АКАДЕМИЧЕСКИЙ
ПРОЕКТ

А.В. Шишов

Генерал-фельдмаршал
Иван Иванович
Дибич-Забалканский
«...Я весь буду принадлежать
России!»

«Академический проект»
Москва, 2018

УДК 94(47)
ББК 63.3(2)
Ш 65

Ш 65

Шишов А.В.
Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский. — М.: Академический проект, 2018. — 362 с. — (Русская история: эпохи).
ISBN 97858291-2276-8
Книга известного военного историка и писателя Алексея Васильевича Шишова
посвящена давно и незаслуженно забытому победному полководцу — генералфельд­маршалу Ивану Ивановичу Дибичу-Забалканскому, блиставшему в войнах
императора Николая I Павловича.
Венец славы любого полководца — его победы и награды. Вершиной славы воителя старой России стала непростая война на Балканах — Турецкая 1828–1829 годов,
тоже подзабытая в нашей памяти. Дибич во главе русской армии совершил блестящий
прорыв через горы и вышел к Царьграду (Константинополю, Стамбулу). Османская
держава была повержена, а история обрела Дибича-Забалканского, ставшего одним
из четырех полных кавалеров императорского военного ордена Святого великомученика и победоносца Георгия за 149 лет его существования.
Книга рекомендована широкой читательской аудитории.

УДК 94(47)
ББК 63.3(2)

ISBN 97858291-2276-8

© Шишов А.В., 2018
© Оригиналмакет, оформление.
«Академический проект», 2018

Слово от автора
Полководцы в истории государства Российского есть популярные,
признанные, а есть еще непопулярные и потому непризнанные. Роднит
тех и других одно: служение Отечеству. Те и другие во все эпохи блистали неординарным военным искусством и победами. На ратном поприще
они творили могущество России, прославляли ее, оберегали державность
и черту государственной границы. Народная память всегда была благодарна великим военным вождям.
Однако признание личных заслуг большого полководца еще не означало его популярность в истории. Даже если этот человек соединял в себе
полководческую даровитость с талантом государственного мужа. К тому
же военный вождь даже из числа самых достойных не может всегда находиться на вершине ратных дел, что-то проигрывая, где-то не сумев
блеснуть своим несомненным талантом. От него же во всех случаях ждут
только звучных побед, но реалии войн выглядят несколько иначе.
К числу таких военных вождей-государственников, не избалованных
популярностью и признанием (при жизни и после нее), можно смело
отнести генерал-фельдмаршала Ивана Ивановича Дибича-Забалканского. Зенит его полководческой славы приходится на начало XIX столетия,
на царствование императора Николая I Павловича. Он был полномочным
главнокомандующим русской армии в двух непростых войнах николаевской эпохи — ​Турецкой и Польской. Они или меняли, или не позволяли
менять лицо политической карты Евразии.
Если судить по полководческим делам, то его место в том легионе
великих воителей Российской державы, для него современников, первый
ряд которой составляют военный гений генералиссимус А. В. СуворовРымникский, князь Италийский, генерал-фельдмаршалы М.И. ГоленищевКутузов-Смоленский, П. А. Румянцев-Задунайский, М. Б. Барклай-деТолли, И. Ф. Паскевич-Эриванский…
В старой России было выверенное временем мерило полководческого
дарования и прижизненной славы — ​императорский военный орден Святого великомученика и победоносца Георгия четырех степеней. Он был
учрежден страстной воительницей Екатериной II Великой в 1769 году.
Давался исключительно за личные заслуги на поле брани, за победы
в больших сражениях на суше и на море, за победные войны.
За долгих 149 лет существования орденом Георгия Победоносца высшей, 1-й степени было награждено всего 25 человек, россиян и иностранцев! И только четыре полководца обладали полным Георгиевским бантом,

6

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

имея все четыре степени военного ордена имперской России. Это были
воители: М. И. Голенищев-Кутузов, М. Б. Барклай де Толли, И. И. Дибич
и И. Ф. Паскевич.
Русский военный гений Александр Васильевич Суворов-Рымникский
мог бы возглавить славную полководческую когорту. Но он обладал Георгиевскими крестами только трех высших степеней, поскольку сразу
был награжден орденом 3-й степени, минуя низшую, 4-ю степень. Не
«успел» по времени попасть в число полных кавалеров Святого Георгия
талантливый полководец Петр Александрович Румянцев-Задунайский,
обладатель большого креста 1-й степени.
Генерал-фельдмаршалу И.И. Дибичу-Забалканскому не повезло в отечественной истории ни в последний год своей жизни, ни после 1917 года,
хотя военные заслуги перед Россией его были немалые. Герой Отечественной войны 1812 года и последующих Заграничных походов русской
армии 1813 и 1814 годов. С его именем связаны первое и второе Полоцкие
сражения, превращение Прусского королевства с его армией вновь в союзника России с ее Русской Императорской армией.
Выиграл на Балканах Русско-турецкую войну 1828–1829 годов. В ней
на его боевом счету блестяще проведенное Кулевчинское сражение, взятие сильной крепости Силистрия и смелый прорыв через Малый Балканский хребет с выходом под стены Царьграда (древнего Константинополя,
современного Стамбула). На почетном «счету» главнокомандующего
действующей армией Адрианопольский мирный договор, отражавший
интересы Российской державы..
Биографию полководца со славным поименованием Забалканский
«испортила» подзабытая сегодня Польская война, больше известная
в истории как Польское восстание 1830–1831 годов. Выиграв стражения
у Грохово и Остроленки, генерал-фельдмаршал пощадил Варшаву, отказавшись от ее немедленного штурма. И тем самым удлинил войну по
срокам, вызвав по отношению к себе волну непонимания и нареканий
императора и соотечественников и уйдя из жизни с началом эпидемии
холеры.
«Изгоем советской истории» царский генерал-адъютант И. И. Дибич
назван за то, что в 1825 году оказался по разные стороны баррикад
с «революционерами»-декабристами, став их гонителем. Он первым поднял тревогу среди Романовых по делу тайных обществ, провел аресты
руководителей заговорщиков во 2-й армии, был членом Верховного уголовного суда над декабристами, которые по известному ленинскому
выражению «были страшно далеки от народа». При этом как-то забывается, что начальник Главного штаба как доверенное лицо государя обязан
был по долгу службы бороться с тайными обществами заговорщиков.

7

Слово от автора

Так из истории России, из ее ратной летописи было «вымарано» почти на целое столетие имя действительно большого полководца, блеснувшего своим дарованием в царствование Николая I. И к тому же обладавшего еще талантом дипломата и государственника: будучи начальником
Главного штаба Его Императорского Величества, «царедворец» имел
в подчинении военного министра. Так строилась в николаевскую эпоху
иерархия в военном ведомстве.
В силу выше сказанного в историческом «забытье» оказался главнокомандующий русской армией, обладавший фельдмаршальским жезлом,
имевший полный бант ордена Святого Георгия, дважды награжденный
Золотым оружием и выигравший для Российской державы большую Турецкую войну. Портрет его знаком нам по Военной галерее Зимнего
дворца.
В этой книге рассказывается о непростой полководческой судьбе
генерал-фельдмаршала Ивана Ивановича Дибича-Забалканского. Материал написан на основе многолетних изысканий автора, с обращением
к документам и письменным источникам той эпохи. Цель труда — ​возвратить отечественной истории имя прославленного военного вождя
старой России и отдать должное его боевым заслугам и трудам государственника перед нашим Отечеством. Думается, что такими именами в отечественной истории «разбрасываться» не следует.
Алексей Шишов,
военный историк и писатель

Силезские истоки родословной
фельдмаршала династии
Романовых
Не в столь далекие от нашего времени исторические эпохи, когда
войны шли одна за другой, предметом особой гордости дворянства любой
страны являлась родословная. А точнее — ​ее «военная» часть. Она и воспитывала, и наставляла молодое поколение, поскольку воевать и служить
в армиях и на флотах приходилось почти всем.
Гордился своей родословной и барон Ганс Эренфрид фон Дибич-Нар­
ден (Дибич унд Нарден), отец героя нашего повествования, принадлежавший к древней дворянской фамилии Силезии. Там в не самом большом
немецком княжестве Глогау находились его родовые имения, там род
Дибичей уходил корнями в далекие века европейского Средневековья,
в историю силезского рыцарства. Считается, что родоначальником являлся Фридрих фон Девич (или Дибич), в 1435 году гофмейстер герцога
Людвига II Лигницкого.
Из глогауских хроник видно, что члены этой дворянской фамилии
еще в начале XIII века отличались храбростью в военных походах войск
Силезии. Дибичи сражались в начале XV столетия под герцогскими знаменами с орденскими рыцарями в Пруссии, а в следующем XVI веке храбро воевали в войсках Священной Римской (Германской) империи против
турок-османов, которые подступили к ее столице городу Вене и захватили большую часть христианской Венгрии.
История сохранила имена Дибичей, которые прославили свой род.
В 1732 году один из предков российского генерал-фельдмаршала, Николай Готфрид фон Дибич получил титул барона Богемского королевства.
Получил, разумеется, за военные заслуги. Для той эпохи возведение
в баронское достоинство за иные отличия было делом нечастым.
Сам Ганс Эренфрид фон Дибич-старший (внук Николая Готфрида
фон Дибича) мог быть доволен собственной военной карьерой. Он с отличием участвовал в Семилетней войне в должности одного из адъютантов воинственного прусского короля-полководца Фридриха II Великого,
приблизившего его к своей персоне за примерность в службе. Сражаться
ему приходилось и против австрийских, и против русских, и против французских войск. Был ранен.
Следует отметить, что король Пруссии ценил офицерские достоинства своего адъютанта, который не оставлял его даже после самых тяже-

9

Силезские истоки родословной фельдмаршала династии Романовых

лых военных поражений от русской армии. Даже тогда, когда королевская
армия попросту разбегалась с поля брани, чтобы потом где-нибудь собраться воедино. То есть Дибич-старший умел демонстрировать личную
преданность монарху. Этому учил он и своих сыновей, поскольку только
так они могли подняться в будущем по служебной лестнице.
Когда у Дибича-старшего 1 мая 1875 года в Силезии, в родовом поместье Гросс-Лейпе родился еще один сын, отец позаботился о его воспитании. Оно «состоялось» в устоявшихся традициях служивого немецкого дворянства. Иоганн-Фридрих-Карл-Антон должен был идти по стопам
старших в баронском глогауском роду: стать военным человеком, служить
ревностно (кому судьба укажет), воевать храбро и доблестно. В общем — ​
не ронять рыцарскую честь и достоинства силезских баронов.
С юных лет Дибич-младший отличался резвостью, быстрым умом,
хорошей памятью, тягой к наукам. Разумеется, к военным, которые он
предпочитал всем другим. Уже в четыре года Иоганн-Фридрих-КарлАнтон удивлял окружающих своими познаниями. Подобно Александру
Суворову и Михаилу Голенищеву-Кутузову, главным наставником будущего полководца Российской империи являлся нежный родитель. Любящий и строгий. Без строгости военных людей не воспитывали.
Отец обучал сына таким наукам, как география, военная история,
математика. Обучал, одновременно наставляя сына, и знанию родового
древа. Надо отметить, что такое домашнее обучение не только в немецких
дворянских семьях давало неплохие результаты. Фон Дибич-старший
любил много рассказывать о войнах, особенно о тех, в которых ему приходилось участвовать лично.
Тем самым барон возбуждал во внимательно слушавшем его мальчике богатое воображение и желание посвятить себя военной службе, как
все известные по хроникам бароны Дибичи. Говоря иначе, следуя родовой
традиции, пойти по отцовскому пути. Впрочем, у юного Дибича-младшего иного пути, по всей вероятности, не было. На доходы от небольшого
имения семье прожить на уровне своего баронства было трудно.
Начальным же образованием маленького мальчика с баронским титулом занимался сельский учитель. Он научил его читать и писать на
немецком, познакомил с Библией, дал азы арифметики, то есть научил
счету. Можно утверждать, что этот безвестный в биографии полководца
учитель из родового имения Дибичей имел любознательного, старательного не по годам ученика.
Так через отцовское воспитание военная служба для Иоганна-Фридриха-Карла-Антона Дибича стала детской мечтой. Впрочем, довольно
легко достигавшейся в ту эпоху, когда в Европе, как казалось, войны
возникали одна за одной, и все армии континента, за исключением однойединственной, русской, являлись преимущественно наемными от рядовых

10

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

солдат до главнокомандующих. Собственные войска, которые требовали
постоянного пополнения солдатами и офицерами, имели даже маломальские правители.
В 1797 году заботливый отец помещает двенадцатилетнего сына в Берлинский кадетский корпус, в котором когда-то учился сам. На этом детство мальчика закончилось. Воспитание будущих офицеров королевской
армии отвечало всем требованиям прусской военной машины. Оно начиналось со знакомства юных кадетов с историей армии Пруссии, воевавшей
много не только со своими соседями. И, конечно же, кумиром их с первых
кадетских шагов становился король Фридрих II, он же Фридрих Великий,
венценосный полководец, влюбленный в муштру солдат и… в юности
подававший надежды скрипач.
Вскоре даровитый кадет Дибич-младший производится в унтер-офицеры за «отличные успехи и примерную нравственность». Корпусное
начальство довольно быстро обратило внимание на преуспевающего
буквально во всем усердного кадета и единодушно предрекло — ​прусская
королевская армия должна была пополниться блестящим офицером. Но
этого офицера получила все же не она, а армия России, противник Пруссии по не столь далекой Семилетней войне.
Россия обязана приобретением будущего полководца генерал-фельд­
маршала Дибича-Забалканского императору Павлу I Петровичу. Он благосклонно принял в 1785 году фон Ганса-Эренфрида Дибича-старшего на
службу в русскую армию в чине подполковника по его нижайшей просьбе.
Для павловского царствования это был обыденный, рядовой случай.
Можно утверждать, что когда прусский королевский офицер представлялся Романову, то тот обратил внимание на его образцовую выправку, достоинство родовитого барона и умение «чеканить прусский шаг».
Павел I, поклонник муштры, был в восторге от таких достоинств подчиненных ему офицеров.
К прусской военной системе венценосный сын Екатерины Великой
был крайне неравнодушен, считая ее образцовой. Всероссийского императора Павла I совсем не смущало то, что в ходе Семилетней войны король-полководец и его армия терпели от русского оружия одни поражения, которые порой для Берлина носили катастрофический характер.
И столичный Берлин русские брали. Но ради справедливости следует
сказать, что и в Европе прусская армия тоже бралась за образец.
Причина этого одна: продолжение службы в армии Прусского королевства виделось без перспективы, жалованье оставляло желать много
лучшего. О генеральстве приходилось только мечтать: небольшая прусская
армия таких людей имела раз-два и обчелся. Такие посты все больше
занимали люди с титулами герцогов и графов, родственники королевской
династии. Один титул и фамилия для аристократов являлись при дворах

11

Силезские истоки родословной фельдмаршала династии Романовых

лучшей рекомендацией для приема на военную службу. Бароны же были
в Пруссии на положении российского дворянства.
Русская же военная служба давала то и другое. Об этом в германских
землях знали еще с памятных времен царя Алексея Михайловича, отца
первого всероссийского императора Петра I Алексеевича Великого. Не
случайно же в первопрестольной Москве слобода, в которой жили прибывшие в Русское царство иноземцы, называлась Немецкой. Хотя, между
прочим, немцы там не преобладали. Обитателями Немецкой слободы
больше были шотландцы, голландцы, швейцарцы, французы, шведы…
Сначала Дибич-старший состоял в инспекции Тульского оружейного
завода, главного поставщика ручного огнестрельного оружия для русской
армии. Вероятно, вчерашний адъютант короля Пруссии обладал заметными инженерными познаниями и был знающим оружейником. К тому
же барон был ярым сторонником образцового порядка и дисциплины не
только среди людей военных. При этом барон фон Дибич самолично
подавал достойный пример исполнительности и ревностного отношения
к службе.
Затем барон Дибич-старший был назначен в свиту Его Императорского Величества по квартирмейстерской части, тогда немногочисленную
и потому элитную. То есть, говоря современным языком, стал офицеромгенштабистом и дошел на этом поприще до генеральского чина, а это была
его мечта: стать генералом неважно где. Если исходить из родословной,
то это был первый Дибич, носивший генеральские эполеты. С одной оговоркой: не в Прусском королевстве, а в Российской империи.
В России Ганса-Эренфрида теперь величали Иваном Ивановичем,
против чего он, впрочем, как и другие служилые иноземцы, не возражал.
Истории неизвестно, почему он стал Иваном, а не Николаем или Федором,
тоже широко распространенными именами среди обрусевших иноземцев
или готовящихся такими стать выходцев из германских, прежде всего
северных земель. И одного из сыновей «переписал» на «свое имя». Впрочем, тогда на русской службе такое только приветствовалось.
Надо сказать, что военная карьера в России у барона Дибича-старшего состоялась. В июле 1798 года на 61-м году жизни он был пожалован
в полковники. Однако вскоре новоиспеченный полковник «заслужил
неудовольствие императора Павла I» и в следующем году был переведен
в армейский пехотный полк, а затем вообще «отставлен от службы», то
есть уволен из армейских рядов.
Но отставлен он был от службы с правом ношения военной формы.
К счастью для И.И. фон Дибича-старшего, павловская опала, отличавшаяся массовостью подобных случаев, была не долгой и не губительной.
Сказалось то, что при императорском дворе, среди Романовых его знали
и относились с известной уважительностью.

12

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Император Александр I Павлович, тогда еще наследник, ходатайствовал перед венценосным отцом о возвращении И. И. Дибича на военную
службу. Такое решение состоялось в феврале 1800 года. Причем он вернулся в армейский строй с повышением, с чином генерал-майора. Это
говорило о том, что император Павел I в который уже раз сменил свой
гнев на милость. Опальный иноземец явно был у него на хорошем счету
и пользовался немалой симпатией, а может быть еще и личным доверием.
К тому же кумир у них был один и тот же — ​король-полководец Фридрих
Великий.
В 1811 году И. И. Дибич-старший будет назначен директором 1-го
кадетского корпуса. После этого он занимал отвественную должность
начальника Сестрорецкого ружейного завода. Умер в 1822 году, оставив
после себя несколько сочинений по военному делу, написанные и изданные на немецком языке. Два из них были напечатаны в 1801 году в СанктПетербурге с переводом на русский язык.
Но каких-то фундаментальных открытий автор не сделал, и раз напечатанные труды (вполне вероятно, что за свой счет) больше не пере­
издавались. По крайней мере, в биографиях заслуженных полководцев
и военачальников той эпохи не встречаются сведения, что ими зачитывались, широко пользовались и рекомендовались другим лицам. Хотя с другой стороны, Дибич-старший как доверенный адъютант короля Фридриха II Великого мог рассказать немало интересного о Семилетней войне,
участником которой он являлся с ее начала и до самого конца, и видевший
русскую армию в деле, что являлось особо ценным.
Между тем барон Ганс-Эренфрид фон Дибич, желая поселиться
в России и собрать вокруг себя свое семейство, просил покровительствовавшего ему самодержца Павла I содействовать переходу на русскую
военную службу и его сыновей. Что и было сделано без бюрократических
проволочек. Один из сыновей, Вильгельм, дослужился в России до чина
полковника, и в этом чине вышел в отставку. Можно сказать, что служба
у него удалась.
Сложнее дело складывалось с самой большой надеждой глогауского
дворянского рода — ​преуспевающим берлинским кадетом, которого
ставили однокашникам только в пример. Дибич-младший блистал на
строевых смотрах образцовой кадетской выправкой, восхищал преподавателей знанием воинских уставов, инструкций и наставлений, а также
жизнеописания своего кумира Фридриха Великого. С таким перспективным кадетом-выпускником в прусской королевской армии упорно не
хотели расставаться. Что ни говори, а в толковых младших обер-офицерах как профессионалах нуждается любая армия во все времена.
Император Павел I лично обратился по этому поводу к прусскому
королю. Монарх Пруссии тоже не хотел отпускать даровитого Дибича-

13

Силезские истоки родословной фельдмаршала династии Романовых

младшего, поскольку был наслышан о его успехах и надеждах Берлинского кадетского корпуса на блестящую военную карьеру Дибича в прусской армии. Есть версия, что король знал лично Дибича-младшего и покровительствовал ему. Вопрос о его дальнейшей судьбе был решен не
сразу, однако российскому государю отказать в просьбе было невозможно.
Королевский Берлин уважил просьбу официального Санкт-Петербурга. Прусский монарх не стал «ломать копий» со своим откровенным
поклонником, сидевшим на российском престоле, из-за какого-то, теперь
уже вчерашнего мальчишки-кадета, пусть и с отличием окончившего
престижный Берлинский кадетский корпус. В ту пору это было элитное
военное учебное заведение, хорошо известное в Европе. Поэтому его
диплом высоко ценился, не вызывая сомнений, давая его обладетелю
хороший карьерный старт.
Бароны фон Дибичи на полвека с небольшим прижились в России.
В ней они обзавелись поместьями и каменными домами в городах. Крупными землевладельцами выходцы из Прусского королевства не стали:
материальное благополучие всех носителей этой фамилии, как и прежде,
зависело от военной службы российскому государю.
Дибичи как носители баронского титула были записаны в матрикулы
дворянства всех трех прибалтийских губерний Российской империи. Речь
идет об Эстляндии, Лифляндии и Курляндии, где в местном дворянстве
преобладали семейства с немецкими фамилиями, да еще с приставкой
«фон». Многие из них вели российскую родословную с царствования
последнего русского царя и первого всероссийского императора Петра
Великого, когда Прибалтика в ходе Северной войны из шведской стала
частью государства Российского.
Однако род силезских баронов Дибичей в Прибалтике по мужской
линии пресекся в недалеком 1838 году. Нового пополнения фон Дибичей
из земель Силезии и Пруссии старая Россия после павловского царствования не знала. Свою фамилию «по наследству» они никому не передавали, что бытовало в ту эпоху в случае отсутствия прямого продолжателя рода.

Дибичи в России. Знакомство
с новым для себя Отечеством
Уволенный с прусской королевской службы, однако, далеко не сразу,
с чином портупей-прапорщика, юный барон Дибич-младший увидел свое
второе Отечество лишь в самом начале 1801 года. С момента прибытия
в Россию до конца своей жизни Иоганн-Фридрих-Карл-Антон стал именоваться и писаться Иваном Ивановичем. Так захотел его отец, генералмайор русской службы.
Директор Берлинского кадетского корпуса генерал Рюхель со всей
прямотой выразил королю сожаление, что Пруссия и ее доблестная королевская армия лишилась молодого человека, подававшего столь очевидные надежды. К тому же выходца из древнего дворянского рода, чьи
представители из века в век прославляли немецкое оружие. В том сожалении генерал Рюхель еще раз отметил военные заслуги фон Дибичей
в истории германских земель.
Отцовская протекция давала Дибичу-младшему прекрасную возможность взять хороший старт на русской военной службе. Ему предоставили право вступить в любой столичный гвардейский полк. По совету родителя он избрал лейб-гвардии Семеновский полк, один из родоначальников (наряду с Преображенским) российской лейб-гвардии, старейших
и самых прославленных полков в русской армии.
Офицерами-семеновцами являлись в своем большинстве представители российской аристократии, выходцы из знатных военных фамилий.
Немало было прибалтийских баронов — ​из Лифляндии, Эстляндии, Курляндии. В списках офицерского состава «петровского» полка значились
и многие великие князья из династии Романовых.
Портупей-прапорщик Иван Дибич-младший зачисляется в лейб-гвардии Семеновский полк 23 августа 1801 года в чине прапорщика на семнадцатом году жизни. Такой возраст для начинающего офицера был обычным
явлением для той эпохи, а в Русской Императорской армии подобное
являлось правилом. И следует заметить — ​делом себя вполне оправдывающим.
Иван Дибич, став прапорщиком престижного полка российской лейбгвардии, сразу же прикоснулся к его славной истории. Его мундир украшали не только эполеты самого младшего офицерского чина, но и особой
формы нагрудный знак с надписью «19 No 1700». Этот знак был пожалован
обер-офицерам лейб-гвардии Преображенского и Семеновского полков
царем Петром I за доблесть и стойкость в сражении против шведской королевской армии под Нарвой в 1700 году, в первый год Северной войны.

15

Дибичи в России. Знакомство с новым для себя Отечеством

Молодой гвардейский офицер мог гордиться и красивыми «цветными»
знаменами образца 1800 года, которых в полку имелось шесть. У первого
знамени крест был белый, углы белые с пунцовым, у остальных пяти — ​
углы белые, крест пунцовый, а по нему белый. Знаменные древки были
окрашены в черный цвет.
Что касается мундиров офицеров лейб-гвардии, то они отличались от
армейцев. Семеновцы на воротниках и обшлагах имели особое шитье,
отличающее гвардию. Воротник мундиров и шинелей был светло-синий
с красной выпушкой, околыш фуражной шапки — ​светло-синий, у преображенцев — красный.
Лейб-гвардии Семеновский полк, равно как и другой петровский «потешный» Преображенский полк традиционно имели шефами кого-то из
царствующей династии Романовых. С марта 1800 года шефом гвардейцевсеменовцев являлся цесаревич Александр Павлович (император Александр I),
который в будущем благоволил офицерам своего подшефного полка.
В шумном Санкт-Петербурге, в кругу полковых товарищей из числа
знатных фамилий, блиставших в столичном обществе, молодой Дибич
сразу же повел себя совсем иначе. Записанный в ряды русской армии, как
и отец, Иваном Ивановичем, он довольно решительно отказался от светских удовольствий. И деятельно, со всей прусской ревностью занялся
повседневной армейской службой. Или, как тогда говорили, — «фрунтовою» службой. Тяготы младшего гвардейского офицера (обер-офицера)
барон фон Дибич переносил легко, и его очень скоро заприметили старшие начальники.
Одним из несомненных достоинств недавнего берлинского кадета
сразу стало то, что он с большим старанием взялся за изучение русского
языка и быстро освоил его — ​всего за полгода. Уже довольно скоро выходец из Пруссии свободно общался с однополчанами на их родном
языке. Не заметить такого отношения к новому для него Отечеству было
просто нельзя. И не одобрить тоже.
Отец продолжил «домашний курс» обучения любимого сына, держа
его при этом в поразительной для окружающих строгости. Генерал-майор И. И. Дибич-старший умело сочетал приятное с полезным. Кроме того,
как свидетельствует Д. В. Давыдов, юный барон довершал свое военное
образование, беря уроки у «некоего майора генерального штаба Тори».
По всей видимости, эти уроки были платные.
К тому времени родитель будущего обладателя фельдмаршальского
жезла стал воспитателем принца Евгения Вюртембергского, прибывшего
в начале февраля 1801 года в Санкт-Петербург. Причина его приезда на
берега Невы состояла в том, что этот небольшой германский королевский
двор породнился с российским императорским домом, с династией Романовых.

16

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Тринадцатилетний племянник императрицы Марии Федоровны, бывшей принцессы Вюртембергской, приходился двоюродным братом ее
сыновьям — ​великим князьям Александру, Константину, Николаю и Михаилу. Скорее всего, через принца Евгения барон фон Дибич-младший
(или Дибич 2-й) стал хорошо известен царевичам. Между ними установились дружеские отношения, которые во все последующее время ничем не
омрачались. Уже одно это было большой заявкой гвардейца-семеновца
на обозримое будущее.
А тем временем Иван Иванович фон Дибич-старший, как заботливый
воспитатель, учил принца Евгения Вюртембергского и преуспевающего
по службе сына правилам поведения при царском дворе: «Никому не
верьте там. Они лживы, как кошки…».
Будущему генерал-фельдмаршалу пришлось испытать на себе все
странности императора Павла I, проявлявшиеся в полном преклонении
перед прусскими порядками. Император денно и нощно насаждал их
в русской армии, по-своему заботясь о повышении ее боевой славы. Однако такие государевы труды почти во всем приводили только к самым
нежелательным результатам.
Павел I отстраняет от военной службы русского военного гения
Александра Васильевича Суворова-Рымникского, сослав его в село Кончанское. Когда же австрийский двор, терпевший одно серьезное поражение за другим от армий революционной Франции, обращается за помощью
к императору России, тот самым лестным рескриптом возвращает великого полководца в ряды русской армии. Победно завершившиеся Итальянский и Швейцарский походы 1799 года делают Суворова генералиссимусом и князем Италийским. Но по возвращении из Европы, даже не
доехав до Санкт-Петербурга, Суворов вновь попадает в царскую опалу.
Ярый поклонник прусской военной машины, сын Екатерины Великой
безжалостно изгоняет из рядов русской армии всех несогласных с его
взглядами на военное искусство и армейскую службу офицеров и генералов. Царская опала постигла сотни и сотни военных людей.
Государь-самодержец Павел I запрещает военным ношение очков,
и тем, кто не мог обойтись без них, приходилось оставлять военную службу. Барон Дибич-младший от рождения был росту самого малого и в результате был переведен из лейб-гвардии в полевую артиллерию за «…неприличную и уныние во фронте наводящую фигуру». Правда, такой перевод — наказание за малый рост — длился самое непродолжительное время.
Принц Евгений Вюртембергский вел личный дневник. В его изложении
крайне интересны речи, которые произносил молодой гвардейский офицер Иван Дибич 2-й среди людей своего круга. Записи принца относятся
к тому времени, когда Дибич-младший, преуспевавший на русской военной службе, уже имел звание капитана:

17

Дибичи в России. Знакомство с новым для себя Отечеством

«Император тиран — ​таков был приблизительный смысл его речей;
но, конечно, он и вполовину не столь дурен, как его выдают, чтобы возбудить ненависть и стремление к самообороне и чтобы таким путем
совсем от него освободиться.
После того как это произойдет, одни надеются получить милости
и почет благодаря вступлению на трон старшего Великого Князя, другие — ​готовят Павлу I судьбу Петра III и надеются добыть честь и славу от Марии Федоровны; есть еще интриганы, которые охотнее всего
бросили бы в море всю Императорскую семью и сели бы на их место…»
Если верить данному дневниковому пересказу, то капитан лейб-гвардии барон Дибич-младший не верил в успех заговора бывших екатерининских сановников против царствующего Романова и потому не мог принадлежать к числу заговорщиков, хотя, как хорошо известно, у него
имелось немало личных причин быть недовольным правящим монархом.
Нельзя сказать, что юный прапорщик лейб-гвардии относился с симпатией или антипатией к самодержавному монарху России, которому он
присягнул на верность. Даже с учетом того, что император Павел I имел
пристрастие к прусской военной системе, из которой, собственно говоря,
и вышел в армейскую жизнь Дибич-младший.
Но, приехав в Санкт-Петербург, вчерашний берлинский кадет невольно оказался в атмосфере столичной жизни конца павловского царствования, которая хорошо описана польским князем Адамом Чарторыйским,
«молодым другом» императора Александра I Павловича:
«Император Павел вел государство к неминуемой гибели и разложению, внеся полную дезорганизацию в правительственную машину. Он
царствовал порывами, минутными вспышками, не заботясь о последствиях своих распоряжений, как человек, не дающий себе труда взвесить
все обстоятельства дела, который приказывает и требует только
немедленного исполнения своей воли…
Все, то есть высшие классы общества, правящие сферы, генералы,
офицеры, значительное чиновничество — ​словом, все, что в России составляло мыслящую и правящую часть нации, было более или менее
уверено, что император не совсем нормален и подвержен болезненным
припадкам.
Это было настоящее царство страха, и, в конце концов, его возненавидели даже за добрые его качества, хотя в глубине души он искал
правды и справедливости, и нередко в своих гневных порывах он карал
справедливо и верно.
Вот почему в его кратковременное царствование русские чиновники
допускали менее злоупотреблений, были более вежливы, держались начеку, менее грабили и были менее заносчивы, чем в предыдущие и последующие царствования…»

18

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

В соответствии с присягой офицер Иван Дибич, как и будущий генерал-фельдмаршал Дибич-Забалканский, верно служил российскому
престолу, а значит, и государству Российскому. Он имел в русской армии
зримую перспективу служебного роста. Такая перспектива в прусской
королевской армии могла ему разве что грезиться по той простой причине, что его отец служил другому монарху.
Капитану лейб-гвардии Семеновского полка Ивану Дибичу 2-му вскоре довелось доказать верность новому Отечеству на большой войне в Европе. Можно сказать, что в его биографии войн набралось много. Но это
было веяние эпохи, не случайность, а проза жизни.

