолетов одной рукой прижал Фросю к себе, а другой гладил ее голову, все еще не понимая, чем она так расстроена.
— Боюсь я, Мишенька! — прошептала она. — За тебя боюсь.
Лихолетов откинул ее голову и, заглядывая в глаза, спросил спокойно:
— Чего же бояться?
— А вдруг не вернешься? Может, у тебя есть там другая?
— Так ты вот о чем? — Лихолетов выпустил Фросю из своих рук и, садясь на сундук, рассмеялся. А Фрося так и осталась стоять среди горенки.
— Нет, Фрося! Зря волнуешься.
7
По поручению Прибыткова Мазаев решил «прощупать» Студенкова. Хозяйку квартиранта он знал как женщину с характером.
Агафья Ивановна слыла в Шумиловке бабой бойкой. Такой она была в девках, такой осталась и в замужестве. Муж ее был убит в самом начале войны, и у Агафьи на руках осталось полусередняцкое хозяйство и дочь восьми лет. Почему именно к ней перекочевал на квартиру Филипп Студенков, никто не знал. Но обосновался он у Ивановой прочно, а на двусмысленные вопросы любопытных, Студенков отвечал с усмешкой: «Невест не вижу подходящих».
Мазаев застал квартиранта дома. Он сидел за низеньким столом на самодельном стуле, на каких обычно сидят сапожники, и
что-то мастерил. Поздоровавшись, Мазаев по приглашению хозяина сел на табурет, с интересом рассматривая разные колесики, винтики и другие мелкие части, валявшиеся на столе.
— Мастеришь? — Мазаев собирался начать разговор исподволь, но Студенков неожиданно заговорил прямо:
— Что делать? Может, ты знаешь как теперь жить?
— Я что? Поп или староста?
— Да оно и видно, что ни тот, ни другой.
— Народ ждал, ждал и вот тебе — дождался благодетеля всея России... Народ потерпит, потерпит да и... — Студенков побарабанил пальцами по столу, затем переложил с места на место какую-то деталь.
— Ав газетах что слышно?
— А я по правде перестал их читать.
— Как-никак, а газета. Гляди, что-нибудь и скажет, например, о войне и о прочих новостях. В потемках ведь живем, Филипп Иванович.
— Да, — согласился Студенков.
Мазаев чувствовал, хозяин идет на разговор не очень охотно, а уходить ни с чем ему не хотелось, и он, не выдавая цели своего прихода, как бы случайно заметил:
— А я думал, Филипп Иванович, ты по старой привычке газету выписываешь.
— Брехня одна пошла в газетах. Одно прославление верховного правителя.
Мазаева насторожил безразличный тон Студенкова, и он решил с ним не откровенничать. «Можно сказать, что я своего дела не сделал, — укорял себя Мазаев, уйдя от Сту-
денкова. — А может, горбун прав: в колчаковских газетах нет ничего интересного. Или он осторожничает, не зная, что у меня на уме?»
Оставался Стрекалов. Но пусть Прибытков сам с ним говорит. Проходя мимо усадьбы Пачкунова, Мазаев услышал, как его окликнули. У калитки стоял сам Ерема. Одет он был в черный полушубок, подпоясанный рыжеи опояской. Он помахивал кнутом, точно пастух, собирая стадо.
«А этот что скажет?» — подумал Мазаев и повернул к калитке.
— Мимо проходишь, забыл Еремку, а он, можно сказать, за всю правду один воюет, — встретил Пачкунов Мазаева, иронически улыбаясь. Он сбросил с правой руки рукавицу, крепко стиснул руку Мазаева и почти втолкнул его в калитку.
Очутившись во дворе, Мазаев заметил, как все по-хозяйски было прибрано. Резные сани стояли на очищенной от снега площадке в ряд, будто на параде. К саням и к амбарам были проделаны аккуратные дорожки, словно в саду.
— Вот так и живем, брат, — сказал Пачкунов, заметив, с каким вниманием Мазаев разглядывает двор. — Только у меня и порядок, а в государстве — черт знает, что делается.
У крыльца Пачкунов остановился, потопал ногами, стряхивая с ног снег, и, пропуская гостя, предупредил:
— Хозяйка у меня, сам знаешь, хилая, так уж не обессудь...
Мазаев поднялся на крыльцо, обмел веником валенки, снял рукавицы и шагнул в дом. За ним шел и сопел, точно медведь, сам хозяин.
Войдя в переднюю избу, Мазаев громко сказал:
— Здравствуйте! — но никто ему не ответил. Контраст между двором и домом поразил его. Если во дворе был полный порядок, то в доме наоборот. У порога стояли кадушки и валялась пакля. На лавке, тянувшейся от красного угла, была наставлена, как попало, глиняная посуда, с полатей свешивались какие-то тряпки и старые половики.
Пока Мазаев с недоумением разглядывал переднюю избу, в дверях горницы показалась сама хозяйка. Увидев ее, Мазаев вздрогнул: перед ним стояла высокая, но сгорбившаяся женщина с повязкой на левом глазу, из-под которой были видны синяки. Она вяло поздоровалась и загремела посудой.
Мазаев слышал, что Пачкуновы живут не в лад, но такого не ожидал, и ему стало неловко из-за того, что невольно оказался свидетелем семейных дрязг.
Пачкунов, между тем, бросил жене:
— Собери-ка, Дарья, на стол!
Да, не такой он знал Дарью. Давно ли она слыла красавицей в Шумиловке! И вот она, неудачная жизнь! Вот оно бабье горе!
Наблюдая за вялыми движениями Дарьи, Мазаев был целиком на ее стороне: «Дай ей свободу, аль другого человека, и баба, глядишь, еще поднимется, зацветет, как весен
ний цветок. Ну и медведь! Чистый медведь, совсем бабу извел!» —ругал про себя Пач-кунова Мазаев.
А на столе между тем появились соленые огурцы, квашеная капуста, холодная свинина и круг ароматного пшеничного хлеба. Пачкунов с какой-то особой важностью поставил на стол большую бутыль самогона, и его маслянистые, не то желтые, не то карие глаза, как бы говорили: «От меня, брат, так не уйдешь! Вот как я живу. Захочу, в любой момент веселье». А Дарья тихо и незаметно вышла из горницы.
— Ну, давай! — поднял стакан Пачкунов.
— А хозяйка что ж?
— Оставь ее, Семен. Болеет она у меня, чахнет. Замаялся я с ней. — Пачкунов так скорчил рожу, будто взял в рот кислятину.
Мазаев неторопливо выпил:
— Крепка же окаянная!
— Первач, только его держу! — хвалился хозяин, осушая стакан. — Обижен я на вас, Семен.
— На кого это — нас?
— Эх-е. Будто не знаю вашу компанию. — Пачкунов качнул свою кудластую голову в сторону Мазаева и понизил голос: — Обходите вы меня: и ты, и Легачев, и Прибытков. А я, брат, тоже за правду стою. Нам теперь друг за дружку стоять надо. Чем нас больше, тем сильней. Такие дела можно творить!
Мазаев, делая вид, что ничего не понял, спросил:
*- Чего ты мелешь? Какая-то компания, сила...
Пачкунов хитро подмигнул, налил еще по стакану и, заставив гостя выпить, продолжал:
— Кого в старосты посадили? Батурова! А кто он, Батуров? Крутелевский прихлеба-ло... Нам своего человека заместо его надо. Чтоб наши интересы блюл.
«Так вот ты о чем беспокоишься», — подумал Мазаев и, сделав сочувствующее лицо, с большим вниманием стал слушать хозяина.
Откусив с хрустом почти половину огурца и вытерев губы, заросшие бородой и усами, словно густым спутанным кустарником, Пачкунов разоткровенничался:
— Будь я старостой, я бы навел порядок в Шумиловке. Не дал бы в обиду никого и самого верховного правителя не побоялся бы. А то там какие-то двоеглазовы командуют. Я, брат, за крепкую власть, только вот, должно быть, верховный правитель не все знает. Окружили его, как крапива, всякие там генералы да чужеземцы аглицкие, французики, вот и не видит он народа.
Поддакивать Пачкунову Мазаев не собирался, а слушать разглагольствования человека, который еще недавно выдавал себя за революционера, было противно.
— Не советую в старосты лезть, не советую, — с чувством в голосе произнес Мазаев.
— Это почему же? — ожил Пачкунов.
— Время такое. Колчак — сила! Против пойдешь, сломает, как соломинку. Кабы беды не нажить.
— Ты так думаешь? — Пачкунов открыл рот — видимо такая мысль не приходила ему в голову.
— Что думать — уверен!
— Не вечно же Колчак... И на него сила найдется.
— Пути господние неисповедимы, — ушел от прямого ответа Мазаев. — Вот когда твердая власть встанет, тогда и советую тебе подумать о том, что ты мне говорил. А я думаю — пока рано. Кабы худа не вышло.
— Ну-ну, — повертел головой хозяин, — я ишшо подумаю.
«Вот так наш! В старосты метит. Ах ты, гадина! — досадовал Мазаев. Давно ли ты, лохматый черт, бил себя в грудь и кричал о свободе? — Мазаев злился на Пачкунова и на себя. — Надо же мне было, дураку, зайти к нему».
От выпитого кружилась голова. И от него несло сивухой. Это еще больше расстроило Мазаева. «Вот нализался, скажет жена, а чего ради?» И только у дома Мазаев нашел оправдание своему поступку: «Надо же знать, о чем люди думают, раз за дело взялся». Мысль о том, что он теперь не один, а член подпольной ячейки и все, что он делает, все это ради интереса общего дела, придала ему больше уверенности.
Для Лихолетова поездка в город была надежным поводом установить связь с подпольным партийным центром, в существовании которого он не сомневался. Как помощник командира красногвардейского отряда он знал, что в уездный город были посланы два красногвардейца и один из них Федор Кост
ров, ранее работавший на паровой мельнице. Ему было приказано остановиться и жить на квартире по указанному адресу и дан явочный пароль. Лихолетов знал и то и другое. Но все же с опаской подходил к дому, где должен проживать Костров.
Домик так себе, малозаметный, каких много в городе. Дело было вечером, и, шагнув через ступеньку на крыльцо, Лихолетов остановился у двери. Помедлив в раздумье, он робко постучал. Дверь открыла пожилая женщина в чепчике.
— Вам кого?
— Мне бы хозяина.
— Федя, тебя!
В дверях появился сам Костров. В темноте он, видимо, не разглядел Лихолетова и тоже спросил:
— Вам кого?
Лихолетов назвал пароль. Костров молча пропустил Лихолетова и только в передней на свету узнал его.
— Ты, Миша, живой!
Объятия были крепкими и горячими.
— Спасся почти чудом...
За столом, рассказывая о своей жизни в Шумиловке, Лихолетов признался в том, что от жизни отстал и плохо осведомлен о том, что делается в Центральной России...
Самой ошеломляющей новостью для Лихолетова было сообщение Кострова о том, что уездными подпольщиками установлена связь с Урало-Сибирским подпольным партийным центром, с которым лично связан Яков Михайлович Свердлов. А когда Костров сказал,
что уездное подпольное бюро организует на Алтае партизанское движение для борьбы в тылу Колчака, Лихолетов встал.
— Здорово! Значит, мы не зря работали! — с волнением сказал он.
— Если вам удастся закрепить в Шумиловке партийную группу, у нас будет опорный пункт в вашем районе, — сказал Костров. — Заранее скажу тебе: для связи руководства мы пришлем к вам своего человека. Пока не могу сказать, кто приедет. Условимся о пароле — «собирайтесь в город».
Было уже далеко за полночь, когда Лихолетов вернулся на свою квартиру.
Жилин ждал кузнецов с нетерпением. Часто выходил во двор, всматривался вдаль улицы, а они приехали к вечеру, когда хозяин, вернувшись из кузницы, сидел за столом и пил чай. Услышав, что открывают ворота, Жилин в чем был направился встречать своих кузнецов.
— Слава богу, приехали! А буланку-то как упарили! — бросил он, увидев пар над лошадью, которая тяжело дышала и, казалось, была безразлична к тому, что вернулась домой.
— Воз-то какой, Гаврила Петрович! А дорога! Все перемело.
— Да, дорога нынче тяжелая. Давно такой злой зимы не было. И люди и погода будто взбесились, — сказал Жилин.
Разговор продолжили, когда хозяин вернулся в дом и сел за свой чай. Лихолетов, помыв руки, примостился на краю лавки,
зная, что Жилин начнет расспрашивать его обо всем,
— Воз я ощупал. Железо? — заговорил Жилин.
— Железо. И круглое, и плоское, и шинное, и даже несколько оцинкованных листов жести достал. Такой воз и у Прибыткова.
— Так... — промычал довольный хозяин.
— Хорошо, что самогона прихватили. В городе вина нет, а охотников до него много. Самогонка — на расхват. Помог нам бывший шумиловский мужичок.
— Помню, помню! — перебил Жилин, — кажись, на постройке холодильника работает.
— У него и на квартире стояли. Холодильник уже не строют, а растаскивают. Он пригласил мастера, подпоил его, дали денег, бутыль самогона — вот и железо появилось. Видать, человек он дошлый...
— Знаю, знаю! — махнул рукой Жилин. — Мастеровой, по тому и ушел из Шу-миловки. Такие в деревне не засиживаются, не то что мы, дураки! — Жилин отхлебывал из блюдца горячий чай, надувался и кряхтел. — А что в городе слышно?
— Да так, ничего особенного. Вроде и порядок есть, а настроение, будто каких-то перемен ждут.
— Перемен, говоришь? Может быть, все может быть. — Жилин прошептал молитву и, поднявшись из-за стола, пригласил Лихолетова разгружать воз.
На дворе смеркалось. Ветер подымал колючую снежную пыль, бросая ее в углы и закоулки широкого двора. Фрося, накинув отцовский полушубок, побежала топить баню.
8
Пришла масленица. По старинке ее справляли пьяно и буйно. Люди и впрямь, как говорил Жилин, точно взбесились, ожидая чего-то необычного. Старухи рассказывали страшные сны и предсказывали скорый конец света, говорили, будто видели летящих над селом ангелов с большими трубами; будто уже появился антихрист и мутит людей. Старики заказывали попу заздравные молебны, готовясь к великому посту.
Венцом масленицы было последнее воскресенье перед постом. Фрося пекла пшеничные блины и угощала своих кузнецов. После сытного завтрака Жилин завалился спать, собираясь к вечеру пойти к куме, а Фрося предложила Михаилу запрячь Буланку и поехать на деревню кататься. Лихолетов согласился. Ему хотелось посмотреть праздничную толпу.
День выдался ясный и тихий. И когда Лихолетов и Фрося выехали на главную улицу и втиснулись в ряды катающихся, праздник был в разгаре. Ныряя по ухабам и раскатываясь при спуске с сугробов, двигались вереницей по кругу кошевки и розвальни, запряженные парами и в одиночку. Пьяные песий, хохот, визг — все сливалось в какой-то дикий гул.
Сельская знать щеголяла рысаками в наборной сбруе, убранством саней, устланных коврами и цветными половиками. В большой ямщицкой кошеве с высокой спинкой, затянутой бухарским ковром, восседал пьяный Крутелев в обнимку с купчихой Хлюпиной.
В ногах у них примостился Пыжиков. Он часто перебирался в соседние сани к Домне с подругами и заверял ее, что Орехов обещал быть на масленицу и вот-вот появится. Домна поверила Пыжикову и, высадив из саней подруг, завернула домой. Действительно, вскоре у ворот крутелевского дома звякнули колокольцы, и во двор вкатили ямщицкие сани, запряженные гусем. Тамбовский помещик разъезжал по-губернаторски.
Домна засуетилась на кухне и начала собирать на стол. Бодро поздоровавшись с ней, Орехов снял тулуп и тут же с удовольствием выпил из рук молодой хозяйки стакан самогона. Пока он завтракал, Домна уговорила его поехать с ней кататься. Орехов согласился и вышел на крыльцо сказать, чтобы не рапрягали лошадь, на которой ездила Домна.
Увидев во дворе молодого работника Кру-телева, Степу, Орехов подозвал его:
— Мне Прибытков сказывал, что ты паренек надежный и тебе можно доверить кое-что.
— А что? — обрадовался Степа.
— Дело не очень-то трудное, но важное. И требует... — помещик приложил палец к своим губам. — Умеешь держать язык за зубами?
— А то как же. Что делать-то?
— Знаешь Лихолетова, городского мастерового, который с Прибытковым в кузнице работает?
— Знаю.
— Найди его и передай ему вот это, — тамбовский помещик сунул в руку Степы небольшой серенький конверт и строго доба
вил: — Только ему. Если не найдешь, верни мне обратно, но так, чтобы никто не видел.
— Помявшись, Степа спросил:
— А зачем это?
— Так нужно, — спокойно сказал Орехов, внимательно следя за Степой. — Тут дело идет о выполнении кузнецами нашего заказа. Понял?
— Понял, — прошептал сбитый с толку Степа, засовывая конверт за пазуху.
— Смотри, не потеряй.
Орехов вынул из кармана колчаковскую кредитку и подал ее Степе:
— Это тебе на гостинцы. Смотри, ни гу-гу! — Орехов опять приложил палец к губам и ласково посмотрел на Степу.
— Ответ передашь мне лично и без посторонних. Беги!
Степа юркнул в ворота, догадываясь, что дело тут не в заказе. Он едва-едва разыскал в веренице катающихся кошевку Жилина и, пощупав за пазухой пакет, прямо с разбега нырнул в сани к ногам Лихолетова.
— Ты откуда свалился? — удивилась Фрося, видя, как Степа тяжело дышит и подозрительно оглядывается по сторонам.
— Вас искал, вот и задохнулся!— Взглянув загадочно на Лихолетова, Степа быстро и незаметно, вытащил из-за пазухи конверт и сунул ему в руки. Затем уселся на облучок, взял возжи и подстегнул Буланку.
Лихолетов торопливо разорвал конверт. На белой лощеной бумажке было написано: «Собирайтесь в город. Укажите время и место». Подавляя в себе волнение и пряча бумагу от Фроси, Лихолетов достал из кармана
пиджака карандаш и написал на обороте конверта: «Сегодня в семь на квартире у Жилина». Свернутый трубочкой конверт вернулся к Степе, и он, бросив возжи, выпрыгнул из саней.
— Что за письмо? — Фрося все-таки заметила конверт, хотя при Степе о том не сказала.
— Вечером узнаешь, а теперь поехали обедать.
— Рано, небось, еще щи не упрели, — отговаривалась Фрося. Но Лихолетов ее не слушал и свернул в первый же попавшийся переулок.
Когда они приехали домой, Лихолетов озабоченно спросил:
— Скоро ли вернется отец?
— А что?
— Да просто так интересуюсь.
Фрося заподозрила что-то неладное и, прежде чем собрать обед, подошла к Михаилу и заговорила со слезами на глазах:
— Скажи, что ты собираешься делать. Зачем ты мучишь меня?
— Ох, какая любопытная! Сразу столько вопросов. Подожди до вечера.
— Ты всегда так, подожди, погоди. Скрытничаешь чего-то...
Но Михаил отделывался шутками, и сердиться на него всерьез было невозможно. После обеда он выпроводил ее к подругам и сказал, что ему нужно сходить к Прибытко-вым, но, подумав, решил остаться дома. С Прибытковым можно поговорить и завтра.
Фрося вернулась уже в сумерки. Делая вид, что внимательно слушает ее, Михаил
ловил каждый звук, долетающий с улицы. А когда скрипнула калитка, Лихолетов торопливо вышел на крыльцо. К дому подходил тамбовский помещик. «Вот нелегкая его принесла. Нашел время... Опять со своим заводом!» — расстроился Лихолетов, пропуская гостя вперед. Помещик как-то заходил к кузнецам узнать, как идет выполнение заказа, и Лихолетову он тогда показался интересным человеком.
Гость разделся и, обращаясь к Лихолетову, сказал:
— У меня к вам дело.
— Пойдем в горницу,— пригласил Лихолетов.
Помещик пытливо посмотрел на Фросю и прошел в горницу. Фрося осталась одна на кухне. А ей очень хотелось присутствовать при разговоре мужчин.
— Вы по поводу заказа? — равнодушно спросил Лихолетов, которому бесцеремонность, с которой гость разглядывал Фросю и его самого, весьма не понравилась.
— Да, поговорить надо...
Лихолетов жестом указал гостю на стул, а сам вышел на кухню и предупредил Фросю:
— Если кто придет, скажи — меня нет дома.
Фрося ничего не ответила, но подумала: «Какие у него могут быть секреты с этим барином?»
Лихолетов возвратился в горницу с намерением выпроводить непрошеного гостя. Он боялся, как бы неизвестный посланец из города не встретился с помешиком. Плотно за
крыв за собой дверь, Лихолетов обратился к гостю:
— Я слушаю вас.
— Собирайтесь в город, — спокойно сказал помещик и улыбнулся так, будто был старым знакомым.
Услышав условленный пароль, Лихолетов не поверил своим ушам и с удивлением и недоверием посмотрел на Орехова: «Уж не провокатор ли?» О тамбовском помещике здесь ходили разные слухи. Говорили, он важный колчаковский чиновник, но больше всего шумиловских баб занимал слух о том, будто бы он очень богат и собирается жениться на крутелевской дочери Домне.
Заметив растерянность и явное недоумение Лихолетова, помещик еще раз повторил пароль и добавил:
— Не удивляйтесь. Нашему брату приходится быть то помещиком, то купцом, дело такое...
— Вот никак уж не думал, — сказал все еще неуверенно Лихолетов, крепко сжимая руку необычного гостя.— Ну и конспирация!
Гость прищурил глаза и, подсев поближе, объяснил:
— Я приехал в уезд по поручению ЦК РКП(б), а выбраться отсюда помешал мятеж белочехов. Чтобы не терять даром времени, я перешел на нелегальное положение. О вас слышал от Кострова. Передаю от него привет и вот это письмо.