Иван Дибич в действующей армии.
Первые отличия и первые награды
В 1805 году началась (и закончилась) Русско-австро-французская
война, одна из длинной серии войн европейских монархий против сначала революционной, а затем наполеоновской Франции. Она стала первым
боевым испытанием на воинскую зрелость для молодого гвардейского
офицера, жаждавшего, как и его товарищи-однополчане, отличиться на
поле брани и чести. Что ни говори, ту войну против Бонапарта в Русской
Императорской армии ждали, ее приветствовали.
20 ноября произошло знаменитое в военной истории Аустерлицкое
сражение. В ходе ее император-полководец Наполеон I нанес поражение
союзной русско-австрийской армии, придерживавшейся, увы, уже морально устаревшей линейной тактики. И более того, союзники действовали по крайне неудачному плану на генеральное сражение, составленному австрийским генералом Ф. Вейротером. Наполеон в последующем
постоянно вспоминал о своем «солнце» Аустерлица. Действительно, в его
созвездии побед та виктория была самая яркая и большая.
Русская гвардия в ходе начавшейся битвы прикрывала городок Аустерлиц. Форсировав вброд реку Раусниц, гвардейцы выдержали сильный удар
кавалерии прославленного маршала Иоахима Мюрата, но затем были
вынуждены отойти под натиском неприятеля. Наполеон стремился любой
ценой разбить союзные войска, постоянно наращивая атакующие усилия
французской армии. Бой под станами Аустерлица принял самый ожесточенный характер: уступать никто не хотел.
Русские и сами бесстрашно атаковали позиции французских войск,
ходили в штыки. При этом им приходилось раз за разом отбивать удары
вражеской кавалерии, настойчиво пытавшейся расстроить ряды противника. Особенно грозно выглядел натиск конников в стальных кирасах
и шлемах. Иван Дибич, для которого Аустерлиц стал первым в жизни
сражением, бился в рядах гвардейцев-семеновцев. Как и другие полковые
офицеры, он стоял в первых рядах и горел желанием показать не только
самому себе «примерную храбрость» и твердость духа. В той битве он
познал и свист пуль над головой, и шипение ядер, и разрывы чугунных
бомб.
Раненый в кисть правой руки, Дибич наскоро перевязал рану платком
и, взяв шпагу в левую руку, остался при своей роте до самого конца битвы. Хотя и имел полное право «сказаться раненым». Французской кавалерии под Аустерлицем так и не удалось таранными наскоками опрокинуть,
смять пехотные полки русской гвардии. Они ушли с поля брани в поре-

20

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

девших колоннах с развернутыми боевыми «цветными» знаменами под
барабанный бой, не потеряв присутствия духа и готовности сражаться.
Мужественный поступок двадцатилетнего офицера не остался незамеченным. Об этом в рапорте от лейб-гвардии Семеновского полка было
доложено императору Александру I Павловичу, который, как мы отмечали, лично и довольно хорошо уже знал Дибича-младшего. Вполне заслуженной наградой ротному начальнику семеновцев стало почетное
оружие — ​офицерская золотая шпага с надписью «За храбрость». В будущем, став уже большим полководцем, Иван Иванович Дибич-Забалканский, очень гордился этой наградой за Аустерлиц. Она была в его биографии первой, знаковой.
О золотом наградном (холодном) оружии в Русской Императорской
армии следует сказать особо. Наградным оружие стало еще в глубокой
древности. Золотая шпага известна в отечественной истории с 1720 года.
Тогда 27 июня русский галерный флот под командованием генерала
князя М. М. Голицына в морской баталии у острова Гренгам разгромил
шведскую эскадру. Северная война со Швецией завершалась, и блестящая
победа флота России еще раз подтолкнула Стокгольм к подписанию
Ништадтского мира.
Последний русский царь и первый всероссийский император Петр I
Великий был щедр на заслуженные награды. Князю Голицыну, одному из
«птенцов гнезда Петрова» была «в знак воинского его труда послана
шпага золотая с богатым украшением алмазов».
До 1788 года получать в награду золотое оружие (то есть клинок
с золотым эфесом) могли лишь генералы и фельдмаршалы. Затем его
стали получать и старшие офицеры — ​золотые шпаги с надписью на эфесе «За храбрость». Первым сражением XIX столетия, за которое награж­
дали золотым оружием (шпаги и сабли), стал Аустерлиц. Им жаловали
тех офицеров, которые своими умелыми и храбрыми действиями уменьшали размеры потерь, «выказывали» стойкость и мужество, не теряли
присутствия духа на поле брани.
Следует заметить, что император Александр I понял всю значимость
наградного золотого оружия для русской армии. 28 сентября 1807 года
он подписал высочайший указ о причислении офицеров и генералов,
награжденных золотым оружием «За храбрость», к кавалерам российских
орденов. Теперь фамилии лиц, получивших Золотое оружие, должны
были вноситься в общий кавалерский список Капитула орденов Российской
империи.
В высочайшем указе от 28 сентября 1807 года говорилось следующее:
«Жалованные нами и предками нашими за военные подвиги генералитету, штаб- и обер-офицерам золотые с надписями шпаги, с алмазными
украшениями и без оных, яко памятники нашего к тем подвигам уваже-

21

Иван Дибич в действующей армии. Первые отличия и первые награды

ния, причисляются к прочим знакам отличия; для чего и повелеваем всех
тех, коим такие золотые шпаги доныне пожалованы и пожалованы будут,
внести и вносить в общий с кавалерами Российских орденов список».
Так имя генерал-фельдмаршала графа Ивана Ивановича Дибича-Забалканского впервые и навечно было занесено в общий кавалерский
список Капитула орденов Российской империи.
Следует сказать, что молодой Иван Дибич в офицерский коллектив
лейб-гвардии Семеновского полка вошел как-то сразу, без трудностей
и оплошностей. Военную службу вчерашний прусский кадет боготворил,
от хождения в караулы и полковых работ не отлынивал. С другими офицерами держался ровно, с подчиненными был требователен в меру. Можно утверждать, что И. И. Дибич любил свой первый полк, до конца жизни
не терял связей с лейб-гвардейцами семеновцами. В полку бывал по возможности часто, относился к нему с вниманием на своих высоких должностях.
И в полковой семье Дибича, в каком бы чине он ни был, всегда встречали приветливо, с радостью. И он отвечал однополчанам тем же. Это
известно прежде всего по мемуарам тех, кому довелось служить в то
время в лейб-гвардии Семеновском полку, который со вторым петровским
«потешным» полком — ​Преображенским — ​стал родоначальником российской гвардии.
Долго прослуживший в полку П. С. Пущин, прошедший в его рядах
Отечественную войну 1812 года и Заграничные походы 1813 и 1814 годов,
будущий декабрист, хорошо знавший И. И. Дибича и тепло отзывавшийся
о нем, оставил после себя мемуары, известные как «Дневник Павла Пущина». В нем командир батальона семеновцев среди прочего описывает
такой эпизод из пребывания гвардейского полка в поверженном Париже
летом 1814 года:
«20 июня. Пятница.
Выйдя, чтобы идти на парад, государь приказал прекратить барабанный бой и очень милостиво говорил с некоторыми солдатами и со
мной. Он был в очень хорошем расположении духа.
По смене караула я возвратился в Ланген-Белау. Новый генерал и старый наш сослуживец барон Дибич приехал нас навестить. Быстрое повышение по службе и успехи нисколько не изменили его, он с нами обращался также сердечно и радушно, как будто он еще состоял у нас маленьким офицером.
Дибич, сын старшего адъютанта Фридриха Великого, призван в Россию императором Павлом и в первые годы царствования императора
Александра принят прапорщиком в Семеновский полк. Он был уже поручиком, когда я поступил в полк. Генерал Депрерадович (генерал-майор
Л.И. Депрерадович, командир лейб-гвардии Семеновского полка. — ​А.Ш.)

22

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

не хотел назначать его в караул на Каменный остров, так как он был
очень некрасив. Тогда Дибич обратился ко мне как батальонному адъютанту, а я его отвел к генералу Депрерадовичу, которого он, так сказать,
заставил отменить свое распоряжение.
В Гутенштаде он указал великому князю на позицию, которую советовал занять для батареи. Совету его последовали, получился хороший
результат, за что Дибич награжден был орденом св. Георгия 4-й степени.
В 1806 году он зачислен в свиту его величества, так назывался тогда
главный штаб по квартирмейстерской части в чине подполковника. Он
служил с замечательным рвением в штабе графа Витгенштейна в 1812 году.
Всем также известны подвиги его, приведшие к Адрианопольскому миру».
Во время своей первой войны с наполеоновской Францией штабскапитан лейб-гвардии Семеновского полка недавний прусский барон
(теперь барон российский) сдружился с лихим кавалеристом Денисом
Давыдовым. Тот уже тогда закладывал основы сделавшей его знаменитым
в отечественной поэзии «гусарской лирики». Свою дружбу и взаимное
уважение они пронесли через многие военные и мирные годы.
В этих взаимоотношениях примечательно следующее. В своих известных «Военных записках» поэт-гусар, любивший иронизировать по адресу многих лиц из императорского окружения, совсем не задевает барона,
а потом и графа Дибича. Совсем наоборот, пишет о нем самые доброжелательные воспоминания. Скорее всего, это объясняется одним обстоятельством — ​они оба от начала до конца в боях прошли Отечественную
войну 1812 года и смогли еще лучше узнать друг друга.
Исполнительный до щепетильности (школа отца и Берлинского кадетского корпуса прусской армии), гвардейский офицер Иван Дибич рано
показал большие способности к сложной и многотрудной штабной работе. Она требовала большой эрудиции и работоспособности, умения контактировать с самыми различными должностными лицами и неизменной
старательности. Такая сторона способностей Дибича-младшего всегда
обращала на себя внимание.
И потому совсем не случайно в 1807 году его прикомандировывают
к квартирмейстерской части русской действующей армии. К работе в ней
привлекались офицеры эрудированные, мыслящие, имеющие хотя бы
небольшой опыт работы штабистом. Обязательно перспективные, поскольку служба квартирмейстером сама по себе всегда давала повод
к карьерному росту.
Шла Русско-прусско-французская война 1806–1807 годов. Основные
ее события разыгрались во вторую кампанию, на земле Восточной Пруссии. К тому времени русская армия уже осталась без союзной прусской
армии: маршалы империи Наполеона разгромили ее еще до прихода на
театр войны спешившей русской армии.

Дарование и перспективы службы.
Переход в свиту Е. И. В.
В мае 1807 года офицер лейб-гвардии Иван Дибич уже в новом для
себя качестве участвует в целой серии сражений против французов:
24-го — ​при Ламитине, 25-го — ​при Гутштатте, 29-го и 30-го — ​при Гейльсберге. И это не считая малых стычек, хождений в разведку, поиска путейдорог, выгодных артиллерийских позиций и мест для походных лагерей,
исполнения провиантских забот.
Всюду начинающий генштабист показывал завидную распорядительность
и знание быстро меняющейся в ходе маневрирования и боя действительной
обстановки. Отличался умением «вождения» войск. Отзывы начальников
о нем были самыми лестными, хотя порой в силу исполняемой должности
офицер-квартирмейстер «вмешивался» в их ответственные решения.
Последовавшее затем 2 июня Фридландское сражение на полях Восточной Пруссии как бы подвело черту под становлением будущего фельд­
маршала как боевого офицера русской армии. В той ожесточенной баталии он вновь оказывается в первых рядах сражающихся, среди тех, кто
показывал «самоотвержение войск при отражении натисков неприятеля».
Гвардейца-квартирмейстера видят на самых опасных участках сражения, исполнявшим свои обязанности под вражескими пулями и пушечными залпами. Видели как бесстрашного и сообразительного, исполнительного и ни на минуту не забывающего о том, что офицер — ​это пример
для нижних чинов. Уже не говоря о том, что Дибич был офицером лейбгвардии России, чем он гордился с полным на то правом.
Русская армия после битвы у Фридланда отступила к берегам реки
Неман, то есть отошла к российской государственной границе. Французская армия двинулась в преследование, надеясь на прусской территории
отрезать арьергардные войска русских и разгромить, «истребить» их. Но
исполнить это намерение Наполеону не удалось.
В те дни штабс-капитан Иван Дибич вместе с гусарским поручиком
поэтом Денисом Давыдовым участвует в знаменитом деле башкирских
конных полков, составлявших часть иррегулярной конницы русской армии.
Башкиры, вооруженные пиками и саблями, луками и стрелами, в вислоухих шапках и разноцветных кафтанах, на малорослых, с виду неуклюжих,
но быстрых конях смело атаковали неприятеля и угрожали его тылам.
Правильно эти полки назывались Башкирскими конно-казачьими
полками. Их выставляло созданное в первой половине XVIII века Башкиро-Мещерякское войско. Оно несло охранную службу на Оренбургской
пограничной линии с Киргизской (Казахской) степью. Башкиры и меще-

24

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

ряки (мишари) населяли Оренбургскую, Пермскую, Саратовскую и Вятскую губернии. Всего почти 27 тысяч дворов, которые в случае войны
должны были выставить «на своем коне» и с личным оружием 7600 всадников.
Для участия в Отечественной войне 1812 года от Башкиро-Мещерякского войска было откомандировано 23 конно-казачьих полка (около
12 тысяч всадников). Три из них пошли на усиление 1-го отдельного пехотного корпуса генерал-лейтенанта П. Х. Витгенштейна.
Конные полки башкир и мещеряков вместе с казачьими полками с Дона
с достаточной надежностью прикрывали отход главных сил армии под
командованием генерала Л. Л. Беннигсена. Штабс-капитан Иван Дибич
и поручик лейб-гвардии Гусарского полка Денис Давыдов, адъютант генерала П. И. Багратиона, показали себя лихими командирами «партий»
иррегулярной конницы. Эта «фронтовая» дружба свяжет этих совсем
разных по характеру и взглядам людей на долгие годы. Во всяком случае,
они испытывали искреннее уважение друг к другу.
В тех последних осенних боях войны императорской России и королевской Пруссии против наполеоновской Франции Дибич получил хороший опыт участия в арьергардных боях. Они дополняли такой же опыт,
полученный под Аустерлицем. Собственно говоря, офицер-квартирмейстер участвовал в этих боях больше по собственной инициативе, чем по
служебной надобности.
За доблесть, проявленную во второй в своей биографии войне, барон
И. И. Дибич, носивший офицерский мундир лейб-гвардии Семеновского
полка, удостоился сразу трех боевых наград. Он был высочайше пожалован за оказанное им «примерное мужество» орденом Святого Владимира и Святого Георгия 4-го класса (степени) и прусским военным орденом «За заслуги». И все это в двадцать два года.
Георгий Победоносец самой нижней степени был дан Ивану Дибичу
2-му «за французскую кампанию 1805–1807 годов». Так было записано
в наградном указе. Мечтал ли тогда он о том, что будет через два с небольшим десятка лет обладателем военного ордена всех его четырех
степеней? Вряд ли.
Георгия Победоносца, первого из своих четырех, Иван Дибич получил
за сражение при Гейльсберге. В том деле он удачно выбрал место для
выдвигавшейся артиллерийской батареи: фланговый огонь ее орудий
с правого берега реки Алле способствовал отходу русских войск через
болотистый ручей Спунбах под натиском французов. Тем под картечью
пришлось туго. Пушечные залпы смогли «усмирить» рвение французов
в преследовании отходившего противника, и их натиск иссяк.
К слову сказать, грамотный выбор артиллерийской и пехотной позиции, командной высоты являлся частью прямых служебных обязанностей

25

Дарование и перспективы службы. Переход в свиту Е. И. В.

офицеров генерал-квартирмейстерской службы. Это было высокое искусство, требовавшее самых различных познаний в военном деле.
К чести гвардейского офицера Ивана Дибича надо сказать, что, отличаясь трудолюбием, он не прекращал теоретического изучения военного
дела. То есть постоянно наращивал свои знания о войне и армии. Обильную пищу для его размышлений представляли Наполеоновские войны,
в которых ему довелось участвовать лично.
После той войны с Францией Дибич продолжает усердно заниматься
повседневной службой и «усовершенствованием» себя в штабной работе,
которая сама по себе расширяла профессиональный кругозор офицера. Да
и к тому же энергии ему было во все годы жизни, как говорится, не занимать.
В 1810 году гвардейский штабс-капитан подает по команде рапорт
с просьбой о переводе на службу в свиту Его Императорского Величества по квартирмейстерской части. Такая просьба на высочайшее имя являлась в известной степени смелостью: обер-офицер, пусть и имевший
боевые награды, желал служить в «элитной» службе генерал-квартирмейстера. Но рапорт имел под собой не «пустое место».
Дибичу в этом содействует («пособляет») управлявший тогда этой
«воинской частью» генерал-адъютант князь (в последующем светлейший
князь) Петр Михайлович Волконский 2-й, тоже будущий русский генералфельдмаршал. Он уже давно, как говорится, «положил глаз» на способного, энергичного младшего офицера лейб-гвардии. Что бы там ни говорили о нем, Иван Дибич мог показать себе в службе.
Волконскому хотелось иметь в подчинении боевого офицера, познавшего квартирмейстерское дело на двух войнах против наполеоновской
Франции. Тогда Россия и ее армия уже «жили» ожиданием новой большой
войны против Бонапарта, который собирался с силами, набираемыми,
чаще принудительно, с пол-Европы.
К слову сказать, приближенный императора Александра I, близкий
к нему вельможа П.М. Волконский известен в военной истории как талантливая личность. После окончания войн с наполеоновской Францией он
в своей деятельности главное внимание уделял совершенствованию квартирмейстерской службы. Он разработал ряд регламентирующих документов, штатную структуру, систему подготовки штабных кадров. Фактически
явился одним из организаторов Генерального штаба, созданного в 1827 году.
Знакомство с этим человеком дало Дибичу очень многое в его карьерном росте и в становлении на больших должностях после окончания
Отечественной войны 1812 года. Иван Иванович мог назвать князя Волконского своим учителем, которого обогнал в получении фельдмаршальского жезла. Тот получил его уже после смерти Дибича.
Затруднений при переводе барона Ивана Дибича с тремя боевыми
орденами и золотым оружием из войск гвардии в свиту не было, как не

26

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

случилось и обыкновенной затяжки с соответствующим приказом по
армии, поскольку офицер при переводе оставался в полевых войсках.
Здесь опять же сказалась «рука» генерал-адъютанта князя П.М. Волконского. И на этой штабной работе офицер гвардии «занял видное и влиятельное положение». Он продолжает заниматься самообразованием.
Следует заметить, что гвардеец штабс-капитан И.И. фон Дибич 2-й
становится генштабистом по примеру своего отца, генерал-майора
И.И. фон Дибича 1-го. Следует заметить, что в карьере талантливый сын
значительно превзошел способного к штабной работе родителя.
Став офицером свиты Его Императорского Величества по квартирмейстерской части, Иван Дибич не покинул армейских рядов. В свиту он
был зачислен с повышением в чине, будучи пожалован в подполковники.
Следует назначение на должность дежурного штаб-офицера (старшего
офицера) в 1-й пехотный корпус генерал-лейтенанта графа Петра Христиановича Витгенштейна, военачальника с большим боевым опытом,
сражавшегося еще под славными суворовскими знаменами. У него было
чему поучиться.
Корпусной командир Витгенштейн (Петер-Людвиг-Адольф СайнВитгенштейн-Людвигсбург) имел опыт тридцатилетней армейской службы. Ее он начал в 13 лет сержантом лейб-гвардии Семеновского полка.
В 22 года получил первый офицерский чин в лейб-гвардии Конном полку.
Участвовал в суворовском штурме варшавского пригорода Праги, за что
был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени.
В Персидском походе 1796 года генерала Валериана Зубова отличился при взятии Дербента и с ключами от этой крепости был послан в СанктПетербург. Потом командовал полками кавалерии. За сражение с французами у Амштеттена в 1805 году удостоился ордена Святого Георгия 3-й
степени. Потом воевал с турками на Дунае и снова с французами в Восточной Пруссии. Вторжение Великой армии Наполеона в Россию встретил в должности командира 1-го корпуса 1-й Западной армии.
Скорое участие И. И. Дибича в Отечественной войне пройдет под
знаменами именно Витгенштейна, а не какого-то другого военачальника
Русской Императорской армии. Витгенштейн в трудных ситуациях будет
во многом полагаться на своего квартирмейстера-генштабиста. И будет
им всегда доволен.
В том же 1810 году подполковник квартирмейстерской части обратил
на себя внимание аналитической докладной запиской, поданной по команде, под названием «Организационный план реквизиционной системы».
Записка была представлена на рассмотрение военному министру России
генералу от инфантерии Михаилу Богдановичу Барклаю-де-Толли. Тот
занимался подготовкой государства и его армии к новой войне с наполеоновской Францией, которая была уже, как говорится, не за горами.

27

Дарование и перспективы службы. Переход в свиту Е. И. В.

Докладная записка содержала ряд предложений по жизнеобеспечению
полевых войск в случае открытия военных действий против армии императора французов. Речь шла о реквизиции продовольствия и фуража у местного населения на театре военных действий в случае крайней необходимости. То, что армии той эпохи в известной степени «кормились» за счет
населения противной стороны, было вполне нормальным явлением.
Глава российского военного ведомства с пониманием отнесся к этим
предложениям. Они казались дельными и в известной степени откровенными. Можно сказать, что предложения подполковника И. И. Дибича
отвечали тогда воззрениям генерала от инфантерии М. Б. Барклая-деТолли на ход и характер будущей Отечественной войны 1812 года. Так
Дибич заявил о себе перед военным министром России.
Служба у барона Ивана Дибича в 1-м пехотном корпусе на должности
дежурного штаб-офицера сразу заладилась. Он заслужил уважение к себе
со стороны корпусного начальства и завоевал авторитет среди сослуживцев, прежде всего коллег по штабной работе, которая была по плечу не
каждому. Его не раз поощряли в различных приказах и в инспекционных
рапортах. Отмечали эрудицию, энергичность, работоспособность, служебный такт и настойчивость, стремление во всем разбираться самому.
Иначе говоря, подполковник фон Дибич 2-й оказался «на слуху»
в кругу штабных работников и армейского генералитета. Что не могло не
радовать родителя, генерал-майора И. И. Дибича 1-го. Что бы там ни
писали, на карьерный рост сына Дибич-старший повлиять все же как-то
мог, но до известного предела. Но это во все времена видится обычным
делом, а не чем-то особенным.
И ровно через год после зачисления в свиту Его Императорского
Величества по квартирмейстерской части, в предвоенном 1811-м, 15 сентября Иван Иванович Дибич 2-й высочайшим указом императора Александра I Павловича жалуется в полковники генерал-квартирмейстерской
службы. В этом чине он встретил Отечественную войну 1812 года в первый
же ее день, находясь в армейских рядах.
Думается, что большую войну с имперской Францией новоиспеченный
полковник Дибич как военный человек ждал. Такая война с ее размахом
и накалом открывала перед ним перспективы карьерного роста в хорошем
смысле этих двух слов. «Гроза 12-го года» светила ему генеральскими
эполетами. В этом Дибич 2-й заметно превзошел Дибича 1-го, которому
на военную службу в России жаловаться не приходилось.

Нашествие Наполеона Бонапарта.
Подлинный герой
«грозы 12‑го года»
Нашествие наполеоновской Великой армии на Россию открыло Ивану Ивановичу Дибичу новое обширное поле деятельности на пути к славе
уже не офицерской, а армейского военачальника. В самом начале Отечественной войны 1812 года он назначается на должность обер-квартирмейстера 1-го пехотного корпуса (корпуса правого фланга) генерал-лейтенанта П. Х. Витгенштейна. Его войска, отделенные от 1-й русской Западной армии М. Б. Барклая-де-Толли, прикрывали у города Полоцка
операционное направление на «северную столицу» город Санкт-Петербург.
Для полковника фон Дибича приказ военного министра России стал
подлинной «путевкой в жизнь», открывая перспективу для успешной
армейской карьеры. Да еще в условиях только-только начавшейся большой
войны. Приказ гласил:
Приказ
1-й Западной Армии
Июля 3-го дня 1812 года № 55
Главная квартира
Город Дрисса
По повелению Главнокомандующего Армиею Г-на Генерал от Инфантерии Военного Министра и Кавалера Баклай-де-Толли объявляется:
Сей час получено из 2-й Западной армии приятное известие о новом
успехе оружия нашего. — ​Там при местечке Мире Генерал Платов с козаками своими истребил совершенно три целыя полка неприятельской
кавалерии. — ​Теперь ваша, храбрые воины, очередь, наказать дерзкого
врага устремившегося на отечество наше. Время к тому уже наступило.
Мы перешли Двину не для того, чтобы удалиться от него; но для того
единственно, чтобы завлекши его сюда, положить предел бегству его.
Чтобы Двина была гробом ему. — ​Внемлите сей истине и намерение наше
с благословением Божиим исполнится.
Состоящий в должности дежурного Штаб-Офицера при 1-м корпусе
Полковник Дибич 2-й переименовывается в обер-квартирмейстеры в тот
же Корпус.
Тульского пехотнаго полка капитан Граббе назначается старшим
адъютантом к начальнику 1-го корпуса Генерал-Лейтенанту Графу
Витгенштейну.

29

Нашествие Наполеона Бонапарта. Подлинный герой «грозы 12‑го года»

ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР словесно изволил объявить, что ОН
надеется на заботливость и попечение гг. корпусных и дивизионных
командиров, что приуготовление хлеба с большим нежели до сего успехом
обратит возможное их внимание.
Главная квартира остается на сегоднишний день в городе Дриссе.
Подлинный подписал:
Начальник Главного Штаба Генерал-Майор Ермолов.
С этим назначением полковник барон Дибич вошел в число должностных лиц армейского корпуса, который теперь значился как Первый отдельный пехотный корпус. Отдельный — ​значит действующий самостоятельно от главной армии. У корпуса Витгенштейна в «грозу 12-го года»
сложилась славная судьба: путь на Санкт-Петербург для врага был надежно закрыт у Полоцка. Но об этом пишется нечасто.
Первый отдельный корпус имел следующий командный состав: командир — ​генерал-лейтенант П. Х. Витгенштейн, начальник штаба — ​генерал-майор Ф.Ф. Доврек, обер-квартирмейстер — ​полковник И.И. Дибич.
В начале 1812 года корпус состоял из двух пехотных дивизий — ​5-й
генерала Г. М. Берга и 14-й генерала И. Т. Сазонова, 3-й кавалерийской
бригады в составе Рижского и Ямбургского драгунских полков, 1-й резервной артиллерийской бригады (2 батарейные роты, 2 конно-артиллерийские роты, 2 понтонные роты), Гродненского гусарского полка, двух
Донских казачьих полков и пионерной (саперной) роты. Всего 23,2 тысячи человек при 120 орудиях.
В дальнейшем корпус Витгенштейна получил значительные пополнения: часть расформированного Первого резервного корпуса (5 тысяч
человек: 19 запасных батальонов и 11 запасных эскадронов), казачий полк,
2 гвардейских резервных батальона и 5 запасных артиллерийских рот из
Пскова, 4 резервных батальона Холмской бригады, 1400 рекрут, собранных в Нарве и Великих Луках, 2,5 тысячи выздоровевших из госпиталей,
часть Санкт-Петербургского и Новгородского ополчений, основные силы
Финляндского корпуса генерала Ф.Ф. Штейнгейля… В результате численность корпуса была доведена почти до 40 тысяч человек.
Корпус отходил от границы в составе 1-й Западной армии до Дрисского лагеря, после чего был оставлен на реке Западная Двина для прикрытия Санкт-Петербургского направления. В дальнейшем он действовал
самостоятельно против корпусов Великой армии, которыми командовали Н. Ш. Удино, Л. Гувьон Сен-Сир, Э. Макдональд и К. Виктор.
В конце 1812 года Первый отдельный пехотный корпус был объединен
с Финляндским корпусом генерал-лейтенанта Ф.Ф. Штейнгейля (который
перестал существовать как боевая единица) и фактически превратился
в армию под командованием П. Х. Витгенштейна, уже в чине генерала от
кавалерии и с прозванием «защитника Петрополя», то есть Санкт-Пе-

30

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

тербурга. Отношения Дибича с Витгенштейном сложились как нельзя
лучше.
Корпусному обер-квартирмейстеру пришлось участвовать во всех
делах войск Витгенштейна. Хотя их позиции могли считаться находящимися на «отлете», к северу от главных сил русской армии, но неприятель
проявлял здесь немалую активность, стремясь взять на этом направлении
инициативу в собственные руки: император французов требовал идти
вперед.
В течение всей кампании 1812 года полковнику И. И. Дибичу довелось
познать на поле брани военное искусство многих прославленных полководцев наполеоновской Франции. И прежде всего маршалов империи
Даву, Удино, Нея, Сен-Сира (Гувьона Сен-Сира), Макдональда… Вне
всяких сомнений, это была хорошая школа для человека, которому судьба уготовила участь полководца.
Дав противнику авангардный бой 16 июня под Вилькомиром (севернее
города Вильно), корпус П. Х. Витгенштейна отходит к Динабургу, к берегам Северной Двины. Быстрое продвижение своих и неприятельских войск
заставило работать штабистов с большим перенапряжением сил, почти
круглосуточно. Порой подводили карты местности из «100-листовой
карты России», устаревшие по времени. Это касалось прежде всего дорог.
Порой обнаружение «новой» дороги путало свои и чужие планы.
Преследовавшие русский корпус французские войска все никак не
могли «сесть ему на хвост», отрезать часть сил, выйти во фланг. Полковник Дибич впервые отличается 10 июля в действительно жаркой перестрелке с неприятелем близ мызы Леамполь.
В районе города Полоцка 1-й отдельный пехотный корпус закрепляется на удачно выбранной позиции, в чем была большая личная заслуга
корпусного обер-квартирмейстера. Дальше Витгенштейн уже никуда не
отступает, прикрыв собой прямой путь на столичный Санкт-Петербург.
Натиск скоро подошедших наполеоновских войск не заставил себя ждать.
Император Наполеон I приказывает корпусу маршала Франции Н. Ш. Удино, имевшего под своим командованием 29 тысяч человек
при 114 орудиях, развернуть наступление на Санкт-Петербург. Столица
Российской империи призрачно смотрелась на карте, хотя путь к ней от
Полоцка был далек и долог. Но тогда, думается, Наполеон этого еще не
осознавал. Он был в эйфории: Великая армия наступала на Москву, а битва на Бородинском поле еще не «виделась» ему.
Противостоящий французам у города Полоцка русский корпус маршала Удино не впечатлял. Его противник в лице генерал-лейтенанта
Витгенштейна имел в своих рядах всего 17 тысяч человек при 108 артиллерийских орудиях. О равенстве сил говорить не приходилось. Поэтому
полководец Наполеона, подтянув растянувшиеся на марше корпусные

31

Нашествие Наполеона Бонапарта. Подлинный герой «грозы 12‑го года»

войска, смело переходит в наступление на позиции противника с целью
прорвать их и идти по хорошей дороге дальше.
На санкт-петербургском операционном направлении состоялось (в его
масштабах) генеральное сражение, которое по своему накалу мало в чем
уступало Бородинскому бою. Правда, на поле Бородина сражались две
огромные армии, более четверти миллиона человек, а не два армейских
корпуса, пусть и усиленных по составу. Три дня — ​18-го, 19-го и 20-го
июля близ белорусских селений Якубово, Клястицы и Головщина, на
окружающих их полях и перелесках не смолкал гром пушечной пальбы
из более чем двухсот орудийных стволов, трещали ружейные залпы.
У Якубово, деревни Дрисского уезда Витебской губернии, 18 июля
произошел бой между арьергардом 1-го отдельного пехотного корпуса,
которым командовал отважный генерал-майор Я.П. Кульнев, и частями 2-го
армейского корпуса Великой армии маршала Н. Ш. Удино. Этот бой стал
прологом большого дела. Русскому арьергарду (5 гусарских эскадронов
и полк донских казаков) противостояла легкая кавалерийская бригада
генерала Корбино (2 конно-егерских полка и польский уланский полк).
Кульнев нанес поражение Корбино. В том встречном кавалерийском
бою неприятель только пленными потерял 167 человек. В тот же день
маршал Удино выступил из Полоцка к Себежу, не имея достоверных
данных о противнике. Узнав об этом, Витгенштейн решил преградить ему
путь. Корпусной обер-квартирмейстер полковник Иван Дибич умело
организовал движение войск по уже известным ему дорогам, в том числе
и по проселочным. Ему удалось найти надежных проводников, и что самое
важное — ​добровольных, из числа местных жителей.
Затем бой переместился к соседнему селению Клястицы, и шел там 18
и 19 июля. Маршал Удино имел приказ Наполеона соединиться с 7-й пехотной дивизией 10-го армейского корпуса маршала Э. Макдональда
у города Себеж Витебской губернии, отрезать корпус Витгенштейна от
Пскова и Санкт-Петербурга, разбить его превосходящими силами и наступать дальше на российскую столицу.
Однако маршал Удино к началу дела у Клястиц необдуманно распылил
силы своего корпуса, отделив от главных сил одну пехотную дивизию
(19 батальонов) и одну легкую кавалерийскую бригаду из восьми эскадронов состоящую (всего около 8 тысяч человек). В итоге достаточных
сил в ударный «кулак» у французов не набиралось.
У Клястиц маршал Удино, не имевший достоверных сведений о противнике, остановил движение корпусных войск, выслав вперед передовые
отряды из пехотных полков дивизии генерала К. Леграна. Им предписывалось вести разведку боем.
Тем временем арьергард генерал-майора Я. П. Кульнева получил усиление егерской пехотой (два полка) и артиллерией (одна рота), перепра-

32

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

вился через реку Свольня и занял у Якубова выгодную для нового боя
позицию. Французы, удостоверившись в малочисленности русского отряда, решили его атаковать. Никола Шарль Удино, герцог Реджио, на­
деялся на быстрый и полный успех.
Император Наполеон I совсем не случайно доверил этому маршалу
Франции действовать в отрыве от главных сил Великой армии, действовать
вполне самостоятельно. Сын пивовара начал военную службу в 17 лет
рядовым пехотинцем. В 26 лет Удино был уже бригадным генералом.
В 42 года был пожалован саном маршала «в награду за неустрашимость
и ум, проявленные в сотне сражений». Среди восьми иностранных орденов имел российский орден Святого Владимира высшей, 1-й степени
(от императора Александра I).
Под вечер 18-го французам удалось потеснить противника, но они
оказались на такой позиции, которая позволила им развернуть для огневого боя только 12 орудийных расчетов. В то же время русские, занявшие
лучшую позицию, противопоставили им в два раза больше орудий (две
артиллерийские роты). Артиллерийская дуэль завершилась с наступлением темноты в пользу арьергардного отряда генерал-майора Я.П. Кульнева, шефа Гродненского гусарского полка.
На следующий день, 19-го, Витгенштейн решил продолжить сражение.
Пехота была построена в одну линию в батальонных колоннах. Второй
линии места на поле боя не нашлось, и ее поставили за лесом. Маршал
Удино перестроений своих войск делать не стал. Его огорчало то, что
кирасирские полки приданной его корпусу тяжелой кавалерийской дивизии находились у Клястиц в бездействии, поскольку не могли атаковать
в лесистой, да еще к тому же болотистой местности.
В 3 часа утра русские пошли в атаку. Французы контратаковали, но
без успеха в силу удачного огня артиллерии противника. Витгенштейн
умело воспользовался замешательством в рядах французов, снова двинув
войска вперед. В итоге боя маршал Удино, увидев приготовления русских
к переправе через реку Нища и попытки их кавалерии обойти его правый
фланг (левый и центр позиции французов был уже смят), спешно отошел
за Клястицы, бросив раненых и обозы.
От 1-го отдельного армейского корпуса в преследование двинулся
отряд генерал-майора Кульнева, но потерпел неудачу. Его ошибка состояла в том, что он малыми силами бесстрашно атаковал неприятеля, находившегося в «превосходных силах». Сам Кульнев, пешим идущий рядом
со своим конем в арьергарде, получил смертельное ранение: ядром ему
оторвало обе ноги, и он умер на руках своих однополчан. Иван Дибич
близко знал этого бесстрашного человека, популярного в русской армии,
особенно среди ее кавалерийской части.

33

Нашествие Наполеона Бонапарта. Подлинный герой «грозы 12‑го года»

Французские мемуаристы гибель хорошо известного им русского
генерала в последнем для него бою описывают совсем иначе, как это было
на самом деле. «Родовитый офицер, лихой рубака, безмерно храбрый, но
расчетливый в самом пылу увлечения полковник (конных) егерей Марбо»
свидетельствует в своих воспоминаниях о Русском походе императора
французов:
«… Насилу проснувшийся генерал Кульнев собрал отряд из 2000 человек, из которых разве только у одной трети были ружья, и, машинально следуя за этой беспорядочно идущей толпой, достиг брода. Но, войдя в лагерь, я приказал занять этот важный пункт 500–600 кавалеристам,
среди которых находилась и отборная рота. Эта последняя, раздраженная смертью своего капитана, бешено бросилась на русских и устроила
среди них ужасающую бойню!..
Кульнев, качавшийся в седле от пьянства, бросился на унтер-офицера Лежандра; последний вонзил ему саблю в горло и распростер мертвым
у своих ног.
Сегюр в своем повествовании о кампании 12-го года заставляет
умирающего Кульнева держать речь наподобие гомеровского героя. Я был
в нескольких шагах от унтер-офицера Лежандра, когда он воткнул свою
саблю в горло Кульневу, и я могу удостоверить, что русский генерал
упал, не произнося ни одного слова».
На третий день сражения (известного в истории как сражение у Клястиц) произошел бой между 8-й пехотной дивизией генерала Вердье
корпуса Удино и главными силами русского 1-го отдельного пехотного
корпуса. Французы атаковали позицию русских, но были отбиты. Одна
из их колонн была частью уничтожена, частью сдалась в плен. В тот день
генерал-лейтенант П. Х. Витгенштейн получил пулевое ранение в голову,
и корпусному обер-квартирмейстеру пришлось взять на себя часть его
власти.
Французы были вынуждены отступить. Их противник под вечер вышел
к реке Дриссе. В этих трехдневных боях корпус маршала Удино потерял
более 5 тысяч человек, русские — ​почти на тысячу человек меньше. В итоге корпус наполеоновского полководца был вынужден отступить за реку
Дриссу, а на другой день, 21 июля, отойти к городу Полоцку.
Управление 1-го отдельного пехотного корпуса в состоявшемся сражении оказалось на должной высоте. Корпусной обер-квартирмейстер
полковник И. И. Дибич за храбрость и умелое руководство войсками
награждается военным орденом Святого Георгия 3-го класса (степени).
То была очень высокая оценка его личных заслуг в деле под Клястицами.
В высочайшем указе от 24 августа 1812 года об отличии говорилось
немногословно: «В награду за отличие и храбрость, оказанные в сражении
против французских войск 19-го июля при Клястицах».

34

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Этим же наградным указом и с той же формулировкой содеянного
подвига при Клястицах белоэмалевым Георгиевским крестом 3-й степени
был пожалован другой участник сражения — ​генерал-майор К. Ф. Казачковский, шеф Калужского пехотного полка.
Важно заметить, что в истории Георгиевских награждений пожалование Георгием Победоносцем 3-й степени людей не генеральского чина
является случаем нечастым во всех войнах, которые вела Россия почти
полтора века. Так Иван Иванович Дибич, полковник свиты его императорского величества по квартирмейстерской части, стал в войнах против
Наполеона дважды кавалером Святого Георгия.
Отечественная война 1812 года только начиналась. Маршал Франции
Удино настойчиво стремился выполнить приказ своего требовательного
императора. Вскоре последовали бои на реке Свольне. Здесь 29 июля
французские войска вновь попытались взять верх над противостоящим
им русским корпусом, но опять безуспешно. Численное превосходство
противника над защищавшимися полками Витгенштейна в победный результат не вылилось, что можно было приравнять к серьезной неудаче.
В разгар лета войска Великой армии еще стремились потеснить русских
на северном направлении, стремясь через Ригу и Полоцк продвинуться
к Санкт-Петербургу. После авангардных стычек 3 и 4 августа под Смолянами (Смоляново) и Гамзелевою последовало большое двухдневное (5
и 6 августа) кровопролитное сражение под городом Полоцком, занятым
французами.
Перед 1-м Полоцким сражением корпус маршала Удино соединился
с пришедшим на помощь 6-м армейским корпусом маршала Гувьона СенСира (этот чин он получил за Полоцк), состоявшим из баварских войск.
Силы двух наполеоновских полководцев «простирались» до 45 (называются и меньшие цифры) тысяч человек, которые к тому же обладали
большим боевым опытом. Старшим начальником являлся Удино.
Генерал-лейтенант П. Х. Витгенштейн имел под ружьем только 17 тысяч бойцов, но занимал более выгодную позицию. К сему следует добавить,
что квартирмейстерская (штабная) служба русского пехотного корпуса
сумела наладить четкое управление между его отдельными частями.
Витгенштейн ставил перед собой задачу заставить противника отступить
за реку Западная Двина. На широкомасштабное наступление ему рассчитывать не приходилось из-за слабости сил.
Наполеоновские маршалы Удино и Сен-Сир как опытные полководцы
задумали выманить противника на равнину перед Полоцком. После этого они намеревались реализовать свое численное превосходство и разбить
русских. Тем самым замышлялось «загладить» перед императором французов «ошибку», совершенную под Клястицами. Виктория под Полоцком
могла с лихвой перекрыть понесенную неудачу.

35

Нашествие Наполеона Бонапарта. Подлинный герой «грозы 12‑го года»

Однако для прославленных маршалов случилось непредвиденное.
В ночь с 4 на 5 августа русские, словно забыв или презрев свою малочисленность, сами перешли в наступление, атакующими усилиями вытеснив
французов из окрестных лесов. После ожесточенной 3-часовой перестрелки они заняли усадьбу Пресменица в нескольких верстах от города.
На подступах к Полоцку завязалось нешуточное сражение…
Полковник Дибич находился в штабе корпусного начальника. По его
приказаниям он не раз в ходе 1-го Полоцкого сражения выполнял спешные и ответственные задания, сменив за эти два дня не одну лошадь.
Выезжал на передовую позицию, устраивал артиллерийские батареи,
заботился о корпусных флангах, прикрывать которые особо сил и не
находилось, анализировал многочисленные донесения, допрашивал пленных. Отмечалось, что корпусной обер-квартирмейстер проявлял своевременную распорядительность, не раз побывав за эти два дня под «действительным» вражеским огнем. От четкости приказаний исходила четкость
их исполнения.
Но самым главным личным успехом дважды Георгиевского кавалера
в сражении под Полоцком явилось то, что ему удалось на деле продемонстрировать высокое искусство управления войсками. Это было замечено
и отмечено и своими, и чужими начальниками. Штабная культура Ивана
Дибича на войне поражала многих.
Наградой (и вполне заслуженной) корпусному обер-квартирмейстеру стал чин генерал-майора. Пожалование его волей императора Александра I состоялось 18 октября того славного для русского оружия
1812 года.
Барон Дибич-младший не скрывал от окружающих его людей своего
стремления к генеральским эполетам. Такая мечта силезского дворянина с его прусской выучкой, состоявшего на русской военной службе,
сбылась. И как сбылась — ​на поле брани, да еще в неполные двадцать
восемь лет!
Теперь в Русской Императорской армии значились два генерал-майора, два барона, два Ивана Ивановича Дибича. Дибич 1-й и Дибич 2-й. Сын
догнал отца и был уже готов его перегнать в чинах и наградах. Дибичмладший теперь значился среди генералитета Российской империи как
Иван Дибич 2-й. Приставка «фон» к нему добавлялась крайне редко.
В этом чине и уже в должности генерал-квартирмейстера 1-го отдельного пехотного корпуса И. И. Дибич вступает в командование авангардом
сводного отряда генерал-майора И. М. Бегичева, одного из начальников
Санкт-Петербургского ополчения (бывшего до этого начальником Охтинского порохового завода), ставшего у «спасителя Санкт-Петербурга»
П. Х. Витгенштейна дежурным генералом. Так Дибич получил самостоятельное командование над небольшим войском.

36

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Его авангардный (передовой) отряд состоял из мобильных, подвижных
войск. Это были: сводный егерский полк, 4 сводных гренадерских батальо­
на 5-й и 14-й пехотных дивизий, 2 эскадрона Рижского драгунского полка, сотня казаков для ведения разведки и 6 полевых орудий. Под командованием новоиспеченного генерала собрались хоть и не многочисленные
воинские силы, но зато отборные во всех отношениях.
К этому времени в ходе Отечественной войны 1812 года наступал
перелом. День Бородина и сожжение Москвы уже были позади. Голодающая Великая армия императора французов была уже морально готова
оставить сожженную и разграбленную первопрестольную столицу России.
Главнокомандующий русской действующей армии генерал-фельдмаршал
Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов раз за разом навязывал венценосному полководцу Наполеону свою волю. Тот, по сути дела, был
лишен стратегической инициативы: она находилась в руках вождя русской
Главной армии.
Однако силы Великой армии оставались еще значительными, в том
числе на северном участке театра войны. Под древним городом Полоцком
вновь завязались упорные боевые действия при самых решительных планах сторон.
5 октября при селении Юровичи авангардный отряд генерал-майора
И. И. Дибича 2-го разбивает противостоящих ему французов числом до
4 тысяч и на следующий день отбрасывает их к самому городу. Дибич
оказался на высоте своего положения. Победа подняла боевой дух его
егерей и гренадер, драгун и казаков, нижних чинов и офицеров.
Эта небольшая по своему значению виктория русского оружия произошла практически в одно и то же время, что и Тарутинское сражение
на реке Чернишня к югу от Москвы, после которого император Наполеон I
решил оставить древнюю столицу государства Российского и «тронулся
в обратный путь». О проигранном деле при Юровичах где-то под Полоцком ему, со всей вероятностью, и не докладывали. Не то время было и не
тот уровень боевого столкновения. И о Дибиче император французов еще
ничего не слышал.
1-й отдельный пехотный корпус генерал-лейтенанта П. Х. Витгенштейна перешел в наступление. Началось последнее, 2-е сражение за город
Полоцк, который стал на театре военных действий пунктом стратегической
важности. В победном для русских случае рушилась вся коммуникационная вертикаль Великой армии.
При штурме и взятии Полоцка в ночь с 6 на 7 октября участвовал
и авангардный отряд Дибича. Он совместно с другим авангардным отрядом (колонной), которым командовал генерал-лейтенант князь И. М. Яшвиль, в ходе сражения пробился сквозь неприятельские заставы на правом
берегу реки Полоты. За месяц затишья в боевых действиях французы

37

Нашествие Наполеона Бонапарта. Подлинный герой «грозы 12‑го года»

успели хорошо укрепить как сам город, так и подступы к нему. За наступавшим авангардом следовала часть корпусного резерва, готовая в случае
надобности подкрепить силы генерал-майора Дибича.
В журнале боевых действий русской Главной армии, который велся
в штаб-квартире генерал-фельдмаршала М. И. Голенищева-Кутузова,
о сражении за город Полоцк записано следующее:
«Неприятель, запершись в Полоцке, обнесенном двойным палисадом,
держал(ся) в нем почти всю ночь, продолжая стрельбу из-за палисадов
и из домов. Удачное действие нашей артиллерии и, наконец, штурм
авангарда под командою генерал-майоров Властова и Дибича и Гродненского гусарского полка Ридигера принудили его оставить город. 8-го
числа к 3-му часу пополуночи Полоцк занят нашими войсками».
Значение взятия города Полоцка в ходе контрнаступления русской
армии оказалось велико. Император Наполеон, узнав, что войска маршала Гувьона Сен-Сира потерпели поражение, потеряли Полоцк и отошли
за Западную Двину, спешно двинулся от Вязьмы к Смоленску. Великий
завоеватель серьезно опасался, что теперь корпус генерала Витгенштейна сможет беспрепятственно выйти на дорогу Смоленск–Орша и преградить ему путь. Или попытаться это сделать.
Преследование баварских войск маршала Гувьона Сен-Сира после
освобождения Полоцка продолжалось успешно и велось, по возможности,
неотступно. Егерские роты, гренадерские батальоны, эскадроны рижских
драгун, казаки-разведчики авангардного отряда Дибича ежедневно вели
малые и большие бои с отступавшими на запад наполеоновскими войсками. Таких дел было действительно много, и не все они сохранились в боевых донесениях той поры.
Вот только некоторые дела авангардного отряда генерал-майора
И. И. Дибича 2-го. 9 октября успешной атакой сбиваются неприятельские
батареи на левом берегу Западной Двины. Пехотное прикрытие не смогло
защитить батарейные позиции от решительного удара русских егерей
и гренадер, которые отважно шли в штыки, презрев вражеские ядра
и картечь.
19 октября авангардный отряд Дибича участвует в бою с французами
под Чашниками, местечком Лепельского уезда Витебской губернии на
реке Улла. Порой этот бой называется сражением, что является, конечно
же, натяжкой. В тот день двигавшийся к реке Березине 1-й отдельный
пехотный корпус П. Х. Витгенштейна столкнулся с соединившимися 2-м
и 9-м (прибывшим из-под Смоленска) корпусами Великой армии. Ими
командовали маршалы империи Гувьон Сен-Сир и К. Виктор.
Маршалы построили свои войска (20 тысяч человек) в две боевые
линии. В первой из них находилась примерно половина этих сил. Французы при Чашниках не были настроены на решительную победу. С появ-

38

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

лением русских войск перед собой они начали отступать. Все же бой завязался, и русские легко заняли Чашники.
Дело при Чашниках завершилось под вечер артиллерийской дуэлью
на берегах Уллы, с которых французам пришлось отойти. С наступлением темноты оба неприятельских корпуса отступили еще дальше, на Сенно.
Корпус П. Х. Витгенштейна получил возможность продолжить свое движение к реке Березине. При Чашниках русские потери составили всего
400 человек, потери французов неизвестны.
В последние дни октября 1-й отдельный пехотный корпус получил от
главнокомандующего новое предписание о дальнейшем плане его действий. Генерал-фельдмаршал М. И. Голенищев-Кутузов писал корпусному
командиру П. Х. Витгенштейну:
1812 г. октября 22.
Главная квартира деревня Быкова
близ Вязьмы
Секретно
С особым удовольствием читал я рапорт Вашего сиятельства от
10-го сего месяца. После сего удачного сражения вижу я, что действия
Ваши сообразны будут общему плану, мною утвержденному, направляясь
чрез Лепель на Борисов, буде неприятель в сем направлении отступать
будет.
Когда же достигнете Вы сего пункта, полагаю я, достаточно будет
корпуса генерал-лейтенанта графа Штейнгеля, следовать за маршалом
Сен-Сиром и наблюдать движения его; а вам, соображаясь с моими движениями, сближаться к Днепру. К какому же пункту главные неприятельские силы стремиться будут, можете Вы узнать заранее от высланных ваших партизанов, и тогда, соглашаясь с сим, отрезывать ему
отступной марш.
Буде же неприятель отступать станет на соединение главной своей
армии, что, вероятно, чрез Сенно к Орше произведено будет, в таком
случае, заняв отрядом в выгодном месте большую дорогу, из Докшицы
к Бешенковичам идущую, сильно преследовать неприятеля, не упуская
из виду, дабы тем лишить его средств форсированными маршами соединиться в превосходных силах и напасть на одну из наших армий…
В подкрепление корпуса, Вашим сиятельством командуемого, предписано двум казачьим полкам следовать немедленно к вам через Духовщину, Поречье, Витебск. Полкам сим не оставьте выслать навстречу
Ваше повеление о дальнейшем их следовании.
Генерал-фельдмаршал князь Г(оленищев)-Кутузов»
Войска П. Х. Витгенштейна, наступая, подступили к городу Полоцку.
Русские полки встали на берегах реки Ушач. Маршал империи Гувьон

39

Нашествие Наполеона Бонапарта. Подлинный герой «грозы 12‑го года»

Сен-Сир, контратаковав тремя полками, из-за угрозы окружения начал
отводить свои силы за реку Западная Двина. Русские атаковали их, но
к этому времени почти все войска французов и баварцев уже успели перейти на противоположный берег Западной Двины и зажечь за собой
мосты.
Русские полки вступили в опустошенный Полоцк. В том деле было
захвачено у неприятеля около 2000 пленных и одно орудие, много заготовленного провианта. Среди отличившихся военачальников назывался
генерал-майор И. И. Дибич 2-й. После занятия Полоцка Витгенштейн
отправил победное донесение главнокомандующему. Тот, обрадованный
такой важной для него викторией, на правом крыле контрнаступающей,
послал командующему 3-й Западной армией адмиралу П. В. Чичагову,
«суммируя» при этом результаты действий корпуса Витгенштейна под
городом Полоцком:
«1812 г., октября 25.
Главная квартира деревня
Гаврюково
Милостивый государь мой Павел Васильевич!
С особенным удовольствием извещаю Ваше высокопревосходительство, что граф Витгенштейн 11-го числа, атаковав вновь неприятеля
(на реке Ушачи. — ​А.Ш.), искусным движением своим отделил корпус
баварцев от французского. Первые опрокинуты были к Глубокому и преследованы генерал-лейтенантом гр(афом) Штейнгелем, а последние
к городу Лепелю, так что граф Витгенштейн находит после сего сражения, что Гувион Сен-Сир не в состоянии будет иначе вступить с ним
в бой, как усилившись разве новыми войсками.
В сем сражении потерял неприятель, кроме убитых и раненых, 800 человек пленных, 8 орудий и 22 знамя…
Я с Главною армиею надеюсь быть на высоте Смоленска 29 октября,
откуда, соображаясь с движениеми неприятельскими, буду действовать
по обстоятельствам…
Князь Г(оленищев)-Кутузов».
В письме не оговаривается удивительная цифра — 22 трофейных знамени. Дело обстояло так. Эти 22 батальонных знамени всех частей Баварского корпуса (6-го корпуса Великой армии) по приказанию маршала
Гувь­она Сен‑Сира были спрятаны на всякий случай в обозе и были захвачены русскими вместе с ним и корпусной кассой с 16 тысячами флоринов.
Обоз был потерян баварскими войсками при поспешной смене позиций.
Баварский корпус в «грозу 12-го года» ждала печальная судьба. Он
вступил в Россию, имея в своих рядах 25 тысяч человек. Отступив от Полоцка, он через две недели оказался у Докшиц Минской губернии, имея

40

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

в составе всего 1937 человек. Когда корпус пробился к Вильно, в его
1-й дивизии насчитывалось 170 человек, из которых к выходу на государственную границу России (на берега Немана) у города Ковно осталось
всего 20 человек, взятых там в плен. 2-я корпусная дивизия у Вильно была
в составе 150 человек, из которых до Ковно добралось всего два десятка
человек. Причиной тому были не столько установившиеся морозы, сколько атаки казачьей конницы.
Разноплеменная Великая армия императора французов разбегалась
по пути отступления, не желая сражаться и умирать за венценосца Парижа. Часть таких беглецов-дезертиров, преимущественно выходцев из
различных германских земель, оказалась в добровольном плену у силезского барона Дибича 2-го и его авангардного отряда. Среди них набиралось большое число выходцев из Пруссии и Саксонии.
Сообразительный Иван Иванович создал из пленных немцев особую
воинскую команду и дал ей трофейное оружие, которого набиралось
более чем достаточно. При этом он уже знал, что в России началось формирование антинаполеоновского так называемого Немецкого (Руссконемецкого) легиона, создававшегося на добровольной основе. С ним на
будущее связывались определенные надежды, поскольку все германские
государства находились под властью имперской Франции.
С высочайшего разрешения императора Александра I этим делом
занимался генерал-лейтенант принц (герцог) Август Павел Фридрих
Ольденбургский (Гольштейн-Ольденбургский), ревельский генерал-губернатор. Он приходился двоюродным братом российскому государю.
В ходе Отечественной войны 1812 года заморский принц состоял при
штабе 1-й русской Западной армии военного министра России генерала
от инфантерии М. Б. Барклая-де-Толли и исполнял отдельные его поручения.
Принц Ольденбургский активно участвовал в работе Комитета по
делам Германии и являлся одним из официальных руководителей Руссконемецкого легиона. Император Александр I возложил на своего родственника обеспечение легионеров провиантом, жалованьем и казармами.
Генерал-лейтенант русской армии после смерти отца в 1829 году стал
великим герцогом Ольденбургским. Российский государь покровительствовал ему.
Созданная Дибичем команда стояла в Бельском уезде (немецкие воинские команды формировались также в Киеве, Ревеле, Риге и Твери)
и вела себя отнюдь не скромно, причиняя своим буйным поведением
большое беспокойство местным жителям. Более того, вчерашние наполеоновцы отказывались подчиняться уездным властям. Такое поведение
немецких «добровольцев» в воюющей стране выглядело довольно странным и требовало принятия соответствующих волевых решений.