Лихолетов взял конверт и, распечатав, стал читать. Костров писал, что посылая товарища Ожиганова, они надеются на Лихолетова. Костров просил строго считаться с
указаниями и советами Ожиганова, действуя сообразно с обстоятельствами.
Выждав, пока Лихолетов прочитал письмо, Ожиганов продолжал:
— Теперь вам ясно? Я здесь помещик, Орехов, как вы знаете, еще с начала зимы. Могу вам сказать, что в нашем районе, помимо стеклозавода, действует еще одна партийная группа в Чернушке, и когда потребуется, я свяжу вас с нею. А то, что я «дружу» с Крутелевым не должно вас смущать. Крутелев связан с контрразведкой, а это для нас небезынтересно.
Ожиганов внимательно слушал Лихолетова о делах в Шумиловке, о каждом члене подпольной группы и одобрил план действий. Он сказал, что в горах появился партизанский отряд и что как только уездному подпольному центру удастся наладить с ним связь, возможно, придется одного из шуми-ловских подпольщиков отправить к партизанам.
В конце беседы Ожиганов предупредил:
— Пока для всех и в том числе для ваших товарищей я тамбовский помещик Орехов. Крутелев и его окружающие — важный заслон для маскировки. Со мною вы связи не ищите. Когда надо будет, я дам о себе знать.
Не успели Лихолетов и Фрося поделиться своими впечатлениями о только что ушедшем госте, как услыхали возню на крыльце. Фрося открыла дверь и увидела отца.
Водворив отца на печку, Фрося остаток вечера собиралась провести вдвоем с Михаилом, но не тут-то было. С шумом и визгом к
Фросе нагрянули девушки. Лихолетову очень хотелось повидать Прибыткова и рассказать ему о посланце из города. Не обращая внимания на Фросиных гостей, он быстро оделся.
— Вы убегаете? — спросила одна из девушек.
— Не убегаю, а ухожу.
— Где уж ему с нами!
Не отвечая на колкости, Лихолетов вышел. Фрося, закрывая за ним дверь, шепнула:
— Не задерживайся долго, жду...
На улице Лихолетов глубоко вздохнул. Он переживал такое же состояние прилива сил, как после недавней встречи с Костровым в городе. Если раньше он был еще не вполне уверен в успехе начатой в Шумиловке работы, то теперь дело иное.
По дороге к Прибыткову попадались запоздалые гуляки. Где-то скрипучим пьяным голосом тянули песню. В избе Анисьи ярко светились окна. Были гости. Лихолетова заставили выпить штрафной стакан и усадили за стол рядом с плотной белобрысой женщиной с утиным носом. Она без стеснения прислонила свою голову к плечу Лихолетова и вздохнула:
— Ох, кузнецы, кузнецы! Скуете ли вы нам счастье? — Затем запела: «Во саду ли в огороде...» и под одобрительные хлопки гостей, пошла плясать.
Потом гости затянули песню, и веселье затянулось до полуночи. Когда гости начали расходиться, Лихолетов шепнул Прибыткову:
— Ты меня, Иван, проводи, дело есть.
Анисья встала перед ними, загородив дверь.
— Ты что, сдурела? — строго сказал Прибытков.
— Ладно уж! — смягчилась Анисья и махнула рукой.
По дороге Лихолетов коротко рассказал о встрече с посланцем из города. Прибытков, у которого еще хмель бродил в голове, допытывался, что это был за человек.
— Тебе и мне незнакомый. Придет время — узнаешь, а пока никому — ни слова.
На церковной площади они расстались.
9
Крутелев давно задумывался о судьбе дочери Домны, засидевшейся в девках. Втайне он считал Орехова самым подходящим зятем. «Шутка ли дело — помещик», — рассуждал Крутелев. — Правда, пока у него ничего нет, но Колчак вот-вот займет всю Россию и тогда...» — В такие минуты он уже воображал себя если не помещиком, то во всяком случае земским начальником.
Несколько раз он заговаривал с тамбовским помещиком о дочери, но тот не проявлял особого интереса к этой теме. Такое равнодушие злило Крутелева, и он решил воздействовать на желанного жениха через дочь.
— Как-то в праздник Крутелев застал дочь перед зеркалом. Домна заплетала косу, длинную и толстую и, казалось, впилась в
зеркало, разглядывая широкое мясистое лицо. Зная нрав дочери, отец решил действовать напрямик:
— Долго ли ты думаешь сидеть в девках?
Домна вызывающе повернулась к отцу:
— Разве мешаю тебе?
Крутелев замялся:
— Не мешаешь... Случай подходящий есть...
— Я за твоих женихов все равно не пойду.
— Дура ты! Я тебе женихов не подыскиваю, а ты-то сама неужель никого не видишь?
— Знаю, знаю, тятя! За Корнилкина метишь отдать. — Она брезгливо поджала губы и, глядя на отца, добавила: — не по мне он. И вообще прошу женихов не подыскивать. Сама уж как-нибудь... — Домна вздохнула.
— Вот так угадала! Дура! Не о Корнил-кине — о нашем помещике думаю.
Домна густо покраснела и виновато улыбнулась.
— То-то вот! — успокоился отец. — А то — Корнилкин! Что у него есть? Грехов за душой куча, да шашка с боку. Ты на меня положись, я все обделаю. Завтра еду с ним в город, дорогой и поговорю.
Домна застенчиво промолчала, провожая отца из горницы. Действительно, на другой день Крутелев с Ореховым выехали в город. Стояло морозное утро. Размахивая кнутом и горяча лошадей, Степа хотел показать свое кучерское умение, но чуть не вывалил из
кошевы своих пассажиров на первом же раскатистом ухабе.
— Тише ты! — прикрикнул Крутелев, ткнув в спину не в меру расходившегося кучера.
Орехов прятал нос в воротник шубы и молчал. Крутелев изредка покряхтывал: после гулянки он чувствовал себя скверно. Мучила изжога. Когда село осталось позади, Орехов закурил.
— Не люблю это чертово зелье, — проговорил Крутелев, отворачиваясь в сторону.
— Что так? — нехотя отозвался Орехов.
— Отец мой не курил и мне заказал. Вино — другое дело,— кровь в жилах пенит, а табак сушит человека.
Крутелев тут же достал из-под сидения бутылку самогона и потянул из горлышка.
— Вы уж меня извините, Владимир Александрович, без похмелья не могу. Не хотите?
— Благодарю: в дороге не люблю.
— Ну, воля ваша.
Крутелев вытащил из мешка кусок хлеба, отрезал свиного сала и один разделался с бутылкой.
Насытившись, заговорил:
— Как же, Владимир Александрович, без семьи-то жить. Скучно, поди?
— Да, скучно.
— А как же так у вас получилось?
— Растерял, революция, сами знаете...
— Так-то оно так! — Крутелев притворно вздохнул. — Известий, стало быть, от семьи не получаете?
— Нет. И откуда же? Жена, видимо, за границу уехала.
— Она что, в разводе с вами?
— Да, мы не в ладах с ней были последнее время.
— Характером не сошлись?
— Пожалуй.
— Гм... Я вот со своей старухой тридцать лет прожил, а ровно и не жил. А нынче и вовсе не жизнь — кутерьма какая-то.
— Чем же вы недовольны?
— Порядков не стало, все нарушилось. Вот жил, жил, деньгу копил, хозяйство, а время, видите, неспокойное.
— Разве не надеетесь на Колчака?
— Руки твердой не вижу. Опутали его всякие там партии. А я на его месте всех этих красных без суда перевешал бы. Возьмите наших, шумиловских! Проходу не дают, а на сходках как себя ведут? Я давно Корнилкину список крикунов дал, а он, видите ли, все проверяет, все следит. А по-моему, его, красного, сразу видно. Раз человек на чужое добро зарится — стало быть, бунтарь, вор. Настоящий человек в красные не запишется. Нет, ты сам наживи...
Чтобы не выдать интереса и возмущения, Орехов притворно вздохнул и рассеянно спросил:
— И много у вас в селе этих красных?
— Человек пятнадцать.
— А что они могут сделать?
— Они?! Да ведь голытьбы у нас полно. А кто ее мутит? Вот и нужно знать. Если Корнилкин будет тянуть, заявлю чехам, те не постесняются...
У Орехова росло желание пристрелить этого матерого кулака и вышвырнуть из саней. Он потрогал в кармане наган и сжал челюсти. Крутелев же продолжал разглагольствовать :
— Вот жаль, не доискался их коноводов. А они есть, и мы их накроем, определенно накроем. По моим мыслям, верховодит Стрекалов, хотя и ходит в сельских писарях. А ему подпевают Занадворовы, Мазаевы и прочая мелюзга.
— Вы кому-нибудь сообщили о своих наблюдениях?
— Как же?! Корнилкин все в книжечку записал.
— Как же это все вы узнаете, Фома Мар-келыч? — с притворным восхищением переспросил Орехов и повернулся в сторону Крутелева.
— Как узнаю? У меня нюх особый! — Крутелев шумно потянул носом, как бы показывая этот самый нюх. — Раздразнили голытьбу при совдепиях, она и рот на чужое добро разинула. Землю, видите ли, переделить захотели. Нет! Кукиш! Сибирь не Россия. Ежели нажил своими руками — никто не смей взять!
Охмелевший Крутелев продолжал болтать в том же духе и вдруг, спохватившись, вернулся к прежней теме:
— Значит, жену потеряли?
— Да, потерял и особенно не жалею. Детей у нас не было.
Крутелев повернул голову в сторону Орехова и вполголоса сказал:
— Ну и как же теперь? Жениться думаете?
— Отчего же. Да вот вы сами сказали, что руки твердой не видите. Устоится власть, тогда с богом.
— И на примете барышня есть?
— Знаете, как-то недосуг. Все дела да поездки, а жену надо выбирать основательно. Вот поторопился впервый раз и ничего путного не получилось.
— Небось образованную да родовитую будете выбирать? — допытывался Крутелев.
— Вовсе не обязательно. Главное — чтоб уважала и любила меня да и характером была помягче. Ну и конечно, красота не последнее дело.
— Моей Домне, скажу прямо, вы нравитесь.
— Девушка симпатичная, — поддакнул Орехов.
И по лицу Крутелева пробежала умильная улыбка:
— Девка настоящая, хоть куда, кровь с молоком! В покойную матушку. Присмотритесь к ней поближе. Э, да что мне об этом говорить! Молодые и без стариков обойдутся. — Крутелев не сдержал своих чувств и чмокнул Орехова в щеку. — Все хозяйство на нее запишу и завод... Да что там!
Степа внимательно прислушивался к разговору Крутелева с помещиком. Намерения хозяина были яснее ясного. Домну Степа по-своему жалел. Отец с ней часто бывал груб. Внешне она казалась покорной, но втихомолку все делала по-своему. Не раз Степа за
ставал ее в слезах. В таких случаях он советовал :
— А ты, как и я, не обращай внимания.
— Тебе хорошо, ты чужой, а я? — жаловалась Домна.
Степе Домна нравилась. Она за ним присматривала, как за родным, особенно, когда отца не было дома. Разговор Крутелева с помещиком удивил Степу. Помещик почти не замечал Домну. Сам Степа относился к нему с недоверием, и лишь после того, как тот послал его с запиской к Лихолетову, Степа стал проявлять интерес к помещику.
Вернувшись из города, Степа решил передать подслушанный разговор Прибыткову. Он в этот день был особенно зол на хозяина. У одной из лошадей, на которых ездили в город, Крутелев заметил сбитую седелкой спину. Он больно отодрал кучера за чуб. Степа не заплакал, но огрызнулся и получил за это еще по зубам. Верхняя губа у него распухла. В таком виде он и заявился в кузницу.
— Кто это тебя так отделал? — спросил с участием Прибытков.
— Фома толстопузый, кто! — и Степа рассказал о поездке и о разговоре, невольным свидетелем которого он стал. Прибытков внимательно выслушал Степу, и у него мелькнула мысль: «А что если еще больше приблизить этого парнишку к себе и через него узнавать, что делается у Крутелева». Прибытков помнил, с каким возмущением Степа рассказывал, как пороли Мишина, и у него не было оснований не верить ему.
— Знаешь, Степа, что скажу тебе. Ты по
больше интересуйся, о чем говорят у Круте-левых, особенно такие, как Корнилкин, Двоеглазов и этот самый, как его...
— Тамбовский помещик, — подсказал Степа.
— Вот, вот!
— А кто, по-вашему, этот помещик. Может, он вовсе и не помещик. — Степа хотел рассказать о том, что он приносил Лихолетову записку, но, помня обещание, данное помещику, сдержался.
— Вот нам и надо узнать, кто он такой, — сказал Прибытков и, помолчав, добавил: — Ас кем ты дружишь?
— С ребятами.
— Тебе пора уже и с девчатами. Но я спрашиваю, с кем ты больше играешь, с кем делишься своими мыслями?
— А зачем вам, дядя Ваня, все это знать?
— Ах, Степа! Ты разве не замечаешь, что делается в деревне? Так еще никто не издевался над народом, как колчаковцы.
— А что, бунт будет?
Прибытков тряхнул Степу за плечи и, понизив голос, сказал:
— Все может быть, Степа. И мы не останемся с тобой в стороне. Так ведь?
— Так. Ух, я бы этому Крутелеву... — глаза мальчика блеснули злым огоньком.
— Вот нам с тобой и потребуются надежные ребята.
— Тишка Дудин, Горка Сумин, еще Лешка Хрульков...
— Тишка и Горка подходят, а вот Лешка... Хрульковы нам с тобой не чета. Как
волка не корми, он все в лес наровит, так и богатеи...
Степа несколько дней жил под впечатлением этого разговора. Он как-то сразу почувствовал себя взрослее, кому-то нужным и стал на все смотреть другими глазами. Из гостей, заезжавших к Крутелеву, Степа выделил тамбовского помещика. «Умный и не любит много говорить, а вот Корнилкин — зверь, такого не жаль пристрелить. Двоегла-зов, тот — грубый дурак...»
После того, как Степе однажды пришлось поддерживать и усаживать пьяного попа, испачканного своей собственной блевотиной, он перестал смотреть на батюшку, как на особенного человека. Что до дьякона, то по мнению Степы, ему бы коновалом быть, а не служителем церкви.
Раньше Степа как-то не задумывался, почему одни живут богато, а другие в постоянной нужде. С детства он привык к работе в хозяйстве отца, и его мир был ограничен пределами своего села. Но вот мирная жизнь была неожиданно нарушена: грянула война, и их семье пришлось бежать на восток. А тут еще отец умер. Правда, и с ним нелегко было: отец часто пил... Зимой уходил на заработки в лес и домой приносил мало. Мать со слезами выговаривала ему свои обиды, и он бил ее. В таких случаях Степа прятался под нары. Ему было до слез жаль мать, и он готов был поколотить отца.
«Вот подрасту и тогда не позволю обижать тебя», — говорил он матери, когда она, всхлипывая и шепча молитву, просила у бога заступничества.
Мать учила Степу во всем повиноваться богу и заставляла его утром и вечером становиться вместе с ней перед иконой и читать молитвы.
Семи лет Степа начал учиться в сельской приходской школе и зубрил закон божий. Мать приучила его бояться чертей, хотя он и знал против них молитву. На полочке рядом с божницей лежали две книги. Одна почти новая — Евангелие, а другая старая, в деревянных корочках, обтянутых черным коленкором, — «Жития святых». Мать брала одну из этих книг в субботу вечером или в воскресенье и читала, а Степа удивлялся: картинок в книгах нет, а мать все туда заглядывает и шевелит губами. Когда Степа одолел церковно-славянское письмо, то и сам принялся за те книги. Особенно интересным показалось ему «Житие святой Федоры». В житии рассказывалось, как Федора, побывав после смерти в аду, попадает в рай. Ангел проводит Федору, дрожащую от страха, по двадцати одному мытарству и показывает ей, как в аду мучаются грешники. Черти пытают их самыми изощренными орудиями. Степа, как наяву, видел, страшные картины ада и когда засыпал, к нему с разных сторон подступали зеленые, рыжие и черномазые черти и чертенята с горящими, как угли, глазами. Они, как там, в книге, протягивали к нему свои когтистые руки, кричали по-зве-риному, лязгали зубами, будто голодные собаки, и пытались схватить его. Он просыпался в поту, щупал рукой мать, спящую с ним рядом, и успокаивался, радуясь, что все страхи были только во сне.
С возрастом черти становились менее страшными, а потом Степа совсем забросил жития святых, хотя и долго помнил Федору и ее праведную жизнь, жалея, что ее неустанно преследовал дьявол.
Вскоре после того, как мать отдала Степу в работники к Крутелеву, он встретился на хозяйской мельнице со сторожем Егором.
Это был высокий сгорбившийся старик с выцветшими слезливыми глазами. С его подбородка свисал длинный пучок бороды. Ходил старик всегда с толстой палкой, изрезанной какими-то замысловатыми черточками.
По ночам Егор обходил хозяйскую мельницу, амбары и изредка постукивал колотушкой, что-то бормоча себе под нос, а днем или спал на потолке амбара, где он, точно медведь, устроил себе берлогу, или торчал в сторожке, где всегда было людно от помолов.
Приметив Степу, Егор стал зазывать его к себе и угощать ухой из обгоревшего, прокопченного солдатского котелка, который попал к нему бог весть откуда. Степе казалось, что такой вкусной ухи он никогда не едал. Сначала он и не подозревал, что у деда Егора пониже мельничного омута находится садок, в котором всегда трепетала свежая рыба.
Как-то Степа рассказал Егору про святую Федору. Старик слушал внимательно, приговаривая не то с усмешкой, не то серьезно: «Смотри-ка, парень!» — а потом решительно сказал:
— Враки все это!
Степа не успел обидеться на деда, как тот, сверкнув глазами, выпалил:
— Черти не в аду, а тутока, рядом с нами ходят, и первый сатана — Крутелев. Они, брат, мучат людей хуже твоих чертей. Ох, как мучат! Даром на них работают люди, даром! Взять тебя, к примеру, сколько Крутелев положил тебе жалования?
— Пшеницы восемьдесят пудовок,— робко ответил Степа, все еще не понимая, куда клонит дед.
— Вот видишь, восемьдесят пудовок. Ровно и много, а посчитай-ка на копейки. Пудовка пшеницы стоит сорок копеек. Восемьдесят на сорок — сколько будет?
— Тридцать два рубля,— сосчитал в уме Степа.
— Прикинь сюда два рубля на обутки — вот и вся плата тебе за год. Сколько копеек на каждый день приходится?
Дед хитро сощурил глаза, точно задал Степе неразрешимую задачу, и, довольный, дернул себя за бороду. А Степа быстро делил тридцать четыре рубля на триста шестьдесят пять дней и, разделив, удивился: «Меньше девяти копеек на день!»
— Вот видишь! А ты — черти!.. Черти ничего тебе не сделают, а такие, как Крутелев, всю кровь высосут. Ты работаешь за девять копеек, я за столько же, да сотни поденщиков за двугривенный в день. Вот оно, богатство, откуда берется.
Разговор происходил в летнее предвечернее время. Дед сидел на коряге, рядом с ним стоял Степа и, слушая деда, поглядывал на поплавок своей удочки. Клева не было. Рыба, точно догадавшись, что на берегу с удочкой сидит такой опытный рыболов, как Егор, не
показывалась. Она лениво плескалась значительно ниже, где вода, вырвавшись из узких щелей мельничной плотины, успокаивалась и бежала,, уже не торопясь и покручиваясь у открытых обрывистых берегов.
— Правда ли, дедушка, ты на каторге был?
— Правда, сынок. Есть остров Сахалин, там и был я.
Дед тяжело вздохнул и болезненно поморщился, словно у него разбередили старую рану. Потом он сердито выдернул из воды удочку и сказал:
— Пойдем отсюдова: клеву не будет.
После такого разговора с дедом Егором Степа стал по-другому смотреть на своего хозяина.
10
Не успели в Шумиловке отговеть и проводить великий пост, как навалилась беда. Почти в самый канун пасхи нагрянула военная комиссия по отбору лошадей для колчаковской армии.
Сначала объявили на сходе, а потом на заборах был расклеен печатный приказ. В нем говорилось, что за попытки уклониться от привода лошадей на осмотр комиссии виновные будут преданы военно-полевому суду.
Приказ взбудоражил Шумиловку. Пока мужики охали да прикидывали в уме, какая казенная цена будет положена, на церковной площади устраивалась комиссия. Солдаты поставили прямо на снег длинный стол, не
сколько табуреток для членов комиссии, разожгли костер, и комиссия из трех офицеров приступила к отбору. Осмотр начался с кержацкого конца.
Площадь стала похожа на конную ярмарку. Крестьяне по очереди подводили своих лошадей к столу комиссии. Усталый офицер в форме верхнеуральского казачьего полка заставлял хозяев показывать зубы лошади или брал лошадь за морду сам. Затем лошадь прогоняли перед столом шагом и рысью. Если один из офицеров выкрикивал: «Пойдет!», то к лошади подскакивал солдат и, выхватив узду из рук хозяина, подводил ее к костру. На холку животного ставилось раскаленное железное тавро. От испуга и боли лошадь прогибалась и шарахалась в сторону. Раздавался окрик: «Следующий!», и осмотр продолжался.
На площади густо пахло паленой шерстью и горелой кожей. Писарь комиссии, молодой солдат, заносил принятых лошадей в конторскую книжку, и их угоняли на специально отведенный двор.
Среди взволнованных мужиков толкался, похохатывая, Ерема Пачкунов. Он был навеселе. Никто и подумать не мог, что он успел «подмазать» усатому офицеру. Когда наступила его очередь показывать свою пару выездных, он так болезненно скорчил рожу, будто ему хотели вырвать зуб.
Офицер, даже не заглядывая лошади в рот, взял сначала за ногу скакуна, а потом и кобылу и громко сказал:
— Мокрец. В сторону!