41

Нашествие Наполеона Бонапарта. Подлинный герой «грозы 12‑го года»

Недавний покровитель Дибича-младшего князь Петр Михайлович
Волконский, во время войны состоявший при особе государя императора
для особых поручений, был вынужден пойти на крутые меры. Он приказал обезоружить воинскую команду из иностранцев в Бельском уезде
и держать ее в «строгости». Но не считать их, однако, военнопленными
русской армии.
Волконский под «крепким» присмотром отправил бывших военнослужащих Великой армии из германских земель к месту формирования
Немецкого легиона. Ближе всего оказались Рига и Ревель. На царского
генерала для особых поручений посыпались жалобы от тех, кто им «притеснялся». Такие действия талантливого начальника квартирмейстерской
службы русской армии (которую он довел до совершенства), к немалому
удивлению многих, вызвали гнев на него государя, который до этого
благоволил князю.
К счастью, для генерал-адъютанта князя П.М. Волконского серьезных
последствий это не имело. Но когда в 1823 году он «столкнулся» с временщиком графом А. А. Аракчеевым, то Волконскому пришлось оставить
пост начальника Главного штаба. После этой опалы, в 1826 году, он стал
министром императорского двора и уделов, пользуясь доверием и расположением императора Николая I. Дибич всегда чувствовал расположение
к себе этого государственного мужа.
Как бы там ни было, Русско-немецкий легион, у «истоков» которого
стоял и И. И. Дибич, к середине октября 1812 года имел численность
в 1500 человек. В том же октябре легионеров отправили на кораблях из
Ревеля в портовые города Борго и Ловизу (Великое княжество Финляндское), где производилась их экипировка и вооружение.
Легион как таковой был сформирован к весне 1813 года, после чего
принял участие в боях с французами на европейской земле. Основу его
составляли в основном немецкие эмигранты, перешедшие на русскую
службу, а также немцы-военнопленные (в большинстве пруссаки) и немцы-колонисты, прежде всего проживавшие в Саратовской губернии.
Среди них были и «люди Дибича», высланные из Бельского уезда.
Тем временем остатки наполеоновской Великой армии, таявшей, как
снег под лучами весеннего солнца, откатывались по территории России
все дальше на запад. Русские войска, исполняя стратегический замысел
полководца М. И. Голенищева-Кутузова, вели неотступное преследование
врага. При этом его главным силам, которые шли от Смоленска к реке
Березине, не давалась возможность соединиться с фланговыми корпусами, отступавшими из-под Полоцка и от Риги.
Авангардный отряд генерал-майора Дибича, в числе многих других,
ему подобных, буквально «сидел на хвосте» у отступавших французов.
Отрядный начальник демонстрировал завидное искусство вождения войск,

42

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

прокладывая и очищая дорогу перед пришедшим в наступательное движение 1-м отдельным пехотным корпусом.
Отряд отличился в многочисленных стычках под Батрами, в напряженном столкновении при Старом Борисове (мызе в нескольких верстах
к северу от города Борисова Минской губернии близ левого берега реки
Березины). В последнем случае русскими войсками были совершенно
разбиты 12-я пехотная дивизия генерала Партуно из 9-го армейского
корпуса маршала К. Виктора. Мыза несколько раз переходила из рук
в руки. В ходе ожесточенного боя, не считая убитых и раненых, до 7000
(или более 8000) солдат и офицеров попали в плен, в том числе 5 генералов.
Победителям в качестве военных трофеев достались 3 пушки (остальных дивизия лишилась на пути бегства), 2 орла и личное оружие пленных.
Генерал Партуно тоже оказался в плену. Приказ Наполеона продержаться ночь в городе Борисове он выполнить не сумел, но дал своему императору (в известной, разумеется, степени) успеть переправить через Березину боеспособные части остатков главных сил Великой армии. Известно,
что Наполеон задержался у березинской переправы в ожидании подхода
дивизии генерала Партуно, о судьбе которой он ничего не знал.
16 октября в бою под Студянкой корпус Витгенштейна нанес жестокое поражение маршалу Франции Виктору. Но остатки французского
6-го корпуса Великой армии все же не были окончательно разгромлены
в том бою и сумели отступить дальше. Причиной этой относительной
неудачи преследователей стала нерешительность командира 1-го отдельного пехотного корпуса, не сумевшего захватить инициативу в свои руки.
Витгенштейн оказался одним из главных виновников того, что император Наполеон с остатками своих главных сил сумел вырваться из «мешка», приготовленного ему полководцем М. И. Голенищевым-Кутузовым,
и без проблем форсировать Березину, которая уже охладела для ледостава. Русский главнокомандующий так отозвался о роли корпусного
начальника в событиях на Березине: «Отдельные действия Витгенштейна оправдать нельзя, а могут они только прощаться ради тогдашней
славы его…».
Адъютант русского главнокомандующего князь А. Б. Голицын, в то
время юный корнет лейб-гвардии Конного полка, писал в своих воспоминаниях об Отечественной войне 1812 года:
«Сражение же при Студенке делает мало чести графу Витгенштейну, Имея пред собой один корпус Виктора, расстроенное войско и переправу трудную, ему следовало в тот день действовать решительнее».
Но ради справедливости следует заметить, что среди историков по
сей день не утихают споры о том, кто же был повинен в том, что Наполеон смог вырваться из России, прорвавшись через рубеж на Березине?

43

Нашествие Наполеона Бонапарта. Подлинный герой «грозы 12‑го года»

Почему он избежал на ее берегах полного военного краха, хотя был
близок к тому? Почему кольцо окружения так и не сомкнулось вокруг
него на заснеженных берегах Березины? Единого ответа на сей счет нет
и, наверное, уже не будет.
К этому можно добавить, что Дибич-Забалканский, добившись высоких служебных высот, не обвинял своего бывшего корпусного командира
в том, что он упустил Наполеона на Березине. В тех событиях на финише
его Русского похода 1812 года великий венценосный полководец в истории Франции оставался сам собой, Витгенштейн же «прыгнуть выше
своей головы» просто не мог. Не ему было тягаться в военном искусстве
и в военной хитрости с самим Наполеоном. Дибич, став полководцем, сам,
думается, такое понимал достаточно ясно.
Однако генерал-майор И. И. Дибич 2-й, в отличие от многих других
корпусных генералов, под Студянкой все же сумел отличиться. Увидев,
что основные силы французов были задействованы против правого фланга русских войск, он быстро развернул батарею в 12 орудий на противоположном фланге на избранной им позиции. Пушкари повели огонь столь
удачно, что привели неприятельский обоз, нескончаемой вереницей тянувшийся к переправе через Березину, в большой беспорядок.
О новоиспеченном генерале бароне Иване фон Дибиче в «дни Березины» сохранилась самая малость мемуарных сведений. Писалось бы
гораздо больше, будь он одним из «виновников» того, как был «упущен
Наполеон». Среди мемуаров интересны «Записки» А. П. Ермолова, где
автор вспоминает Дибича так:
«В главной квартире в должности дежурного генерала нашел я артиллерии генерал-майора Бегичева (Ивана Матвеевича). При взятии
Суворовым в 1794 году штурмом варшавского укрепления Праги он служил капитаном, старшим артиллерийским офицером в его армии и командовал артиллериею. Многие из нас в равном с ним чине имели в нем
начальника строгого и взыскательного. На вопрос мой «что делаете вы
здесь хорошего?» вот точный его ответ:
“Ведем себя как ребятишки, которых надобно сечь розгами. Знаем,
что авангард близко; первая и вторая линия ходят особенно каждая,
и скоро ли придут, не знаем!
Главные деятели у нас артиллерии и генерал-лейтенант князь Яшвиль
и квартирмейстерской части генерал-майор барон Дибич”.
Я не мог их дождаться, и мы расстались с генералом Бегичевым…»
В целом же, хотя совсем малая часть французских войск и выскользнула из окружения, Великая армия императора Наполеона I, невиданная
до сего по своей численности и числу орудий в истории Европы, на Березине фактически прекратила свое существование. О воссоздании ее Наполеон мыслей не высказывал, хотя складывать оружия в противостоянии

44

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

коалиции европейских монархов он никак не собирался. После катастрофы на Березине Великую армию стали вспоминать разве что историки
и литераторы. Да еще в первые годы — ​мемуаристы.
Личные заслуги генерал-майора Ивана Ивановича Дибича 2-го в сражении на берегах Березины оценили весьма высоко. По высочайшему
указу императора Александра I он удостоился сразу двух боевых наград:
ордена Святой Анны высшей, 1-й степени и золотой шпаги с надписью
«За храбрость», украшенной алмазами. Это было его второе наградное
оружие за несомненную воинскую доблесть. И нечастый случай в истории
Русской Императорской армии.
Видя большие способности энергичного генерал-квартирмейстера
1-го пехотного корпуса в организации преследования неприятеля, главное
командование русской армии изменило состав подчиненного ему авангардного отряда. Теперь тот превратился из преимущественно пехотного
(егеря и гренадеры) в преимущественно кавалерийский. Он и стал называться совсем иначе — ​«летучим» отрядом. Но главным достоинством его
было то, что он являлся самостоятельным и мог действовать в отрыве от
главных сил.
Так с декабря 1812 года в расписании армий, корпусов и отрядов
кутузовской армии стал числиться «летучий» отряд генерал-майора Дибича 2-го. Теперь навсегда связавший свою судьбу с Россией барон из
силезского княжества Глогау был официально введен в ранг военачальника русской армии. Перспективного и удачливого на этом поприще.
В его «летучий» отряд входили: Гродненский гусарский полк (впоследствии он станет одним из двух гвардейских гусарских), два Донских
казачьих полка — ​Родионова 2-го и Чернозубова (казачьи полки тогда
назывались по именам своих командиров) и 1-й батальон 23-го егерского
полка (то есть батальон легкой пехоты). Всего в «летучем» отряде насчитывалось по штату около 2000 человек.
Впрочем, известный военный историк старой России А.И. Михайловский-Данилевский в своем знаменитом труде об Отечественной войне
1812 года называет несколько меньшую цифру — ​1400 человек. Возможно, она более достоверна, поскольку, по-видимому, учитывает потери,
которые понесли эти полки в предыдущих делах. Велико было осенью
и число больных.
К тому времени в русскую армию поступило отпечанное на трех
языках обращение к солдатам Наполеона, призывающее сложить оружие. Оно было составлено по приказу генерал-фельдмаршала М. И. Голенищева-Кутузова, вероятно, под руководством директора дипломатической канцелярии главнокомандующего М. О. Анштетта. Дибичу
пришлось заниматься распространением этого документа, текст которого гласил:

45

Нашествие Наполеона Бонапарта. Подлинный герой «грозы 12‑го года»

«Французские солдаты и вы, солдаты других наций, коих злополучная судьба принудила вступить в эту войну!
Когда русская армия отступала, вы считали, что она бежит. Но
и тогда она была достаточно великодушной, чтобы вывести вас из
этого заблуждения. Русская армия заявила, что вы потерпите поражение
в каждом бою, потому что не вы, а она будет определять место сражения и не даст вам уйти из страны, не добившись вашей гибели. И вы
испытаете это.
То, что происходит с вашей армией, убедит вас лучше, чем все слова.
Прислушайтесь же к голосу разума вы, которые познали все бедствия,
связанные с поспешным бегством: голод, болезни, истощение, усталость.
Тщетно бороться.
Подумайте о странах, которые вы должны будете пересечь, прежде
чем увидите вашу родину, и об армиях, которые будут преследовать вас.
Тысячи ваших товарищей уже сложили оружие. Они были такими же
храбрецами, как и вы, но они подчинились властному закону необходимости, они нашли в русских гуманных и великодушных победителей.
Вам разрешат вернуться домой, если только вы не предпочтете
ожидать окончания войны в южных районах России, где, живя в столь
же мягком климате, как и на вашей родине, вы забудете о всех постигших
вас несчастьях.
Повторяем вам: прислушайтесь к голосу разума, подумайте о ваших
семьях. Вы показали себя храбрыми и смелыми во всех боях. И это не
отсутствие мужества, когда приходится подчиняться обстоятельствам, изменить которые не смогут никакие усилия в момент, когда вы со
всех сторон окружены 300-тысячной армией».
Самым «прогремевшим» в то время подвигом генерал-майора Ивана
Ивановича Дибича, имевшим немаловажные последствия для воюющей
России, стало дело под Колтынянами 13 декабря. Это случилось под самый
занавес изгнания французов из России и полного крушения наполеоновских замыслов.
По дорогам, ведущим к столице Восточной Пруссии городу Кенигсбергу, отступали две колонны прусских войск, входившие в состав Великой армии. Ими командовали опытные королевские генералы Г. Йорк фон
Вартенбург и Фридрих Массенбах. Старшинство среди них имел Йорк
как командир Прусского вспомогательного корпуса, который в отличие
от большинства других корпусов Бонапарта сохранил стройность своих
рядов, артиллерию и способность сражаться на равных с русскими. К тому
же за войну ощутимых потерь они не понесли. Массенбах возглавлял
отдельный крупный отряд.
Отступавших пруссаков по пятам преследовал «летучий» отряд настойчивого Дибича. Его первейшая задача состояла в том, чтобы не дать

46

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Прусскому корпусу под общим командованием генерал-лейтенанта Йорка соединиться с остатками отходившего от Риги корпуса маршала Франции Макдональда. Тот уже поджидал союзников, которым в России
«досталось» на удивление мало, опередив их в пути.
В случае соединения этих северных корпусов Великой армии на правом крыле перешедшей в контрнаступление кутузовской армии образовывалась бы немалая по силе вражеская группировка. В таком случае ей
было бы несложно пробиться к отступавшим главным силам императора
Наполеона. И тогда стратегическая ситуация на театре войны могла достаточно серьезно измениться.
Генерал-майор Дибич действовал на редкость дерзко и рискованно.
Можно сказать, что очень предприимчиво. Русский «летучий» отряд
с прекрасно поставленной конной разведкой (казаки), выбрав удачный
момент, смело врезался между отступающими колоннами пруссаков
и занял на литовской земле местечко Колтыняны. Гусары, казаки-донцы
и егеря-стрелки, как успели и сумели, закрепились в нем. Позиция их
смотрелась со стороны выгодной.
Отступавший Прусский корпус обойти это селение просто не мог:
обходных дорог не находилось. Это лишний раз говорило за Дибича,
умевшего хорошо ориентироваться на местности и принимать верные для
самых разных ситуаций командирские решения. То есть его высокая
квартирмейстерская выучка давала о себе знать. Так было и под Колтынянами.
Но положение его «летучего» отряда в данном случае казалось незавидным. Более того — ​откровенно опасным. Подходивший в походных
колоннах противник более чем в десять раз численно превосходил «летучий» отряд русских, который столь отважно преградил ему путь. Не
говоря уже о том, что преследователи не имели артиллерии вообще. Да
и к тому же помощи скорой и сильной от своих получить они в ближайшие
день-два реально не могли.
Затем Дибич рискнул еще раз, проявив удивительную по исполнению
военную хитрость. Он стал своим отрядом, не превышавшим, как мы выше
говорили, 2000 человек, поперек дороги из местечка Шелеля в селение
Крожи. И растянул гусарские эскадроны, казачьи сотни и егерские роты
по фронту так, чтобы подходящему неприятелю они виделись авангардом,
предшествующим сильному корпусу или еще более сильному русскому
войску.
Однако пруссаки могли выслать вперед кавалерийские разъезды
и раскрыть хитрость русских, без особого труда установив их малочисленность. Чтобы обезопасить себя от такой неприятности, командир
«летучего» отряда расположил свои конные сторожевые посты спереди
и позади занимаемой им линии. Этими сторожевыми дозорами он доста-

47

Нашествие Наполеона Бонапарта. Подлинный герой «грозы 12‑го года»

точно надежно прикрылся от разведки обеих походных колонн прусских
войск.
Местность оказалась вполне удобной для осуществления задуманного.
Дерзкий молодой генерал выставил своих егерей, гусар и донских казаков
на возвышенных местах и у лесной опушки. Кое-где гусарские эскадроны
и казачьи сотни стояли в полном строю. Со стороны вполне могло показаться, что главные силы русских укрылись в лесу и за возвышенностями.
Там же могли прятаться, замаскировавшись, и артиллерийские батареи.
Такая оперативная маскировка и военная хитрость удалась, как говорится, на славу. В тот день сказался и эффект неожиданной встречи
противников. Пруссаки никак не ожидали появления впереди себя русских
войск, да еще по всему виду изготовившихся к сражению. Более того,
темнеющий за их спинами густой и обширный лес, перерезанный дорогой,
на их взгляд, вполне мог скрывать резервы русских. По дороге же могли
быстро подоспеть подкрепления противника.
Дибич едва успел закончить такую декоративную расстановку сил
своего «летучего» отряда, как первым на него вышел авангард Прусского корпуса, которым командовал бригадный генерал граф Клейст. При
виде русских на позиции передовые прусские войска остановились. Чтобы не дать противнику времени на оценку обстановки или, хуже того,
проведение разведывательных действий, Дибич послал к подошедшему
неприятелю офицера-парламентера. Людей со знанием немецкого языка
в русской армии было немало.
Парламентер уведомил не знающего действительной обстановки генерала Клейста о том, что его авангард отрезан войсками русского корпуса от остатков 10-го корпуса французской армии маршала Макдональда. Это произвело на Клейста и его офицеров «должное впечатление»:
о состоянии корпуса Макдональда они знали не понаслышке. Поэтому
на его помощь, если разразится бой, особо рассчитывать не приходилось.
К тому же пруссаки достоверно знали, что французы спешно «уносят
ноги» с их земли.
Далее переговорщик Дибича от имени «командования» русского
корпуса предложил королевскому генералу и его корпусному начальству
заключить временную договоренность о нейтралитете Прусского корпуса в проигранной Наполеоном войне в России на самых приемлемых для
отступавших немцев условиях.
От такой информации и сделанного русской стороной предложения
генерал граф Клейст пришел в немалую растерянность. Он приказал
полностью приостановить движение своего авангардного отряда до подхода генерала Йорка с главными корпусными силами. О том, что надо бы
на всякий случай произвести разведку позиции и сил противника, Клейст
с его богатой боевой биографией словно забыл.

48

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Когда главные силы Прусского вспомогательного корпуса колонной
подошли к Колтынянам, генерал-майор И. И. Дибич в сопровождении
небольшой свиты лично поехал на переговоры с военачальником короля
Пруссии Йорком. Их свидание состоялось между двух цепей сторожевых
постов. Барону Дибичу удалось убедить своего бывшего соотечественника прусского генерал-лейтенанта (к слову говоря, воевавшего и против
Франции), человека гораздо более опытного, заключить перемирие до
утра следующего дня. Уже одно это можно было считать большим дипломатическим успехом.
Вечером, еще до заката солнца, к «летучему» отряду русских подоспело подкрепление в тысячу кавалеристов. Их демонстративное появление на позиции у местечка Колтыняны наблюдали и из неприятельского походного лагеря. Усиление русских не могло не произвести должного впечатления на пруссаков от нижних чинов до начальства. Поддержки
от союзников-французов им теперь не приходилось ждать.
14 декабря генерал-лейтенант граф Ганс Давид Людвиг Йорк фон
Вартенбург решил согласиться на предложение русского генерала. Причиной, подтолкнувшей его к такому решению, стало следующее. Йорк так
и не получил никаких сведений от французского маршала Макдональда.
Он не знал даже предположительно, где находится союзный корпус
и какими маршрутами отступления он следует. И вообще, цел ли он и представляет ли из себя боевую силу.
Предложение же хитрившего барона Дибича состояло в следующем.
Прусскому корпусу от имени командования русской армии давалась
возможность беспрепятственно, без боя или сдачи оружия (или только
одной артиллерии), отступить по российской территории до самой государственной границы с Восточной Пруссией. От «льготного» предложения в сложившейся ситуации отказываться не приходилось.
Такое «разрешалось» генерал-майором Дибичем с одной-единственной оговоркой — ​чтобы его бывшие соотечественники следовали до берегов реки Неман, не имея сношений с войсками маршала Макдональда.
В таком случае королевский корпус будет объявлен нейтральным в идущей
войне войском и избавлен от военных рисков.
Собственно говоря, среди пруссаков желающих умереть за императора французов не находилось. Дибич о таком настрое в королевской
армии знал хорошо. Знал и то, что большинство офицеров генерала
Йорка были участниками войны с наполеоновской Францией пять лет
тому назад. И на себе испытавших отношение к их королевству победителей.
Наполеон тогда был настроен вообще ликвидировать Пруссию как
государство. Но на трудных переговорах в Тильзите против этого резко
выступил российский государь Александр I. Наполеону пришлось ему

49

Нашествие Наполеона Бонапарта. Подлинный герой «грозы 12‑го года»

уступить. Королевство тогда уцелело на заметно изменившейся политической карте Европы, но в сильно урезанном виде.
Исследователи Отечественной войны 1812 года отмечают, что в данном
случае Иван Иванович Дибич показал себя на тропе войны не только
начинающим полководцем, но и искусным дипломатом. Вывести из рядов
наполеоновской Великой армии целый, пусть и несколько потрепанный,
армейский корпус — ​это большая удача. Достигнутая при этом без кровавого боя, без единого даже ружейного выстрела и без единой человеческой жертвы в своих и чужих рядах.
Такое высоко оценили и самодержавный император из Романовых,
и главнокомандующий М. И. Голенищев-Кутузов, ставший обладателем
фельдмаршальского жезла и титула светлейшего князя Смоленского.
Теперь генерал-майор Дибич 2-й стал кандидатом в ближайшее окружение венценосца Александра I. Ему благоволил и великий князь Николай
Павлович, будущий император Николай I. Перед Иваном Ивановичем
при дворе открывались самые блестящие перспективы.
Между тем дороги в Литве заполняла своими походными колоннами
наступающая кутузовская армия. Корпусному командующему Йорку
с его полками уже некуда было деваться: его со всех сторон окружали
спешащие к границе русские войска. Пользуясь сложившейся, самой
благоприятной обстановкой, Дибич-дипломат настоял на новом договоре с прусским командованием. Но теперь выдвигаемые им условия, с одной стороны, были более требовательными, с другой — ​опять же вполне
приемлемыми.
18 декабря на мельнице Пошернской (теперь это исторический музей
в Литве) близ населенного пункта Таурогена воюющие стороны подписали новый договор. Генерал Йорк (кстати, будущий граф и генералфельдмаршал Прусского королевства) обязался неукоснительно соблюдать теперь полнейший нейтралитет до получения повелений от своего
монарха — ​короля Фридриха Вильгельма III.
Тем самым Йорк с немалым по численности корпусом выходил из
прямого подчинения имперскому маршалу Макдональду, которое было
ранее установлено Наполеоном. Для того это был сюрприз разорвавшейся поблизости артиллерийской гранаты. Теперь на земле Восточной
Пруссии французы стали персонами «нон грата».
В других условиях заключенного «Пошернского» договора говорилось,
в частности, что если прусский король все же прикажет своему корпусу
соединиться с французами, то в таком случае Йорк обязывался не открывать боевых действий против русских в течение двух месяцев (таково было
содержание пятой статьи заключенного договора). Эти условия распространялись и на войска генерал-лейтенанта Массенбаха, тоже будущего
генерал-фельдмаршала Прусского королевства.

50

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Отряд последнего (6 батальонов пехоты, 10 эскадронов кавалерии
и 2 конные батареи), изрядно потрепанный в боях, к тому дню все же
успел соединиться с Макдональдом. Но, получив от Йорка известие о заключенном с русским командованием договоре, Массенбах тотчас отделился от французских войск и присоединился… к отряду генерал-майора
И. И. Дибича, а затем стал частью королевского корпуса.
Немецкий военачальник граф Массенбах откровенно и гораздо больше Йорка не хотел воевать за наполеоновскую Францию. Йорк же по
поводу произошедшего высказался так: «соединение это было задумано
и выполнено столь искусно, что не имеет себе подобного в истории».
Так остатки Великой армии императора французов лишились 18 тысяч
прусских войск, сумевших к тому же сохранить немалую часть своей
артиллерии. Из союзников Наполеона они превратились в «нейтралов»,
чтобы в начале 1813 года вместе со своим королем Фридрихом Вильгельмом III вновь стать союзниками теперь уже России.
Более того, такое необычное известие распространилось по многочисленным германским государствам, подчиненным в свое время Парижу
силой оружия или угрозой его применения наполеоновской армией. Это
усилило антифранцузские настроения на немецкой земле: на севере Германии и территории Рейнского союза, в Саксонии и Силезии, даже в Баварии. И прежде всего в Прусском королевстве.
Все это стало большой победой русской дипломатии в ходе идущей
войны, которая плавно переходила из «грозы 12-го года» в большую европейскую войну 1813 и 1814 годов. Известный российский историк
В. Г. Сироткин в своем труде «Наполеон и Александр I. Дипломатия и разведка Наполеона и Александра I в 1801–1812 гг.» отмечал:
«Русское военное командование, информированное о колебаниях
прусского правительства, стремилось склонить командующего Прусским
корпусом Йорка перейти на сторону России. Задача облегчалась тем,
что Йорк не рвался в бой. Переговоры с ним начались еще в июне (вскоре
после вторжения армии Наполеона в Россию) при посредничестве Немецкого комитета и продолжены в сентябре–ноябре 1812 г. через представителя царя рижского генерал-губернатора Ф. О. Паулуччи.
Йорку предлагалось заключить соглашение о переходе Прусского
корпуса на сторону России. Йорк и информированный им о русских
предложениях прусский король колебались. Только после того, как разгром Великой армии Наполеона на полях России стал очевидным фактом,
Йорк 30 декабря 1812 г. заключил с русским военным командованием
в Таурогене (Литва) конвенцию о нейтралитете прусских войск».
…Тем временем авангардные силы корпуса генерал-лейтенанта
П.Х. Витгенштейна начали неотступное преследование еще боеспособных
остатков корпуса маршала Макдональда, состоявших из семи тысяч пе-

51

Нашествие Наполеона Бонапарта. Подлинный герой «грозы 12‑го года»

хоты с 20 полевыми орудиями. Важно было обескровить войска Макдональда до того, как они перейдут пограничный Неман и окажутся на
«своей» территории.
Вопрос о переходе русской армией через пограничную черту еще не
был окончательно решен ни императором Александром I, ни главнокомандующим генерал-фельдмаршалом М. И. Голенищевым-Кутузовым. Но
было уже известно, что бросивший остатки Великой армии император
Наполеон I приступил в Париже к созданию новой армии Франции. Иначе говоря, было ясно, что большой европейской войны России не избежать.
«Летучий» отряд Дибича включился в преследование остатков французских войск. 19 декабря он атаковал в приграничном Тильзите неприятельский арьергард и с непродолжительным боем вытеснил его из городской черты. Военные действия с российской территории перемещались
на землю Восточной Пруссии, которая начиналась за Неманом.
Свою дипломатическую миссию на большой войне, вернее — ​на ее
впечатляющем финише Иван Иванович Дибич выполнил просто блестяще.
Известный советский военный историк П. А. Жилин писал следующее:
«Важным результатом первых наступательных действий (в Восточной Пруссии. — ​А.Ш.) русской армии явилось заключение с генералом
Йорком Таурогенской конвенции, по которой 30 батальонов пехоты,
6 эскадронов конницы и 32 орудия (всего около 20 тыс. человек) прусских
войск отделились от корпуса Макдональда и оставались нейтральными
впредь до решения прусского правительства вопроса о союзе с Россией.
Еще начиная с лета 1812 г. «Немецкий комитет», образованный на
территории России под руководством Штейна, настойчиво стремился
склонить Йорка к переходу на сторону России. В сентябре 1812 г. русское
командование вело переговоры с Йорком, пытаясь удержать Прусский
корпус от активных действий. Но в этот период Йорк занимал нерешительную позицию. Когда же наполеоновская армия была разгромлена
и русские войска перенесли свои действия за пределы России, а отряд
генерала И. И. Дибича полностью отрезал корпус Йорка от французского корпуса Макдональда, Йорк перестал колебаться и заключил 30 декабря 1812 г. конвенцию. С русской стороны ее подписал генерал Дибич.
Ослабленный корпус Макдональда, естественно, не мог теперь оказать сколько-нибудь серьезного сопротивления. Настигнутый авангардом генерала Шепелева у Лабау, он потерпел здесь поражение и поспешно отошел к Кенигсбергу. Энергично преследовавшие его русские войска
с ходу ворвались в город и после непродолжительного, но упорного боя
26 января 1813 г. овладели этим крупным опорным пунктом Восточной
Пруссии.
Заняв Кенигсберг, русские войска устремились к Висле, преследуя
отступавших французов…»

52

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

О дальнейшей судьбе Прусского корпуса (он теперь именуется как
вспомогательный уже русской армии) генерал-лейтенанта Йорка в планах
русского командования в идущей войне говорит письмо главнокомандую­
щего М. И. Голенищева-Кутузова командиру 1-го пехотного корпуса
П. Х. Витгенштейну:

№ 40
8 января 1813. Главная квартира Лик
Государь Император, уважив представлении как Вашего Сиятельства, также и генерала Йорка относительно города Мемеля, повелеть
соизволил, чтобы все прусские гражданские власти по-прежнему вступили бы в свои обязанности, всех бывших пленных с бывшим у них оружием и имуществом возвратить равномерно и все комиссариатские вещи,
принадлежащие к корпусу генерала Йорка, в Мемеле находившиеся. А дабы
воспользоваться рвением, оказываемым прусскими войсками, соединено
с нами действовать противу общего врага, предписал я генералу Йорку,
собрав свой корпус, выступить малыми маршами вслед за Вашим Сиятельством в направлении к Эльбингу, подчинив его совершенно Вашему
распоряжению.
Сие медленное движение прусских войск повелено с тем намерением,
во‑первых, чтобы дать время генералу Йорку укомплектовать вверенный
ему корпус и снабдить его нужным оружием; во‑вторых, чтобы скрыть
оное от неприятелей наших. Коль скоро король прусский будет вне
опасности (ведя тайные переговоры с Россией, он покинул Берлин и выехал в Бреславль. — ​А.Ш.), тогда соединится гр(аф) Йорк с Вами для
наступательного действия на неприятеля, и тогда Ваше Сиятельство
не оставьте тотчас усилить авангард некоторою частию прусских
войск.
При сем случае я твердо уверен, что Ваше Сиятельство употребите
все способы для сохранения взаимной дружбы между нашими и прусскими войсками, ибо в противном случае нельзя будет ожидать успеха
в действиях Ваших.
Генерал-фельдмаршал князь К(утузов)-Смоленский
В этом кутузовском письме нет упоминания о тех событиях, которые
вывели Прусский корпус из состава наполеоновской Великой армии. Как
нет и фамилии генерал-майора И. И. Дибича 2-го. Вне всякого сомнения
«спаситель России» знал самым подробным образом, в деталях того события на финише Отечественной войны. Знал потому, что превращение
Прусского королевства из противного государства в союзное имело далеко идущие последствия. И первое то, что Россия в конце 1813 года вновь
обрела себе союзника на континенте.
Что же касается Прусского корпуса будущего генерал-фельдмаршала королевства графа Ганса Давида Людвига Йорка фон Вартенбурга, то

53

Нашествие Наполеона Бонапарта. Подлинный герой «грозы 12‑го года»

уже в скором времени он станет командующим 1-м корпусом союзной
Силезской армии. Он пройдет до конца войны с наполеоновской Францией и станет обладателем российского военного ордена Святого великомученика и победоносца Георгия 2-й степени.
Это была полководческая орденская награда. Йорк получил ее по
указу императора Александра I от 10 декабря 1813 года «За поражение
французов при Вартенбурге 23-го сентября 1813 года». С русским генералом И. И. Дибичем у него сложились самые добрые отношения. Они не
раз встречались по разным случаям, и каждый раз вспоминали мельницу
Пошернскую, где подписали исторический Таурогенский договор.
…В истории Отечественной войны 1812 года Георгиевский кавалер
генерал Иван Дибич 2-й известен своим портретом в Военной галерее
Зимнего дворца, торжественно открытой в декабре 1826 года. В ней были
помещены в 5 рядов нагрудные портреты 332 генералов русской армии,
отличившихся в войнах против наполновской Франции в 1812–1814 годах.
Это число дополняют 13 затянутых зеленым шелком пустых рам с именами генералов, чьи портреты по разным причинам не были написаны.
Авторы портретов, писавшихся с 1819 года — ​аглийский художник Дж. Доу
и его помощники русские художники В. А. Голике и А. В. Поляков.
Портретную галерею венчают конные портреты императора Александра I, прусского короля Фридриха Вильгельма III и австрийского
императора Франца I, а также портреты в полный рост генерал-фельд­
маршалов М. И. Голенищева-Кутузова-Смоленского и М. Б. Барклая-деТолли, цесаревича Константина Павловича и британского фельдмаршала
А. Веллингтона.
Собрание портретов Военной галереи Зимнего дворца не исчерпывает собой состав генералитета русской армии. Их история Отечественной
войны 1812 года и Заграничных походов 1813 и 1814 годов насчитывает
свыше 500 имен.
По сторонам трех дверей, ведущих в Военную галерею, в медальонах
золотыми буквамии начертаны наиболее знаменательные сражения, часть
которых вписана в послужной список полководца И. И. Дибича-Забалканского, графа, генерал-фельдмаршала, кавалера военного ордена Святого Георгия всех его четырех степененей. Сражений всего двенадцать:
Бородино, Тарутино, Клястицы, Красный, Кульм, Лейпциг, Денневиц,
Кацбах, Бриенн, Фер-Шампенауз, Лион и Париж.

Заграничные походы
1813 и 1814 годов.
Стезя военачальника
Генерал-майор И. И. Дибич со своим «летучим» отрядом преследовал
вконец расстроенный французский корпус до населенного пункта Скайслиррен, взяв в плен более 500 человек. Брошенное личное оружие подсчету не поддавалось. Что касается пушек и зарядных ящиков, то неприятель расстался почти со всеми еще на российской территории. При
бегстве французами бросались любые тяжести.
После этого, с получением новой задачи, «летучий» отряд Дибича
2-го принял участие в блокаде сильной неприятельской крепости Данциг
на берегу Балтийского моря, гарнизон которой был равен по силе немалому армейскому корпусу. Им командовал губернатор Данцига дивизионный генерал Жан Рапп, бывший адъютантом у Наполеона, защитивший
в 1812 году при Городне своего кумира от нападения казаков. Отличался
стойкостью, что показал на деле.
Осада была не из рядовых. В большой по территории крепости разместился почти 40-тысячный гарнизон, имевший на первое время в достатке огневых припасов, провианта и мощную артиллерию крупных
калибров. Но крепость на длительную осаду по запасам рассчитана не
была. Из всех наполеоновских крепостей Данциг обладал самым сильным
по численности гарнизоном. Крепость осадить не удалось, поэтому ее
надежно блокировали почти на год, лишив связей по суше и по Балтике.
Там побережье зорко стереглось кораблями русского флота, пришедшими из Кронштадта и Ревеля. Блокадное кольцо с каждым месяцем сжималось все туже и туже.
К декабрю 1813 года от гарнизона осталось всего 18 тысяч человек
(остальные погибли, больше всего от голода и болезней, дезертировали).
Наполеон уже отступил с армией за Рейн, и выручки от него генералу
Раппу ждать не приходилось. Только после этого данцигский гарнизон
сложил оружие перед союзниками: наступала гибельная зима. Данциг
стал для истории последним наполеоновским оплотом на востоке Европы.
Но день капитуляции, 17 декабря, И.И. фон Дибичу не суждено было
увидеть: его «летучий» отряд сражался далеко на германской земле. Он
находился в авангарде союзных русско-прусских войск, которыми командовал П. Х. Витгенштейн. Завершалось очищение территории Прусского королевства от французов. Для Дибича участие в этом мероприятии
делом родовой чести.

55

Заграничные походы 1813 и 1814 годов. Стезя военачальника

Ему, барону из княжества Глогау, а теперь генерал-майору русской
службы, на всю жизнь запомнился тот день, когда во главе своей легкоконной кавалерии 20 февраля 1813 года он вступил в так хорошо знакомый
ему Берлин. Ведь всего лишь двенадцать лет назад он еще продолжал здесь
учебу в королевском кадетском корпусе и мечтал, как его однокашники,
имевшие от рождения право носить приставку «фон» к отцовской фамилии, стать королевским офицером. Кумиром берлинских кадет, конечно
же, был король-полководец Фридрих Великий.
В Берлине Иван Иванович встретил немало старых знакомых: преподавателей, сокурсников, служивших в прусской королевской армии или
только недавно оставивших службу в армии наполеоновской. Конечно,
барон Дибич 2-й блистал среди них боевыми орденами, генеральскими
эполетами и наградным золотым оружием «За храбрость». И своим будущим.
Однако долго стоять в окрестностях Берлина русским войскам не
пришлось. Прусское королевство выступило на стороне антинаполеоновской коалиции европейских монархов. Война против еще сильной в военном отношении имперской Франции теперь велась на немецкой земле,
особенно полыхая в Саксонии, еще союзной Парижу. Император Наполеон I жаждал реванша за Русский поход 1812 года.
Отечественная война 1812 года словно «открыла» генерала Ивана
Дибича на стезе военачальника. Его не оставляет жажда подвигов, и он
стремится отличиться на поле брани еще и еще раз, но теперь уже в Германии. И в Заграничных походах русской армии 1813 и 1814 годов молодой генерал, дважды Георгиевский кавалер и обладатель двух золотых
клинков, становится признанным воителем.
Правда, ему еще не вверяются в командование большие воинские силы.
«Гроза 12-го года» выдвинула на боевое поприще в рядах русской армии
целое созвездие талантливых военачальников. Императору Александру I
было из кого выбирать командиров корпусов, дивизий, бригад, сводных
отрядов и даже полков.
Дибич не перестает отличаться. Успешно заканчивается «авангардное
дело» под городом Зегаузеном, где французам пришлось перед ним отступить. Затем следует участие в сражении под Гомерной. «Летучий»
отряд Дибича в ожесточенных схватках отбивает у неприятеля деревни
Данегковой и Феслиц. Их каменные постройки в уличных боях служили
французам маленькими крепостями, из которых их приходилось выбивать
с упорством и излишними боевыми потерями.
Русскими войсками бомбардируется крепость Виттенберг, и затем
настойчивым штурмом берутся ее укрепления, которые противник, хоть
и сражался храбро, не смог отстоять. Генерал-майор И. И. Дибич выказывает во всех этих делах завидную настойчивость и высокое искусство

56

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

начальствования своим «летучим» отрядом. Он действовал столь удачно,
что командование союзной русско-прусской армией вопроса о его самостоятельном существовании не ставило.
Прусский король Фридрих Вильгельм III награждает удачливого
генерала союзников орденом Красного Орла сразу 1-го класса. Вне всяких сомнений он желал бы видеть этого даровитого потомка древнего
рыцарского рода баронов Дибичей в рядах собственной армии. Но тот
оставался верен клятве на верность русскому «Царю и Отечеству». А Отечеством для него навсегда теперь стала Россия. Как, впрочем, и для его
отца, барона И. И. Дибича 1-го, с восторгом следившего за «присутствием» сына на большой европейской войне.
Вскоре объединенные русско-прусские войска под командованием
П. Х. Витгенштейна присоединились к главной действующей армии. Двадцативосьмилетний генерал-майор Иван Иванович Дибич занимает новую
должность — ​генерал-квартирмейстера союзных армий России и Пруссии.
Такой штабной пост вводил его в состав высшего военного командования
вооруженных сил коалиции, воевавшей против наполеоновской Франции.
Более того, барона Дибича теперь часто видят в окружении императора Александра I Павловича. Тот часто обращается к новоиспеченному
генерал-квартирмейстеру за советами, выслушивает его мнения, приглашает к «царскому столу». Самодержавный государь в условиях идущей
войны прекрасно понимал, что от такого окружения способных, исполнительных и талантливых людей в генеральских мундирах напрямую
зависят его собственная слава, вес в Европе и, наконец, разгром империи
Бонапарта и величие романовской державы.
Можно утверждать, что именно в Заграничных походах русской армии
1813 и 1814 годов барон Дибич 2-й стал влиятельным российским царе­
дворцем. Доверие к нему со стороны императора Александра I настолько
возросло, что будущий генерал-фельдмаршал часто склонял государя
к принятию отстаиваемого им решения. Царскому окружению такое
приходилось воспринимать как должное.
Теперь к нему доверительно относилась и прусская сторона. На военных советах союзного командования генерал-квртирмейстер барон
И.И. Дибич убедительно оспаривал мнения известных прусских и австрийских военачальников, поседевших в войнах и увешанных боевыми орденами, защищая собственную точку зрения. Тем приходилось не без «скрипа» соглашаться с ним по многим текущим вопросам.
Утверждаясь таким образом в кругу высшего военного командования
союзных армий, Дибич не забывал и о том, что лучшая рекомендация для
личности военного вождя — ​это одержанная на войне победа. Лучше
большая и звучная, с желаемыми последствиями. В каждом боевом эпизоде он стремился блеснуть своими несомненными достоинствами и спо-

57

Заграничные походы 1813 и 1814 годов. Стезя военачальника

собностями генштабиста по управлению войсками и пониманием хода
событий, их логики. Лучший пример тому — ​Бауценское сражение 8–9 мая
1813 года.
Баталия эта состоялась на земле Саксонии. Русско-прусская армия
под командованием генерала от кавалерии П. Х. Витгенштейна насчитывала 96 тысяч человек при 636 орудиях. Французская армия, ведомая
самим императором Наполеоном I, имела в своих рядах около 143 тысяч
человек при 350 орудиях. Собственную артиллерию и особенно кавалерию
после катастрофического Русского похода Бонапарт, обладавший большой имперской казной, численно так и не смог восстановить Хотя и стремился к этому.
Два дня под небольшим саксонским городом Бауценом продолжались
кровопролитные схватки. Они велись за селения с их каменными постройками, за дороги, за переправы через речки и ручьи. И, разумеется, за поле
битвы и сам Бауцен. Французы, имея превосходство в людях пехоты,
настойчиво атаковали союзников, стремясь сбить их с занимаемых позиций и добиться полной виктории.
Полководческий замысел Наполеона заключался в следующем: фронтальной атакой в сочетании с глубоким обходом окружить и разгромить
русско-прусскую армию. Однако это ему не удалось прежде всего из-за
стойкости русских войск и благодаря превосходству союзников в артиллерии. Артиллерия — ​этот «бог войны» — ​сорвала под Бауценом не одну
атаку наполеоновских войск. Не случайно потери французов, 18 000 человек, заметно превысили потери русско-прусской армии, которые вылились лишь в 12 000 человек.
Генерал-квартирмейстер И. И. Дибич был под Бауценом одним из тех,
кто руководил действиями союзных сил. Видя, что сражение затягивается и не дает выгоды ни той, ни другой стороне, он дал совет командующему прекратить боевые действия под стенами этого саксонского города.
Но только для того, чтобы дать возможность союзным войскам отойти
на более удобные позиции, благо хорошие дороги позволяли такое сделать.
Совет Дибича, взвешенный и аргументированный, Витгенштейн принял
без оговорок. Поддержали барона и прусские военачальники. Союзники
отступили, не потеряв ни одного человека пленным.
Сражение при Бауцене стало прекрасной школой для будущего победителя Турции в войне на Балканах в 1829 году. Под Бауценом молодой
генерал-квартирмейстер русской армии впервые столкнулся с тактикой
венценосного полководца Наполеона в полевой баталии. Ее военные
историки описывают нечасто, но для Дибича она стала школой откровений, как водить войска, как реагировать на малейшие изменения в обстановке, как использовать артиллерию, если количество ее стволов недостаточно.

58

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

То, что видел под Бауценом уже отменный штабист генерал-майор
И. И. Дибич, которому суждено было стать Дибичем-Забалканским, через
два с лишним столетия увидел военный теоретик Брэдли А. Фиске. Занимаясь вопросами искусства ведения войны, он так описал Бауценское
сражение:
«…Наполеон занял Дрезден, перебросил мост через реку Эльбу и прошел по нему, чтобы атаковать русских и пруссаков при Бауцене, где они
расположились на гряде холмов. Весь день 20 мая был проведен в маневрах
и небольших сражениях (неудачных для французов), а 21 мая состоялась
настоящая битва.
Наполеон начал ее одновременной атакой обоих вражеских флангов,
но из-за большой протяженности линии фронта и множества вклинивающихся холмов он не мог следить за передвижениями или отсылать
приказы войскам, находившимся под его непосредственным командованием, наступать, пока он не получил известия о том, что действия
флангов имеют успех.
Пка он ждал его, он заснул, сломленный усталостью. Наконец, услышав новые звуки артиллерии, его сопровождающие разбудили его, после
чего Наполеон, отметив направление движения звуков, понял, что атака была успешной, и мгновенно приказал центру идти в наступление.
Эта атака решила судьбы битвы, но враг отступил упорядоченно, не
оставив ни пушек, ни пленных в руках французов, чего им удалось добиться благодаря превосходству в кавалерии и отчасти — ​позиции…»
В сражении при Бауцене, как уже говорилось, французы потеряли
18 000 человек убитыми и ранеными, союзники — ​12 000. Такое соотношение говорило не в пользу Наполеона. Сведения о пленных довольно
расплывчаты. Иногда называются и несколько иные цифры.
Сумев сохранить в большом Бауценском сражении основные силы,
союзная русско-прусская армия отошла за реку Лебау, в Верхнюю Силезию. Там, на гораздо более выгодных позициях, она хорошо укрепилась
и была готова использовать всю мощь своего артиллерийского огня.
Такие действия командования противника заставили раздосадованного
Наполеона заключить с ним временное перемирие, известное в истории
как Пражское.
На форсирование с боем реки Лебау император французов не пошел.
И понести неоправданные потери в людях от огня русских и прусских
батарей тоже не пожелал. Время Бородина для Наполеона ушло в историю:
теперь он испытывал все большие проблемы с пополнением действующей
армии человеческим материалом. Людские резервы для армии во Франции
подходили к критической черте. Союзники же только терялись.
Что же касается временного Пражского перемирия, то большинство
исследователей той эпохи считает, что в новой ситуации под Бауценом

59

Заграничные походы 1813 и 1814 годов. Стезя военачальника

это было разумное решение для обеих сторон. Дибич, имевший немалый
уже опыт переговоров (как тут не вспомнить его общение с генералом
Йорком), оказался лично причастен к такому дипломатическому акту
в кампании 1813 года. Вернее — ​первого этапа кампании.
После поражения союзников под Бауценом русскую армию вместо
неудачливого П. Х. Витгенштейна возглавил опытный генерал от инфантерии М. Б. Барклай-де-Толли. Служебное положение Дибича при нем не
изменилось. Даже напротив, его предприимчивость и личная храбрость
на поле битвы дали ему откровенную признательность среди сослуживцев
и нового главнокомандующего.
Бауценское сражение обогатило военачальника Дибича осознанием
того, насколько важно поддерживать высокий моральный дух солдат,
если победа не стала переломной в военной кампании. В наполеоновской
армии победа под Бауценом не внесла желаемого перелома в идущей
войне, и осознание этого удручающе действовало на французских солдат.
Генерал-майор И. И. Дибич понял эту правду войны после опроса
пленных, что он делал регулярно. Он увидел, насколько схожим оказалось
моральное состояние армии Наполеона весной 1813 года с финишем «грозы 12-го года». История повторялась. Повторялась и в другом значении:
моральный дух русских войск в Заграничных походах только крепчал.
Наполеоновские войны научили будущего полководца императора
Николая I всегда заботиться о нижних чинах с их беспросветной 25-летней регулярной службой. Иван Иванович Дибич никогда не забывал о том,
чтобы солдат был здоров, накормлен и в походе всегда имел в своем
ранце хотя бы минимум сухарного запаса. Он поднимал им боевой дух
добрым словом, похвалой, наградами, буть то медаль за войну или наградной серебряный рубль за «примерную» доблесть. Дибич никогда не
отказывал в наградах и поощрениях нижним чинам и начинающим свой
долгий армейский путь офицерам в младших чинах.
Пражское перемирие было заключено на два месяца. За разграничительную линию между воюющими сторонами берется река Одер и государственная граница Саксонии по реке Эльбе, ее течение вплоть до Балтийского моря. Русская армия большей частью своих сил отошла в Польшу, чтобы там, стоя на квартирах, привести себя в соответствующий
порядок и пополниться резервами.
Таким образом, русская армия получила передышку. Впрочем, равно
как и ее именитый противник. Временным перемирием незамедлительно
воспользовались дипломаты враждующих сторон, начав собственную
войну. Она закончилась серьезным поражением внешнеполитического
ведомства Парижа от дипломатии России.
Генерал-майор барон И. И. Дибич участвует в переговорах с Австрией, подневольной союзницей наполеоновской Франции. Эти переговоры

60

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

завершились большой бескровной победой дипломатов России и Пруссии.
Венский императорский двор, натерпевшийся от Бонапарта, порвал с Парижем всякие отношения. Австрийские войска полностью выводились из
французского подчинения.
В результате в Европе образуется уже шестая по счету антифранцузская коалиция в составе России, Пруссии, Австрии, Великобритании
и Швеции. Австрийский фельдмаршал Карл Филипп Шварценберг (не очень
активный участник Русского похода Наполеона) становится главнокомандующим союзной русско-австро-прусской армии.
Временное перемирие заканчивается без всякого намерения сторон
его продолжить. Их армии отдохнули, набрали сил, привели себя в должный порядок. И боевые действия в Центральной Европе на земле больших
и малых германских государств возобновляются с новой силой.
Под стенами Дрездена 14–15 августа развернулось масштабное, упорнейшее сражение между 227-тысячной союзной армией и 165-тысячной
наполеоновской. Как полководец император французов провел одно из
лучших своих сражений, уступая разве что Аустерлицу. Союзники же
потерпели поражение, хотя имели в битве заметное численное превосходство. Фельдмаршал Шварценберг проявил под Дрезденом крайнюю
нерешительность, так и не сумев реализовать действительную силу союзной армии.
Имея численное превосходство Шварценберг, самый прославленный
полководец Вены той эпохи, приказал перейти к обороне. Плохая связь
сослужила русским в той битве плохую службу: не поддержанные в атаке соседями, они оказались под ударом главных сил Наполеона. Урон
французской армии в выигранной ею битве не превысил 10 000 человек,
противник же потерял 37 000 человек (больше половины из них были
русские).
Среди погибших в рядах русской армии оказался дивизионный генерал Жан Виктор Моро, наиболее выдающийся генерал Первой французской республики после, разумеется, Наполеона Бонарата. Изгнанный из
Франции императором Наполеоном I (тот видел в Моро опасного соперника), он через несколько лет принял приглашение Александра I перейти
на службу России. Состоя в роли советника при главной квартире союзных монархов, Моро получил под Дрезденом смертельное ранение осколком ядра.
Согласно не подтвержденной фактами легенде, этот роковой пушечный выстрел был сделан самим Наполеоном. Тело погибшего генерала
Ж. В. Моро было отвезено в Санкт-Петербург и погребено с почестями
в католической церкви Святой Екатерины.
В Дрезденском сражении генерал-майор Иван Иванович Дибич вновь
находился на самых опасных участках, где действовали русские войска.

61

Заграничные походы 1813 и 1814 годов. Стезя военачальника

Под ним были убиты две лошади. Он сам получил контузию, но, превозмогая себя, сел на третью лошадь и продолжал командовать войсками,
которые ему вверялись по ходу битвы. После ее проигранного финала
русского генерала лично было трудно в чем-либо упрекнуть. Он оказался,
как говорится, «на коне», вновь заставив говорить о себе.
Как человек, имевший богатый опыт генерал-квартирмейстерской
службы в войнах против наполеоновской Франции, Дибич сумел на военном совете сделать «разбор» прохождению приказов свыше в Дрезденском сражении. Хотя это затронуло союзников-австрийцев, но возражать
им не приходилось.
Но ради справедливости следует заметить, что в кампании 1813 года
Дибич на больших должностях не ходил хотя бы в силу того, что имел
первичное генеральское звание. Поэтому в генеральских списках и наградных приказах в первых лицах он часто не значился. Будущее же было
за ним.
Такую же распорядительность и личное мужество Дибич проявил
в знаменитом и знаковом по последствиям сражении 17–18 августа под
селением Кульм (ныне Хлумец в северо-восточной части Чехии). К слову
говоря, Кульмская виктория в истории Русской Императорской армии
является славной и заметной страницей.
В Кульмском сражении генерал-майор И. И. Дибич оказался одним
из героев среди генералитета русской армии. Именно он в критические
минуты баталии привел на поле брани гвардейскую кавалерию (первые
подкрепления), которая своим бесстрашным атакующим ударом переломила ход событий. В «Истории лейб-гвардии Семеновского полка» П.Н. Дирина, увидевшей свет в 1883 году, этот эпизод описан так:
«…Сражение достигло до высшей степени упорства и обратилось
уже в рукопашный бой. В резерве оставались только две роты Преображенского полка, а неприятель получил подкрепление и напрягал все усилия, стремясь сломить отчаянное сопротивление горстки храбрецов.
Около двух часов пополудни Вандам вознамерился решительным
ударом сломить оборону: он пустил две густые колонны, приказывая им
пробиться сквозь нашу линию между нашим левым флангом и центром.
Колонны двинулись, овладели Пристеном, прорвались в одном месте
и, пройдя лес, вышли на равнину.
Но там стояли уже спустившиеся с гор полки лейб-уланский и драгунский. Завидя неприятеля, драгуны и уланы бросились на выдавшиеся
вперед французские колонны; справа пошла пехота…
Наступила самая блистательная минута. С одной стороны заезжала кавалерия и трубы гремели атаку; с другой — ​наступала пехота
с барабанным боем. Граф Остерман так описывет в своем донесении
этот момент:

62

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

“Одна из неприятельских колонн скрылась в лес; другая огонь дерзости угасила в крови своей; обхваченная со всех сторон, она легла мертвыми рядами на равнине. Преображенский полк прошел по трупам
дерзнувших противостоять ему; Измайловского 1 батальон прошел во
фланг неприятелю через полыхающую деревню; Егерский и 1 батальон
Семеновского опрокинули неприятеля на оконечности левого фланга
и заняли строение и лес на скате горы.
Все войска сражались с неимоверным мужеством; лейб-гвардии полки покрыли себя славой. Неприятель возобновлял атаки, употреблял все
усилия, и все разрушалось о твердую грудь неустрашимых. Нет ужасов,
могущих поколебать храбрые гвардейские полки!”
Этим моментом кончается непосредственное участие гвардии
в Кульмском сражении. От генерала до солдата все были в жестоком
огне; смерть поражала жертвы свои без разбора…»
Под Кульмом главные силы союзной армии (44 000 человек, в том
числе прусский корпус генерала Ф. К. Клейста) под командованием Михаила Богдановича Барклая-де-Толли окружили и разгромили 37-тысячный французский корпус известного своими способностями наполеоновского военачальника генерала Доминика Рене Вандама, носившего титул
графа Гюнебургского.
Победа для союзников оказалась столь значительной, что в Прусском
королевстве по воле ее монарха Фридриха Вильгельма III была учреждена новая боевая награда — ​Кульмский крест (офицерский и солдатский) — ​
для награждения чинов особо отличившейся в сражении русской гвардии.
В списке награжденных значились 9 генералов, 415 офицеров, 1168 унтерофицеров, 404 музыканта и 10 070 рядовых.
История появления на свет Кульмского креста такова. Прусский
король Фридрих Вильгельм III оказался свидетелем массового героизма
русской гвардии под Кульмом. В порыве благодарности монарх объявил
о награждении всего русского отряда лейб-гвардии незадолго до того
учрежденным им 10 марта 1813 года орденом Железного креста. В Пруссии и в последующем в объединенной Германии он стал военным орденом.
Но тут король вспомнил, что в самой прусской армии Железным
крестом награждено совсем немного людей, а тут более 12 русских героев! А они, не дожидаясь официального награждения, стали себе делать
прусскую награду их кусочков железа, черной кожи и носить их на парадных мундирах.
Фридрих Вильгельм III стал искать выход из такого щекотливого
положения. И нашел-таки его. В ноябре того же 1813 года свет увидел
королевский указ, по которому знак отличия за викторию при Кульме
назывался не орденом Железного креста, а просто Кульмским крестом.
Разница во внешнем виде этой награды, изготовленной не из драгоценных

63

Заграничные походы 1813 и 1814 годов. Стезя военачальника

металлов (золота, серебра и их сплавов), а из чистого железа, заключалась
в следующем: на Кульмском кресте отсутствовала дата «1813» и королевский вензель Фридриха Вильгельма III. По форме эти две награды были
идентичны.
Правда, само вручение Кульмского креста состоялось только
в 1816 году, когда в живых из русских гвардейцев, отличившихся в сражении в чешских Рудных горах, осталось только 7131 человек, немного
больше половины попавших в наградные списки. Перед этим из Берлина
в мае 1815 года в Россию было отправлено 11 563 креста, в том числе
443 офицерских (покрытых черной эмалью) и 11 200 солдатских (вместо
эмали они были окрашены черной краской).
Церемония награждения вылилась в праздники для полков лейб-гвардии. На торжественном параде, устроенном в Санкт-Петербурге в честь
массового награждения, был роздан 7 131 Кульмский крест. Многих
участников сражения при Кульме уже не было в живых.
Император Александр I постарался не упасть лицом в грязь перед
союзным прусским монархом. Нижние чины российской гвардии за дарованную государю победу над французами при Кульме получили наградных по два серебряных рубля на человека с изображением царствую­
щего Романова. Для рядовых и унтер-офицеров тогда это были большие
деньги. Конечно, можно было выбить наградную медаль или крест за
Кульм, но такие предложения в императорской штаб-квартире не рассматривались.
Гвардия России в сражении при Кульме ходила, как говорится, в первых ролях. Родной для генерала И.И. Дибича лейб-гвардии Семеновский
полк вместе с лейб-гвардии Преображенским полком удостоились за
массовую доблесть почетных Георгиевских знамен. Гвардейские Измайловский и Егерский полки получили в награду за боевое отличие и «примерную храбрость» серебряные Георгиевские трубы. Они тоже являлись
полковыми реликвиями.
Баталия на чешской земле носила на редкость упорный характер.
В критический момент сражения генерал-квартирмейстер всех русских
армий И. И. Дибич привел на поле боя свежие подкрепления и во главе
конных гренадер пошел в атаку. Эта бесстрашная атака, да еще в критическую минуту, наконец, обозначила успешный для союзников перелом
в ходе Кульмской битвы. Исход же ее решили действия русских гвардейских частей под командованием генералов А. П. Ермолова и графа
А. И. Остермана-Толстого.
В мемуарах сохранились свидетельства о том, как генерал-майор Иван
Дибич отличился в сражении под Кульмом. Командир батальона лейбгвардии Семеновского полка полковник Павел Пущин в своем мемуарном
«Дневнике» так рассказывает о переломном моменте в Кульмском сра-