В толпе недовольно загудели, а Пачкунов
наигранно, как мальчишка, запрыгал у своих лошадей и отвел их в сторону.
Мужиков теперь больше всего беспокоило, сколько им заплатят. Возникли споры.
— Казна не обидит! — сказал Хрульков, у которого приняли одну лошадь.
— Держи карман шире!
— Дадут по две-три сотни, а что на них купишь?
— Да, теперь деньги уже не те, цены им не стало,— сочувственно качал головой Агафон Занадворов, кобылу которого забраковали с первого взгляда.
Мазаев подходил то к одной, то к другой группе мужиков и прислушивался к разговорам. Его несколько удивляло, что некоторые из них и не подозревают обмана. Он успел мельком, словно невзначай, заглянуть в книгу писаря и увидел выставленные там цифры.
На площадь в легонькой кошовке подъехал Крутелев. За ним на гнедом коне подскакал Степа. Он крепко, правой рукой держался за повод второго гнедка, который, завидя лошадиное сборище, норовил вырваться и весело ржал.
Мужики придвинулись ближе к комиссии, а Занадворов сказал:
— Уйдут, как миленькие.
— Как же, ушли! — иронически заметил Мазаев и, обращаясь к мужикам, добавил: — Обязательно забракуют, вот увидите.
Перед осмотром крутелевских лошадей комиссия только что приняла лошадь Игната Сумина, и он остался с одной старой кобылой. На него было жалко смотреть. Всегда
собранный мужик, которого в Шумиловке не зря считали умницей и работягой, сейчас стоял потерянный, тупо смотрел перед собой.
Когда Степа подвел крутелевских коней к столу комиссии, усатый офицер взял гнедого за повод и круто несколько раз повернул его вокруг себя. Конь чуть-чуть присел на передние ноги, словно его опоили.
Офицер что-то буркнул и, назвав болезнь по латыни, принялся осматривать другого коня. Степа отвел забракованного гнедка в сторону и был уверен, что и второго гнедка, со звездочкой на лбу, забракуют. Он-то знал, как у Крутелева всю ночь пьянствовали члены комиссии, а двое из них остались квартировать у хозяина.
После долгого и, казалось, тщательного осмотра, усатый наконец выкрикнул:
— Годен! — и подмигнул членам комиссии.
Председатель комиссии в чине штабс-капитана, плюгавый и невзрачный, с помятым после попойки лицом, наклонился в сторону писаря, что-то сказал ему, и тот поставил в книге самую высокую оценку за крутелев-ского коня.
К Крутелеву с сочувствием подошли несколько мужиков, а Евстигней Хрульков даже пообещал ему уступить за подходящую цену своего однолетнего жеребчика.
Степа не жалел принятого гнедка. Он не любил его за упрямство и неповоротливость, но было непонятно, почему комиссия забраковала первую лошадь. То, что она немного приседала на передние ноги, Степа заметил еще тогда, когда выводил ее из конюшни, но
ему было и невдомек, что коня мог опоить сам хозяин.
Вечером в сборне комиссия производила расчет за принятых лошадей. На крыльце у двери стояли солдаты с винтовками и пропускали в сборню по одному человеку.
Толпившиеся у сборни мужики уже знали, что платят за лошадей мизерную цену, по 250—300 рублей.
Сумин все еще надеялся, что за его сивку дадут не меньше пятисот. Он даже поспорил об этом с Мазаевым на четверть самогона и, когда выкрикнули его фамилию, быстро взбежал на крыльцо.
Расчеты производил сам председатель комиссии. Перед ним на столе стоял железный ящик с пачками новеньких колчаковских кредиток, достоинством в двадцать пять и пятьдесят рублей. Писарь сидел слева и заставлял получающих деньги расписываться в книге. Тут же находились и усатый с плеткой в руке, и несколько солдат, староста Ба-туров и двое понятых.
Когда председатель отсчитал четыре хрустящих пятидесятирублевых и положил их перед стоящим у стола Суминым, тот, вскинув удивленно глаза, сказал:
— Ведь это же чистейший обман! — и отодвинул рукой деньги.
— Что ты сказал? Обман? — вскипел офицер, вскакивая.
Сумин схватил кредитки и, сжав их, швырнул в лицо капитана.
— Ах так! — заорал тот, — да ты, я вижу, красный. А ну, всыпать ему!
На Сумина бросились солдаты, сдернули
с него полушубок и повалили на лавку. Понятые со страху попятились к двери, а староста перекрестился. Усатый приказал отодвинуть от стены лавку и задрать у Сумина рубаху.
Когда приказание было исполнено и один из солдат уселся Сумину на ноги, а другой обеими руками прижал голову у затылка, усатый обошел кругом скамьи, потрогал левой рукой конец плетки и, как бы заранее смакуя, ехидно сказал:
— Мы тебе покажем обман, сволочь! — и начал хлестать Сумина по спине и пояснице. Первые удары Сумин ощущал особенно болезненно, как будто его резали на части, а потом жгли. Он старался не подать голоса и только тихонько охал.
Когда его подняли с лавки и поставили на ноги, он почувствовал сильную тошноту и начал жадно глотать воздух, боясь, что вот-вот его вырвет. Понятые подхватили Сумина и вывели на крыльцо.
Утром мужики провожали своих скакунов за околицу. Лошадей в сопровождении вооруженных солдат гнали в волость, а они, словно понимая, что их угоняют неизвестно куда, сбивались в кучи и плохо слушались провожатых.
Возвращались мужики обратно, как с похорон. Они плелись, понурив головы, друг за другом, а выйдя на улицу, собрались в толпу. Везде поспевающий Мазаев, явно намекая на расправу с Суминым, издевательски сказал:
— Ну вот и подкрасили нам пасхальные яички, и денег отвалили на куличи!
— Тебе то что за дело?! — налетел на него Хрульков, — твою-то, ведь, шелудивую кобылу не взяли...
— Я не о себе хлопочу, Евстигней, за людей обидно. Сегодня лошадей, завтра коров, а послезавтра и хлеб отберут. Вот она ваша власть.
Слово «власть» Мазаев намеренно адресовал Хрулькову, зная, что тот на сходках не раз расхваливал Колчака.
Расходились по домам нехотя, словно боялись упреков домашних...
Как нарочно, после ясных солнечных дней засеверил колючий ветер и нагнал снеговых туч. Вьюга металась по шершавым сугробам и обтаявшим крышам, будто собираясь на прощание сказать, что у нее еще есть сила.
Пользуясь свободным временем, Прибытков решил проведать Сумина.
— Люди скоро сеять начнут, а я что буду делать? — стал жаловаться Сумин, как только Прибытков сел на табуретку у кровати, где на боку лежал хозяин.
— Здоровье как? — прервал его Прибытков.
— Кому нужно мое здоровье. Сам знаешь, при двух лошадях мужик как мужик, а с одной что? Как буду пахать — ума не приложу.
— Да ты не горюй, Игнат, подсобим. Моего Рыжика на день, на два припрягешь, да и Мазаев не откажет.
Сумин заметно повеселел. Он приподнялся на локоть и попытался сесть.
— Да, брат, исполосовали меня, сволочи. Так исполосовали, что и не знаю, как поправлюсь. А тебе спасибо, что зашел. Теперь меня бояться стали даже соседи. Вроде, на подозрении я, вишь, против беляков замахнулся.
— Что же поделаешь, Игнат! Время такое. Не ты один замахнулся. Народ потерпит, потерпит да и поднимется.
— Хорошие слова сказал ты, Иван! Что до меня, так дай только спине зажить.
— Дремать будем, заклюют,— намекнул Прибытков.
— Ежели что, принимайте меня в расчет, — твердо ответил Сумин...
Вскоре после пасхи в кузницу заехал Крутелев. Кузнецы разложили перед ним изготовленные для завода детали. Крутелев брал в руки то одну, то другую, придирался, браковал. Жилин растерялся, боясь, что Крутелев может отказаться от своего заказа.
В разговор вмешался Лихолетов:
— Конечно, Фома Маркелович, работа ручная, кованая. Будь станок...
— На станке и дурак выточит!
Не обращая внимания на колкости Крутелева, Лихолетов подавал ему одну деталь за другой.
— Посмотрите, как чисто сделано, точность не хуже заводской.
— Ладно уж! Хвалитесь, — смягчился Крутелев и попросил сложить готовые части заказа в сани. Когда это было сделано и Крутелев собрался уезжать, Жилин беспокойно спросил:
— А как же расчет?
Крутелев прикинулся удивленным:
— Ты что же думаешь, у меня денег нет или я доверие потерял?
Прибытков с Лихолетовым стояли в широких дверях кузницы и ожидали, что будет дальше. Прибыткову очень хотелось вмешаться в разговор, но он пока сдерживал себя.
Крутелев почти вплотную подошел к стоявшему на больных ногах Жилину и, дыша ему в лицо, пробасил:
— Я, брат, не такие заказы оплачивал и всегда при деньгах, — он не торопясь вынул из глубокого кармана плисовых шаровар тугой кожаный бумажник, обвязанный зеленой тесемочкой, и, как будто дразня Жилина, начал отсчитывать деньги.
— Вот, на, считай, а то обману! — Крутелев при этом ехидно улыбнулся и подал Жилину несколько колчаковских кредиток.
Жилин переложил деньги из одной руки В другую и робко сказал:
— Тут и половины нет, Фома Маркело-вич.
— А ты что думал, я тебе все и выложу? — Видя, что хозяин кузницы еще хочет что-то сказать, Крутелев махнул рукой, дав понять, что разговор о деньгах окончен.
Терпение у Прибыткова иссякло, и он стремительно вышел из двери. От неожиданности Крутелев попятился назад к своим саням, а Прибытков угрожающе сказал:
— Уговор дороже денег, а уговор был, по нему и платите. Дашь руками, а потом за своими же деньгами ходить ногами! Не пойдет!
Крутелев с нескрываемой злобой обратился к Жилину:
— Гаврила Петрович! Кто тут хозяин — ты или эти шаромыжники? Если ты, то мы люди свои, всегда сговоримся, а если они...— Крутелев нарочно повернулся спиной к При-быткову и, постояв с минуту, шагнул к саням, и начал медленно усаживаться. Он вызывающе посмотрел на Жилина, стегнул лошадь и выехал из ворот.
— Такую сволочь поискать надо! — бросил вслед Крутелеву Прибытков. — Погоди, ты еще наплачешься, белогвардейский прихвостень.
— Я говорил, что не стоит с ним связываться. Век не рассчитаешься. Вот и ходи теперь за ним, — неизвестно кому жаловался Жилин.
— Заплатит, никуда не денется, не все ведь мы ему сделали,— успокаивал Прибытков.
Из кузницы Крутелев завернул к попу. Он навещал его почти каждую неделю, выспрашивал новости. Поп выписывал газеты и, так как Крутелев читать почти не умел, передавал ему газетные известия.
Крутелев застал попа в гостиной. Отец Лука поднялся с дивана, сел, перекрестил гостя и сунул ему пухлую руку для поцелуя.
Приложившись к руке больше усами, чем губами, Крутелев так притворно вздохнул, будто ему стало легче от батюшкиного благословения. Он взял стул и сел напротив хозяина.
— Да, старость не младость, Фома Мар-келыч, — протянул поп, — того и гляди гос-
йодь позовет. Бывало хоть три обедни на ногах простою, а теперь одну еле тяну. Ноги как чужие.
— Годы, батюшка, годы! — посочувствовал Крутелев, а сам подумал: «Черт тебя взял! Самогонку стаканами хлещешь и, пожалуй, меня переживешь».
— Все мы в руках божьих, все! — вздохнул поп и размашисто перекрестился.
Зная, что поп не остановится, пока не выговорится, Крутелев перебил его вопросом:
— Что, батюшка, в газетах пишут?
— Вести неутешительные. Войска правителя на Урале топчутся.
— Выходит, неудачи?
— Понадеемся на господа бога, он, милосердный, не оставит нас в беде и покарает всех красных...
— М-да... — промычал Крутелев. — Бог-то полезных людей любит, а мы тут что делаем, какую пользу приносим верховному правителю. Горлопаны скоро проходу не дадут. Вон как на сходках разговаривают.
— Непослушный ныне народ стал, непослушный, — согласился поп, зевая и крестясь.
— Крикунов-то и надо убрать из села. Легче станет.
— Я и то думаю. Хочу с Корнилкиным поговорить, которых прибрать к рукам, за решетку, пусть там и кричат.
Крутелев одобрительно мотнул головой. Ему было приятно, что поп думает одинаково с ним.
— А я, батюшка, дочь думаю просватать, — неожиданно свернул он на другое.
— С богом, пора! За кого же, позвольте полюбопытствовать?
— За Владимира Александровича.
Поп от удивления открыл рот и, помолчав, неопределенно протянул:
— Вот как! — «Смотри, куда метит, с помещиком породниться. Вот так гусь!» — Ну что ж, пара подходящая. Дай бог. А свадьба когда?
— Думаю, по осени. А пока попрошу вас, батюшка, отслужить молебен за здоровье молодых рабов божьих Домны и Владимира.
— Для вас, Фома Маркелыч, всегда рад сотворить доброе дело.
Крутелев, повернувшись на стуле вполуоборот, достал бумажник, положил на угол дивана колчаковскую кредитку и опять подставил голову под благословение. На этот раз поп, косясь на деньги, перекрестил Крутелева трижды.
— Иметь зятя как Владимир Александрович — счастье, — сказал он, вставая.
Подъезжая к дому, Крутелев увидел, что ворота распахнуты настежь. «Кто же мог приехать, Орехов или Корнилкин?» — гадал он.
После разговора с попом ему особенно хотелось видеть тамбовского помещика, еще раз поговорить о Домне, да и работу кузнецов показать. Ему вспомнился разговор с Ореховым, когда они после масленицы ехали в город. Крутелеву показалось, что Орехов не прочь жениться на Домне, и вот теперь хорошо бы прощупать намерения помещика.
На пустой двор выбежал Степа. Выби
раясь из саней, хозяин спросил нетерпеливо: — Кто был, и почему ворота не заперты?
— Только-только ямщики уехали. А капитан с помощником вас ждут, — доложил Степа, принимая из рук хозяина вожжи.
— Кобылу распряги, а железо в амбар перетаскай! — бросил на ходу Крутелев и поднялся на крыльцо.
Он не заметил, что его батрак был чем-то возбужден и с большой охотой принялся хозяйничать. Не успел Степа снять с лошади хомут, как его позвала Домна. Она стояла на крыльце и, когда Степа подбежал, сказала:
— Поезжай скорей к Хрульковым и привези четверть самогона. Да только первача. Скажи, Фома Маркелыч наказывал.
Степа вновь запряг упрямую кобылу. Он все еще находился под впечатлением разговора с тамбовским помещиком, который, как показалось Степе, относился к нему с заметным интересом.
«За красных или за белых он? — размышлял Степа, ныряя на санях по осевшим сугробам.— Если за красных, почему якшается с капитаном и с Крутелевым. А если за белых, зачем ему понадобился Лихолетов?»
Вернувшись от Хрулькова, Степа передал Домне четверть вонючего самогона и, выбежав во двор, быстро распряг лошадь. Затем перетаскал из розвальней кованые детали в амбар и, задав на ночь корм скотине, направился в дом.
В горнице шумно разговаривали. Домна сунула ему горшок со щами и предупредила:
— Тятенька велел тебе никуда не отлучаться.
Наевшись щей, он разулся и забрался на полати. Гостей ему не было видно. Зато все, о чем они говорили, было хорошо слышно, и Степа навострил уши.
Корнилкин хвастал:
— Нам приказано, господа, изъять всех неблагонадежных.
«Понятно, куда клонит капитан, но кого он имеет в виду?»
Затем послышался жалобный голос Крутелева :
— Житья от них нет...
— Наше дело тонкое, Фома Маркелыч! Мы привыкли действовать наверняка и уж если возьмемся — крышка!
— Не нам с вами, Фома Маркелыч, учить капитана, — вставил Орехов.— То, что знает он, вам знать необязательно.
Прислушиваясь к разговору в горнице, Степа никак не мог отвязаться от мысли о неблагонадежных, засевшей в голову. «Что если Корнилкин имеет в виду Прибыткова? Или Лихолетова? Вдруг их арестуют? Не следует ли ему сбегать и предупредить?»
Мысли Степы прервал Корнилкин. Он появился на пороге горницы пошатываясь и вышел в сени. А вернувшись, посетовал на крепкий самогон и попросил Домну приготовить ему постель прямо на полу.
«Перепил, должно быть»,— подумал Степа, прислушиваясь к тому, что делается в доме. На полатях стало жарко, и очень хотелось спуститься вниз, выйти во двор. Незаметно для себя Степа уснул. Ему присни
лось, что вместе с тамбовским помещиком он пробирается, пригибаясь, по узкой темной пещере. Помещик идет впереди со свечой в руке, а он за ним. Свеча мигает и вот-вот потухнет. В пещере душно, а Степа все идет... Когда же они выберутся из мрачной дыры на свет...
Вдруг Степа проснулся. Лицо и шея его были мокры от пота. Он вытер лицо рукавом рубашки и, повернувшись на живот, посмотрел вниз. То, что он увидел, показалось странным. На углу кухонного стола у привернутой ночной лампы сидел помещик и перебирал какие-то бумаги, вытаскивая их из полевой сумки Корнилкина.
«Не сон ли продолжается?» — подумал Степа и ущипнул себя за нос. Между тем помещик чуть прибавил фитиль и впился глазами в одну из бумаг. Быстро прочитав, он начал складывать содержимое сумки обратно. Одну из бумаг он читал особенно внимательно. Затем, привернув лампу, тихонько, по-кошачьи, прошел в горницу.
«Вот так гусь! — подумал Степа. — Хозяйничает в чужой сумке, как в своей». Степе не терпелось обо всем слышанном и виденном рассказать Прибыткову. Ночь, как назло, тянулась медленно. Из горницы доносился храп Корнилкина и свистящее посапывание Крутелева. Потом в голове его все начало мешаться, и он проснулся лишь тогда, когда Домна, став на припечник, дернула его за ногу. Степа быстро оделся и побежал во двор хлопотать по хозяйству.
В горнице опохмелялись. Корнилкин жаловался на боль в голове и вскоре уехал в
волость готовить «операцию по изъятию большевиков».
Проводив Корнилкина, Крутелев пригласил помещика в амбар. Он разложил перед ним изделия кузнецов, надеясь, что тот одобрит. Ожиганову до зарезу надо было повидать Лихолетова, и он решил, воспользовавшись подвернувшимся случаем, побывать в кузнице. Перебирая детали, он забраковал несколько штук и сказал:
— Придется мне самому поговорить с кузнецами. В городе с чертежами намудрили — они не виноваты.
— Съездите, Владимир Александрович, и растолкуйте им. Самому мне некогда, плотину на мельнице укрепляют, боюсь, как бы не снесло. Вода нынче будет большая.
Крутелев крикнул Степу и, когда тот появился перед ним, распорядился:
— Запряжешь гнедуху в легкую кошеву и свезешь барина в кузницу.
«Удастся ли мне поговорить с Прибытко-вым? — думал Степа, выполняя приказание хозяина. — Или придется отложить разговор до вечера». Степе казалось, Прибытков лучше его сумеет разобраться во всем том, что он видел и слышал ночью.
Ожиганов застал кузнецов на месте. Он вежливо подал руку Лихолетову, пытливо посмотрел на Прибыткова и подмигнул Степе, который с плеткой в руке вертелся у наковальни. Жилина в кузнице не было.
— Поговорим о деле, — сказал Ожиганов. — А ты, господин кучер, — с усмешкой обратился он к Степе,— поди-ка в избу и подожди там. Я позову.
Степа обиделся и нехотя вышел на улицу.
— Яс вами, кажется, незнаком, — обратился Ожиганов к Прибыткову, — я тот самый посол из города, о котором вам, вероятно, говорил Лихолетов.
Прибытков бросил растерянный взгляд на Лихолетова, точно ожидая подтверждения слов, только что сказанных помещиком и, заметив на его лице веселую усмешку, пожал руку Ожиганову.
— Прибытков.
Назвав свою фамилию, Ожиганов сказал:
— Вот и хорошо, что мы познакомились. А теперь плотнее прикройте дверь.
Прибытков запер дверь изнутри на задвижку, и кузнецы, сгорая от нетерпения, что им скажет посланец из города, придвинулись к нему.
— Як вам по срочному делу. Собственно у меня два дела. Первое — это я должен сообщить вам о новых деталях нашей работы, и второе — взять в вашей группе одного человека. Могу порадовать вас и поздравить с чрезвычайным событием...
Лихолетов и Прибытков переглянулись.
— ...По инициативе Центрального Комитета партии создан Урало-Сибирский подпольный центр и руководит им товарищ Свердлов.
— Здорово! — прошептал Прибытков.
— Нам удалось установить с ним связь, и вот что мы узнали: в газете «Правда» опубликованы написанные Лениным тезисы Центрального Комитета РКЩб) о мобилизации всех сил и средств на разгром Колчака! Вы понимаете, что это значит! — Ожиганов
потер руки и, понизив голос, продолжал: — Пора и нам здесь, в тылу, начать вооруженную борьбу. Да мы уже и начали. В верховьях Шумиловки появился партизанский отряд. Уездный подпольный центр послал к партизанам Кострова, и думаю, что нам удастся взять руководство отрядом в свои руки.
— Хотел бы я быть на месте Кострова!— воскликнул Лихолетов.
— Терпение, товарищи, терпение! — заметил Ожиганов, понимая настроение кузнецов. — Пока от вашей группы нужен один товарищ. Мы его пошлем к партизанам, и он останется в отряде.
Прибытков назвал фамилии Мазаева и Прошлякова.
— Оба фронтовики?
— Оба.
— Сами решайте, кого лучше. Вот вам пароль и район действия партизан.