64

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

жении, за которое он был награжден золотым оружием — ​шпагой с надписью «За храбрость»:
«…Французы, оправившись от первой неожиданности, почти все
вышли из ущелья на равнину и атаковали центр наших позиций превосходящими силами. С этого момента вся пехота была в деле. В резерве
оставались только две роты имени его величества — ​одна преображецев
и одна семеновцев. Полки Кавалергардский и Конно-Гвардейский, прибывшие в это время, заняли позиции на крайнем правом фланге и находились за оврагом, единственной защитой на этом крыле.
Это был ужасный момент.
После геройской защиты численный перевес французов начал брать
верх. Егеря отступали по всей линии равнины, и неприятель завладел
окончательно деревнями, которые занимал наш центр, наступал повсюду, кроме леса, где его успехи не были так значительны.
В это время прибыл на поле сражения генерал Дибич и во главе нескольких эскадронов гвардейских уланов и драгун атаковал с беспримерной стремительностью неприятельские колонны. Французы побежали,
наша пехота перешла в наступление и быстро кинулась вперед. Это был
сигнал к полному расстройству неприятельской армии, которая бежала
к своим резервам и не посмела больше наступать в течение всего дня…»
За отличие в Кульмском сражении генерал-майор Иван Иванович
Дибич был пожалован орденом Святого Владимира 2-й степени. Для его
воинского звания эта орденская награда была очень высокой и редкой
в истории русской армии. Однако император Александр I шел на подобные исключения. Да и к тому же верный Дибич был уже близким к нему
человеком.
Генерал-квартирмейстер стремился отличиться всюду, где только
можно. Для человека военного, да еще самолюбивого, это была хорошая
черта, игравшая на общее дело. Так, он участвует в лихом, как тогда говорили, деле при деревне Голе. Тогда русская кавалерия нанесла поражение французской и заставила ее отступить, очистив поле боя.
К слову сказать, после Бородинского сражения Наполеону, стремившемуся воссоздать в прежней силе кавалерию своей империи, был нанесен
еще один удар по таким его планам. Так что конный бой при деревне Голе
стал для него еще одним огорчительным событием на войне. Вопрос же
о том, знал ли он то, что победителем в том бою оказался барон Дибич,
остается открытым.
В исторической «Битве народов» под городом Лейпцигом (4-го, 6-го
и 7-го октября 1813 года) Иван Иванович Дибич вновь блистал личной
храбростью среди не менее доблестного русского генералитета. Отличался и своими дельными, умными советами союзному командованию как
квартирмейстер, как штабист. Тем самым он содействовал общей победе

65

Заграничные походы 1813 и 1814 годов. Стезя военачальника

над французской армией и ее императором. Именно это сражение стало
отправной точкой его отступления из Европы на территорию собственно
Франции. Наполеон терял последних германских союзников.
В трехдневном сражении французы лишились 40 000 человек убитыми
и ранеными, 20 000 пленными и 325 полевых орудий. Союзники потеряли
45 000, но их долевой урон относительно общей численности войск оказался несоизмерим с неприятельским уроном.
«Битва народов» стала настоящим признанием дарования и подлинной
воинской славы И. И. Дибича. В окружении блестящей толпы русских,
прусских, австрийских и шведских генералов величественный главнокомандующий союзной армии князь Карл Филипп фон Шварценберг снял
со своего фельдмаршальского мундира орден Марии Терезии Малого
креста и надел его на грудь маленького (ростом), запыленного с ног до
головы, с красными от бессонницы глазами, русского генерала. Другой
благодарности для него у полководца Австрийской империи просто не
нашлось.
Не остался в «долгу» и император Александр Павлович, высочайшим
указом он произвел героя битвы под Лейпцигом и своего фаворита в очередное воинское звание — ​в генерал-лейтенанты. И теперь он мог получить
в командование дивизию, большой сводный отряд и даже армейский
корпус. Дибичу было тогда двадцать восемь лет.
Война против наполеоновской Франции плавно перекочевала из
1813 года в 1814 год. Новоиспеченный генерал-лейтенант получает в командование легкую гвардейскую кавалерийскую дивизию и гренадерскую
бригаду. С этими мобильными силами (по сути дела — ​сводный корпус),
легкими на подъем, он действует вполне самостоятельно от главной союзной армии. Как и прежде, Дибич был инициативен, решителен и настойчив.
Одержанные его отборным (кавалерия лейб-гвардии, гренадеры)
сводным отрядом победы И. И. Дибич теперь с полным на то основанием
мог назвать своими. Теперь ему приходилось самому принимать властные
решения на бой, а не давать советы другим военачальникам. Те к его советам могли прислушаться или оставить их без внимания. Самостоятельность же на войне требовала концентрации воли, знания себя и неприятеля, умения водить войска в походах.
Его легкая гвардейская кавалерия и гренадеры с боем овладевают
городом-крепостью Седаном (он «засветится» в Первой мировой войне)
на самом востоке Франции, у границы германских земель. Русские гусары
и уланы успешно преследуют разбитого противника. Одерживаются
убедительные победы при населенных пунктах Макалонне и Монмирале
(здесь главные силы Наполеона нанесли поражение русскому корпусу
и он отступил).

66

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Хорошие дороги Франции позволяют вести войну маневренную, когда сосед легко приходит тебе на помощь, а ты готов оказать своевременное содействие ему. К тому же есть где развернуться, не как в матушке
России с ее лесами и болотами, да еще без каменных мостов через большие
и малые реки. Такая война была по душе Ивану Ивановичу Дибичу.
Войска Наполеона терпят одно поражение за другим от армий анти­
французской коалиции. И уже не могут представлять из себя внушительной
силы. Франция как страна тоже была обескровлена. Постоянные рекрутские
наборы «вычищали» ее селения и города от мужской части населения,
способной держать в руках оружие. С каждым проигранным сражением
уменьшалось количество полевой артиллерии. Вокруг императора Наполеона становилось все меньше действительно талантливых и способных
военачальников. Таяли ряды маршалов империи. Некогда мощная и многочисленная французская кавалерия после Русского похода так и не смогла восстановить свою былую силу. Таков был фон кампании 1814 года.
Теперь дорога на Париж открывалась перед союзниками сама собой.
Но чтобы объявить поход в самое сердце наполеоновской Франции, европейским монархам надо было решиться на это. Ведение войны на чужой
территории всегда связано с немалым риском и грозило встречей с испепеляющей народной, партизанской войной. Такую войну французы видели в России и в Испании.
12 марта 1814 года император Александр I собрал у себя негласный
небольшой военный совет из старших начальников русской армии. На нем
присутствовало всего четыре человека в генеральских мундирах. Это были
генерал-фельдмаршал М. Б. Барклай-де-Толли — ​командующий русской
армией в составе союзной, князь П. М. Волконский — ​начальник штаба
при российском монархе, старый суворовец барон К. Ф. Толь — ​генералквартирмейстер русской армии и генерал-лейтенант И. И. Дибич — ​командир отдельного сводного отряда.
Вопрос на военном совете (союзников на него не приглашали) в императорской штаб-квартире в Соммпюи решался один-единственный:
«Должно ли, по соединении наших армий, атаковать Наполеона или
идти прямо на Париж?»
Дибич как самый младший по воинскому званию и положению среди
присутствующих на военном совете высказался первым. Такова была
традиция, заведенная еще с времен Петра I Великого. Как тут не вспомнить
суворовский военный совет под Измаилом! Там первое слово произнес
казачий бригадир Матвей Платов, будущий герой Отечественной войны
1812 года по прозванию «атаман-вихрь». И сказал он тогда одно-единственное слово: «Штурм!»
История повторилась. Императору России Иван Иванович Дибич 2-й
предложил «сделать покушение» на столицу неприятельской Франции,

67

Заграничные походы 1813 и 1814 годов. Стезя военачальника

на помощь которой Наполеон Бонапарт не успевал прийти со своими
главными силами императорской гвардии. Если, конечно, его не обхитрить.
Именно такое предложение военный совет и принял.
В той войне это был рискованный и дерзкий ход. Нанести удар по
столице самого Наполеона?! Ни австрийцы, ни пруссаки на такое дело не
замахивались. Но Дибич смог вполне ясно аргументировать свое достаточно спорное в той ситуации предложение, предоставив соответствующие расчеты. Он хорошо изучил театр войны, дороги Франции, прежде
всего те, которые вели к Парижу, водные переправы и состояние, возможности армии противника. Наполеоновская армия к тому же сражалась
на родной земле и симпатии соотечественников были только на ее стороне. Как тут было не вспомнить 1812 год.
Дибич, ратуя за наступательную операцию, целью которой было взятие
вражеской столицы, конечно же, понимал, что в этом деле он будет не на
главных ролях. Знал, что его отряд не получит самостоятельной задачи,
а будет действовать в составе одного из армейских корпусов. Но он осознавал, что в «пальме первенства» высказывания такого убеждения история
ему никогда не откажет. Можно, конечно, замолчать имя такого человека,
но не навсегда. К чести участников того военного совета, никто из них на
«пальму первенства» в том деле не претендовал, даже в мемуарах.
Поход на Париж в 1814 году, защищать который должен был младший
брат Наполеона Бонапарта — ​Жозэф, оказался удачен во всех отношениях. Легкая гвардейская кавалерия и гренадерская бригада под командой
настойчивого и предприимчивого бврона Дибича отличаются в двух сражениях с французскими войсками — ​под Ла-Лотьером и Арси-сюр-Об.
Сражение при Ла-Лотьере в войне на территории Франции известно
как одно из главных событий той кампании. Селение в 200 километрах от
Парижа стало местом большого сражения. 20 января 1814 года союзная
русско-австро-прусская армия под командованием генерал-фельдмаршала Прусского королевства Гебхарда Леберехта Блюхера, кавалера
российского ордена Святого Георгия 1-й степени, и австрийского фельд­
маршала Карла Филиппа фон Шварценберга, сразилась с французской
армией, ведомой императором Наполеоном I.
Армия союзников насчитывала 72 000 человек, в том числе 27 000 русских войск, французская армия — ​40 000 человек, в своем большинстве
ветеранов войн Наполеона, его испытанная и верная императорская
гвардия. О равенстве сил говорить не приходилось, но французы сражались на родной земле.
Блюхер, соединившись с армией Шварценберга, атаковал французов
у Ла-Лотьера. Упорный бой длился 12 часов, артиллерийская канонада
все это время не смолкала. После настойчивых атак союзники сумели
захватить селение. Тогда Наполеон послал в атаку молодую гвардию,

68

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

которая вернула Ла-Лотьер, но ненадолго. Тогда в бой вступили полки
русской гвардии, которые после ожесточенной схватки отбросили неприя­
теля на исходные позиции.
Потери союзников в борьбе за Ла-Лотьер составили 4600 человек, из
них 3000 русских. Французы потеряли 6000 человек. К вечеру, с наступлением темноты бой стих. После этого Наполеон, никем не преследуемый,
отступил от Ла-Лотьера к Труа. Императора-полководца в те дни мысль
о возможном нападении на его столицу не «посещала», настолько он был
уверен в самом себе и силе его Главной армии.
Мемуарист Федор Глинка, прошедший в чине пехотного поручика
Отечественную войну 1812 года и дошедший до Парижа, оставил после
себя замечательные мемуары — ​«Письма русского офицера о Польше,
Австрийских владениях, Пруссии и Франции, с подробным описанием
Отечественной и Заграничной войны с 1812 по 1814 год». Впервые увидевшие свет в 1870 году, они переиздавались уже под кратким названием
«Письма русского офицера».
В мемуарных письмах есть главы «Поход на Париж» и «Бой при Париже». Офицер Ф. Н. Глинка в тех событиях был участником военных
действий, в которых находился и генерал-лейтенант И. И. Дибич:
Поход на Париж
…На первом шагу своем союзники встречают, при Фер-Шампенаузе,
13 марта, дивизии Мармонта (Мармона) и Мортье. Увидеть, напасть
и разбить было для них дело мгновения. Оба маршала имели только
25 000. Союзники подавили их ужасным натиском всех своих сил. Сто
пушек, 7000 пленных и открытый путь к Парижу.
Сим последним пользуясь, союзники, свернувшись в пять больших
колонн, под веяньем победоносных знамен, с веселыми кликами надежды
и радости быстро продвигались к последней цели своей. 16-го перешли
они Марну в Триполе и Мо, а 18-го люди, воспоенные водами Оки и Волги, пришедшие из отдаленных краев хладной Сибири, от знойных берегов
Каспийского моря, от хребтов грозного Кавказа — ​сии люди увидели
окрестности Парижа!!!
Надобно поставить себя на место тех, которые прошли столь необъятные пространства, выдержали столько ужаснейших боев, подъяли
столь великую истому, столь неописанные труды; и наконец, по полям,
облитым кровью, по тлеющим развалинам городов, сквозь огнь, чрез воды
и среди смертей, достигли конца своего пути и вершины славы; надобно,
говорю я, поставить себя на место их, чтоб постигнуть чувство, наполнившее тогда сердца подступивших к Парижу.
Но совсем противное было в Париже. Невеселые слухи приходили от
Марны и Сены; задумчивость и уныние начинали появляться в шумных

69

Заграничные походы 1813 и 1814 годов. Стезя военачальника

толпах вечно поющего народа. Правительство, с своей стороны, зная
ветреность жителей, распускало слухи о небывалых успехах. Толпы
подкупленных и легковерных разглашали их по улицам. Истина спорила
с ложью. Но вывоз сокровищ, отъезд Иосифа Бонапарте и самой императрицы показали ясно Парижу настоящее его положение. Громкий барабанный бой на утренней заре 18 марта пробудил беспечных жителей
столицы, и тогда только поверили, что более 100 000 победителей
стояли уже за высотами, заслоняющими город их.
Париж имел несколько тысяч гарнизона, мог выставить до 30 000
народной гвардии и всеми силами войска подкрепить корпуса, разбитые
при Шампенаузе. Природа оградила город, в долине стоящий, высотами
Бельвильскими, холмом Бютшомон и горою Монмартр. Канал Уркский
служил также некоторою обороною.
Защитники Парижа расположились следующим образом: сперва
занимали они Бельвиль, Менильмонтан, Бютшомон и Венсенский замок;
их средина расположена была за каналом Уркским, имея за собою
Монмартр, который весьма б был страшен, если б был укреплен; а левое крыло их простиралось до Нельи. Весь этот строй имел вид выгнутой дуги.
Распоряжение союзников было следующее: армия силезская должна
была идти справа чрез Сент-Денис к Монмартру; гвардия российская
и прусская, под начальством графа Милорадовича, занимала средину,
двинувшись из Бонди к Пантеню; генерал Раевский управлял нападениями на Бельвиль; а принц Виртембергский, на левом крыле, должен был
занять Венсен и наблюдать за Шарантоном. Генерал Сакен и баварцы
оставлены в Мо, чтобы противустать Наполеону, если бы он вздумал
воротиться к Парижу.
Бой при Париже
Между 5 и 6 часами утра раздалась пушечная пальба, и сражение
разгорелось. На твердые позиции: Бельвиль, Роменвиль, Бютшомон
напали прежде всего. Генерал Раевский выбил из Пантена неприятелей
штыками. Другие высоты старались обходить. Множество стрелков
было распущено по садам и перелескам. Ружейная пальба гремела беспрерывно. Но Блюхер и принц Виртесбергский не могли так скоро, по назначению своему, справа и слева, прийти. Одним же войскам Раевского,
начавшим сражение, поддерживать его было тяжело. Наполеон мог поспешно возвратиться и внезапно загреметь в тылу. Париж, услыша гром,
стал бы защищаться до последней невозможности, и тогда союзники,
на краю желаний своих, увидели бы себя в положении крайне невыгодном.
Одна минута могла дать крутой оборот делам; но генерал граф
Барклай-де-Толли сделал решительное соображение, пустил лучшие

70

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

резервные войска в дело — ​и дело взяло счастливый ход. Граф Милорадович ввел все гвардии в огонь и управлял движениями оных. Тут напрасно уже старался неприятель, с отчаянною храбростью, лишить союзников приобретенных ими выгод: все его усилия обращались в ничто.
Это взаимное борение продолжалось большую половину дня, но прибытие силезской армии решило судьбу битвы. Корпус графа Ланжерона
пошел прямо на Монмартр, а Клейст и Йорк устремились в Лавильет
и прочие в той стороне лежащие места. Граф Милорадович сам повел
своих гренадеров на приступ в Бельвиль — ​и грозная высота сия покорилась.
Генералы граф Ламберт, Воронцов, Паскевич, Ермолов, Чоглоков
и прочие по грудам неприятельских тел взвели войска свои на высоты,
облитые кровью, и гордый Париж, со всеми своими замками, храмами,
дворцами, палатами и садами, на необозримом пространстве лежащий,
представился глазам удивленных победителей. Гром битвы и общее
«ура!» всех соединенных войск наполнили окрестности бранною грозою
и шумом, которого они с самых древних времен не слыхали.
Множество пушек взлетело на холмы и направилось прямо на столицу. Огненная буря готова была понестись на разрушение сомнением
и ужасом волнуемого града. Ударил последний час, и острый меч вознесся над главою его…
Но при грозном течении гремящих строев, в дыму и пламени жестокого боя, когда ничего не слышно было, кроме громких восклицаний победителей и глухого стона побежденных, вдруг настала торжественная
минута глубокой тишины: страждущее человечество возвысило голос
свой. Сей голос достиг до сердца управлявшего судьбою браней государя
и подвигнул его к милосердию. Александр I изрек великое слово благости — ​помилование! И тысячи храбрых опустили оружие — ​и Париж
спасен!!!
…Русские покорили столицу Франции мужеством, а удивили ее великодушием. Никто не отнимет у них славы победы и славы добродетели!
Взятием Парижа офицер Апшеронского пехотного полка, за войны
с наполеоновской Францией имевший пять боевых наград, мемуарист
Федор Глинка роднится с боевым генералом Иваном Дибичем. Их связывает в послужных списках еще и единая награда для победителей — ​медаль
«За взятие Парижа». История ее такова.
Она была установлена волей императора Александра I в память взятия в 1814 году русскими войсками столицы наполеоновской Франции.
Изготовлялась она из серебра и на оборотной стороне была выбита надпись: «За взятие Парижа 19 марта 1814 года». На лицевой стороне был
изображен император Александр I с лавровым венком на голове. Носилась

71

Заграничные походы 1813 и 1814 годов. Стезя военачальника

она на комбинированной ленте двух орденских цветов — ​голубого высшего ордена России — ​Святого Андрея Первозванного и оранжево-черного Святого великомученика и победоносца Георгия.
У этой медали сложилась необычная судьба. Александр I не решился
приступить к награждению ею участников взятия Парижа, хотя и сам
лично имел на нее полное право. Такое решение было принято российским
самодержцем в силу того, что во Франции была восстановлена королевская
власть династии Бурбонов и массовое награждение такой медалью чинов
русской армии (в том числе и отставных) могло напомнить французам
о недалеком по времени военном поражении их отечества. И, как думалось
Романову, осложнить отношения между двумя государствами, между
двумя европейскими монархиями.
Император Николай I, воцарившись после смерти в Таганроге старшего брата-венценосца, такой перспективы не испугался. Он приказал
начать выдачу наградной серебряной медали «За взятие Парижа», что
вызвало полное одобрение в рядах русской армии. Впервые эта красивая
во всех отношениях медаль появилась на русских мундирах 19 марта
1826 года, в 12-ю годовщину падения столицы Франции.
Медаль «За взятие Парижа» получили более 160 000 участников тех
уже далеких событий. Многие из них продолжали нести армейскую службу. Не без гордости носил ее на парадном мундире и генерал-фельдмаршал
Иван Иванович Дибич-Забалканский…
Федор Глинка верно описал борьбу за Париж. Огромный город на
реке Сене дался победителям в трудной борьбе. 19 марта союзные войска
после жаркого боя вступают в Париж. Штурмуя его, союзники сломили
сопротивление французских войск, вставших на защиту своей столицы.
Это были: отдельный гвардейский корпус маршала империи Мортье, 6-й
армейский корпус маршала империи Мармона, пехотный сводный корпус
дивизионного генерала Кампана, кавалерийский сводный корпус дивизионного генерала Бельяра, 1-й кавалерийский корпус дивизионного
генерала Бордесуля, сводная гвардейская пехотная дивизия дивизионного генерала Мишеля, парижская национальная гвардия…
Названия этих воинских соединений звучали громко, как и имена их
командиров, большинство из которых участвовало в наполеоновском
Русском походе 1812 года. Но… 6-й армейский корпус маршала Мармона,
состоявший из трех дивизий, имел в своем составе 3371 человека. Сводный
гвардейский корпус маршала Мортье (тоже три дивизии) — ​4600 человек.
Сводная гвардейская кавалерийская бригада — ​всего 330 конников, можно считать — ​два эскадрона.
К тому времени, когда Париж капитулировал (в 5 часов вечера) и защищавшие его императорские войска покинули город, в нем уже не было
его «главного защитника» — ​Жозэфа Бонапарта, занимавшего офици-

72

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

альный пост «помощника императора», имевшего под своим командованием значительные силы — ​41 800 военных людей.
Младший брат Наполеона заблаговременно покинул полюбившийся
ему Париж, чтобы не стать свидетелем (и участником) его капитуляции.
Тем самым он спас (или пытался спасти) фамильную честь. Такой факт
как-то остался вне внимания историков, скрестивших перья на наполеоновских маршалах, чьи регулярные войска и национальная гвардия Парижа защищали столицу.
Если Бонапарт-младший как защитник столицы покинул Париж без
разрешения Бонапарта-старшего, то жена Наполеона императрица Мария-Луиза покинула город по письменному указанию супруга. Она покинула дворец в сопровождении Лютеции Бонапарт (матери Наполеона I),
приближенных лиц, министров и фрейлин. Караван карет сопровождал
обоз, состаявший из фургонов с драгоценностями, столовым серебром,
позолоченной посудой и 32 бочонками с золотом. Но все эти сокровища
семейства императора французов были захвачены союзниками.
Наполеон в ходе неприятельской операции — ​«броска на Париж»
понадеялся на трех своих известных делами маршалов — ​защищавших
огромный город — ​Мортье, Мармона и Монсея, но те не смогли защитить
столицу Франции. Вернее — ​не стали защищать ее «до последней возможности». Они подписали капитуляцию Парижа (инициатором стал
Мармон) на условиях беспрепятственного выхода регулярных войск из
столицы, но без артиллерии. Национальная гвардия Парижа распускалась,
хотя она и без того не вся встала на защиту города.
Хуже того — ​эти три маршала Франции (Мортье, Мармон и Монсей)
ополчились против своего монарха (которому они были обязаны своим
величием), устав от поражений, видя истощение сил страны и думая теперь
больше всего о своей личной судьбе. Верность Наполеону до конца сохранили лишь немногие маршалы его империи. В 1815 году, во время знаменитых наполеоновских «Ста дней», это будет доказано на деле. Взятие Парижа союзными войсками стало для императора французов крахом судьбы.
Еще совсем недавно император французов (известен еще как «маленький капрал») выглядел хозяином на «шахматной доске», который достойно сопротивлялся на родной земле союзным монархам. Но, в конце
концов, военный фатум отвернулся от Наполеона.
Вступление в поверженный Париж союзных войск во главе с монархами было поистине триумфальным, что нашло живописное отражение
на ряде известных полотен. Свидетель тех впечатляющих событий Жильбер Стенже писал:
«Толпа бросалась чуть ли не под ноги лошадей, приветствуя монархов как «освободителей» (во главе их ехал на белом коне всероссийский
император Александр I Павлович. — ​А.Ш.)…

73

Заграничные походы 1813 и 1814 годов. Стезя военачальника

Самые бурные проявления чувств достались на долю императора
Александра. Он улыбался толпе, выглядывавшим из окон молодым женщинам, махал им рукою…
Прочие участники кортежа казались равнодушными к этому взрыву
безумия, оставляя всю славу царю, ведь он вел самые многочисленные
армии и более всех пострадал от наполеоновских войн…
Мы увидели, как молодая и красивая графиня де Перигор с белым
флагом в руке села на лошадь к какому-то казаку и последовала вместе
с колонной…»
Дибич в те дни находился в свите государя России, оказавшись среди
ближайших его советников. К его слову прислушивались, когда рассматривался вопрос об организации управления (внутреннего и государственного) в побежденной наполеоновской Франции. Монархами единогласно было решено, что в ней восстанавливается королевская власть
династии Бурбонов. О республиканском образе правления, разумеется,
речи не велось: оно почиталось за зло.
Будущий генерал-фельдмаршал России не без гордости наблюдал за
тем, как в Париж торжественно вступали полки русской армии. Они шли
по его улицам и площадям под знаменитый Преображенский марш Петра Великого, бодрый и призывный, слова к которому написал в 1805 году
офицер-преображенец С. Н. Марин.
Пойдем, братцы, за границу
Бить Отечества врагов.
Вспомним матушку-царицу,
Вспомним, век ее каков!
Славный век Екатерины
Нам напомнит каждый шаг;
Те поля, леса, долины,
Где бежал от русских враг…
Будь то прапорщиком лейб-гвардии Семеновского полка или главнокомандующим русских армий в Турецкой и Польской войнах, И.И. Дибич
был далеко не равнодушен к военной музыке. Еще с указа Петра Великого 1722 года каждый полк регулярной армии должен был иметь свой
полковой оркестр. Военные марши стали неотъемлемой частью существования русской армии. Под их звуки поднимались в штыковые атаки,
марши исполнялись на парадах и торжественных церемониях.
Лучшими оркестрами славились, конечно, полки лейб-гвардии, особенно старейшие из них — ​Преображенский и Семеновский. Оркестр
первого из них насчитывал 40 музыкантов — ​флейтистов, трубачей, барабанщиков. Марш же Преображенского полка стал главным военным

74

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

маршем старой России. Последней же войной для него стала Гражданская
война, в рядах белых армий.
В день вступления союзных войск в Париж во французской столице
было опубликовано и распространено следующее заявление всероссийского императора Александра I. Оно гласило следующее:
«Войска Союзных Держав заняли столицу Франции.
Союзные Государи приемлют желания Французской нации.
Они объявляют:
Что если для обуздания честолюбия Бонапарта необходимо было
восстановить в условиях мира твердейшие ручательства; то ныне условия сии должны быть благоприятнейшие, когда Франция, готовая
возвратиться к Правительству мудрому, представит сама себя залогом
спокойствия.
Посему Союзные Монархи объявляют, что Они не будут иметь
дело более с Наполеоном Бонапарте, ниже с кем-либо из его фамилии;
что они признают целость древней Франции, в том виде, как она была
при законных ее Королях; что Они могут даже больше сделать, поелику они всегда основывают на том правиле, что для счастья Европы
нужно, чтобы Франция была велика и сильна, и что Они готовы признать и гарантировать ту конституцию, которую дает себе Французская нация.
Вследствие сего Они приглашают Сенат назначить временное Правительство, которое бы имело попечение об управлении Государства
и составило бы конституцию, приличную Французскому народу.
Все Мною здесь объявленное совершенно согласно с мыслями и намерениями других Союзных Государей.
Александр.
Нессельроде».
Заявление всероссийского императора имело большую популярность
во французской столице. Всего лишь один пример. Автор знаменитой
«Марсельезы» Руже де Лилль посвятил русскому царю следующие стихотворные строки:
Героем века будь и гордостью Творенья!
Наказаны тиран и те, кто зло несут!
Народу Франции дай радость Избавленья!
Верни Бурбонам трон, а лилиям — ​красу!
Император Александр I Павлович, получивший впоследствии прозвание Благословенного, оказался в Париже крайне щедр на награды, чем
не отличался, когда шла Отечественная война 1812 года. Наверное, это
можно объяснить и тем, что тогда во главе победоносной русской армии

75

Заграничные походы 1813 и 1814 годов. Стезя военачальника

блистал не он, а народный герой — ​«спаситель Отечества» генерал-фельд­
маршал князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов-Смоленский.
Генерал-лейтенант барон И.И. Дибич награждается одним из старейших
орденов Российского государства — ​Святого Александра Невского. Блистающий воинской доблестью Дибич все больше и больше пользуется личным
доверием императора. Его уже начинают за глаза называть не просто царедворцем, а большим царедворцем. Такое возвышение боевого генерала
в императорском окружении соответствовало истинному положению дел.
Окружение самодержца из Романовых понимало, что после победного завершения большой войны в Европе барона Ивана Дибича ждет
новое служебное поприще. Вне всякого сомнения, повышение по службе.
Поговаривали о том, что «Дибич наш превзошел себя».
В те триумфальные дни Дибича всюду видели в свите государя. Он
наблюдал парижскую жизнь такой, как ее описал в своей книге «Александр I» швейцарский политик и дипломат Анри Валлоттон, приведя
слова англичанина, очевидца тех событий:
«…Улица Сен-Оноре выглядела совершенно необычно: по ней одновременно прогуливались немцы, русские и азиаты, прибывшие от Великой
Китайской стены, с берегов Каспийского или Черного морей.
Это были казаки в одежде из овчины, с длинными пиками, рыжими
пышными бородами и перекинутыми через шею маленькими хлыстами,
называемыми кнут; калмыки и другие татарские племена, с плоскими
носами, маленькими глазами и бурым цветом лица; башкиры и тунгусы
из Сибири, вооруженные луками и стрелами; черкесские вожди, рожденные у подножий Кавказа, с головы до ног в блестящих стальных кольчугах и в остроконечных шлемах, точь-в-точь таких, какие носили в Англии в XII и XIII веках…»
Многие русские офицеры едва вышли из юношеского возраста; их
стан туго затягивал ремень, подложенная грудь стояла колесом, длинные волосы в беспорядке спускались до плеч.
Русские повозки с веревочной упряжью, двигавшиеся посреди этой
толпы, управлялись длиннобородыми возницами в темном платье и в плоских шляпах с маленькими полями. Таким был, например, экипаж генерала Сакена, генерал-губернатора Парижа… »
Победоносная русская армия с триумфом возвращается в Отечество
из своих Заграничных походов, которые вернули политической карте
континента прежнее «лицо». Казалось, что монархическая Европа навсегда покончился с наполеоновской Францией: тиран Бонапарт из императора французов превратился в монарха небольшого итальянского
острова Эльба с армией в тысячу солдат-ветеранов.
В 1815 году тридцатилетний герой серии антинаполеоновских войн
наконец-то устраивает и свою личную жизнь. Он вступает в брак с племян-