Ожиганов назвал то и другое и, собираясь уходить, посоветовал для отвода глаз перековать несколько деталей крутелевского заказа.
Оставшись вдвоем кузнецы обсудили доводы за и против Мазаева и Прошлякова. Прибытков считал, что Мазаев здесь, в Шумиловке, может принести больше пользы, чем Прошляков.
Лихолетов не возражал. После того, как были обсуждены детали поездки, Прибытков заспешил домой и послал Анисью за Прош-ляковым. Вскоре Григорий пришел в кузницу. Узнав, в чем дело, он заметно обрадовался. Ему предложили такой план: дома он
скажет, что его вызывают в волость, а сам пойдет к ночи в условленное место. Его встретит и проводит Прибытков.
11
С наступлением весны работы в кузнице прибавилось, и она легла на плечи одного Лихолетова. Жилин пропадал на пашне. Прибытков тоже часто уезжал в поле. Как-то Лихолетов попросил его хоть на день-два остаться в кузнице.
— Хочу на свет божий посмотреть, да и руки у меня болят, будто кто их дергает.
Иван согласился. Лихолетов решил пожить несколько дней в полевом стане Жилина.
Жилин перепугался. «Уж не случилось ли несчастья?» — подумал он, завидя Лихолетова. А узнав, в чем дело, успокоился. Поздно вечером, укладываясь в полуземлянке спать, он спросил:
— Скажи, Михайло, что у тебя с Фросей?
Жилин, казалось, ничего не замечал вокруг, жил своим внутренним миром, и его вопрос застал Лихолетова врасплох.
— С Фросей? — переспросил он, лихорадочно соображая, что сказать хозяину. «Эх, была не была, скажу как есть».
— Любим мы друг друга, Гаврила Петрович.
— Вон как! — начал петушиться Жилин. — А меня спросили?
— Разве о таких делах спрашивают?
Жилин даже приподнялся на лежанке:
— Спрашивают! Да, кто по-христиански живет, тот родительского благословления
спрашивает. А ты, как я вижу, безбожник, креста на тебе нет.
В голосе Жилина явно чувствовался холодок, и Лихолетов обиделся. Он тоже приподнялся :
— Креста на мне, правда, нет. Но есть люди, которые, может, во сто раз честнее тех, кто крестики на себя нацепил.
Жилин не ответил. Он натянул на плечи старенький тулуп, которым укрывался, когда приходилось ночевать в поле, что-то буркнул и засопел.
Лихолетову не хотелось продолжать неприятный разговор. «Старик, конечно, обижается, самолюбие его задето. Но если бы он знал, как любим мы друг друга!» —думал Михаил, поворачиваясь на бок.
Вдруг Жилин спросил:
— Как ты думаешь, красные вернутся?
Лихолетов удивился. Жилин обычно избегал разговоров, когда речь заходила о политике, и трудно было понять, что он о ней думает. Прежде, чем ответить, Лихолетов подумал: «Ага! Ты беспокоишься за Фросю, значит беспокоишься и за меня. Это хорошо».
— Думаю, вернутся.
— И я так думаю. Народ долго терпеть не будет. Нагайка да пуля, вот что припасено нашему брату. Ты, Михайло, ни в какие истории не впутывайся. Далеко ли до греха. Пока бог миловал. Деревня не город. Тут каждый человек на виду. Сказал не то слово — оно и полетело, и бог весть чьи уши его поймают.
«Знает или догадывается?» — гадал Лихолетов. И хотя беспокойство старика тронуло его, пускаться в объяснения он не стал.
Утром Жилин проснулся первым.
— Ну и проспали же мы с тобой, Михайло! Стыд. Соседи просмеют, — тормоша Лихолетова, сказал хозяин.
Действительно, солнце поднялось уже довольно высоко. Лошади по привычке подошли к колоде и с досадой тыкали мордами в ее пустое дно.
Завтракали молча. После ночной беседы разговор не клеился.
Покормив лошадей овсом, Жилин запряг их в пароконный плуг и, выведя в поле, прошел две борозды, а потом передал плуг Лихолетову.
— Вот так и паши, а я побегу. Обед принесет Фрося.
После работы в кузнице, где постоянно приходилось дышать дымом перегоравшего угля, работа в поле казалась Лихолетову приятной, и он бодро шагал за плугом.
В бледно-голубом небе звенели жаворонки, радуясь теплу, наступившему после холодных дней весны. Земля с жадностью впитывала тепло, и согретый солнцем воздух струился, дрожал, обволакивая дымкой, точно сотканной из паутинок, край горизонта.
Земля была влажной. Приходилось часто выворачивать плуг из борозды и очищать его от липкой земли. Увлекшись работой, Лихолетов и не заметил, как подошло время обеда. Лошади стали чаще останавливаться.
Лихолетов услышал знакомый голос и, оглянувшись, увидел Фросю.
— Ишь, сколько напахал! — крикнула она.
Лихолетов остановил лошадей.
— Разве много?
— Коней-то как упарил! — Фрося по-хозяйски оглядела и лошадей, и вспаханное поле.
— А огрехов-то сколько наделал?! — она нарочно всплеснула руками: —Ну и попадет же тебе от тятеньки за такую пахоту.
— Как умею, — оправдывался Лихолетов.
— Ну ладно, заворачивай, обедать пора.
Лихолетов вывернул из борозды плуг, свалил его на бок и повернул лошадей к стану. Пока он возился с лошадьми и засыпал в колоду овес, Фрося разожгла костер, подвесила котелок со щами, чайник с водой и разложила на старой полинявшей от времени скатерке принесенную из дома снедь.
Умывшись холодной снеговой водой, Лихолетов по привычке долго вытирал грубым шершавым полотенцем лицо и шею, а потом принялся за еду. Фрося украдкой наблюдала, с каким аппетитом Михаил ел. За день он успел немного загореть и посвежеть. «Скажу тятьке, пусть не торопит его в кузню», — решила Фрося. Она давно собиралась поговорить с ним, но все стеснялась. Вдруг он не поймет ее, да еще и посмеется, и она до поры до времени откладывала желанный разговор. Теперь они были одни, и разговор можно было начать. Она вынесла из землянки дерюгу, постелила ее на сухой земле, и, пригласив
Михаила, села рядом с ним, поджав под себя ноги.
— Знаешь что, Мишенька! Вот я тебе верю, знаю, что ты честный, а сама боюсь. Ой, как боюсь! Мне все кажется что-то ты скрываешь от меня...
Когда Фрося заводила такой разговор, Лихолетов всегда настораживался. Вольно или невольно, ему приходилось думать о себе, о товарищах по партийным делам и беспокоиться за то, насколько надежно законспирирована их работа. Фрося замечала эту настороженность и начала думать совсем о другом: уж не разлюбил ли ее Михаил? Так было и на этот раз. Она прижалась к плечу Михаила и почувствовала теплоту его тела.
— Вот если бы мы, — протянула она, боясь сказать последнее слово,— если бы мы поженились! — наконец робко, преодолевая стыд, произнесла она и густо покраснела.
— Знаешь, о чем мы здесь говорили ночью с твоим отцом? О тебе. Я сказал Гавриле Петровичу, что мы любим друг друга.
— Так прямо и сказал? — недоверчиво и испуганно переспросила Фрося.
— Так и сказал.
— А он?
— Назвал меня безбожником, немного поругал, но, по-моему, мешать нам не будет.
— Я тоже так думаю...
Прошляков по поручению партизанского штаба пробрался к Шумиловке. Появиться в селе даже ночью он не рискнул и решил зайти на свою пашню. На его счастье в тот день Клавдия с младшей сестрой Еленой боронили овес, высеянный отцом. Анисим к ночи
ушел в деревню, а Клавдия с Леной остались в поле, где в старом соломенном омете был устроен вместительный шалаш.
Григорий украдкой подошел к остожью, осмотрелся и приподнял дерюгу, которой был прикрыт вход в шалаш. Он услышал мерное дыхание спящих, чиркнул спичкой, присев на корточки. Подождав немного, Григорий тихо кашлянул. Клавдия испуганно проснулась и приглушенно вскрикнула:
— Кто тут?
— Это я, Клава.
— Кто? Гриша, Гришенька! — все еще не веря своей догадке, Клавдия вскочила с постели и, вся дрожа от страха и волнения, бросилась в объятия мужа. В темноте она ощупала его голову, лицо и шею своими теплыми руками и готова была задушить его от счастья.
Оробевший от такой встречи Григорий покорно подчинялся ласкам жены, а она, покрывая его лицо горячими поцелуями, шептала:
— Я все, все знаю... Сама я во всем виновата...
Клавдия по просьбе мужа тут же решила послать Лену за Прибытковым. Проводив сестру, она сказала:
— Ложись спать, а я тебя караулить буду.
Вечером приехал Прибытков и просидел с Прошляковым до полночи, а под утро Григорий ушел. Его приход не остался без следа. Через день на стенах сельской сборни и общественных амбарах, стоявших на площади возле церкви, появились воззвания Военно
революционного партизанского штаба- Несколько листовок пошло по рукам. Партизаны писали: «Товарищи крестьяне и рабочие! Знайте, лишь сплоченной силой мы можем свергнуть ненавистное нам колчаковское правительство, которое имело своей задачей восстановить старое романовское время.
Вооружайтесь! Боритесь за Советскую власть. Доблестная Красная Армия гонит белых на восток. Час освобождения близок. Поможем ей раздавить белогвардейскую гадину!
Товарищи крестьяне и рабочие! Не подчиняйтесь колчаковской власти, не исполняйте приказов Колчака. Дело свободы в наших руках.
Да здравствует Советская власть!
Смерть белогвардейцам!»
Узнав от старосты о появившихся воззваниях, поп Лука, так перепугался, что отменил воскресную службу и велел объявить прихожанам, что его срочно вызвал архиерей.
Около общественных амбаров росла толпа. Кто-то вслух читал воззвание. Старухи, подходившие ради любопытства, крестясь, спешили домой.
— Еще не то будет! — сказал кто-то в толпе.
К амбару подошел дьякон Пантелеймон. Пробежав глазами листовку, он со злостью сорвал ее и кинул себе под ноги.
— Антихристову грамоту читаете! — завопил он. — Бога забыли!
Толпа нехотя разошлась.
Весть о партизанах распространилась
быстрее любой другой новости. Как и всегда в таких случаях, содержание партизанской листовки дополнялось народной молвой, и к концу дня уже говорили, что партизаны взяли соседнее село и к ночи будут в Шумилов-ке.
Не только один поп спрятался в подполье. Староста Батуров удрал в поле, а Федулов, покрепче закрыв ворота, решил не показываться на улицу.
Крутелев, взбешенный бездеятельностью властей, метался по горнице, а потом побежал к дьякону. Он поверил и тому, что попа вызвал архиерей, и тому, что ночью могут нагрянуть партизаны. Как только Крутелев переступил порог дьяконовского дома, перед ним, точно из-под земли, вырос Пантелеймон и, размахивая у самого носа листовкой, крикнул:
— Где ваши корнилкины! Читали это?
Крутелев начал по складам читать воззвание, а дьякон, горячась, кричал:
— До чего распустили народ! Подумайте, среди белого дня и такая пакость! Нет, вы только вообразите себе, Фома Маркелыч! Не сорви я эту чертову грамоту, так она бы и сейчас висела. А наши-то мужички! Читают да радуются. Что же за проклятенький народец нынче стал. — Дьякон говорил так, будто его слушала целая сборня, а Крутелев, вытирая лоб, спросил:
— Правда ли, что батюшку архиерей вызвал?
— Как же! Нужен он архиерею, как крест сатане. От страха в подполье залез. Вот где наш батюшка!
— Неужели! — поразился Крутелев.
А дьякон, не обращая внимания на своего гостя, продолжал возмущаться:
— Ив такое время оставить паству без службы! Я его преосвященству жаловаться буду. Эпитимию на него, эпитимию! — зычно вопил дьякон, потрясая кулаками, словно собираясь обрушить их на голову трусливого Луки.
— Не суетись. Лучше подумаем, что делать будем, — сказал Крутелев, которому шум дьякона начал надоедать.
— Вешать! Всех вешать, вот что! Или мы их, или они нас! Я советую вам, Фома Мар-келыч, пока не поздно, сейчас же ехать в город и вызвать сюда чехов. Расстреляют десяток-другой горлопанов и уймут бунтовщиков.
Дьякон набросал на листке бумаги список этих горлопанов и вручил его Крутелеву.
— К антихристу их, Фома Маркелыч, в самый ад!
Вернувшись к себе, Крутелев решил завтра же ехать в город. Дьякон послал к Кор-нилкину своего работника, но капитана в волости не оказалось. К вечеру в Шумиловку приехал Двоеглазов с двумя милиционерами. Накричав на сельского старосту за допущенные беспорядки, он тут же, боясь оставаться в Шумиловке, укатил со своим воинством обратно.
Еще накануне воскресного дня Мазаев передал Стрекалову просьбу Лихолетова понаблюдать, какое действие окажет история с листовками на духовенство, и поэтому, узнав от старосты, что попа вызвали в волость, Стрекалов зашел перед обедом к дьякону.
Разговор начали о делах на фронте. Дьякон не стесняясь в выражениях, ругал колчаковских генералов, называя их бездарными и чуть ли не изменниками.
— Загубят они Россию-матушку и церковь православную, — гудел он.
Стрекалова мало интересовал этот дьяконовский шум, и он перебил его:
— Кто, по-вашему, листовки расклеил?
— Кто расклеил? Найдем и повесим! — Дьякон сказал эти слова с такой уверенностью, будто от него все зависело. — Вздумали мутить народ православный!
Понизив голос, Пантелеймон рассказал Стрекалову, что Крутелев завтра утром едет в город и будет просить через своего зятя Пыжикова прислать в Шумиловку чехов. Дьякон даже назвал фамилии тех шумилов-ских крикунов, которых следует убрать немедленно.
Стрекалов, стараясь не выдать себя, переспросил дьякона, всех ли бунтовщиков он включил в список, и, получив утвердительный ответ, заметил:
— На первое время, пожалуй, и хватит.
Поутру Крутелев действительно укатил в город. Он попросил Пыжикова связать его с белочешской контрразведкой, а через день он уже сидел в приемной начальника контрразведки.
Тот только что вернулся из Омска и сейчас рассказывал начальнику оперативного отдела о совещании в ставке верховного правителя.
Оглядывая приемную, Крутелев косился на дежурного офицера, который, склонив
шись над столом, перебирал бумаги. Он мысленно повторял слова, с которыми собирался обратиться к начальству, будучи уверен, что все будет так, как он задумал. Наконец его позвали. Войдя в кабинет, Крутелев увидел за столом плотного мужчину в погонах и шагающего по кабинету сухопарого офицера, перетянутого широким ремнем.
— Господин Крутелев? Очень, очень рад, — контрразведчик встал и указал ему на стул.
Крутелев подал чеху аккуратно сложенную бумагу. Тот ее взял, пробежал глазами, взглянул на подпись и, тыча пальцем в бумагу, сказал:
— Большевик! Очень хорошо! Вы настоящий патриот!
Крутелев был польщен похвалой. Он не-замедлил вынуть партизанскую листовку из кармана и положить на стол.
Начальник контрразведки повертел листовку и заговорил с долговязым офицером на своем языке.
— Мы вас очень, очень благодарим! — сказал наконец начальник контрразведки, обращаясь к Крутелеву. — Хорошо! Мои солдаты будут к вам.
Крутелев поклонился:
— Когда прикажете ждать?
— Скоро, очень скоро большевик будет конец. — Чех подал Крутелеву руку, дав понять, что разговор окончен.
12
Наступало время покосов, когда вся деревня устремляется на луга. Там с утра до
вечера, купаясь в росных травах, мелькают в руках девушек и женщин грабли, взметываются на вилах охапки душистого сена; как как грибы, растут копны и стога. Добрая пора! Набирая сил, густые хлеба сулили обильный урожай. Радоваться бы только людям. А им не до этого. Тревога за жизнь, за будущее впилась в людские сердца, как заноза. Говорят, красные войска идут на Сибирь, но кто знает, когда они вступят на Алтай. Кто-то узнал, правда, из листовки, прочитанной в городе, что еще в апреле южная группа Восточного фронта под командованием Михаила Фрунзе перешла в наступление, а в начале июня прославленная чапаевская дивизия ворвалась в Уфу.
Красные войска, как лавина, преодолевая и ломая на своем пути все препятствия, неудержимым потоком двигались на восток.
Точно муравейники весной, начали оживать глубокие тылы. Затаившиеся по заимкам и деревенькам уцелевшие коммунисты, красногвардейцы, люди, бежавшие из колчаковских застенков, собирались в партизанские группы; поднималось на борьбу недовольное сибирское крестьянство. Еще хозяйничали карательные отряды, убивая людей и сжигая села, еще рыскали по деревням, как голодные волки, различные фуражиры и реквизиторы, но былой уверенности у колчаковской власти уже не было.
Не случайно Верховным была объявлена мобилизация в армию казаков и горожан всех возрастов. Крестьянам уже не доверяли. Однако ни помощь иностранных государств, ни мобилизация надежных не укрепили гни
лого режима. Все признаки его агонии были налицо. Колчаковские газеты уже не могли замалчивать отступление белой армии, и Лихолетов, следя за газетами, смог составить себе ясное представление, что делается на фронте и в тылу.
Подпольщики Шумиловки были заняты в последние дни подготовкой группы крестьян для отправки в горы, за которыми, по всем данным, была установлена слежка контрразведкой Корнилкина.
Крутелеву и в голову не могло прийти, что у него на мельнице подпольщики устроили склад оружия, использовав для хранения чердак сторожки, где спал дед Егор. Из этого склада были увезены на щукинскую дачу к леснику несколько винтовочных обрезов и дробовых ружей.
Когда Стрекалов сообщил о списке, с которым Крутелев ездил в город, Лихолетов и Прибытков были удивлены и смущены одновременно. Удивлены потому, что из подпольщиков в список попал только Мазаев. Он последнее время дома не ночевал, скрывался. Стало быть, о действиях кузнецов контрразведка пока ничего не разнюхала. Кузнецам нетрудно было догадаться, зачем к ним в кузницу одно время зачастил плотник Клюкин — человек темный и любитель рюмки. Он пытался заводить разговоры о Колчаке, о Советской власти, а сам часто бывал у Крутелева, и кузнецы через Степу это знали.
В списке оказалось несколько крестьян, которые ничем себя не проявили, и почему ими заинтересовалась контрразведка, понять
было трудно. Видимо, Крутелев и дьякон решили заодно свести и личные счеты.
Затею белых ячейка решила сорвать.
Опасаясь, что контрразведка может опередить события, Лихолетов решил ускорить дело. В Петров день в Шумиловке отмечали престольный праздник. Поднимали иконы, устраивали крестный ход и зазывали духовенство для молебнов на дом. Казалось, все шло гладко. В канун праздника кузнецы хотели раньше обычного закрыть кузницу, но неожиданно в кузнице появился незнакомый человек и назвался посланцем тамбовского помещика. Он передал приказание Ожигано-ва явиться Лихолетову и Прибыткову к утру на Сорокинское болото, сообщил пароль и подробно рассказал, как найти там Ожига-нова. В подтверждение посланец передал Лихолетову записку Ожиганова, в которой говорилась: «Все, что скажет податель сей записки, верно».
— Вот так так! — недоумевал Прибытков, проводив нарочного, который умчался на коне так же быстро, как и появился.
Лихолетов, держа записку Ожиганова, тоже недоумевал, почему нарочный не сказал о причине такого вызова. Подумав, он сказал:
— Плана ломать не будем. На Сорокинское поеду один, а ты проводишь людей. Давай только твердо условимся: после операции ты в Шумиловку сразу не возвращайся, а поезжай в Осиновый лог и там жди меня. Степе накажи, чтоб он проводил нас завтра днем. Кто его знает, что может случиться за
ночь, и возвращаться нам в село без предва* рительной разведки не следует.
После ужина Михаил сказал Фросе, что пойдет спать на сеновал, а сам стал незаметно готовиться к отъезду.
Оседлав коня, Прибытков выехал на щукинскую дачу, когда стемнело. Здесь был назначен сбор крестьян. Первым приехал Стрекалов. Свою работу ему хотелось проверить на месте. В последние дни он переживал тот душевный подъем, когда человек после вынужденного безделья и одиночества вдруг попадает в среду своих единомышленников и ему поручают важное дело. Такое чувство понятно людям, ведущим борьбу по убеждению, а Стрекалов именно и считал себя таким.
Сблизившись с шумиловскими подпольщиками, Стрекалов с большим рвением взялся за дело. Это он ночью расклеил партизанские листовки, доставленные Прошляковым. Это ему удалось войти в доверие к попу и дьякону и выведать их намерения. И вот теперь ему было поручено уговорить крестьян, которых собиралась арестовать контрразведка, бежать в горы, к партизанам.
Подождав мужиков в лесу у щукинской дачи, Стрекалов был уверен, что они не подведут. Было темно. Тучи плотно обложили небо, и начал моросить дождь. Стрекалов стоял под развесистой сосной и ждал.
Первым из темноты леса выскочил Мазаев. Увидев верхового, Стрекалов вышел на дорогу.
— Ну как? — спросил его Мазаев, соскакивая с лошади.
— Будто в порядке.
Мазаев свернул цыгарку, высек огонь и закурил.
— А я вот боюсь и, знаешь, за кого? За Чабина. Уж очень он мужик ненадежный, и я его не могу понять, чем он заслужил внимание контрразведки.
В это время подъехало несколько человек. Не успели они переброситься двумя-тремя фразами, как появился Прибытков.
— Ну, как, товарищи, все ясно?
— Горланили на сходках, вот и влопались! — отозвался кто-то.
— Теперь не время об этом говорить. Скажите спасибо, что от петли нас спасают, — вмешался Мазаев, которому явно хотелось скорее уехать.
Пока крестьяне перекидывались отрывочными фразами, Стрекалов и Прибытков отошли в сторону.
— Ничего не пойму. Что с Чабиным? Он так клялся, так божился, благодарил, а сам не едет, — сказал шопотом Стрекалов.
— Тут одно из двух. Или Чабин струсил, или уже донес. Полагаться на его совесть трудно, и мы, видимо, зря с ним связались.
Прощаясь с товарищами, Прибытков со злостью сказал:
— Я еще подожду. Если Чабин появится, пошлю вдогонку за вами, если донес — застрелю как шелудивую собаку.
— По коням, ребята! — скомандовал Мазаев.
Маленький отряд вытянулся в цепочку и, повернув с дороги, скрылся в темноте ночи.
Прибыткова порывало сейчас же поехать в село и узнать, где Чабин.
«Но что это даст?! Чабин знает мало. С ним говорил Стрекалов. Говорил только о нем. И если его арестуют, то пожива будет не ахти какая... Конечно, чтобы спасти свою шкуру, Чабин выдаст Стрекалова, но он уже будет далеко, отправка удалась, а какие контрмеры предпримут белочехи, предполагать трудно». Так рассуждал Прибытков, все еще не теряя надежды, что Чабин вот-вот вынырнет из темноты. Но Чабин не появлялся. Притихший лес, казалось, издал протяжный вздох, и Иван почувствовал, как этот вздох от зачастившего дождя превратился в сплошной шум...
В то время, когда Прибытков провожал крестьян, а Лихолетов пробирался по вызову Ожиганова в район Сорокинского болота, в Шумиловку нагрянул карательный полуэскадрон белочехов. С отрядом прибыл капитан Корнилкин и начальник милиции Двоеглазов. Выставив патруль на пароме и на противоположном конце села, белочехи обосновались в сельской сборне. Были вызваны староста Батуров, Крутелев и дьякон.
Когда Крутелев впопыхах перевалился своим грузным телом через порог сборни, сидевший за столом под ярко горевшей лампой Корнилкин что-то шепнул чешскому офицеру и тот, приподнимаясь, сказал:
— Вот мы и прибыли, господин Крутелев!
Лицо чеха показалось Крутелеву знакомым, и он вспомнил, что видел этого долго
вязого офицера в штабе белогвардейской контрразведки. Фома Маркелыч косо посмотрел на часовых у двери и опустился на лавку.
Запыхавшись, в сборню явились Батуров и дьякон.
— Это наш староста, — начал было представлять их Корнилкин.
Батуров протянул чеху руку, но тот даже не пошевелился. Дьякон, переминаясь на длинных ногах, мял пальцами поля шляпы.
— Надеемся, вы нам поможете, господа! — обратился ко всем троим чех.
— Рады служить Верховному правителю! — бухнул дьякон, вытягиваясь по-военному.
Чех встал из-за стола и, придерживая в руках длинную саблю в металлических ножнах, важно, точно перед ним стояла целая рота, прошелся по сборне. Потом, не торопясь, подозвал часового и отдал ему какое-то приказание на своем языке. Тот скрылся за дверью и через минуту в сборню влетел кругломордый вахмистр. Обращаясь к нему, офицер, тыча Батурова пальцем в грудь, сказал:
— Ты пойдешь мой солдат за большевик...
Офицер передал вахмистру свернутый вдвое лист бумаги, и тот, попросив Батурова пройти вперед, вышел за ним из сборни,
— Может быть, господа офицеры хотят перекусить? Прошу ко мне, — вежливо предложил Крутелев.
— Мы не прочь!
Дьякон, сославшись на завтрашний престольный праздник и предстоящую службу, отказался от заманчивой трапезы, и его отпустили.
Пока гости бражничали у Крутелева, чешский вахмистр вместе с Двоеглазовым, старостой и милиционером рыскали по селу, разыскивая людей по списку Крутелева и дьякона. Но, увы! Схватили одного Чабина.
Вахмистр, все еще не соображая в чем дело, ринулся докладывать своему начальнику. Он влетел в горницу, где пировало начальство, и, заикаясь и путаясь, доложил о результатах операции.
Чешский офицер побледнел от злости и так стукнул кулаком по столу, что на пол полетели стаканы.
— Где большевик?! — кричал он, топая ногами.
Крутелева словно хватили по голове. Он сразу как-то обмяк, не зная, что сказать в свое оправдание. Вся компания выскочила во двор и помчалась к сборне.
— Ничего не понимаю, ничего! — растерянно бормотал Крутелев, ехавший с Корнил-киным в тарантасе.
— Тут и понимать нечего, убежали к партизанам — и с концом! — как бы торжествуя, ответил Корнилкин. — Вот только кто их предупредил?
Капитан негодовал: как это его, Корнил-кина, смел обойти Крутелев, не спросясь сунулся с доносом к чехам. А те тоже хороши! Затеяли операцию без подготовки, без предупреждения. Кто отвечает за вверенный ему район? Он или чехи?
Корнилкин, теребя усы, бросал злобный взгляд то на Крутелева, то на прибежавшего в сборню дьякона.
— Тут, господа, что-то не то... Нас, отец дьякон, обошли, — виновато проговорил Кру-телев, как будто жалуясь на тех, кто обошел, не спросив разрешения.
— Ясно, — сказал Корнилкин. — Убежали к партизанам, попробуй найди их...
— Партизан, партизан! Что партизан?— Офицер топнул и бесцеременно плюнул почти к самым ногам Крутелева.
— Сейчас мы выясним, — успокаивая расстроившегося офицера, сказал Корнилкин. — Как его фамилия? — указывая на Чабина, спросил он Батурова. Староста, желая показать свою услужливость и тем хоть чуть оправдать себя, назвал не только фамилию, но и имя единственного арестованного.
— Ну-ка, подойди сюда, — прорычал Корнилкин.
Чабин подошел к столу.
— А ты почему не убежал?
— Я ни в чем не виноват, ваше благородие, — заявил Чабин, у которого от страха стучали зубы.
Капитан подошел к Чабину и ударил его кулаком в подбородок. Чабин пошатнулся и, приседая на пол, заголосил:
— Я все расскажу, все... Только не бейте.
— Хорошо. Вы пока выйдите, — обратился чех к Крутелеву и старосте.
Офицер растегнул полевую сумку, вытащил бумаги и сел за стол. Корнилкин поднял за шиворот Чабина и поставил его на ноги.
— Большевик?
— Нет, я христианин, — дрожащими руками Чабин растегнул ворот рубахи и показал медный крест.
Чех брезгливо скривил губы:
— Ха, какой хитрый!
— Ты вот что, говори правду, или мы сейчас тебя пристрелим. — Корнилкин, как бы играя, подбросил на раскрытой ладони наган. Чабин попятился назад и повалился на лавку.
— Встань, сволочь! — заорал Корнилкин.
— Жить хочешь, свинья? — чех встал и подошел к арестованному. — Молчишь? Ага, жить не хочешь. Стреляй, капитан!
Чабин упал на колени и слезливым голосом завопил:
— Стрекалов, это он, он подбивал меня бежать к партизанам...
— Кто подбивал? Стрекалов? — недоуменно переспросил Корнилкин и, обращаясь к чеху, предложил: — Придется прервать, коллега, допрос этого субъекта и арестовать Стрекалова.
Чабина отвели в каталажку, а Корнилкин взял двух милиционеров и отправился сам с ними за Стрекаловым.
Вернувшись не солоно хлебавши, капитан, подозревая, что староста Батуров действовал заодно со Стрекаловым, приказал арестовать Батурова. Крутелев выпучил глаза, словно его ударили по голове, а Батуров сразу обмяк.
— Что вы, что вы, ваше высокоблагородие, как можно! — взмолился староста.
— Молчать! — рявкнул капцтан.
Батурова выволокли в сени и заперли вместе с Чабиным.
Корнилкин многозначительно взглянул на Крутелева, который все еще не мог опомниться от неожиданного ареста Батурова и стоял у стены сам не свой.
— Кого назначим старостой?
— Думаю, Хрульков подойдет, — чуть помедлив, ответил Крутелев, и Корнилкин тут же послал милиционера за Хрульковым.
Выслав из сборни лишних солдат и милиционеров, Корнилкин решил утереть чехам нос.
— Вы меня извините, господа, но так опрометчиво не действуют...
После взаимных упреков каратели сошлись на одном: уезжать из Шумиловки с пустыми руками не следует. Корнилкин предложил арестовать вместо убежавших других, в том числе обоих кузнецов. Чешский офицер в знак благодарности пожал руку капитану и снисходительно похлопал Крутелева по плечу.
На колокольне зазвонили к заутрене. В церковь потянулись прихожане. Но не все еще знали, что в селе орудует карательный отряд.
В сборню начали приводить новые жертвы. Вместо кузнецов чехи прихватили Жилина. На него сразу, как зверь на добычу, бросился Корнилкин.
— Где твои кузнецы? Большевиков пригрел, гадина! Мы твою кузницу с землей сравняем, а тебя повесим!
Жилин, щуря подслеповатые глаза, держался спокойно.
— Меня все село знает. А они сами за себя пусть ответ держат.
— Я чешский комэндант! Хочу — стрелять, хочу — миловать! Вы большевик! Сознайтесь, лучше будет!
— Мне не в чем сознаваться, я весь перед вами и богом, — Жилин говорил громко, не торопясь.
Офицер подошел к кузнецу, замахнулся для удара, но не ударил, а дернул за бороду.
— Ты сознаешься или нет? — опять вступился Корнилкин. — Где твои кузнецы?
— Уехали куда-то.
— Уехали! И ты не знаешь куда? Нет, ты нам скажешь. А ну-ка, всыпать ему!
Два карателя скрутили руки Жилину. Тяжело дыша, он молчал.
— Будешь говорить? — спросил Корнилкин.
— Я все сказал...
— Взять! — скомандовал чех.
Жилина били шомполами, в бессознательном состоянии его бросили к порогу сборни.
Степа, вернувшись с пашни, побежал к матери, но ее дома не было. Он подумал, что мать ушла в церковь, и решил наведать Анисью. Заметив солдат у ворот, Степа обогнул усадьбу и, перебравшись огородами во двор, увидел на двери избы замок. Он повернулся было обратно, но как раз в это время услышал из-за амбара голос матери. Степа подбежал к ней.
— Анисья у своих родных. Беги и скажи ей, чтоб домой не ходила, а то ее уведут, — шептала мать.
Степа так и сделал. Анисья попросила его узнать, что делается у Жилиных. Около усадьбы Жилиных дежурили двое верховых. Степа свернул в переулок и задами добрался до жилинской усадьбы. Его встретила заплаканная Фрося.
— А их поймали? — испуганно спросила она.
— Нет. Я недавно был у них. Они у родника... Я про чехов им сказал.
— Степанька, милый, — Фрося громко заплакала, — тятьку увели каратели... Что с ним будет? Поди к сборне, может, узнаешь хоть что-нибудь...
По улице гарцевали патрули. Из сборни доносились крики и ругань. Повертевшись около ворот, Степа побежал к Крутелевым. Дома никого не было. Не долго думая, Степа кинулся в конюшню, взнуздал серого иноходца и опять махнул к роднику.
Когда Степа, путаясь от волнения и быстрой езды, рассказал, что каратели увели Жилина и ищут его помощников, Прибытков побледнел.
— А как Анисья? — спросил он.
— Анисья прячется у родных. У вашей избы дежурят солдаты.
— Так... Ясно, — в глубокой задумчивости проговорил Прибытков.
— Ты у Жилиных был? — в свою очередь спросил Лихолетов, волнуясь.
— Был.
— Фрося дома?
— Дома. Она меня посылала к сбопне узнать, что с ее тятькой. А там чехи. Я близко подойти побоялся.
— А ты не слышал, сколько народу арестовано?
— Должно быть, много. В сборне шум, ругаются.
— А Крутелев где?
— Дом на замке. Может, к обедне ушел.
— Тамбовский помещик не приезжал?
— Не видел.
— Катай, Степа, обратно. А мы снова подождем. Найди Сумина. Скажи ему, где мы. Побывай у Анисьи и Фроси. Пусть не беспокоятся о нас. Мы живыми в руки не дадимся.
Степа посмотрел на Лихолетова.
— К партизанам убежите? — таинственно спросил он.
— Там видно будет.
— Ты, Степа, смелее действуй! — подбадривал Прибытков. — Не бойся!
— Я и так не боюсь.
— Молодец ты у нас! — Прибытков прижал к себе голову Степы и добавил: — Ты большое дело делаешь. Потом все поймешь. Давай, жарь в Шумиловку.
Оставшись одни, Прибытков и Лихолетов долго сидели молча, наконец Лихолетов проговорил :
— Беспокоит меня Жилин. Если его убьют, то это останется на нашей совести.
— От Жилина они много не получат. Мужик он честный.
— Так-то оно так, да жаль старика. Изуродуют или совсем прибьют.
— Что ж поделаешь.
— Мы с тобой, Михайло, теперь похожи
на командиров без солдат. Такого оборота дел я не ожидал.
Прибытков свернул папиросу, высек огонь и затянулся.
— Да... Мышеловка. Чем все это кончится?
— Восстанием это должно кончиться! Такой момент мы упустить не имеем права. Мы должны поднять народ. — Походило, что Лихолетов говорил это не только для того, чтобы убедить Ивана, но и для того, чтобы проверить правильность мысли.
Прибытков сел на траву, поднял сухую ветку, сломал ее.
— А так не кончится?
— Нет, так не может кончиться.
— А если нам поехать в деревню?
— Зачем? Добровольно в руки карате-лей? Ну и расстреляют публично да еще сожгут полдеревни. Так ведь было в Красильникове...
В Шумиловке же тем часом разыгрывалась кровавая трагедия. Каратели оцепили площадь, и как только народ повалил из церкви, они начали теснить толпу к страховым амбарам, расположенным на другой стороне площади.
Двоеглазов с милиционерами вел арестованных мужиков. Их подвели к среднему амбару и поставили к стене. Десять карате-лей спешились, сняли карабины и выстрой* лись шеренгой шагах в пятнадцати от арестованных.
Толпа зашумела, раздались крики, плач, ругань. Жена арестованного Нефеда Опарина бросилась к мужу. Ее схватили милицио
неры и потащили обратно. Она сопротивлялась, расцарапала Двоеглазову лицо; женщину сбили прикладом в спину.
— Антихристы! Сволочи! Разбойники продажные! — неслось из толпы.
Чешский офицер, выхватив саблю, заорал:
— Я, чешский комэндант, приказывай!..
Толпа на минуту притихла.
— ...Выдай всех большевик! Кто здесь большевик? — он протянул в сторону арестованных руку в белой перчатке.
Из толпы кто-то швырнул камень. Лошадь, на которой сидел офицер, шарахнулась в сторону. Камень пролетел мимо. Офицер скомандовал выстроенной шеренге солдат и махнул шапкой. Раздался залп...
Толпу разогнали плетками, прикладами и стрельбой в воздух. Каратели торопились. Погрузив убитых на телегу, они двинулись к парому.
Как только чехи тронулись из села, мужики начали собираться группами. Сумин послал Степу с запиской к Лихолетову, а сам, захватив обрез и оседлав коня, выехал на улицу. Он мчался по ней и, размахивая обрезом, кричал:
— За оружие! Бить их гадов!
К нему присоединились Дудин, Занадворов и Коноплев с охотничьими берданками. У сборни они остановились. Узнав, что Двоеглазов пирует у Крутелева, Сумин предложил арестовать их. Но в это время из-за поворота улицы выскочили на взмыленных лошадях Лихолетов и Прибытков.
— За нами, ребята! — крикнул Лихолетов, и все кинулись на площадь. У церковной ограды Прибытков соскочил с лошади и, вцепившись в веревку, протянутую к колоколу, ударил в набат. Частые удары набата тревожно метались над селом. Народ сбегался на площадь, толпа росла.
Откуда-то вынырнул дьякон. Он попытался выхватить веревку из рук Прибыткова, но его сбили с ног. Дьякон встал и, дико озираясь, взмолился:
— Христом богом прошу — разойдитесь!
Его окружили.
— Просишь, божья тварь! А где ты был, когда народ православный расстреливали?— наступал на дьякона Дудин.
— Бей его! — раздался чей-то пронзительный голос.
Дьякон, расталкивая мужиков, ринулся наутек, но кто-то ударил его колом.
Лихолетов махнул рукой Прибыткову, и колокол смолк. Стало вдруг необычайно тихо. Лихолетов, приподнявшись в седле, крикнул:
— Товарищи! — это отчетливо произнесенное слово как будто подняло и всколыхнуло толпу. — Красная Армия гонит белых на восток. На выручку к нам идут партизанские силы Алтая. Поднимемся и мы. Возьмем оружие в руки. За народную советскую власть, власть рабочих и крестьян!
Голос Лихолетова утонул в возгласах и крике «ура». Степа тоже кричал, и ему вдруг стало необыкновенно радостно и легко от этого мощного голоса собравшихся.
На площадь прибежала Анисья. Она принесла красное знамя и передала Ивану. Прибытков взмахнул им, и оно, как выпущенная из рук птица, вспорхнуло и затрепетало над толпой.
— Ура! Ура! — гремела площадь.
Когда волнение несколько улеглось, Лихолетов заговорил снова:
— Товарищи! Мы должны организоваться по-боевому. Все, кто способен носить оружие, все, кто за советскую власть, идите к сборне...
— К сборне! К сборне! — подхватила разноголосая толпа и хлынула через площадь.
На крыльцо вывели окровавленного Жилина. Фрося метнулась к нему. Она обнимала его дрожащие колени и целовала руки.
— Крутелева сюда!
— Сюда его, собаку! — неслось из толпы.
Но о Крутелеве еще раньше позаботился Сумин. Когда толпа хлынула к сборне, он с группой мужиков кинулся к крутелевской усадьбе.
Крутелев пировал с начальником милиции Двоеглазовым. Услышав набат, он подумал, что в селе пожар, но прибежавший к нему плотник Крючков, еще не переступив порога горницы, запинаясь от страха, доложил:
— Партизаны! Отца Пантелеймона, кажись, ухлопали...
Двоеглазов, едва не опрокинув стол, подлетел к Крючкову.
— Где партизаны?
— Весь народ на площади. Бунтуют, бегите скорее! — лепетал плотник.
Двоеглазов, у которого страх сразу вышиб весь хмель, заметался по горнице, хватая свои пожитки. Выскочив на крыльцо, он свистом вызывал милиционеров, но их и след простыл. Они укатили при первых звуках набата. Крутелев тоже выбежал во двор. По улице скакали верховые. Услышав конский топот, Крутелев хотел скрыться в бане, но только он метнулся к ней, в калитку ворвался Сумин с мужиками. Двоеглазов трясущейся рукой пытался выдернуть наган из кобуры, но было поздно.
Увидев Крутелева и Двоеглазова, окруженных мужиками, Коноплев выбежал из толпы. Подскочив к Двоеглазову, он выхватил шашку, которую впопыхах забыли снять с того, и, размахнувшись, со всей силой рубанул Крутелева по плечу. Крутелев упал.
— Кровопивец! Белая сволочь! — кричал Коноплев. Он еще раз ударил Крутелева шашкой по голове.
Кто-то спросил:
— Разве можно без суда?
— Вот наш суд! — и длинный кол просвистел над головой Двоеглазова.
Все это произошло в одно мгновение. Трупы подобрали только вечером и закопали в глинистом овраге.
Лихолетов организовал штаб и возглавил его. На дороги и переправу были высланы заставы. Проводилась запись в партизанский отряд. Собиралось оружие. Поздно вечером в сборню привели задержанного заставой Ожи-
ганова. Его конвоировал сам Дудин. Проталкивая Ожиганова к столу, Дудин шумел:
— Дорогу, товарищи! Именитого барина веду. За невестой, должно быть, пожаловал!
В сборне засмеялись. Не удержался от смеха и Лихолетов, встретившись с Ожига-новым в столь необыкновенной обстановке.
Дудин заслужил похвалу за поимку барина; пожимая ему крепко руку, повеселевший Лихолетов сказал:
— Сейчас мы допросим этого господина, — и он подчеркнуто вежливо попросил Ожиганова пройти в комнату старосты. Прибытков тотчас последовал за ним.
Кузнецы наперебой рассказали Ожигано-ву, как началось восстание. Лицо Ожиганова сразу приняло озабоченный вид, и он торопливо заговорил:
— В Чернушку и на стекольный завод надо немедленно послать самых надежных нарочных. В Чернушку дам наказ выслать разведку на пристань и узнать, что собираются предпринять белые, а стекольщикам — помочь оружием. Имейте в виду: белые не станут сидеть сложа руки, они попытаются задушить восстание в зародыше.
Пока Прибытков подбирал нарочных, Ожиганов писал письма на стекольный завод и в Чернушку и продиктовал Лихолетову текст воззвания. В нем говорилось:
«Мы, крестьяне села Шумиловки, восстали за свои права, против захватнического колчаковского правительства, против расстрелов, плетей и шомполов.
В своей борьбе мы не одиноки. На Алтае действуют крупные партизанские силы, и они
поддержат нас. Красная Армия вступила на территорию Сибири и скоро прибудет к нам. Мы все, как один, во имя нашей справедливости, взялись за оружие.
Товарищи крестьяне! Поднимайтесь на открытую борьбу и свергайте ненавистную колчаковскую власть! Восстанавливайте власть Советов! Создавайте революционные комитеты, объединяйтесь в партизанские отряды! Мы ждем вашей братской поддержки. Смерть Колчаку! Да здравствует Советская власть в Сибири!
Революционный комитет и партизанский штаб Шумиловки.»
Прибытков засадил Студенкова размножать воззвание, дав ему в помощники подвернувшегося Степу. А через час в соседние села поскакали нарочные, разнося весть о народном восстании.