76

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

ницей генерал-фельдмаршала Михаила Богдановича Барклая-де-Толли — ​
баронессой Женни фон Торнаув. На рууский манер она называлась Анной
Егоровной. Так в России породнились два старинных баронских рода, один
из которых имел силезские корни, а другой — ​шотландские.
Однако уже вскоре молодым супругам пришлось расстаться — ​барон
И. И. Дибич 2-й отзывался императором России на новую войну с Наполеоном Бонапартом. Его наполеоновская Франция в том 1815 году, казалось, восстала из пепла истории, чтобы снова устрашать одним своим
видом монархов Европы.
Как известно, низвергнутый император французов в 1814 году был
сослан на небольшой остров Эльба у берегов Италии. Победители даже
оставили ему маленькую армию, состоявшую из ветеранов его войн. Но
уже в 1815 году Бонапарт бежал с острова и неожиданно высадился на
юге Франции. Высланные против него королевские войска переходили на
его сторону, и он через двадцать дней победоносно вступил в Париж,
вернув себе императорскую власть. Бурбоны бежали из страны. В ходе
знаменитый «Ста дней» Наполеон начал войну против недавних своих
победителей.
Союзные войска, собравшись с большими силами, во второй раз двинулись на Париж. Генерал-лейтенант И.И. Дибич назначается начальником
штаба 1-й русской армии. Однако путь к границам Франции оказался для
нее длинен, и она, как ни спешила, не успела принять участие в решающем
сражении при Ватерлоо близ бельгийской столицы Брюсселя.
Битва при Ватерлоо окончательно решила судьбу Наполеона. В генеральной баталии почти вдвое превосходящие силы английской, голландской и прусской армий разбили французскую, хотя та сражалась храбро
и стойко. Вскоре бывшего императора после его второго отречения от
престола на британском военном корабле ссылают на далекий атлантический остров Святой Елены в Южном полушарии под строжайший
надзор английских властей.
Там Наполеон Бонапарт и умер в 1821 году (ныне вполне доказано,
что он был отравлен мышьяком). Прах его в 1840 году был доставлен во
Францию и торжественно захоронен в гробнице Собора Инвалидов, где
он покоится и поныне.
После себя Наполеон оставил знаменитые мемуары, продиктованные
им секретарям во время ссылки на остров Святой Елены. В них автор както «забыл» рассказать о своем Русском походе 1812 года, его победитель — ​русский полководец М. И. Голенищев-Кутузов, светлейший князь
Смоленский упоминается только раз в сражении при Аустерлице, а Дибич
вообще не упоминается в числе российского генералитета.
И было от чего дважды императору французов не упоминать такого
человека, как генерал Иван Дибич. В 1812 году он лишил Великую армию

77

Заграничные походы 1813 и 1814 годов. Стезя военачальника

союзных прусских войск, а через три года, в 1815-м, предложил союзным
монархам пойти на Париж и взять его с боем.
Сражением на бельгийской земле при Ватерлоо закончилась длинная
серия войн против наполеоновской Франции 1799–1815 годов. Россия
и Русская Императорская армия оказались среди главных победителей
Франции.
Русская армия во второй раз победно вступила в Париж с развернутыми боевыми знаменами, под музыку военных оркестров и барабанный
бой. Император Александр I приказал ввести во французскую столицу
только 3-ю гренадерскую и 2-ю кирасирскую дивизии. Остальные русские
войска расквартировались во французских пригородах.
Затем на огромном поле при Вертю состоялся смотр Русской Императорской армии. Всех войск находилось в парадном строю 150 554 человека и 549 артиллерийских орудий. На этом смотре не было только русской
гвардии. Мимо монархов союзных государств церемониальным маршем
прошло более 107 000 только одной пехоты. Прохождение русской кавалерии и артиллерии выглядело столь же внушительно.
Зрелище оказало на иностранцев и французов потрясающее впечатление. Победитель в сражении при Ватерлоо прославленный английский
генерал-фельдмаршал (с 1813 года он имел звание и генерал-фельдмаршала России) герцог Артур Уэлсли Веллингтон сказал во всеуслышание,
что он «никогда не воображал, что такую большую армию можно довести до столь великого совершенства…».
Сопровождавший прославленного полководца британской короны
сэр Сидней Смит, будучи опытным дипломатом, выразился еще более
откровенно: «…Этот смотр русской армии есть урок, даваемый императором Российским прочим народам…».
Смотр-парад русской армии при Вертю под Парижем удался во всех
отношениях. Император Александр I по случаю военного праздника
отдал приказ, в котором объявлял благодарность «сослуживцам Своим».
Российский государь продемонстрировал перед своими союзниками по
последней антифранцузской коалиции русскую армию во всей ее силе,
что в последующие годы имело большое внешнеполитическое звучание.
За организацию парадного смотра русской полевой действующей
армии при Вертю генерал-лейтенант И.И. Дибич награждается государем
алмазными знаками (украшениями) ордена Святого Александра Невского. Дибич являлся в те дни одним из ближайших помощников блестящего
организатора этого парадного смотра полководца М.Б. Барклая-де-Толли, с которым он только недавно породнился…
Напрашивается вопрос: как в русской армии отреагировали на то, что
начальником штаба 1-й (главной) армии стал немецкий барон из Силезии,
военная карьера которого в Прусском королевстве не состоялась по

78

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

известной причине? Известно, что до Дибича эту высокую должность
занимал «суворовец» генерал-лейтенант Иван Васильевич Сабанеев, человек популярный, да еще с богатой боевой биографией.
Можно сослаться на выдающегося отечественного военного историка Александра Ивановича Михайловского-Данилевского, в том 1815 году
полковника в составе свиты императора, который занимался финансовыми расчетами императорского двора, ведал секретной перепиской
Александра I, вел журнал военных действий и… собственный журнал
мемуариста. Он так отреагировал в последнем на новое назначение барона И. И. Дибича записью от 15 апреля, сделанной в Вене и впоследствии
отредактированной самим автором:
«…Сего дня назначен генерал Дибич начальником Главного штаба
действующей (1-й) армии на место генерала Сабанеева.
О первом помещены биографические сведения в Журнале моем 1823 года
(эта приписка сделана позднее. — ​А.Ш.), а последний сделался известен
в Финляндскую войну (Русско-шведская война 1808–1809 годов. — ​А.Ш.),
где, командуя третьим егерским полком, коего шефом был Барклай-деТолли, он почитался одним из храбрых офицеров и произведен в генералы.
Граф Каменский, получа начальство над Молдавскою армиею, взял
его к себе дежурным генералом, в каковом звании он находился и при
Кутузове: обоим он подавал самые благоразумные советы; уверяют, что
он уговорил князя Михаила Ларионовича не отступать от Дуная, хотя
он был намерен отойти от Серета.
Адмирал Чичагов посылал его в Петербург для оправдания пред императором в неудачном сопротивлении нашем французской армии при
переходе ее через Березину, но он не был допущен к себе разгневанным
Государем. Он остался при занимаемой должности, когда Барклай сменил Чичагова при Торне, и заступил место начальника Главного штаба
всех армий в то время, когда Барклай-де-Толли в 1813 году назначен был
главнокомандующим после сражения при Бауцене.
Все, вообще, отдают справедливость воинским его дарованиям,
сведениям, деятельности и твердости его характера, но жалуются на
вспыльчивость его нрава, от которой трудно с ним ужиться.
Не было примера, чтобы армия столь великого народа, как Российский, была пдчинена иностранцам, а особенно немцам: главнокомандующему Барклаю-де-Толли, начальнику штаба Дибичу, генерал-интенданту Канкрину, генерал-квартирмейстеру Гартингу, дежурному генералу Ольдекопу. Можно легко вообразить, что они со своей стороны
стараются окружить себя своими иноземцами, так что называют,
шутя, иностранцами малое число русских, находящихся в нашей Главной
квартире.

79

Заграничные походы 1813 и 1814 годов. Стезя военачальника

Между сими последними служит правителем (провиантских. — ​А.Ш.)
дел при главнокомандующим некто по имени Безродный, по поводу сей
фамилии известный остротою своего ума генерал Ермолов сказал: «В нашей квартире только один русский, да и то Безродный».
Из списков чиновников (генералов и офицеров. — ​А.Ш.) Генерального штаба явствует, что к первому марта сего года состояло их налицо двести двадцать человек, из коих сто восемнадцать иностранцев».

Восхождение по службе.
Укрепление позиций при дворе
После возвращения из Парижа генерал-лейтенант И. И. Дибич как
начальник штаба 1-й русской (полевой) армии остается в главной ее квартире, расположенной в городе Могилеве. Здесь на берегах Днепра
в 1818 году он получает желанное известие о высочайшем пожаловании
в генерал-адъютанты. В старой России это был высокий и исключительно
престижный придворный военный чин в свите государя императора.
В императорской свите генерал-адъютант был старшим званием, введенным в России при Петре I в 1711 году. Первоначально ими назывались
офицеры, исполнявшие обязанности адъютантов при государе и генералфельдмаршалах. С 1797 года, при императоре Павле I звание являлось
почетным. Среди прочего обладатель такого звания имел право посещать
императорский дворец и официальные церемонии, проводимые в нем, без
личного вызова.
В Могилеве Дибич, как говорится, «весь ушел в работу». Его армейский
штаб стал образцом штабной культуры. В него подбирались офицеры
энергичные, эрудированные, способные во всей полноте выполнять приказы своего начальника. Ко всему прочему это была хорошая школа для
тех, кому судьбой была уготована многотрудная штабная работа, от состояния которой во многом зависела армейская организация.
Дибича в столице не забывали. В 1821 году император Александр I
берет генерал-адъютанта барона И.И. Дибича 2-го с собой на Лейсбахский
конгресс европейских монархов. На конгрессе присутствовали императоры России и Австрии и король Неаполитанский. Официальными представителями России в Лайсбахе были Нессельроде, Каподистрия и Поццо ди Борго. От Австрии — ​Меттерних, Винцент и Генц. От Прусского
королевства — ​Харденберг и Бернсторф. От Франции — ​Фероней, Караман и Блака. Великобританию представляли лорд Кленвильям, лорд Стюарт и Роберт Гордон. Это был цвет европейской дипломатии той поры.
Генерал-адъютант барон Дибич в ходе Лайсбахского конгресса принимает самое деятельное участие в дипломатических переговорах и в выработке принимаемых решений. В составе российской делегации он как
человек военный был заметной фигурой и главным советником по военным
вопросам. Его авторитет растет не только среди соотечественников.
При этом по должности Дибич продолжал оставаться начальником
штаба полевой армии с местом пребывания в городе Могилеве (ныне
Белоруссия). Интересно, что за короткий срок своего пребывания в губернской столице на Могилевщине он оставил добрый след. В 1820 году

81

Восхождение по службе. Укрепление позиций при дворе

по его инициативе в Могилеве было открыто двухклассное офицерское
училище, которое просуществовало до 1830 года.
С этого времени Иван Иванович Дибич становится царедворцем и неразлучным спутником императора-самодержца Российской державы во всех
его поездках, не только заграничных, но и по стране. Можно говорить, что
этих двух знаковых людей связывала доверительная дружба, которая только может быть между монархом и его верноподданным, военным человеком.
В Лайсбахе уже признанный царедворец из российской столицы получает от австрийского императора за военные труды в борьбе с Наполеоном Бонапартом орден Леопольда 1-й степени. А император Александр
Павлович жалует его Владимирской лентой, то есть орденом Святого
Владимира 1-й степени (звездой, крестом и лентой).
12 мая 1821 года Лайсбахский конгресс закончил свою работу. За пять
дней до этого на далеком острове Святой Елены, затерявшемся в Южной
Атлантике, ушел из жизни бывший император французов Наполеон I
Бонапарт, которому еще не исполнилось 52 лет. Так была подведена черта под наполеоновской эпохой в истории Европы…
К тому времени генерал-адъютант И. И. Дибич уже утвердился в осознании собственных дарований. Утвердились в этом и окружавшие его
люди и прежде всего сам царь-самодержец. Все признавали в нем крупного военачальника, хотя, возможно, еще и не полководца в полном понимании этого слова. Но то было делом времени: «час генерал-фельдмаршала Ивана Дибича» в отечественной истории еще не пришел.
Грудь Георгиевского кавалера, вернее — ​парадный мундир, украшали
многочисленные боевые ордена высших степеней не только ставшей ему
родной России, но и иностранные. Дибич, у которого, как говорится, все
в генеральской карьере было впереди, на деле — ​на войне показал себя
умелым организатором-генштабистом русской армии и к тому же еще
и отменным тактиком, что показали бои на немецкой и французской земле.
Ко всему прочему Дибич уже считался удачливым царедворцем и ловким дипломатом. О том, как он «вывел» из войны Прусский корпус генерала Йорка ходили словесные легенды, а участие в Лайбахском конгрессе лишний раз утверждало за ним способности военного дипломата. Было
ясно, что доверенное лицо государя давно «выросло» из начальника армейского штаба. При дворе разговоры о том ходили уже не первый год.
Так или иначе, все говорило за скорое блестящее будущее этого неординарного военного человека. Дибичу приходилось только терпеливо
ждать очередного повышения по службе, нового восхождения по ступеням иерархической лестницы государства Российского. Ждать же ему,
как оказалось, пришлось совсем недолго.
В 1823 году генерал от инфантерии князь Петр Михайлович Волконский, первый начальник российского Главного штаба (с 12 декабря

82

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

1815 года, в 39 лет), лично много сделавший для совершенствования русской армии, «уходит в отпуск», а в следующем году, в 48 лет оставляет
сей высокий пост. При этом он пользовался большим личным авторитетом
у императора. Дело обстояло так.
Начальник Главного штаба в том году столкнулся с временщиком
графом А. А. Аракчеевым по поводу сметы Военного министерства. Аракчеев, не терпевший возражений от кого-либо, исключая государя и великих князей Романовых, стал интриговать против Волконского. И добился своего в самый короткий срок.
Князь Волконский, противник всяких придворных интриг, стал просить
у императора заграничный отпуск на лечение в австрийский Карлсбад
(ныне Карловы Вары, Чехия) и по возвращении из него в Вену. Император
Александр I на такую просьбу высочайшее разрешение дал, и Волконский
уехал за границу. Он уже знал, что ему не «пересилить» всесильного
Аракчеева даже при всей своей правоте и пост начальника Главного штаба ему придется оставить.
В том же 1823 году в связи с отпуском генерала от инфантерии князя
П. М. Волконского исполняющим обязанности начальника Главного штаба высочайшим указом назначается генерал-лейтенант, генерал-адъютант
барон Дибич. В следующем, 1824 году, Иван Иванович Дибич, будущий
Забалканский, становится начальником Главного штаба.
Оставление этого поста для князя Волконского стало не отставкой
от важнейших дел в государстве, а несомненным повышением по службе.
С воцарением Николая I он становится одним из первых министров Российской империи — ​министром Императорского двора и уделов.
К этому можно добавить, что император Александр I при возвращении
П.М Волконского из заграничного отпуска наградил его высшим российским
орденом Святого Андрея Первозванного. И отправил князя чрезвычайным
послом России для присутствия на торжествах при коронации французского короля Карла X. В последующем Волконский сопровождал Александра I
во всех его путешествиях и «принял его последний вздох в Таганроге».
Император Николай I тоже отличался признательностью своему
министру Императорского двора и уделов. В 1834 году в день открытия
в Санкт-Петербурге на Дворцовой площади памятника Александру I
(знаменитой Александровской колонны), Петру Михайловичу Волконскому был высочайше дарован титул светлости. А в 1843 году светлейший
князь Волконский был пожалован в генерал-фельдмаршалы.
К вышеизложенному можно добавить, что первый начальник российского Главного штаба высоко ценил способности И. И. Дибича на поприще генштабиста. И его назначение на свое место принял благосклонно
и с внутренним удовлетворением. Дибич это и знал, и чувствовал.

Место в военной элите России.
Начальник Главного штаба
Став новым начальником Главного штаба Его Императорского Величества генерал-адъютант барон Иван Иванович фон Дибич, по сути дела,
сосредоточил в своих руках повседневное управление армией Российского государства.
Как начальнику Главного штаба генералу Дибичу приходилось заниматься не только чистыми военными делами, но и делами российской
столицы. Здесь его тоже ожидала работа, хотя и не по полководческой
части. Случилось это в ноябре 1824 года, когда Санкт-Петербург подвергся небывалому доселе наводнению.
На другой день после начала наводнения Иван Иванович Дибич получает от императора Александра I срочное задание подобрать и в третьем часу после обеда лично доставить в комнаты государя трех инициативных генералов. И не просто инициативных, а способных подать «самую
деятельную и скорую помощь несчастным, пострадавшим от ужасного
вчерашнего наводнения».
Расторопный начальник Главного штаба находит таких нужных людей.
Перед императором в назначенный час предстают три генерал-адъютанта — ​опытнейший в гражданских делах граф Е. Ф. Комаровский, Н. И. Депрерадович и А. Х. Бенкендорф. Высочайшим указом они тут же назначаются временными военными комендантами заречных частей столицы,
более всего пострадавших от невской воды.
Депрерадович назначается в Выборгскую часть города. Комаровский
направляется на Петербургскую сторону, а Бенкендорф — ​на Васильевский остров. Эти части Санкт-Петербурга временные военные коменданты берут под свое управление. Общее руководство по устранению последствий страшного наводнения возлагается на начальника Главного штаба.
Со своими помощниками генерал-адъютант Дибич, которого теперь
столь часто при дворе называли «лукавым» царедворцем, развивает кипучую деятельность в потрясенной ужасом наводнения столице России.
Это было подлинное стихийное бедствие, редкое по силе в городе на Неве
с его трехвековой историей.
Можно только удивляться тому, сколь оперативно в начале ХIХ века
решались вопросы оказания самой необходимой помощи пострадавшим
от стихийного бедствия жителям огромного города. И что самое примечательное — ​прежде всего простому народу.
По указанию императора министр финансов выделил каждому из
указанных выше комендантов «на первый случай» по сто тысяч рублей.

84

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Они предназначались для оказания материальной и иной помощи наиболее пострадавшим от разбушевавшейся стихии. И эти огромные суммы
были розданы нуждающимся, причем, как сказали бы в наше время, вполне адресно и под контролем.
Дибич знал, на кого можно было опереться в эти трудные для столицы дни. При временных военных комендантах для наблюдения за
общим положением дел были созданы комитеты из наиболее влиятельных и дея­тельных дворян и купцов. Среди них оказалось много отставных офицеров и генералов. В городских же кварталах организуются
свои местные комитеты — ​из простых мещан и ремесленников примерного поведения.
В пострадавших городских кварталах наладили раздачу пищи. Для
наблюдения при этом порядка при каждом «раздавателе» пищи находился офицер из войск внутренней стражи с двумя рядовыми. Так как стояла промозглая холодная поздняя осень, беднякам был налажен бесплатный отпуск муки и дров.
От сильного наводнения пострадало очень много жилья, прежде
всего малоимущего населения, ютившегося в подвальных и полуподвальных помещениях каменных домов, в хибарах, бараках. Для оставшихся
без крова, а таких было многие тысячи, приказами временных военных
комендантов немедленно выделялись свободные в городе жилые помещения.
Тут выяснилось, что не хватает достаточного числа мастеровых людей,
прежде всего печников и стекольщиков, для ремонта поврежденных домов.
Стояла глубокая осень, и мастеровые из крестьян-отходников уже разошлись по своим деревням. Посланные в соседние со столицей губернии
нарочные срочно вернули таких мастеровых.
Подчиненный начальнику Главного штаба санкт-петербургский гарнизон оказывал помощь пострадавшему городу не только в спасении
людей и поддержании должного порядка. Так, при гарнизонном батальоне была учреждена швальня, в которой за государственный счет шили
армяки, тулупы, прочую одежду и обувь, как для мужчин, так и для женщин. Все это также раздавалось простым людям, оказавшимся в результате наводнения без самого необходимого имущества.
Любое стихийное бедствие во все времена всегда сопровождалось
появлением большого числа больных. Дибич не забыл и такую сторону
порученного им от государя дела. В старинных Петровских казармах, где
квартировал Гренадерский полк, несколько покоев очистили и приспособили для размещения больных. За ними был организован хороший уход.
И многие петербуржцы не медля откликнулись на призывы временных
военных комендантов и комитетов оказать посильную помощь семьям
пострадавших от наводнения. Например, наследники подполковника

85

Место в военной элите России. Начальник Главного штаба

Иванова — ​его четыре сына и четыре брата — ​пожертвовали отцовским
домом. В нем разместили несколько семей лишившихся приюта из жителей Петербургской стороны.
В затопленном холодными речными водами городе опасались возникновения эпидемий. Поэтому власти наладили поиск утопших людей и их
захоронение. Организован был и сбор погибшего скота горожан, погрузка его на баржи и отправка на остров Голодай, где он сжигался. Такие
неотложные меры полностью оправдали себя.
Когда коварная в непогоду Нева вошла обратно в свои отделанные
гранитом берега, генерал-адъютант Иван Иванович Дибич доложил императору о ликвидации последствий этого ужасного наводнения. Александр I мог быть доволен и мерами «лукавого» царедворца, и действиями,
которые предпринимали генерал-адъютанты Комаровский, Депрерадович
и Бенкендорф для оказания помощи пострадавшим жителям российской
столицы.
Ликвидация последствий небывалого в Санкт-Петербурге наводнения
сделала имя нового начальника Главного штаба русской армии еще более
популярным. Он все чаще привлекается к выполнению самых различных
государственных дел. Сверх исполняемой должности Дибич «присутствует» теперь на заседаниях Государственного совета Российской империи
и кабинета министров.
В последние годы своей жизни император Александр I берет начальника Главного штаба во все путешествия по России. Государь и его верноподданный становятся неразлучными друг с другом, демонстрируя
полную совместимость характеров. После поездки в столицу Царства
Польского Варшаву следует новая продолжительная поездка. На сей раз
на юг России — ​в Крым (где посетили Севастополь) и портовый город
Таганрог (там находилась императрица), на берегу Азовского моря, с населением тогда всего в семь тысяч человек.
Вся императорская свита во время таганрогской поездки состояла из
барона И. И. Дибича, князя П. М. Волконского с супругой, генерал-адъютанта А. И. Чернышева, пяти медиков, двух фрейлин и нескольких младших офицеров (всего около 20 человек), не считая охраны, которая большой числом не была. По такому случаю фон Дибич называется в свите
царствующего Александра I Павловича Романова первым человеком
и в документах, и у мемуаристов.
Из Таганрога государь совершил несколько поездок, в том числе
и поездку в область Войска Донского — ​в города Новочеркасск и Нахичевань (близ Ростова-на-Дону). Там он высказал слова благодарности
донскому казачеству за его участие в изгнании Наполеона из России.
Последняя поездка стала роковой для российского монарха, который
отвергал все советы своих врачей. 19 ноября 1825 года в городе Таганро-

86

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

ге император Александр I неожиданно ушел из жизни. Анри Валлоттон
в своей книге о российском монархе пишет:
«…Махнув рукой на лечение и не обращая внимания на дувший со
стороны Кавказа ледяной ветер, Александр день и ночь проводил в седле
и вернулся в Таганрог в сильной горячке. Его силы быстро таяли. В воскресенье 14 ноября к нему срочно вызвали соборного протоиерея Федотова. Император исповедовался, причастился и соборовался. Из уважения к религии и следуя воле Божией, он согласился принять лекарства,
от которых до сих пор отказывался.
17 ноября солнце залило комнату умирающего, который воскликнул:
“Как это прекрасно!” Потом бред возобновился, несмотря на все усилия
врачей и то, что царица постоянно сидела у его изголовья. Его Величество Александр I скончался… без четверти одиннадцать утра.
Узнав о кончине Александра I и о восшествии на престол Николая I,
Меттерних воскликнул: “Роман окончен, начинается история!”»
Начальник Главного штаба все эти дни находился рядом с государем.
Они часто беседовали вдвоем. О чем? История о том умалчивает. Генераладъютант И. И. Дибич как человек старший в императорской свите в тот
же день 14 ноября фельдъегерем извещает семью Романовых о смерти
главы государства и династии. К своему письму в столицу он присовокупляет следующую фразу:
«С покорностью ожидаю повелений от нового нашего законного государя, Императора Константина Павловича».
Эти слова свидетельствовали о том, что даже самые приближенные
к императору Александру I царедворцы не знали об официальном отказе
от престолонаследия наследника цесаревича Константина Павловича
в пользу своего младшего брата и об определении правящим государем
нового наследника в лице великого князя Николая Павловича.
В январе следующего года генерал-адъютант И. И. Дибич должен был
возвратиться в столичный Санкт-Петербург с телом усопшего самодержца,
своего большого благодетеля. Ему предстояло стать старшим начальником
в этой траурной процессии, которая пересекла всю европейскую часть
России с юга на север, от Азовского моря до Балтийского. В каждом городе и селении траурный кортеж встречали со всей печалью верноподданные ушедшего из жизни царя-самодержца, вошедшего в российскую
историю под прозванием Благословенный.
Но так должно было бы быть. В действительности начальник Главного
штаба покинул Таганрог только после ареста главных членов тайных обществ Южного и Соединенных славян и поспешил в столицу через город
Могилев. Там он по приказу воцарившегося Николая Павловича дал необходимые указания главнокомандующему 1-й армии генералу от инфантерии
графу Ф.В. фон дер Остен-Сакену (будущему генерал-фельдмаршалу).

87

Место в военной элите России. Начальник Главного штаба

«Затем начальник Главного штаба продолжил безостановочно путь
в столицу, чтобы занять при новом государе то место, на которое он
был призван доверием Александра I. Это доверие Дибич блистательно
оправдал при исключительно трудных обстоятельствах». Так писал
о нем Н. К. Шильдер, хорошо знавший И. И. Дибича по документам и мемуарным источникам.
Перевозка же тела «почившего в бозе» государя императора из Таганрога в Санкт-Петербург длилась два месяца. Несколько раз в ее ходе
гроб с покойным вскрывали, чтобы местные должностные лица могли
увидеть бренные останки императора. Каждый раз при этом сопровож­
давшие траурную процессию лица составляли протокол осмотра, который
подписывался всеми присутствующими при этом лицами…
На престол Российской державы в декабре 1825 года вступил второй
Павлович — ​император Николай I, человек с несомненными дарованиями
большого государя-правителя. Он вошел в отечественную историю под
именем императора Николая Незабвенного. Но такое его почетное именование, увы, было начисто забыто в истории России с начала ХХ столетия.
Усердный и деятельный генерал-адъютант барон И. И. Дибич был на
хорошем счету у всех Павловичей — ​Александра, Константина, Николая
и Михаила. Он, имевший большие военные заслуги перед Отечеством
и перед правящей династией, пришелся, что говорится, ко двору и у нового царствующего Романова. О Дибиче-царедворце можно сказать одно:
в дворцовых интригах он как человек военный не участвовал. И достоверных свидетельств тому нет.
Коронационные торжества пролили «дождь царских даров». В день
коронования Николая I — ​22 августа 1826 года, состоявшегося в древней
русской столице первопрестольной Москве, начальник Главного штаба
«за труды на пользу престола и Отечества» производится в генералы от
инфантерии, то есть становится полным генералом пехоты. Сейчас бы
сказали — ​стал трехзвездочным генералом.
Выше его был только чин генерал-фельдмаршала. Мечтал ли о нем
Иван Дибич в свою кадетскую юность или позднее, будучи в офицерских
эполетах? Свидетельств тому нет, и о том из мемуаристов его знающих
никто не писал. Но все же думается, что мечтал в силу своего редкого
самолюбия. И «носил фельдмаршальский жезл в ранце».
В день коронации новоиспеченный генерал от инфантерии получил
как начальник Главного штаба два высочайших указа, заключавшие в себе
различные милости, оказанные российскому войску. Традиционно Романовы, вступая на престол, поступали именно так.
Среди других именных указов в ходе коронационных торжеств в Моск­
ве, один также прямо касался армии. Сосланных в гарнизоны Сибирско-

88

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

го, Оренбургского и Кавказского корпусов рядовые с лишением дворянства и без лишения высочайше велено было определить в полки Кавказского корпуса до «отличной выслуги». То есть вчерашним декабристам,
не имевшим особой вины перед империей, давалась возможность кровью
заслужить прощение.
…Перед этими событиями в Таганроге и Москве произошли известные
в истории события 14 декабря 1925 года на Сенатской площади СанктПетербурга. Для государя-самодержца России и его верного царедворца
эти события имели огромные по значимости жизненные последствия. То
было великое потрясние империи Романовых, своеобразный и неудачный
пролог Февраля 1917 года, до которого оставалось почти столетие российской истории.
Наступившее после неожиданной кончины императора Александра I междуцарствие подтолкнуло участников тайных Северного и Южного обществ к попытке военного государственного переворота. Как
показал весь ход событий, оно было и преждевременным, и откровенно авантюрным. Российские дворянские революционеры подняли вооруженное восстание (скорее — ​м ятеж) против трона и династии,
которая главной опорой своей самодержавной власти считала прежде
всего дворянство.
Начальник Главного штаба оказался одной из центральных фигур
в событиях, непосредственно связанных с восстанием декабристов. Будущий генерал от инфантерии И. И. Дибич просто не мог оказаться в стороне от тех событий, поскольку попытку военного государственного
переворота осуществляли люди в армейской и флотской одежде. Среди
них многих он знал лично, сталкиваясь по службе.
Точно так же барон Дибич не мог оказаться на стороне тайных заговорщиков-декабристов. Причина здесь видится только одна-единственная.
Верное служение российскому самодержавию в лице династии Романовых
означало для Георгиевского кавалера и служение Отечеству. Царская
Россия давно стала для него, потомка древнего немецкого баронского
рода, второй родиной, которой он как воин чести изменить не мог.
Именно его личная позиция во время декабрьских событий 1825 года
стала причиной почти полного ныне забвения его имени, хотя вскоре он
станет одним из заслуженнейших генерал-фельдмаршалов России. Ведь
не чей-то другой, а именно полководческий дар Ивана Ивановича Дибича решит судьбу трудной Русско-турецкой войны 1828–1829 годов на
Балканах и он получит почетную прибавку к фамилии «Забалканский».
Такие славные имена трудно вымарать из ратной летописи государства Российского. Такое возможно лишь на время, по конъюнктурным
соображениям желанием обезличить какое-то историческое время. Летопись России здесь не одинока.