Мужики притащили в сборню Батурова. Его поймали уже за селом.
— Ну, как дела, староста? — и непонятно было, шутит или нет Сумин.
— Прошу прощения Христом богом. Я теперь не староста. Не виноват!
— Знаем, в чем ты виноват, белогвардейский слуга, — крикнул Прибытков.
К Батурову подскочил Дудин.
— Брюхо ему выпустить, вот что! Кто на сходках больше всех орал за белогвардейскую власть? Кто?
— Простите, православные... — умолял Батуров.
— Тут тебе не церковь, — сказал Коноплев. — Ишь, какой православный выискал
ся.«« Прошка, ткни ему в пузо! Хотя подожди: вони много будет...
В сборне раздался смех.
— Товарищи! — вмешался Лихолетов. — Расправиться с ним мы еще успеем. Запереть его сейчас.
Не успели отправить Батурова в каталажку, как в дверь втолкнули купчиху Хлю-пину.
— В хлеву нашли, — доложил Сумин. — В обнимку со свиньями изволила отдыхать,..
— Толстозадая!..
Купчиха озиралась и что-то шептала. К столу подошел Агафон Занадворов и, поставив перед Лихолетовым большой ящик, сказал:
— Полюбуйтесь!
Ящик был наполнен драгоценностями, червонцами.
— В подполье нашли. Там у нее железный ящик стоит. Мы его ломиком отперли.
— У ней губа не дура, а язык не лопатка — знает, что сладко!
Лихолетов посоветовался с Прибытковым и приказал:
— В каталажку ее.
— Пусть там поспит с Батуровым, — сострил Сумин.
Все снова засмеялись. Когда увели Хлю-пину, Лихолетов обратился к находившимся в сборне:
— Товарищи! Приказываю прекратить самовольные аресты и обыски. Имущество может быть конфисковано только по распоряжению революционного комитета, а арестовывать по приказу нашего штаба. Ясно?
— Ясно! Ясно! — раздались голоса.
— Оно, конечно... Закон — теперь мы, — добавил Занадворов.
— За всякое мародерство, грабеж, насилие — расстрел. Имейте это в виду!
— Железная дисциплина — прежде всего, товарищи! — поддержал Прибытков.
— Этот приказ прошу передать всем, — закончил Лихолетов. — А утром мы его обнародуем от имени ревкома и штаба.
Всю ночь в сборне был народ. Сумин записывал желающих в партизанский отряд, выяснял, какое у кого есть оружие. Фрося, Клавдия и Студенков переписывали воззвание. По улицам проходили патрули, около каталажки менялись часовые. У сельского ревкома развевалось по ветру красное знамя губернского Совета.
Дудин выехал на паромную переправу с приказом никого без разрешения штаба ни в Шумиловку, ни из Шумиловки не пропускать.
Ожиганов на рассвете под усиленным конвоем, как ярый беляк, был отправлен в Ушкино, где находился главный партизанский штаб. Перед отъездом он наказал Лихолетову выставить засаду в лес по дороге на Чернушку, откуда возможно появление белых. Засада была послана; ей командовал Сумин.
— Смотрите в оба, чуть что — немедленно сообщай. А к полдню я приеду сам, — наставлял Лихолетов.
Степа Грачев ушел из штаба, когда на дворе было уже совсем светло. Он забежал к Анисье проведать мать. Анисья пекла
оладьи и собиралась нести завтрак Прибыт-кову. Степа, уплетая горячие оладьи, торопливо рассказывал, что было в штабе. Анисья и мать часто перебивали его вопросами. Спустя полчаса он разгуливал по крутелевской усадьбе, опустевшей и неприютной. Только в конюшне тревожно ржал вороной жеребец, которого мужики побоялись вывести. Степа по-хозяйски смело подошел к нему и, погладив морду, проговорил:
— Теперь я твой хозяин! Понял!
Вороной беспокойно скреб пол ногой, Степа из амбара принес добрых полпуда овса и высыпал в колоду.
В избе Степу встретила Домна. Растрепанная и заплаканная, она бросилась к нему, обрадованная появлением человека.
— Степанька, куда они девали тятьку? — голосила Домна.
— Как куда? В овраг отвезли и закопали.
— В овраг! Без попа! Как безбожника какого-нибудь... Сколько я ему говорила?
— Плохой он у тебя был. Зверь, а не человек. Мне его нисколько не жалко.
— Да ведь тебе-то он чужой, а мне отец родной, — всхлипывала Домна.
— Ну, да я знаю. А ты все-таки не плачь. — Боюсь я, Степа... И меня убьют.
— Тебя-то? Никто и не подумает. И ты совсем не виновата. Не бойся! А отца твоего за дело шибанули,— объяснял Степа с такой уверенностью, как будто все, что делалось в эти дни, вершилось по его воле.
— Что я теперь буду делать? Куда пой
ду? — растягивая слова, снова заголосила Домна.
Степе надоело слушать вой Домны, надоело уговоривать ее, и он ушел. По дороге завернул к Жилиным. В кузнице стучали молотки. Мужики ковали пики, точили ножи, чинили ружья. Радостно встревоженная, по двору хлопотливо бегала Фрося. Увидев Степу, она остановилась и, улыбнувшись, спросила:
— Давно из сборни?
— Нет...
— Как там наши мужики?
— Командуют...
— Что-то будет, Степа?
— Новая власть будет!
— Я не про то... Продержатся ли мужи-ки-то?
— А как же? Обязательно продержатся. Подмога придет! — и Степа рассказал Фросе обо всем, что он видел и что слышал в штабе прошлой ночью.
Около сборни целый день толпился народ. На картузах и войлочных шляпах партизан появились красные ленты.
Положение продолжало оставаться тревожным. Из Чернушки Лихолетов получил пакет, а к вечеру обещанную подмогу: человек двадцать вооруженных крестьян во главе с членом ячейки Карповым. Прибывшим устроили восторженную встречу. Настроение поднялось.
Рабочие стекольного завода прислали два десятка исправных винтовок, доставил их мужик в возу сена.
Штаб отправил подкрепление засаде.
Лихолетов знал, что в волостном центре белых нет, если не считать нескольких милиционеров. Карателей можно было ожидать с Кудеевской пристани. И он не ошибся. Из Чернушки передали, что там с парохода высадилась пехота.
— Если ночью мы не получим никаких вестей от Ожиганова, придется встречать гостей своими силами, — сказал Лихолетов Прибыткову.
— А, может быть, уйдем в горы?
— Нет, это не годится. Отступление — враг восстания!
— Будь у нас винтовок в достатке и хотя бы один пулемет, — сокрушался Прибытков.
— Подожди, а на нашей стороне внезапность! Сколько они выгрузили пехоты? — размышлял вслух Лихолетов. — Если полбатальона, то это около двухсот человек.
— И все с оружием...
— Ясно, что с оружием! А ты помнишь, Иван, как наш взвод разгромил целую роту немцев около местечка Миры? Так, кажется, оно называлось?
— Помню.
— Вот это и называется внезапностью. А потом еще одно.
— Все это так, но у нас тридцать винтовок да несколько обрезов.
— И полторы сотни рук, не забывай! И вот на что расчет: белые ночью не будут атаковать нас. Их надо ждать на рассвете. Двигаться они будут колонной...
— С боевым охранением,— вставил Прибытков.
— Не без него! Боевое охранение надо будет пропустить. Ты вот что скажи: на противоположной стороне дороги, у березовых перелесков есть ложбина?
— Есть.
— Значит, нашу засаду придется разделить. Она должна ударить по колонне с двух сторон.
— А если белые будут ехать на подводах?
— Это еще лучше. Понял ты, что я замыслил?
— Понял.
— Я поеду в засаду. Силы надо расставить. Ты оставайся здесь.
— А что получится, если белые проверят лес? — заметил Прибытков.
— Пусть. У нас есть возможность отойти... Ну, ладно. Проверяй чаще паром и держи людей в готовности. Ясно?
— Ясно.
Лихолетов выехал в расположение засады.
13
Ожиганова доставили в партизанский штаб к вечеру. Отрапортовав дежурному о доставленном, Коноплев просил доложить командиру.
Ожиганова со связанными руками ввели в комнату командира партизанских сил Теребилова. Не успел дежурный доложить, в
чем дело, как к Ожиганову с объятиями бросился Костров.
— Развяжи сначала руки, а потом обнимай, — сказал, улыбнувшись, Ожиганов.
Пока Костров раскручивал веревку, Теребилов и сопровождавшие Ожиганова партизаны стояли в полном недоумении.
— Ну, вот теперь я тебя могу обнять, Федя! — с волнением проговорил Ожиганов.
Ничего не поняв в происходящем, партизаны вышли.
— Прошу знакомиться, товарищи. Это — Ожиганов, — обращаясь к Теребилову, сказал Костров.
— Ожиганов! — глаза Теребилова как-то округлились от удивления. — Вот вы, оказывается, какой! — и он крепко стиснул руку товарища.
— Какими судьбами?! С поручением?
Перед Ожигановым стоял высокий плечистый человек. От взгляда опытного подпольщика не ускользнули и быстрые сероватые глаза, и широкий хрящеватый нос с тонкими ноздрями, и высокий лоб с седеющими жидкими волосами.
— В Шумиловке восстание, — начал Ожиганов.
— Восстание?! Ай да шумиловцы! Рассказывайте по порядку, — заторопился Теребилов и, пройдя за стол, развернул карту. Ожиганов, растирая руки, онемевшие от веревок, сел напротив; рядом с ним стоял, слегка склонившись, Костров.
— Восстание вспыхнуло почти стихийно. Нагрянули чехи и учинили публичный расстрел...
Передав подробности начала восстания, он предложил как можно быстрее послать в Шумиловку подкрепление.
— Это несколько расстраивает наши планы, — всматриваясь в лицо Ожиганова, заговорил Теребилов, но заметив, как что-то шевельнулось в его глазах, заключил: — Однако помощь мы окажем.
Помолчали.
— Сколько сабель потребуется шумилов-цам? — спросил Теребилов.
— Полагаю, триста.
— Триста? — и чуть подумав добавил : — Мы можем послать такое количество при условии, если восстание не ограничится Шумиловкой.
Ожиганов рассказал о мерах, предпринятых уездным бюро к организации восстаний в уезде.
— Я вас позже познакомлю с нашим оперативным планом, а теперь, — Теребилов обратился к Кострову, — нам нужно решить, кого мы пошлем в Шумиловку...
— Лучше всего отряд Громилова, — ответил Костров.
— Громилова? Фамилия подходящая, — с улыбкой заметил Ожиганов.
— Да, это один из лучших командиров. Попросите его сюда, Федор Иванович.
Костров вышел.
— Важно, чтобы отряд выступил сегодня же, — Ожиганов сделал ударение на последних словах.
Теребилов снова обратился к карте.
— К утру будут в Шумиловке. А откуда, вы полагаете, можно ожидать белых?
— В том районе до последних дней регулярных частей не было, но их надо ожидать с Оби, — Ожиганов указал на карте, откуда возможно появление белых.
— Данные нашей разведки сходятся с вашим заключением, — просматривая донесения, сказал Теребилов.
— Они имеют возможность подбросить войска по воде, — Теребилов затупившимся карандашом вел по извилистой голубоватой линии.
Ожиганов только сейчас окинул взглядом комнату, в которой пробыл около часа. Простая чистая крестьянская горница с большой божницей в правом углу; рядом, должно быть, еще горенка: туда ведет вот эта прикрытая дверь. Совсем недавно здесь жила крестьянская семья. Теребилов, оторвавшись от карты, заметил, с каким любопытством Ожиганов рассматривал обстановку.
— Мы здесь недолго... Дня через четыре снимемся, — проговорил он.
В передней избе послышался шум, и в резко распахнутую дверь влетел рослый партизан в зеленом френче.
— Отряд Новикова разгромил белых у деревни Щелкиной, — отрапортовал он. — Захвачено девяносто человек и много оружия...
Партизан был очень доволен своей осведомленностью, потому что она помогла ему обогнать донесение, пакет, с которым он сейчас передавал главному командиру. Теребилов принял и тут же разорвал пакет. Быстро пробежав содержание написанного, подтвер
дившего устное сообщение партизана, он объяснил Ожиганову:
— Пытаемся перерезать тракт, но белые усиленно охраняют его и нажимают на нас с юго-запада.
— Если вам удастся оседлать тракт, то это будет большая удача, — сказал Ожиганов.
— Доложи о подробностях начальнику штаба, — приказал Теребилов партизану и, припав к карте, показал Ожиганову районы, где белые сосредоточили большие силы.
— Мы понимаем, что если Красная Армия выйдет в район Ново-Николаевска, у белых останется один выход: бежать в Монголию, — сказал Теребилов. — К сожалению, в районе тракта почти нет партизанского движения, а у нас не хватает сил закрепиться.
Разговор был прерван приходом Громилова и Кострова.
— Товарищ Громилов, предстоит сложная задача: ночью быть в Шумиловке и закрепиться там до прихода главных сил. — Усадив рядом с собой Громилова, Теребилов показал на карте маршрут и подробно изложил сущность предстоящего дела.
Поглядывая на Громилова, Ожиганов заметил, с каким напряжением тот слушает обращенные к нему слова. Во всей его фигуре чувствовалась решимость выполнить задачу так, как ее ставит командир. А когда Теребилов встал и медленно пошел к дверям рядом с Громиловым, напутствуя его, Ожиганову особенно резко бросилась в глаза контрастность их фигур. Рядом с высоким и туч-
ним Теребиловым шел маленький, точно игрушечный, человек, к которому никак не подходила грозная фамилия.
— Старайтесь попасть в Шумиловку до рассвета. Будет хуже, если придется с ходу начать бой! — сказал по-отцовски внушительно Теребилов.
— Постараемся, товарищ командир, — ответил Громилов, пожимая ему руку.
Теребилов поручил Кострову все остальные вопросы, связанные с продвижением отряда в Шумиловку, согласовать с начальником штаба. Когда Теребилов и Ожиганов остались вдвоем, завязалась новая беседа.
— Вы отсюда снова в Шумиловку? — спросил Теребилов.
— Нет, у меня другой маршрут...
— Какой?
— Я должен попытаться поднять восстание в соседних с Шумиловкой селах.
В конце беседы Ожиганов попросил Теребилова дать ему надежного нарочного для посылки в город с донесением.
— Он со мной доедет до Чернушки, а там в город, — добавил Ожиганов.
Теребилов приказал дежурному вызвать Прошлякова.
— Прошляков? Он из Шумиловки? — спросил Ожиганов.
— Знаете?
— Лично не знаю, но кто он такой, знаю.
— Лучший связист у нас...
Прошляков, увидев тамбовского помещика, остолбенел. Он никак не мог уразуметь то, что увидел: мирно беседуют помещик и командир, люди, одного из которых он нена
видел всей душой, а волю другого уже привычно выполнял последнее время, считая это своей обязанностью.
Теребилову, понявшему мысли Прошля-кова, пришлось объяснить, в чем дело.
— Так вот оно что! — протянул Прошля-ков. — Теперь понятно.
— Когда думаете ехать? — обратился Теребилов к Ожиганову.
— Сегодня ночью.
— Хорошо. Я отдам нужные распоряжения, а сейчас давайте поужинаем.
— Я думал, что у вас настоящий военный лагерь, — сказал Ожиганов по дороге на квартиру Теребилова.
— Мы здесь немножко обжились. Деревня, как видите, маленькая. Отряды рассредоточены, набираются сил...
— Если бы вы знали, как вас ждут в нашем районе! — воскликнул Ожиганов, обращаясь к спутнику, когда они остановились около того дома, где жил командир партизанских отрядов.
Теребилов был исконным сибиряком. Родился он в захолустной деревне на Оби и с детства привык к крестьянскому труду. Когда подрос, ушел на строителство Алтайской железной дороги. Там его застала первая мировая война. Почти четыре года промотался на западном фронте и дослужился до чина старшего унтер-офицера. В семнадцатом году его избрали членом полкового солдатского комитета и послали делегатом на армейскую солдатскую конференцию.
Вернувшись домой, он привез с собой несколько брошюр, которые давал читать кое
кому. Этого было достаточно, чтобы стать подозрительным. Вскоре к нему нагрянула колчаковская милиция и при обыске нашла книжки революционного содержания. Теребилова арестовали и отправили в волость. Воспользовавшись тем, что сопровождавшие милиционеры напились самогона, он сбежал и, странствуя в горах Алтая, набрел на полуразрушенный старообрядческий скит в долине Черного Ануя. Там оказалось несколько таких же людей, как он. Начали делать смелые вылазки, и вскоре маленький отряд, расширяя свои действия, превратился в большой, положив начало партизанскому движению в северо-восточной части Алтая. Теребилову во многом помог военный опыт, и он, завоевав доверие своих товарищей, возглавил отряд. Партизаны нападали на милицейские посты, а однажды им удалось разгромить целый эскадрон каракумских казаков.
Уездному подпольному бюро партии удалось быстро установить связь с Теребиловым. Когда к нему приехал официальный представитель бюро Костров, Теребилов назначил его комиссаром партизанского соединения. Теребилов и Костров держали уездное бюро в курсе всех событий; стремясь к расширению территории, занятой партизанами, они обдумывали глубокий рейд в районе Оби, чтобы перерезать вражеские коммуникации.
Шумиловка готовилась к встрече белых. На обрыве, у парома, были выкопаны окопчики. Лихолетов перегруппировал силы засады. Двадцать пять человек, возглавляемых Дудиным и вооруженных десятью винтовка
ми и тремя обрезами, он расположил в лож* бине, по левую сторону тракта, а остальных сорок человек при двадцати винтовках и пяти обрезах оставил в березовой роще, по опушке которой пролегал тракт. Легачев с группой партизан, вооруженных чем попало, охранял паром. Прибытков распоряжался в штабе и в ревкоме.
Стояла теплая августовская ночь. Из-за горизонта медленно поднимался красноватый шар полной луны.
Лихолетов, находясь на правом фланге засады, до боли в глазах всматривался в чернеющий тракт, терявшийся за бугром. Рядом с ним стоял Сумин.
— Ты что-нибудь видишь? — протирая глаза, спросил Лихолетов.
— Будто кто-то выскочил из-за бугра. Вон там, — махнул рукой Сумин. — Или мне показалось...
Но Лихолетов рассмотрел в это время почти отчетливо силуэт всадника.
— Дорогу перерезать! — крикнул он, кинувшись в сторону. Сумин еле поспевал за ним. Скакавший, заметив впереди фигуры людей, осадил лошадь. Сумин одним махом подскочил к нему, ухватившись свободной рукой за повод узды.
— Пароль! — резко крикнул он. Всадник соскользнул с лошади. — Какой пароль?
— Пароль, тебе говорят! — повторил Лихолетов, подступая к спешившемуся.
— Забыл... Ну прямо из головы вышибло, ребята. Я из Чернушки.
— Из Чернушки? От кого и зачем?
— От Зыкова. Вот пакет от него.
Лихолетов взял пакет и приказал приехавшему следовать за собой. Сумин вел лошадь позади.
— В Чернушке белые, — сказал приехавший.
— Много?
— Много. Подводы меняют...
Лихолетова окружили партизаны.
— Сейчас, товарищи, узнаем, в чем дело, — сказал Лихолетов, ожидая, когда принесут фонарь.
Зажгли свечку в стеклянном фонарике, и Лихолетов прочитал донесение. Руководитель партийной группы Зыков сообщал, что в Чернушку вечером прибыло около двухсот человек пехоты на крестьянских подводах, и, видимо, утром они двинутся в Шумиловку.
Все напряженно ждали, что скажет Лихолетов. Закончив читать донесение, Лихолетов сунул его в карман и, выслав Сумина наблюдать за дорогой, увел сгрудившихся партизан в глубину рощи. Там Лихолетов обратился к ним:
— Товарищи! В Чернушке белые. К утру они, наверное, будут здесь.
— Много их там? — спросил кто-то.
— Человек двести...
— Ого! Ничего себе...
— Все будет зависеть от нас, от нашей стойкости. Инициатива нападения в наших руках, — сказал Лихолетов. — Как сообщают, белые, должно быть, поедут на подводах. Сигнал к атаке — выстрел из нагана. Всякая оплошность с нашей стороны может провалить все дело. Поклянемся же, друзья,
жизнью жен и детей своих отстоять наше правое дело и, если потребуется, умереть за советскую власть.
— Клянемся! — загудело в лесу.
Лихолетов снял фуражку. Все сделали то же. Легкий ветерок шевелил верхушки берез. Молчание прервал Лихолетов.
— Ни шагу назад, товарищи! Помните, что будет с нашими семьями, если белые прорвутся в Шумиловку! А теперь по своим местам.
Партизаны разошлись. Лихолетов еще раз проверил цепь, растянувшуюся по опушке леса, и, торопясь, направился в лощину к Дудину.
Из села прискакал с радостной вестью Степа Грачев: в Шумиловку прибыл Мазаев с донесением от Громилова.
— Подмога идет! — крикнул Степа, спрыгивая с лошади. Пока он, волнуясь и спеша, рассказывал, что делается в штабе, подбежал Сумин.
— Что за сходка? — крикнул он и хотел было уже отругать собравшихся, но увидел Степу.
— Ты что? От Прибыткова?
— Ну, да! Подмога идет к вам...
— Откуда?
— От партизан приехал Мазаев, — сказал Степа.
— Ты его видел?
— Видел... Он в штабе. Целый полк партизан, говорит, едет.
Сообщение штаба Степа передал Лихолетову, когда тот вернулся из лощины. При
бытков писал, что к рассвету ожидается при* бытие пятисот партизан.
С запиской Лихолетова Степа поскакал обратно в штаб. В засаде без конца толковали об одном и том же: успеет ли подмога прибыть к утру.
На востоке заалела светлая полоска ранней утренней зари, предвещая погожий день. Побледневшая луна маячила низко над лесом.
С наблюдательного поста, устроенного в густой зелени высокой березы, сообщили: из Шумиловки движется кавалерия.
— Едут! Едут! — разнеслись разноголосые восклицания по лесу.
Партизаны, несмотря на категорический приказ Лихолетова оставаться на своих местах, выскакивали на дорогу, запрудив ее так, что конникам негде было проехать.
Колонна остановилась. Громилов выехал вперед.
— Привет, товарищи шумиловцы!— крикнул он.
— Ура... Ура! — ответили партизаны Лихолетова.
Пока Лихолетов докладывал Громилову обстановку, партизаны наперебой расспрашивали приезжих товарищей. Громилов одобрил продуманный план встречи противника с расчетом на его уничтожение и отдал приказания.
Едва успели партизаны занять исходные позиции, как по дороге из Чернушек показался обоз белых. Несколько всадников, видимо, разведчиков, галопом пронеслись мимо рощи.
Обоз быстро приближался. На каждой подводе сидело по четыре-пять солдат. Засада молчала. Но как только головная часть обоза поровнялась с рощей, в ложбине грянул выстрел. Из березняка и ложбины с криками «ура» бросились партизаны, окружили обоз.
Белые, хватая винтовки, начали беспорядочную стрельбу. Партизанская конница разрезала растянувшийся обоз на несколько частей и рубила направо и налево метавшихся солдат. Крики, стон, свист сабель, лязг железа смешались с грохотом выстрелов. Оставшиеся в живых белые бросали винтовки и поднимали руки. Только в хвосте обоза, где хлестнул пулемет, еще некоторое время продолжалась схватка, но и там сопротивление было сломлено. В плен сдалось более сотни колчаковских солдат.
На другой день Шумиловка провожала в последний путь партизан, погибших в бою. Среди них был член шумиловской подпольной группы Мазаев.
Над свежей могилой своих товарищей партизаны поклялись отомстить врагу и с еще большей решимостью бороться за советскую власть.
Разгром белых под Шумиловкой подтолкнул крестьян уезда к восстанию против ненавистного колчаковского режима. В течение сентября весь район был очищен от белогвардейцев. Удерживая и закрепляя село как опорный пункт, партизанское командование готовилось к походу на Обь.
В Шумиловку переехал главный партизанский штаб, расположившийся в доме Кру-
телева. Познакомившись с Лихолетовым, Теребилов предложил ему заняться технической частью. Снабжение оружием, ремонт его и транспортных средств, подготовка и распределение боеприпасов — все это легло на плечи Лихолетова. Ему старательно помогали Прибытков и Стрекалов. Степа Грачев рьяно исполнял обязанности связного.
Теребилову, когда отряды его действовали еще в горах, партизаны демонстрировали пушки своего изобретения. Одна из них была сделана из котельного железа, а другая — из дерева. Пушки эти отчаянно грохотали, и только. Теребилов махнул рукой на затею изобретателей, втайне продолжая мечтать об обзаведении настоящей артиллерией.
После закрепления партизан в районе Шумиловки над коммуникациями белых по Оби, связывающими губернский город с уездным, нависла угроза. Белогвардейское командование начало подбрасывать подкрепления. В районе Кудеевской пристани оно сосредоточило до полка пехоты с полевой артиллерией. Теребилов решил перехитрить врага, нападая на его опорные пункты ниже и выше пристани. Это заставило белых рассредоточить силы, которые уничтожались партизанами по частям.
Смелую операцию провел отряд Громилова. В партизанском штабе были получены сведения о том, что из губернского города вверх по Оби поднимается пароход с баржей на буксире. Теребилов поручил Громилову захватить транспорт врага.
Громилов обходным маневром зашел в глубокий тыл белых. Через местное населе
ние и бакенщиков он узнал о мелководных местах на реке и устроил засаду, переправив часть отряда на остров, у берегов которого должен был плыть пароход.
Ранним сентябрьским утром на реке показался буксирный пароход. Когда он поравнялся с островом, раздался дружный залп. На пароходе заметались застигнутые врасплох солдаты, начавшие отвечать редкими выстрелами. Пароход устремился к противоположному от острова берегу; капитан, видимо, надеялся проскочить опасное место, но в это время баржа села на мель. Громилов этого и ждал. Часть военной охраны, уцелевшей от партизанских пуль, сдалась в плен.
Партизаны несколько часов разгружали баржу, облегчив ее от обмундирования, боеприпасов, продовольствия и нескольких трехдюймовых пушек.
После этой удачи соединение Теребилова все чаще и чаще совершало вылазки на Обь, парализуя коммуникации противника. На стороне быстро росших партизанских сил было не только сочувствие бедняцко-середняцких масс деревни, но и полная их поддержка.
В начале октября главный партизанский штаб получил директиву губернского партийного центра о захвате уездного города, что должно было отрезать пути отступления белых на Алтай по Чуйскому тракту. Разрабатывая план операции по захвату города, Теребилов предвидел, что белые предпримут самые отчаянные попытки к срыву ее. И он не ошибся: в районе Оби приходилось вести тяжелые бои.
Занятый делами отряда, Лихолетов долго не мог побывать в Шумиловке, а когда приехал, застал Жилина при смерти. Фрося сидела у изголовья отца и встретила Михаила таким взглядом, от которого у него похолодело в груди. В этом взгляде Лихолетов уловил немой упрек, как будто он был один виноват во всем, что произошло с ее отцом. Лихолетов подсел к столу и смотрел на осунувшееся лицо и заострившийся нос Жилина. Старик нашел еще в себе сил сказать несколько слов:
— Ты, Михайло? Проведать забежал? Хорошо... Не жилец я на этом свете. — Он глубоко вздохнул и открыл глаза. Лихолето-ву показалось, что в этих глазах застыл тот же немой упрек, который он только что прочитал в глазах Фроси: упрек именно ему за то, что он, посторонний человек, ворвался в эту семью и вмешался в судьбу этих простых хороших людей. Ему стало до боли жаль старика, так жаль, как он давно никого не жалел. Сознательно или случайно, но Жилин подал ему руку в трудное время и не дрогнул, когда попал в руки палачей. Он им ничего не сказал. В этом Лихолетов уже не видел ничего случайного. В старом кузнеце ярко сказалась черта русского характера: постоять друг за друга. Русскому человеку из народа предательство всегда было противно, слишком много заплатил он за свое стремление к свободе и предатель в его глазах — самый худший враг на свете.
Такие мысли возникали в голове Лихолетова, когда он сидел у изголовья Жилина.
Фрося поднесла к губам отца ложку с
настоем. Старик глотнул, пожевал губами и, найдя руку Лихолетова, сжал ее:
— Смотри, Михайло! Ефросинья на твоей совести... жить вам, береги ее...
Слезы затуманили глаза Лихолетова, и, опустившись на колени, он прильнул к горячей руке Жилина.
К утру старого кузнеца не стало.
Его хоронили на сельском кладбище рядом с братской могилой тех, кто пал в бою под Шумиловкой. Стоя на краю могилы в окружении партизан и многих односельчан, Прибытков сказал в прощальном слове:
— Бывают заметные и незаметные люди. Гаврила Петрович был малозаметным, но его все уважали. Уважали за честность и прямоту. Он не дрогнул перед лицом озверелых палачей и погиб за наше общее народное дело, и мы его не забудем.
14
Уездный город издавна называли воротами Алтая. Отсюда начинался Чуйский тракт, единственный путь, связывающий горный Алтай и Монголию с юго-восточной частью Западной Сибири.
Город прижался к крутому обрыву правого берега реки, словно его прилепили. С высокого обрыва открывалась великолепная панорама Алтайских гор. На десятки километров тянулись с севера на юг горные хребты, точно гигантская крепостная стена, увенчанная массой башен, выступов и шпилей.
С ближайших сопок город казался красивым. Разностильные купеческие особняки и
большие магазины своей солидностью подавляли деревянные постройки. Разочарование наступало, как только пешеход, спускаясь по длинному извозу, попадал на улицы. Город тонул в непролазной грязи — ни одной мощеной улицы! В самом центре, прямо напротив Успенского собора, в лужах, затянутых зеленой плесенью, блаженствовали обывательские свиньи. Отцы города вели бесконечные дискуссии о том, как избавиться от грязи, но ничего не делали, несмотря на то, что купцы и промышленники наживали огромные барыши от торговли с Алтаем и Монголией. По Чуйскому тракту купеческие приказчики и пастухи гнали гурты монгольского скота, везли пушнину, шерсть, кожевенное сырье, а в обратном направлении — дешевый ситец, чай, сахар, разные безделушки и особенно водку. Самый неприкрытый обман алтайцев и населения Монголии были узаконены.
Закабалив Алтай экономически, царское правительство пыталось поработить его и духовно. Не случайно в уездном городе находилась резиденция архиерея. Здесь при епархии было создано специальное училище. Сюда привозили с Алтая мальчиков коренной национальности и готовили христианских миссионепов. Но из такой затеи ничего не вышло. Приобщить к христианству разные племена, и в первую очередь алтайцев, правительству и церкви так и не удалось. Правда, в отчетах архиерейской канцелярии значились алтайские кочевья, принятые в лоно христианской церкви, но алтайцы предпочитали попу и миссионеру шамана.
Жизнь в колчаковскую пору была тревожной. Рабочие окраины подозрительно молчали. На отдельных предприятиях действовали партийные подпольные группы. Приходилось соблюдать строжайшую конспирацию. Колчаковская контрразведка хватала и подвергала жестоким пыткам всех, кто осмеливался проявить хотя бы малейшее недовольство существующими порядками или проронить правдивое слово.
В городе хозяйничали белочехи, выполнявшие волю американских и англофранцузских представителей, не пожалевших денег на их обмундирование и вооружение.
Красная Армия, захватив Омск, двинулась на Ново-Николаевск. Белочехов охватила паника: путь на восток мог быть отрезан. Белые решили бежать из уездного города, но сделать это было не так-то просто. Два эшелона, отправляемых в Ново-Николаевск, были спущены под откос партизанами. Когда весть об этом дошла до города, среди местного колчаковского начальства и богачей началась паника. Оставалось бежать или в тайгу, или по Чуйскому тракту в Монголию. Белые избрали второй путь: он казался более надежным.
За несколько дней до окончательного падения колчаковского режима в городе появилось несколько «спасителей» Алтая. На городских витринах и заборах красовались яркие афиши. В них говорилось:
«Ко мне, орлы Алтая! Я, капитан (или атаман такой-то), призываю всех, способных носить оружие, и в первую очередь карако
румских и алтайских казаков встать на защиту...»
Далее новоявленный «спаситель» обещал алтайцам райское царство и призывал записываться в его отряд. Охотников, однако, оказывалось мало. Разные атаманы, купчики и прочее колчаковское отребье панически бежали в Монголию.
В эти дни на квартире Пыжикова, собравшегося в Монголию, все было перевернуто вверх дном. Бурное объяснение с женой началось еще утром. Она никак не могла понять, почему муж не хочет брать ее с собой* Сначала Пыжиков доказывал, что его «эвакуация», как он говорил о своем бегстве, временная, что он только для вида скроется из города, а потом вернется. Но эти доводы не убедили старшую крутелевскую дочь. Она начала кричать на мужа, обвиняя его в трусости, в измене и даже в убийстве своего отца. Пыжиков, бросив сборы, ушел из дома, но вскоре вернулся с капитаном Корнилки-ным. Капитан попросил хозяина затопить камин и, когда в нем появились легкие язычки огня, начал сжигать какие-то бумаги. Пыжиков рылся в письменном столе и уклонялся от разговора с женой, а она смотрела на мужчин с неприкрытой злобой.
— Следы заметаете? Эх вы, воители!
Лицо Корнилкина передернулось, и он с еще большим проворством продолжал опорожнять портфель, без разбора швыряя бумаги в огонь.
— Ну, капитан еще туда сюда. Он человек военный и знает, что делает, а ты куда несешься?
Пыжиков подошел К жене, но она оттолкнула его:
— Иди к черту!
Он махнул рукой. Упаковывая чемодан, обратился к Корнилкину:
— А не лучше ли нам в самом деле обождать денек-другой?..
— Нельзя! Партизаны оседлают Чуйский тракт, и тогда все кончено.
— Не понимаю вас, военных, — ворчливо и зло заговорил Пыжиков. — Вместо защиты города, как полагается по-военному, бегут кто куда, как мыши во время пожара. — Он с силой толкнул ногой упакованный чемодан.
— Не собираетесь ли вы, господин Пыжиков, к Сатунину? Он вербует в отряд. Спасать Алтай собирается, — иронически усмехнулся Корнилкин.
Пыжиков с пренебрежением посмотрел на капитана. Куда девались выправка и самоуверенный тон у этого человека с холеным лицом? Пыжиков знал, сколько кровавых дел лежит на совести Корнилкина. Он испытывал злобу к тем людям, которые заботятся только о собственной шкуре.
Покончив с бумагами, Корнилкин ядовито бросил:
— Можете оставаться и висеть на телеграфном столбе, а мне еще жить хочется... И надеюсь не раз попортить кровь большевикам.
Он подошел к Пыжикову и, помолчав, с каким-то внутренним напряжением, до неестественности резким голосом заговорил:
— Колчак дело проиграл. Пощады от
красных не будет! Я не каюсь и трезво смотрю на вещи. Только дурак может думать, что красных удасться задержать. Только атаманы на час вроде Сатунина способны разыгрывать из себя защитников Алтая. Но кто им поверит? Кто? А потом смотрите, что получается... Каковы наши союзнички! При первых же неудачах смазывают пятки. Я не жалею, что партизаны спустили их под откос. Нет, братец мой, союзники — плохая опора. А собственного мужика мы озлобили, и, видишь, напрасно.
— Запоздалое раскаяние, дорогой капитан. Вы, военные, я убедился в этом, плохие политики. Вам лишь стрелять да вешать! У вас не хватает вот тут, — Пыжиков ткнул себя пальцем в лоб: — Англия, Америка и Франция не уйдут из России битыми и вместо Колчака посадят кого-нибудь другого. Борьба еще не закончена, и вы напрасно складываете оружие. — На побледневшем лице его застыла ехидная улыбка.
Корнилкин прошелся по комнате, стараясь успокоиться.
— Черт с ней с политикой! Экая невидаль! — равнодушно проговорил он. — Проберусь в Китай, на худой конец, и займусь торговлей. Ну а вы... вы воюйте.
В последние дни Пыжикова удивляло поведение капитана, и он запальчиво сказал:
— Мы еще повоюем, да. Если Колчак проиграл, это еще не значит, что конец всему. У нас есть на кого опереться...
— Что ж, каждому свое.
Корнилкин схватил шинель, портфель и буркнув «Честь имею», торопливо ушел.
— Какая скотина!— оборачиваясь к жене, начал было Пыжиков.
— Хороши оба! И ты ничем не лучше. Оба виноваты в смерти отца.
— Скажи на милость! Твоему отцу следовало бы поменьше да и поумнее хапать. Вот с ним и рассчитались.
— Убирайся к черту, чтоб мои глаза тебя не видели! — крикнула жена и разревелась.
Пыжиков смотрел на ее вздрагивающие плечи, и ему вдруг захотелось утешить ее.
— Поверь мне. Я у дяди пережду всю эту заваруху, а потом вернусь, когда все уляжется.
— Поезжай, и без тебя как-нибудь проживу.
Пыжикову показалось, что жена поверила ему.
— Вот увидишь, все хорошо устроится. Я всегда говорил: моя женушка умница, — обрадованно болтал Пыжиков, укладывая вещи.
После того, как последний «спаситель» Алтая, некий капитан Сатунин, удрал с горсточкой головорезов, оставив в заречной части две пушки, увязшие в грязи, город притих. Ждали партизан. Ходили слухи, что вот-вот ворвется Розов и начнет грабить и резать жителей. Обыватели даже днем закрывали ставни на железные болты и прятали ценности. Прекратился церковный звон, почти замерло движение, опустела барахолка.
В восточной части уезда действовали разрозненные партизанские отряды, одним из
которых командовал эсер Розов. Он воевал за «советскую власть без коммунистов». Отряд был пестрым по своему классовому составу. Попытки уездного подпольного центра установить связь с отрядом Розова и взять его под свой контроль не увенчались успехом.
Когда до Розова дошли слухи, что белые оставили город, он немедленно поспешил туда, стремясь опередить других и похозяйничать, но опоздал. Как только ночью бежали белые, уездный партизанский центр поднял на ноги рабочие дружины и вооружил их. Из тюрем освободили политических заключенных. Под охрану были взяты вокзал, телеграф, телефонная станция, предприятия города и уголовная тюрьма.
Весь город ждал прихода Красной Армии. Обыватели старались не показываться на улице. На предприятиях проводились собрания, выбирались делегации для встречи красноармейских частей. Прибыли они неожиданно на следующие сутки. Ожиганов, возглавлявший подпольный центр после ареста его прежних руководителей, тут же, на вокзале, доложил командиру кавалерийской дивизии о положении в городе. Политотдел дивизии немедленно выслал специальные тройки агитаторов для разъяснительной работы среди населения. Тройки обходили дома и разъясняли обстановку на фронте и в городе, обещая жителям полную безопасность и защиту.
По приказу командира дивизии все важные пункты города были заняты специаль-
ними частями. На извозы и дороги высланы заставы.
Взбудораженный вестью о приходе Красной Армии, город не спал и, как только занялось морозное декабрьское утро, горожане высыпали на улицы.
В то же утро головной отряд партизанских соединений Кострова появился в заречной части города. Когда об этом сообщили по телефону в штаб, командир дивизии и начальник политотдела с духовым оркестром выехали встречать партизан. На противоположном пологом берегу реки, усыпанном партизанами, при виде приближающихся лихих кавалеристов загремело раскатистое «ура». Костров в окружении своих боевых товарищей, над головами которых Лихолетов держал знамя губернского Совета, с волнением ждал представителей Красной Армии. Как только командир и начальник политотдела дивизии спешились, он подошел к ним и громко отрапортовал:
— Товарищи командиры! Красные партизаны отдают себя в полное распоряжение прославленной Красной Армии! Ура!
Громкое многоголосое «ура» прокатилось по партизанским рядам.
После митинга Ожиганов и Костров были приглашены в штаб дивизии: предстояло договориться по многим важным вопросам, принять решения.
В штабе подробно интересовались положением дел в уезде. Командир дивизии — лихой рубака, расхаживая по кабинету, расспрашивал о настроении крестьян, о возможных очагах сопротивления, о том, что делает
ся для очищения Алтая от белогвардейцев. Он как бы прощупывал уездных подпольщиков, которым теперь надлежало передать всю полноту власти. После обстоятельной беседы комдив спросил Ожиганова:
— Какие у вас соображения о создании уездного революционного комитета?
— У партийного бюро есть наметка, — Ожиганов передал комдиву список кандидатов в члены ревкома. Тот пробежал его глазами и спросил: — А кого председателем?
— Я думаю, Федора Кострова. Он пользуется большим авторитетом у рабочих.
— А у крестьян?
— Поработает и завоюет.
— Так... А вы как думаете, товарищ Костров?
Костров пожал плечами: дескать, неудобно самому высказываться в этом случае. Комдив добродушно улыбнулся и тепло сказал:
— Работа трудная, ответственная, я бы сказал, особо ответственная, но начинать надо. Справитесь?
— Решайте сами, — помялся Костров.
Зазвенел телефон. Комдив взял трубку:
— Что, что? Розовцы появились? Сколько их? А командир где? Обижен, что не встречаем? — комдив прикрыл трубку рукой : — Слышите, товарищи. Что ж, придется встретить. Передайте Розову, — продолжал комдив в трубку, — что ему нужно немедленно прибыть в штаб дивизии. Поняли? Вот так.
Комдив положил трубку и облокотился на стол.
Прошу вас, товарищи, остаться, и мы вместе встретим этого самого Розова. А пока продолжим разговор о Совете ревкома.
— Если вопрос о кандидатуре Кострова не вызывает возражений, — начал Ожиганов, — то второй важный пост в ревкоме — заведующий отделом управления.
— Как я понимаю, — заметил комдив,— это, говоря по-военному, начальник штаба.
— Приблизительно так. И мы предлагаем на этот пост члена губернского совета товарища Лихолетова.
Ожиганов коротко рассказал о нем и добавил :
— Рекомендованные нами товарищи надежны. Они проявили себя на подпольной работе.
— Подпольная работа — это одно, а работа на руководящих постах в данное время — несколько другое, — высказал свое мнение начальник политотдела. — Смотрите, товарищи, мы не знаем ваших работников и за их преданность революции, за их деловые качества, прежде всего, несет ответственность уездное партийное бюро.
Комдив предложил начальнику политотдела поговорить лично с каждым кандидатом в состав ревкома.
Маятник больших часов, похожих на узкий шкаф, медленно отсчитывал время. Костров, сидя в мягком кожаном кресле, думал: «Давно ли отправляли меня, рабочего, к партизанам, и сколько пришлось пережить в деревне, которую я совершенно не знал! А вот теперь снова, можно сказать, дома. Как-то тут поживают? Жена, наверно, бега
ет, разыскивает меня, спрашивает партизан, не знают ли такого...» — Костров почувствовал, как усталость вдруг сковала все тело* В установившейся тишине он задремал и наверняка заснул бы, если бы не дежурный по штабу, доложивший о прибытии Розова.
Вошел человек лет сорока. Короткие рыжие усы, торчавшие над вздернутой верхней губой, придавали его лицу заносчивое выражение. Военная куртка, плотно облегавшая плечи, была оконтована рыжим каракулем. Сбоку небрежно болталась желтая кобура.
Розов, задержавшись на секунду у двери, не торопясь подошел к столу.
— Здравствуйте... товарищи! — сказал он надтреснутым голосом.
Комдив вышел из-за стола и, направляясь ему навстречу, протянул руку.
Собираясь присесть, Розов заметил пристальные взгляды, обращенные на него, и остался на ногах.
— Сколько у вас вооруженных людей? — спросил комдив, нарушая тягостное молчание.
— Более трех тысяч...
— Все в городе?
— Отдельные соединения еще оставлены в тайге.
— Для чего?
— На всякий случай.
— О ваших подвигах нам кое-что известно.
Лицо Розова передернулось.
— Я боролся за советскую власть...
— Без коммунистов, — добавил начальник политотдела.
— Не совсем так. Я за советы, в которые должны войти представители всех партий, выступивших против Колчака.
Начальник политотдела подошел к Розову:
— Почему вы постоянно отклоняли попытку уездного подпольного бюро РКП(б) установить с вами связь?
Розов молчал. Было заметно, как трудно ему собраться с мыслями.
— Мне кажется, я уже ответил на этот вопрос. Я не считаю большевиков единственной партией советской власти.
— В ваших частях есть комиссары и политработники?
— Нет. Не видел в этом необходимости.
— Так. Ясно.
— У вас есть вопросы? — обратился комдив к Ожиганову.
— Нет.
— Где находится ваш штаб? — продолжал спрашивать комдив.
— В Маркино.
Начштаба взглянул на карту уезда, висевшую на стене и, найдя Маркино, обвел его красным кружком.
— А отряды где?
Розов тоже подошел к карте и показал размещение своих отрядов. Начштаба делал пометки крестиками.
— От имени командования Красной Армии и уездного революционного комитета предлагаем вам отряды разоружить! — повышенным тоном сказал комдив.
— Что это, ультиматум? — голос Розова дрогнул.
— Не ультиматум, а приказ советской власти.
— Вам никто такой власти не давал. Это произвол! Нет, мои ребята на такой позор не пойдут. Ни за это мы воевали!
— Вы воевали за советскую власть без коммунистов, а такой власти не существует. Вы понимаете это?
— Ваша сила — ваша и власть. Но с таким предложением я не согласен.
— Мы вам не предлагаем, мы приказываем!
— Вы нарушаете революционную демократию. Мы не за это кровь проливали. Что вы от меня хотите?
— После разоружения переформируем ваши соединения и подчиним их штабу особого назначения, — понизив голос, пояснил комдив и предложил начштабу приготовить соответствующий приказ. — А вы, — обращаясь к Розову,— садитесь и пишите приказ по своим частям.
Розов, не сводя глаз с комдива, молчал. Ему придвинули лист бумаги и комдив повторил :
— Садитесь и пишите! Если затрудняетесь, вам помогут.
После того, как были составлены и подписаны приказы, Розов в сопровождении представителя штаба дивизии и агитработни-ков выехал в Маркино.
Лихолетов, назначенный на должность заведующего отделом управления уездного ревкома, и не подозревал, что на его голову обрушится такая масса дел. Как с ними спра
виться — никто не знал. Дела были небывалые, никем не деланные — ни у кого не спросишь. Наоборот — у него будут спрашивать, как делать эти дела. Не было дня, чтобы в уездный ревком не приезжали представители волревкомов. Они настойчиво требовали учителей, врачей, агитаторов, книг, канцелярской бумаги, чернил...
Вопрос стоял так: Сибирь, отставшая в своем развитии от Центральной советской России, в самый короткий срок должна догнать ее.
Об этом говорил Ожиганов на одном из заседаний уездного бюро. И когда Лихолетов пожаловался ему на неимоверные, казалось бы, непреодолимые трудности, он сказал:
— Не ждите указаний и помощи из центра. Смелее решайте вопросы сами.
А в ревком продолжали обращаться все. Для города не было заготовлено топливо, и пришлось потратить немало времени, чтобы наладить работу улескома и поднять часть населения лесных районов на заготовку дров.
Бураны занесли железнодорожную ветку, и ревком послал Лихолетова в уезд для мобилизации крестьян нескольких волостей на расчистку пути.
Масса безработных осаждала биржу труда, и Лихолетову поручили взять под неослабный контроль работу отдела труда.
Немало беспокойств причинил ревкому и Розов.
После расформирования его отрядов он был назначен заместителем начальника уездной милиции и вскоре исчез. А спустя некоторое время в районе, где раньше действовали
розовцы, появились кулацкие банды, руководимые им. Частям особого назначения пришлось совершить немало рейдов, устраивать засады, прежде чем Розов был пойман и расстрелян по приговору военного трибунала.
С отрядом Лихолетова, а потом в составе частей Красной Армии, Прибытков исколесил чуть не весь уезд, добивая остатки колчаковских частей и кулацких банд.
В Шумиловку он вернулся уже в начале 1920 года и застал в селе большие перемены. В бывшем поповском доме открылась сельская школа; в магазине купчихи Хлюпиной обосновался потребительский кооператив. Сельский ревком возглавлял Емельян Легачев, культурно-просветительное общество — Григорий Прошляков. Стрекалов был выдвинут заместителем председателя волревкома. Только в партийной ячейке не было председателя. Все ждали Прибыткова.
Первые дни Прибытков чувствовал себя, как победитель. Кто дольше всех партизанил? Он. Кого не хотел отпускать из Армии командир бригады? Его, Прибыткова. Конечно, своими военными успехами он был во многом обязан Лихолетову, товарищеский локоть которого он ощущал все время. И все же считал себя человеком заслуженным. Казалось, жизнь теперь пойдет, как по маслу.
За время его отсутствия состав ячейки почти не пополнялся, и Прибытков решил взяться за партийные дела. Надо было создать группу сочувствующих партии, чтобы позже принять их в ячейку.
С этой целью в одно из воскресений Прибытков назначил собрание. Сельская сборня, где хозяйничал теперь ревком, была до отказа набита народом. Многие пришли любопытства ради: послушать и поглядеть, как и кого станут записывать в коммунисты.
Стоять, как прежде, не пришлось. Грубо сколоченные скамьи расставлены рядами, как в настоящем клубе, и на них впритирку сидят мужики.
Председательское место за столом занял Прибытков. Справа сел Легачев, слева Прошляков. На столе лежали брошюрки, привезенные Прибытковым из политотдела дивизии, и два экземпляра Программы и Устава РКП(б).
Прижатый к столу Агафон Занадворов вглядывался в слова, написанные на обложке брошюры с Программой и Уставом партии, силясь понять их смысл. Он даже взял одну книжечку в руки, но, встретив неодобрительный взгляд Прибыткова, положил ее обратно. Грамоты он не знал и буквы казались ему загадочными.
Дождавшись, пока люди освоятся и угомонятся, Прибытков встал и произнес речь о текущем моменте. Он добросовестно выложил все, о чем довелось ему слышать на многочисленных митингах и собраниях и что вычитал в газете. Закончил он призывом к мировой пролетарской революции.
Первым поднял руку Коноплев.
— Я, как пострадавший от контрреволюции, прошу записать меня первым.
Он встал, оглянулся назад, как бы проверяя, нет ли возражаюших.
Все знали, что под контрреволюцией Коноплев имеет в виду Крутелева, и были согласны с ним. Но тут вдруг вмешался Занадворов.
— Ишь, прыткий какой! Меня сперва запиши, Иван.
— На каком таком основании? — Не сдавался Коноплев.
— А голову Крутелеву кто отвернул?
— Революция, вот кто! Без народа разве посмел бы ты трахнуть Крутелева по башке? Ну-ка, скажи!
— Верно, правильно! — раздались голоса.
Коноплев больше спорить не стал и был записан в сочувствующие. В ячейку попросились записать еще несколько человек.
— С бабами как будете? — поднялась Агафья Иванова.
— Ишь, чего захотела! И без вас обойдемся! — начал было Щелкунов.
— У тебя спина цела? — набросилась на него Агафья.
— Ну, допустим, цела.
— Вот и помалкивай, пока цела.
В зале засмеялись.
— Ну, ты не очень разоряйся. Ишь, какая революционерка выискалась! — не сдавался Щелкунов.
— Вот и выискалась! Хватит бабам голову морочить. Равноправие теперь.
— Гляди больше в горшок, сподручнее будет...
— А ты в свою библию. Глядишь, господе Исусе запоешь заместо попа.
Сконфуженный Щелкунов махнул рукой и сел.
Прибытков прекратил спор. Он поддержал Иванову и записал ее в сочувствующие. Потом, видя, что никто больше рук не поднимает, спросил:
— Кто еще?
— Я, Дудин.
— Хорошо, Прокоп. Запишем тебя.
— Что до меня касаемо, то я еще пома-ракую, — заявил Щелкунов, почесывая за ухом.
— От думок голова вся облезет, — как бы в насмешку заметил Занадворов и попросил записать его в сочувствующие.
— Дозвольте мне слово, — обратился к Прибыткову Лапин.
Все притихли, зная привычку Лапина говорить замысловато.
— Дело, мужички, большое, важнецкое и как бы добровольное...
— Пошел Ероха вокруг гороха! — заметил Дудин.
— Так вот, значит, разрешите вопрос,— продолжал не смущаясь Лапин. — Если мы, к примеру, в эту партию записались, то и имущество и живность нашу отберут...
— И бабу твою реквизируют,— пошутил кто-то.
— Сказывают, кто записался в эту партию, тому печать антихристову прилепят на правую руку...
— Не на руку, а на лоб. И тебе первому, ежели запишешься, — с иронией сказал Легачев. — Ты вот, Лукич, ровно и за умного
мужика слывешь, а порешь несусветную чушь.
— Спервачка, может, это. Дело новое,— оправдывался Лапин.
На задних скамейках у Лапина оказались единомышленники и оттуда посыпались возгласы одобрения.
— Ав бога верить запрет будет? — спросил тоненький голосок. — Или как?
— Кто там богом интересуется?
— Преподобный Евстигней! — Дудин повернулся и, отыскав глазами Хрулькова, зло сказал: — Скажи спасибо, что тебе башку не отвернули... еще и на собрание пришел!
— Собрание для всех. Свобода теперь.
Прибытков встал:
— Верно, товарищи, свобода. Но свобода для народа, а не для буржуев, не для кулаков. А что до господа бога, так тут кто как хочет; верует в него или нет. — Прибытков обвел глазами собравшихся, желая удостовериться, все ли удовлетворены его разъяснением.
Клавдия Прошлякова сидела рядом с Григорием. Она несколько раз порывалась поднять руку, но ее перебивали и когда наконец ей удалось заговорить, попросилась записать ее в ячейку.
— Значит, на пару с мужем? — ехидно заметил Щелкунов. — Похвально.
— Сиди ты, евангелист паршивый! — оборвала его Агафья.
— Разрешите слово! — попросил Дудин. — Что тут попусту болтать, как некоторые, вроде, вон, Лапина. Дело ясное. Кто победил? Коммунисты. Гнули спины на круте-
левых? Гнули. Драли нашего брата нагайками да шомполами? Драли. Расстреливали? Расстреливали. Хлебнули горя. Понял теперь, где она, народная правда?! — Дудин замолк, обвел глазами собрание и добавил: — Я кончил. Я за бедняцкую правду стою.
— Понятно! Ясно! — кричали с мест.
— Понятно-то оно понятно, — вставил Лапин,— а может, и не всем. Торопиться некуда, все обмозговать надо. А так, каждый как знает. Кому на базар, а кому за милостыней...
— Поп свое, а черт свое, — вмешался Сумин. — Разрешите мне.
— Говори, слушаем!
— Лукич, ты и не немец, а тебя не скоро поймешь. Намутил воду, как налим. Знай, мол, наших! Говорят тут: в ячейку вступать — дело добровольное. Почему я, к примеру, в ячейке состою? У меня вон рубцы на спине еще не зажили. И я не хочу, чтобы меня еще раз секли.
— А кто этого хочет? — вставил Мишин.
— Будет! Поиздевались над народом, — продолжал Сумин.— Власть советская — наша власть. Мы ее завоевали и никому не отдадим. А ты все обмозговать, да обмозговать! Мозгуй, коли хочешь, на полатях!
— Прошу! — поднял руку Занадворов.— Он встал, подошел к столу, прищурил и без того узкие глаза: — Я, граждане, много не сумею сказать. Не оратель какой, а хочу сказать: душа наболела. Вот тут, — и он приложил руку к груди.— Хватили мы горя при царях да белых, ох, хватили!..
— Поменьше бы на полатях спал!
— Товарищи, прошу не перебивать, — обратился к собранию Прибытков. — Здесь не старая сборня. Продолжай, Агафон.
— Эти ваши речи я давно слышал,— смело заговорил Занадворов. — А чьи речи, спрашиваю? Кулацкие, вот чьи! Теперь на нашей улице праздник.
— Рано праздновать начал! Смотри, не сорвись!
— Товарищи, еще раз прошу соблюдать порядок!
— К чему я все говорю? — продолжал Занадворов. — Может, некоторые думают, старые порядки вернутся. Не позволим!— Он поднял сжатые кулаки и крикнул: — Богатым крышка. Власть наша, советская!
В передних рядах захлопали в ладоши, в задних притихли. Легачев давно заметил, что Мишину тоже хочется сказать свое слово, но он никак не может решиться. Потому и спросил:
— А ты, как думаешь, Мишин?
Мишин приподнялся и снова сел, но, встретив вопросительный взгляд Легачева, сказал, вставая:
— Я человек, можно сказать, в политике тово, плохо соображаю...
— Раз о политике заговорил, стало быть, соображаешь, — подзадорил его Прибытков.
— Запиши, Иван. Для нашего брата, мужика, другой дороги нет.
— Правильно, Мишин!
Ерема Пачкунов все ждал, что его пригласят записаться в группу сочувствующих, но собрание подходило к концу, а о нем буд
то забыли. Поерзав на скамейке, он встал и попросил слова:
— Выходи так: кто смел, тот трех съел.
— Выходит, так, — согласился Легачев.
— В Шумиловке я, чать, не последний человек. Против царя воевал, белых бил...
Пока Пачкунов перечислял свои заслуги и отвечал на ядовитые реплики, Прибытков смотрел на лежавший перед ним список сочувствующих и думал: «Мужики идут в партию крепкие, как на подбор, а вот что будет, ежели придется хлебом поделиться, как тогда?
На одном из митингов в городе Прибытков слышал, как представитель от рабочих жаловался на нехватку хлеба и требовал от деревни помощи. Вспомнил он и слова Лихолетова о том, что мужик за собственность будет зубами держаться. В ушах Прибыткова продолжал гудеть надтреснутый бас Пачку-нова, который все еще божился в своей верности революции.
— Ты, Ерема, лучше скажи нам, только напрямик: ежели, скажем, хлебом своим придется поделиться с рабочими, а то и все имущество на революцию отдать, как тогда?
После этих слов Прибыткова зал будто съежился и притих, точно опустел. Каждый думал о себе, о своем ответе на вопрос. Довольный Прибытков поглядывал на мужиков. «Значит, в точку попал, в самую что ни на есть главную». А застигнутый врасплох Пачкунов не нашел ничего лучшего, как задать вопрос:
— А ты отдашь?
— Пока тебя спрашиваю.
— Я человек маленький...
— Ты только сейчас себя расписывал, а как до дела, так сразу из быка в мышонка превратился.
Пачкунова словно облили ушатом холодной воды, и он неохотно пробурчал:
— Доведется — не пожалею.
Его записали в сочувствующие.
Прибытков снова внимательно обвел собрание глазами, определяя, есть еще желающие, и, убедившись, что таковых нет, заговорил о ликбезе. Он сказал, что необходимо создать вечернюю школу для ликвидации неграмотности среди взрослого населения и повести агитацию среди крестьян за вступление в члены сельпо.
После собрания Легачев громко читал газету «Алтайский Коммунист» и его внимательно слушали. «Как-никак своя газета, — гордились мужики, — про нас рабочих да мужиков пишет».
Вечером к Прибытковым зашла Фрося. Она получила от Лихолетова письмо. Он писал, что скоро приедет в Шумиловку и увезет ее в город.
— А я боюсь, — сказала Фрося, — мне и хочется и боюсь.
— Ну, чего тебе бояться, дуреха ты этакая! — уговаривала Фросю Анисья.— Таких людей, как Михайло, на свете поискать!
— Я не об этом думаю. Куда домашность девать, хозяйство?
— Лишнее продай...
— Продать! — Фрося всплеснула руками, — Тятька наживал, наживал, а я продам! Нет, я лучше сама буду хозяйничать.
— Ты молодая, жить только начинаешь и за домашность держаться нечего. Будь у меня такой жених, как Михайло, так я бы плюнула на все!
Анисья лукаво посмотрела на своего Ивана, который сидел на табуретке и чинил хомут, не вмешиваясь в разговор.
— Вот переедешь в город и обо всем забудешь, и нас забудешь! — Анисья даже побожилась, что именно так и будет.
— Что мне делать в городе? Знакомых — никого, а я деревенская...
— Нашла о чем тужить. Познакомишься, привыкнешь, Михайло, небось, учиться пошлет, человеком станешь.
— Он в каждом письме меня зовет, — Фрося нагнулась к Анисье и что-то шепнула ей в ухо. Анисья понимающе улыбнулась, а Прибытков не вытерпел и сказал:
— Взяла да и поехала, а то сидишь дома одна, как старуха.
Еще на партсобрании Прибытков думал о кузнице Жилина. Ему хотелось забрать эту кузницу в распоряжение сельревкома. Он даже хотел поднять этот вопрос на собрании, но посчитал неудобным начать разговор, не поговорив с Фросей.
— Как думаешь распорядиться кузней?
— Как хотите. Можете себе взять.
— Мне, Фрося, чужая собственность не нужна, своей хватает. Лучше будет кузню передать сельревкому, пусть общественной станет. И память о твоем отце сохранится, и польза обществу...
— Я на все согласна. Как скажешь, так и будет. Мне бы только Михаила дождаться,
а там... — Фрося махнула рукой и, простившись, ушла.
Проводив Фросю, Прибытков подумал о Степе. «Фрося теперь крепко стоит на ногах, а вот парнишка все в батраках мается». Прибытков считал своей обязанностью вывести в жизнь Степу.
Еще осенью Степа нанялся в работники к Зубановым. Сам хозяин и хозяйка относились к нему хорошо, но работы по хозяйству было много, и у Степы не оставалось свободного времени. А ему так хотелось участвовать в работе культурно-просветительного общества. Ходить на спевки хора, играть на сцене. «Все живут, как люди, а я все батрачу. У других и жизнь меняется, а у меня?» — не раз думал о себе Степа, и какая-то неудовлетворенность жизнью закрадывалась в его душу. После всего того, что он видел и пережил в Шумиловке, хотелось жить по-новому, а как? Ответа на этот вопрос у него не было.
Так продолжалось до весны, пока в Шумиловку не приехал Лихолетов. Степа заранее радовался встрече с ним. Он всегда с каким-то повышенным интересом относился к Лихолетову, и если с Прибытковым чувствовал себя почти на равной ноге, то с дядей Мишей обращался, как с человеком, заслуживающим особого уважения.
Оробел он и на этот раз. Не успел появиться в жилинском доме, как попал прямо в руки Лихолетова. Степа чуть не всхлипнул от нахлынувших чувств, а Михаил, поворачивая его, как обнову, смеясь, сказал:
— Да ты совсем взрослым стал! Смотри-ка, Фрося, он на самом деле подрос, и чуб длиннее, и нос... Наверно, за девушками бегать начал...
— Женим его скоро! Я даже знаю, какую он себе зазнобу присмотрел, — Фрося шутливо погрозила пальцем.
— Ну уж, Фрося! Ты скажешь...
Лихолетов усадил Степу рядом с собой на сундуке и полез в портфель. Он достал несколько брошюрок и, отобрав одну из них, подал Степе.
«Программа и Устав Российского Коммунистического Союза Молодежи», — прочитал про себя Степа, разглядывая брошюру.
— Вот какой я вам, ребята, подарок привез. Сейчас же прочти, а потом поговорим.
Лихолетов закурил и, чтобы не мешать Степе, вышел с Фросей в переднюю избу.
Степа не все понимал, перелистывая серые листочки Программы. Руки у него дрожали, словно он держал в них драгоценный подарок.
— Ну как, сумеем мы с тобой организовать Союз молодежи в Шувдловке? — спросил вернувшийся в горницу Лихолетов.
— Сумеем, дядя Миша! С нашими ребятами все можно сделать. Вон сколько их в ликбез ходит.
— Ликбез — другое дело. Союз молодежи — организация политическая и кое-кому она придется не по вкусу. Ты понимаешь?
— А почему союз называется коммунистическим? — в свою очередь спросил Степа.
— Потому коммунистический, что он должен быть самым верным помощником
партии. — Лихолетов взял из рук Степы Программу и, прочитывая отдельные места, объяснял их.
Степа ушел от Лихолетовых затемно. Он словно на крыльях летел по улице. А когда вспоминал слова Лихолетова: «Вот, Степан, тебе и первое партийное задание: ячейка поручает тебе подготовить собрание шумилов-ской молодежи», душа Степы замирала и ему казалось, что он вдруг разом повзрослел на несколько лет и вступил в новую жизнь, счастливую и непростую, ту, которая ему не раз грезилась в ставшем таким далеким детстве.
Василий Васильевич Гре дель МЫ КУЗНЕЦЫ...
Повесть
Редактор Г. Зайцев Художественный редактор А. Астраханцев Технический редактор И. Файзуллина Корректоры Т. Горяйнова, К. Шилина
ИБ № 1342
Сдано в набор 7/П 1979 г. Подписано к печати 17/V 1979 г. Формат бумаги 70х901Д9. Бумага тип. № 1. Условн. печ. л. 7,6. Учетн.-изд. л. 7,37. Тираж 13 000. П 02459. Заказ Ха 131. Цена 60 коп.
Башкирское книжное издательство, Уфа-25, ул. Советская, 18.
Уфимский полиграфкомбинат Управления по делам издательств, полиграфии и книжной торговли Совета Министров БАССР. Уфа-1, проспект Октября, 2.