89

Место в военной элите России. Начальник Главного штаба

Отставной капитан Иван Дмитриевич Якушкин, рядовой герой Бородинского сражения, удостоенный за храбрость военного ордена Святого
Георгия и получивший двадцать лет каторги за участие в восстании, оставил после себя воспоминания «Четырнадцатое декабря». Он так описывает роль начальника Главного штаба генерала от инфантерии И. И. Дибича в разгроме тайного Южного общества декабристов:
«В Тульчине начались аресты в тот же день, как и в Петербурге. 14 декабря Пестель был уже арестован (ошибка — 13-го числа. — ​А.Ш.). Через
некоторое время после кончины императора Александра Павловича начальник его штаба, генерал Дибич, разбирая бумаги покойного императора,
нашел в них доносы Шервуда и Майбороды; в них были названы: Пестель…»
«Забили тревогу» независимо друг от друга англичанин на русской
службе унтер-офицер Иван Шервуд из 3-го Украинского уланского полка и капитан Аркадий Майборода, служивший в 3-м Вятском пехотном
полку. Полком командовал полковник Павел Иванович Пестель, один из
пяти казненных руководителей декабристов. Оба доносчика состояли
членами (или были причастны к нему) тайного Южного общества и знали
многих его участников. Испугавшись ответственности за участие в готовившемся военном государственном перевороте, Шервуд и Майборода
(независимо друг от друга) отправили покаянные письма лично императору. Их послания дошли до адресата, но Александр I оставил эти «сигналы» без «последствий».
Получив совершенно случайно в руки такие изобличающие заговорщиков документы, начальник Главного штаба действовал без промедлений.
Дибич приказал своей властью немедленно начать аресты в Тульчине, где
квартировался 3-й Вятский полк и по соседству стояли другие войска,
в которых служили члены Южного общества. Фамилии их были указаны
в письмах Шервуда и Майбороды.
Более того, Дибич немедленно предупредил срочными письмами
в Варшаву и Санкт-Петербург о «готовящемся зле» цесаревича Константина Павловича (который отказался от престола, но в Таганроге об этом
никто не знал) и великого князя Николая Павловича (которому предстояло стать монархом). Завязку декабрьских событий на Сенатской площади Н.К Шильдер описал так:
«…12-го декабря, в субботу, часов в шесть утра, великого князя
Николая Павловича разбудили с известием, что приехал из Таганрога
и желает его видеть полковник лейб-гвардии Измайловского полка барон
Фредерикс, исправлявший при императоре Александре должность коменданта. Он привез пакет от начальника Главного штаба, барона
Дибича, о самонужнейшем и адресованный его императорскому величеству от начальника Главного штаба всеподданнейший доклад в собственные руки.

90

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

На вопрос великого князя, знает ли он о содержании пакета, Фредерикс отвечал отрицательно, но прибавил, что по неизвестности в Таганроге местоприбывания государя (таковым там считали Константина I. — ​А.Ш.) такой же пакет послан в Варшаву, а ему приказно только,
если бы его величество не было еще в Петербурге, вручить пакет его
высочеству (великому князю Николаю Павловичу. — ​А.Ш.) с просьбой
распечатать его.
Приложенный к письму барона Дибича всеподданнейший доклад заключал в себе сведения по доносам, сделанным унтер-офицером 3-го Украинского уланского полка Шервудом и капитаном Вятского полка Майбородой, равно как указания важнейших мероприятий, последовавших
со стороны начальника Главного штаба в Таганроге, ввиду разоблачений
поименованных лиц.
Все эти обстоятельства великий князь Николай Павлович впервые
узнал из донесений барона Дибича. Император Александр все полученные
сведения тщательно скрывал от намеченного им наследника престола
и, покидая Петербург, оставил брата в совершенном неведении относительно приближавшейся грозы, готовой подорвать в корне спокойствие
империи. Неудивительно, что при первом беглом просмотре вскрытых
бумаг Николая Павловича объял несказанный ужас…
Доклад Дибича послужил исходной точкой начавшегося вскоре дела
декабристов…»
Благодаря таким оперативным действиям царедворца, наделенного
большой властью над русской армией, восстание декабристов из Северного общества на Сенатской площади столицы на юге России «откликнулось» только выступлением Черниговского пехотного полка. Это выступление, к слову сказать, было подавлено без единого выстрела со стороны пехотинцев-черниговцев. Несколько попыток поднять «возмущения»
еще в ряде воинских частей оказались полностью безуспешными.
Делом декабристов занимался Верховный уголовный суд под председательством военного министра А.И. Татищева, который в августе 1826 года
станет графом. Как начальник Главного штаба, генерал от инфантерии
Дибич тоже являлся членом следственной комиссии. Но при этом он
присутствовал далеко не на всех ее заседаниях и особого служебного
рвения в проведении судебного разбирательства не проявлял.
Из почти 600 человек, привлеченных к следствию, более четырехсот
являлись людьми военными. История России еще не знала подобного
уголовного процесса, в котором к тому же подавляющее большинство
обвиняемых являлись представителями дворянства.
Александр Викторович Поджио, офицер Днепропетровского пехотного полка, член Каменской управы Южного общества, ближайший сотрудник Пестеля, итальянец по происхождению, писал:

91

Место в военной элите России. Начальник Главного штаба

«Дибич, всегда военный, как он это воображал, редко являлся (на допросы. — ​А.Ш.) и заявлял всегда свое присутствие, ударяя не на центр,
который находился в крепости (Петропавловской. — ​А.Ш.), а во фланге дела, растянутого по России. Так он допытывался всегда об участии
Николая Николаевича Раевского и Ермолова, лавры которых лишали его
сна. Влияние его на ход следствия было односторонне, рассматривая его
в отношении лишь военном».
Декабрист барон А. Е. Розен, поручик, командир взвода лейб-гвардии
Финляндского полка, в своих «Записках декабриста» рассказывает, как
член следственной комиссии генерал Дибич оценил на допросе остановку
его взвода, а за ним и трех последующих рот полка на Исаакиевском
мосту. Внимательно выслушав сказанное подследственным, генерал от
инфантерии заметил:
— Полагаю, как тактик, вы хотели составить решительный резерв.
На это барон Розен, по собственному признанию, «ничего не возразил»
начальнику Главного штаба. Да и возражать-то было нечего.
Во время финальной части суда над членами тайных обществ Дибич
голосовал за суровые приговоры декабристам. Императора Николая I
многие склонны упрекать за жестокую расправу с заговорщиками-декабристами из числа российского дворянства. Но ведь они посягнули на
основы государственного строя и на саму правящую династию, и его
«жестокость» отнюдь не была превышением мер наказания, которые
применялись в подобных случаях.
В «цивилизованной» Европе за подобные действия с государственными преступниками особо не церемонились: достаточно вспомнить заговор генерала Мале против императора Наполеона. В том случае не было
ни длительного предварительного следствия, ни ссылок во французские
владения вне пределов континента.
Более того, император Николай I Павлович помиловал 31 заговорщика, приговоренных Верховным уголовным судом к отсечению головы,
смягчил меру наказания и предложил суду пересмотреть участь пяти
доказанных руководителей декабристов, приговоренных к четвертованию.
Но так как со времени Емельяна Пугачева публичных смертных казней в России не было, повешение пяти дворян-заговорщиков произвело
негативное впечатление на часть российского общества и вызвало ее соответствующее отношение как ко всему правлению Николая I, так и к его
ближайшему окружению из числа царедворцев. В их число, бесспорно,
входил и генерал барон И. И. Дибич.
Однако при этом в столице сохранялись вполне патриархальные нравы: император, например, мог спокойно разъезжать и разгуливать по
столице без всякой личной охраны. Как это будет отличаться от эпохи
его сына императора Александра II Николаевича, на которого террори-

92

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

сты открыли буквально большую охоту, стреляли в него и бросали бомбы,
не считаясь при этом с гибелью многих случайных людей. Причем охотились на государя, отменившего в России крепостное право!
В ходе следствия по делу тайных обществ генерал-адъютанту барону
И. И. Дибичу государь, пребывавший во время коронационных торжеств
в Москве, не раз доверительно поручал личные задания. Тому, далекому
от поэзии и вообще от литературы, довелось поучаствовать в судьбе великого еще при жизни поэта России Александра Сергеевича Пушкина.
И надо заметить, что Дибич к его судьбе отнесся сочувственно. Дело
обстояло так.
События 14 декабря на столичной Сенатской площади застали Пушкина в любимом селе Михайловском, куда он был водворен по распоряжению властей с 9 августа 1824 года. Тогда такое называлось «ссылкой
в деревню», в родовое имение.
Поводом для такого наказания стало письмо поэта из Одессы своему приятелю в Москву, в котором, среди прочего, обмолвился о том,
что «чистый атеизм» есть система «…более всего правдоподобная». Это
вздорное письмо стало поводом исключения Пушкина из списка чиновников Министерства иностранных дел с объясненим, что эта мера вызвана его беспутством. Сослан был он в деревню под надзор местных
властей.
Когда в Михайловское дошли известия о восстании декабристов (о Петербургском мятеже) впечатлительный поэт решился немедленно выехать
в столицу. Но, не доехав до первой почтовой станции, возвратился в деревню. Предание гласит, что разные дурные приметы поколебали его
в принятом решении. При выезде из Михайловского он встретил попа,
а затем далее какой-то «зловещий заяц трижды перебежал ему дорогу».
Поездка в столицу впечатлительного поэта не состоялась.
Дальнейшие известия из не столь далекого Санкт-Петербурга были
такого свойства, что Пушкин «замолк и притих в Михайловском». Много-много его знакомых и друзей оказались под следствием у Верховного уголовного суда. Александра Сергеевича, думается, спасло то, что
декабристы не называли имя любимого поэта в числе действительных
членов тайных обществ. Иначе говоря, свое «членство» он никак не
«оформлял».
Однако в тех событиях сидеть сложа руки Александру Пушкину не
приходилось. Поэту-вольнодумцу при всей его популярности в обществе
вполне можно было «засидеться» в Михайловском. Могли его отправить
на жительство и куда-нибудь подальше. По совету своих столичных друзей, прежде всего поэта барона Дельвига, Пушкин пишет прошение на
высочайшее имя, которое было представлено им псковскому гражданскому губернатору барону фон Адеркасу. В прошении писалось:

93

Место в военной элите России. Начальник Главного штаба

«Всемилостивейший государь!
В 1824 году имел несчастие заслужить гнев покойного императора
легкомысленным суждением касательно атеизма, изложенным в одном
письме, я был выключен из службы и сослан в деревню, где и нахожусь
под надзором.
Ныне с надеждой на великодушие Вашего Императорского Величества, с истинным раскаянием и с твердым намерением не противоречить
моими мнениями общественному порядку (в чем и готов обязаться
подпиской и честным словом) решился я прибегнуть к Вашему Императорскому Величеству с всеподданнейшею моею просьбою.
Здоровье мое, расстроенное в первой молодости, и аневризма давно
уже требуют постоянного лечения, в чем и представляю свидетельство
медиков. Осмеливаюсь всеподданнейше просить позволения ехать или
в Москву, или в Петербург, или в чужие края.
Всемилостивейший государь, Ваше Императорское Величество,
верноподданный Александр Пушкин».
По совету друзей А. С. Пушкин приложил к прошению собственноручное обязательство, которое должно было произвести на воцарившегося Романова должное впечатление, что в действительности и случилось:
«Я, нижеподписвшийся, обязуюсь впредь ни к каким тайным обществам, под каким бы они именем не существовали, не принадлежать;
свидетельствую при сем, что я ни к какому тайному обществу не принадлежал и не принадлежу и никогда не знал о них.
(Чиновник) 10-го класса Александр Пушкин. 11-го мая 1826 года».
Прошение дошло до императора Николая I. Он поручает генераладъютанту барону И. И. Дибичу доставить в Москву опального поэта,
стихотворениями и поэмами которого зачитывалась немалая часть общественности столиц России — ​первопрестольной и северной. Новоиспеченный генерал от инфантерии, по долгу службы — ​начальник Главного
штаба, после коронования, 28 августа, получает для исполнения нижеследующее высочайшее повеление:
«Пушкина призвать сюда. Для сопровождения его командировать
фельдъегеря. Пушкину позволяется ехать в своем экипаже свободно, под
надзором фельдъегеря, не в виде арестанта. Пушкину прибыть прямо ко
мне. Писать псковскому гражданскому губернатору».
Дибич без лишней траты времени исполнил повеление государя. Уже
4 сентября опальный поэт в сопровождении фельдъегеря выехал из города Пскова и на пятый день, 8-го числа, прибыл в Москву. Прибыл прямо в канцелрию дежурного при особе императора генерала Потапова.
Тот доложил о прибытии Пушкина начальнику Главного штаба.
Дибич сразу же распорядился привезти Пушкина в Чудов дворец, где
расположился император, его семья, другие Романовы. Здесь поэт был

94

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

тотчас (сразу по прибытии) представлен Николаю I. Александр Сергеевич
предстал перед ним в дорожном костюме, как бы, не совсем обогревшийся, усталый и даже не совсем здоровый.
Можно считать, что с этой минуты сосланный в деревню поэт приобрел
утраченную им в 1824 году личную свободу. Весть об этом быстро разнеслась среди московских общественных кругов. В коронационных торжествах она, как свидетельствовал современник, была радостно встречена
публикой, особенно «литературно образованной».
Николай I имел в ходе этого действительно исторического свидания
продолжительный разговор, о котором он в деталях в 1826 году рассказал
Д. Н. Блудову. При этом самодержавный государь заявил собеседнику,
что Пушкин самый замечательный человек в России. Подробности же
разговора с поэтом стали известны только в 1848 году, когда император
рассказал о той встрече приближенному к его особе человеку, барону
М. А. Корфу. Тот запечатлел в подробностях услышенное в своих мемуарах:
«Я, — ​сказал государь, — ​впервые увидел Пушкина после моей коронации, когда его привезли из заключения ко мне в Москву совсем больного.
— Что сделали бы вы, если бы 14-го декабря были в Петербурге, — ​
спросил я его между прочим.
— Стал бы в ряды мятежников, — ​отвечал он.
На вопрос мой, переменился ли его образ мыслей и дает ли он мне
слово думать и действовать иначе; если я пущу его на волю, он проговорил мне пропасть комплиментов насчет 14-го декабря, но очень долго
колебался с прямым ответом и только после длинного молчания протянул руку с обещанием сделаться другим».
Этот разговор известен и по рассказам самого поэта. Как свидетельствует сам Пушкин, монарх, между прочим, сказал уже вчерашнему
ссыльному в деревню литератору:
«Довольно ты подурачился. Надеюсь, теперь будешь рассудителен
и мы более ссориться не будем. Ты будешь присылать ко мне все, что
сочинишь. Отныне я сам буду твоим цензором…»
В действительности так и было. Император Николай I стал первым
ценителем и цензором произведений великого поэта. Исследователи
считают, что к этому приложил руку и генерал-адъютант Дибич, который,
ко всему прочему, доподлинно знал, что государь часто бывал в восторге
от пушкинских творений. Так, трагедия «Борис Годунов» была напечатана по высочайшему разрешению под ответственность автора без всяких
цензорских правок.
Так счастливо закончилось для А. С. Пушкина «дело декабристов»,
со многими из которых он был знаком лично и дружен. Россия не потеряла в те годы свою поэтическую национальную гордость.

95

Место в военной элите России. Начальник Главного штаба

…Пятеро из руководителей заговорщиков-декабристов — ​П. И. Пестель, С. И. Муравьев-Апостол, К. Ф. Рылеев, М. П. Бестужев-Рюмин
и П. Г. Каховский (убийца генерала Милорадовича) — ​были казнены на
кронверке в столичной Петропавловской крепости. Казнь определялась
им через повешение, при этом на трех виселицах веревки порвались,
и процедуру приведения в исполнение смертного приговора пришлось
повторить. Казненных без всяких церемоний похоронили на острове
Голодай и могилы их по сей день неизвестны.
В самый день казни, 13 июля, началось отправление в далекую Сибирь
осужденных на каторгу декабристов. Первыми увезены были на Нерченский рудник Забайкалья восемь человек: «диктатор» князь Трубецкой,
князь Оболенский, князь Волконский, Якубович, Артамон Муравьев,
Давыдов и два брата Борисовы. Велено было заковать их в «железо», то
есть в кандалы, и в таком виде они совершили путешествие в Сибирь на
почтовых повозках в сопровождении молчаливых и бдительных фельдъегерей. Затем последовали отправки других партий.
Всего на каторгу был сослан 121 человек. Немало офицеров разжаловали в рядовые. Так или иначе, репрессированными оказались свыше
трех тысяч нижних чинов, рядовых участников восстания. Большинство
из них сослали в отдаленные гарнизоны и воинские части на Кавказ, где
шла война с «немирными» горцами…
В Отдельном Кавказском корпусе отбывали наказание сначала 36,
а затем еще 23 офицера-декабриста, разжалованных в рядовые и сосланных на войну. К слову сказать, воевали они отважно и многие получили
награды для нижних чинов. В составе Отдельного корпуса оказалось
и 2800 солдат, участников восстания на Сенатской площади и выступления
Черниговского полка. Идейными декабристами все они, разумеется, не
были. Да и не могли быть.
В августе 1826 года на Кавказ прибыл своеобразный по составу Сводный полк, сформированный из лейб-гвардейцев в нижних чинах, скомпрометировавших себя в декабрьских событиях предыдущего года. Ему предстояло в боях с персами, горцами и, возможно, с турками «заглаживать
свои грехи» под пулями и картечью, в штыковых атаках и кровавых штурмах неприятельских крепостей. Известно, что корпусной командир генерал от инфантерии А. П. Ермолов такую воинскую часть встретил доброжелательно, но никак не настороженно и с подозрительностью к людям.
…В день казни пяти декабристов император Николай I находился
в Царском Селе. Приближенные видели его бледным и мрачным. После
приезда фельдъегеря, самодержец отправился в церковь помолиться,
а потом заперся в своем кабинете. Вечером за чаем он почти не разговаривал. Бывший с ним младший брат великий князь Михаил Павлович
казался озабоченным и мрачным.

96

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Генерал-адъютант барон И.И. Дибич после казни декабристов в Петропавловской крепости немедленно отправил государю краткое всеподданнейшее донесение:
«Государь!
Фельдъегерь Чаусов доставит вам донесение генерала Кутузова (руководившего казнью. — ​А.Ш.) об окончании исполнения приговора над
злодеями, а вслед за ним прибудет генерал Чернышев, который доложит
вам об этом словесно. Войско держало себя с достоинством, а злодеи
с тою же низостью, которую мы видели с самого начала».
В тот же день воцарившийся Николай Павлович дал доверительный
ответ на всеподданнейшее донесение начальника Главного штаба Его
Императорского Величества:
«Благодарю Бога, что все кончилось благополучно. Я вполне был
уверен, что герои 14-декабря не покажут в этом случае более храбрости,
чем нужно. Прошу вас, любезный друг, соблюдать сегодня величайшую
осторожность и в особенности передать Бенкендорфу, чтобы он удвоил
свою деятельность и бдительность; то же следует предписать и войскам. Я намереваюсь уехать отсюда таким образом, чтобы быть в три
часа в моем доме в городе».
В тот же день, после казни руководителей тайных обществ император
Николай I подписал в Царском Селе высочайший манифест по случаю
окончания дела о «злоумышленных обществах» и приговоре Верховного
уголовного суда.
В летописи же Российской империи уже наступила долгая, 30-летняя
николаевская эпоха. Эпоха, к слову сказать, по сей день не получившая
в оценках относительного единодушия ни у отечественных, ни у зарубежных историков. Эпоха, судьбу которой олицетворяла фигура самодержавного монарха из династии Романовых — ​Николая I, шагнувшего
к престолу через пролитие крови несколько столетий правящего в государстве сословия — ​дворянства.

Верный слуга Николая I.
Графская корона за миссию
на Кавказе
В столице кавказского наместничества городе Тифлисе лейб-гвардейцам, уже бывшим столичным, устроили строевой смотр. Его проводил
лично начальник Главного штаба русской армии генерал от инфантерии
И. И. Дибич, по долгу службы оказавшийся на Кавказе. Со многими из
ссыльных нижних чинов он прошел по дорогам Отечественной войны
1812 года, сражался в ходе Заграничных походов русской армии по Европе. В Сводном «штрафном» полку были ветераны войн с Наполеоном,
которых Дибич знал в лицо.
Современники отмечают, что к понесшим царское наказание декабристам Иван Иванович Дибич относился внешне доброжелательно. Иных
свидетельств современников не имеется. Такое объясняется прежде
всего тем, что как человек военный он ценил человеческие достоинства
людей военных. К тому же Дибича человеком жестоким, при всей его
власти, назвать нельзя: он был требовательным начальником.
По итогам проведенного смотра начальник Главного штаба отправил
в столицу императору Николаю I доклад. В нем он писал, что усердие
командира Сводного гвардейского полка Шипова и офицеров дают на­
дежду, что в боях с персами и турками «ссыльный» полк «примерными»
делами и ратной славой заслужит «милость императора». Генерал от
инфантерии Дибич не ошибся — ​гвардейцы-«штрафники» в кавказских
войнах сражались с доблестью и бесстрашием. Он уповал на то, что в рядах «штрафников» имелись участники «грозы 12-го года» и Заграничных
походов русской армии.
Однако официальный Санкт-Петербург не могло не тревожить состояние «умонастроений» в кавказских войсках. Накануне прибытия
Сводного гвардейского полка на Кавказ специальный императорский
посланец флигель-адъютант светлейший князь А. С. Меншиков вел негласное следствие в Отдельном Кавказском корпусе. Речь шла о «заразе»
под именем «вольнодумство» в его армейских рядах.
Докладывая о результатах своей негласной «работы» флигель-адъютант Меншиков, доверенное лицо воцарившегося Романова, писал в столицу: «Тайное общество в Кавказском корпусе ген. Ермолов полагает
решительно несуществующим…».
Николай I принял эти слова своего приближенного к сведению, но не
на веру. Молодой по стажу монарх прекрасно знал и то, что прославлен-

98

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

ный боевыми делами генерал от инфантерии Алексей Петрович Ермолов,
бывший в Отечественной войне 1812 года начальником объединенного
штаба 1-й и 2-й Западных армий, ближайший сподвижник главнокомандующего М. И. Голенищева-Кутузова, светлейшего князя Смоленского,
был весьма близок к будущим декабристам. И прежде всего — ​по духу,
по образу мыслей и высказываниям, что уже отражалось на его карьере.
Прошедший через «горнило» Сенатской площади Николай I имел право
на сомнения в таком генерале: речь шла о крепости престола династии
Романовых.
Близость А.П. Ермолова (как и некоторых других генералов — ​Н.Н. Раевского, П. Д. Киселева) к «вольнодумцам» не была тайной за семью печатями для властей. И в том числе для начальника Главного штаба барона И. И. Дибича. В 1826 году при разборе бумаг покойного императора
Александра I была обнаружена записка, датируемая 1824 (!) годом, в которой говорилось следующее:
«Есть слухи, что пагубный дух вольномыслия или либерализма разлит, или по крайней мере разливается, между войсками; что в обеих
армиях, равно как и в отдельных корпусах, есть по разным местам
тайные общества или клубы, которые имеют при том миссионеров для
распространения своей партии — ​Ермолов, Раевский, Киселев, Мих.
Орлов…»
Известно, что Николай I, еще будучи великим князем, но не наследником престола старшего брата, говорил о Ермолове: «Этот человек на
Кавказе имеет необыкновенное влияние на войско, и я решительно опасаюсь, чтобы он не вздумал когда-нибудь отложиться» (то есть выйти
из повиновения монарху. — ​А.Ш.).
Такие опасения великого князя Николая Романова возросли в дни
междуцарствия в декабре 1825 года. Утром 12 декабря он получил из
Таганрога донесение начальника Главного штаба барона И. И. Дибича,
который на основании новых доносов на имя императора Александра I
сообщал о раскрытом заговоре на юге России. В тот же день, через несколько часов после получения такого тревожного донесения к Николаю
Павловичу явился с доносом на тайное Северное общество, действовавшее
в Санкт-Петербурге, Я. И. Ростовцев. Среди прочего он говорил о вероятном выступлении против правящей династии Отдельного Кавказского
корпуса во главе с генералом А. П. Ермоловым.
В тот же день 12 декабря великий князь Николай Павлович отправил
в Таганрог предписание генерал-адъютанту Дибичу направить для наблюдения за Ермоловым «под каким-нибудь предлогом кого-либо из
флигель-адъютантов». Ответ начальника Главного штаба в Зимний
дворец оказался для исследователей движения декабристов довольно
любопытен:

99

Верный слуга Николая I. Графская корона за миссию на Кавказе

«Насчет Кавказского корпуса я должен сказать, что по всем сведениям, кои доходили к нам до сего времени, я не могу предполагать от
командира оного и малейшего отклонения от пути закона…
Я посему опасаюсь, что отсылка кого-либо из флигель-адъютантов
могла бы возродить подозрение в таком человеке, который действует
в хорошем смысле и по уму своему может, наверно, проникнуть (во)
всякий предлог, и по известному честолюбию его могла бы возродить
в нем дурные мысли».
Командуя Отдельным Кавказским корпусом и являясь одновременно
главнокомандующим русскими войсками в Грузии, Ермолов покровительствовал вчерашним декабристам, сосланным на войну под его начальством.
При императорском дворе многие считали такое недопустимым со стороны, по сути дела, царского наместника на Северном Кавказе и в Закавказье. Но не считаться с личностью такого прославленного и популярного в России человека было просто нельзя.
Воцарение Николая I для полководца и государственника А. П. Ермолова означало скорый уход со сцены кавказских войн, из высшего
командного состава Русской Императорской армии в полную отставку.
Историк А. А. Керсновский в свой созданной за рубежом «Истории русской армии» не случайно отмечал:
«…Дни Ермолова на Кавказе были уже сочтены. Против него давно
велись интриги в Петербурге. Ермолов был опальным генералом. Этот
большой русский человек своим саркастическим умом и независимым
суждением нажил много врагов — ​и врагов сильных и влиятельных. Не
выносивший новых «священносоюзных порядков» и немецкого засилья,
этот последний продолжатель традиций екатерининских орлов «пришелся не ко двору» в России 20-х годов XIX века…
Лица, запарывавшие шпицрутенами сотни людей у себя в военных
поселениях, смели упрекать Ермолова в «жестокости с туземным населением». Инсинуировали о его злоупотреблениях (не приводя скольконибудь существенных доказательств) и о его «проконсульских замашках».
Приводили, например, его приказ в 1819 году, которым Ермолов самовольно переименовал полки Кавказского корпуса и который он не
отменил, невзирая на категорические приказания Военного министерства. Ермолов приказал полкам меняться наименованиями друг с другом.
Апшеронский полк поменялся с Троицким, Тенгинский — ​с Суздальским,
Грузинский — ​с Белевским, Навагинский — ​с Вологодским и так далее.
Император Николай Павлович, настроенный против Ермолова,
послал летом 1826 года на Кавказ своего «отца-командира» — ​Паскевича — ​официально в помощь Ермолову, на самом же деле для замены его.
Однако важные внешнеполитические события замедлили смену главнокомандующего».

100

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Императора Николая I, начавшего свое долгое царствование с подавления вооруженной рукой выступления заговорщиков, лично беспокоило умонастроение А. П. Ермолова. Самодержец мог предполагать, что
в крайней ситуации императорская власть в России могла получить в его
лице опасного противника (о чем, думается, сам Ермолов и не помышлял).
Но самодержец, познавший урок жизни на Сенатской площади, оставался человеком подозрительным до конца своей непростой жизни.
Из Санкт-Петербурга в Тифлис следуют одно за другим негласные
указания государя. Фельдъегерская служба по этому маршруту отдыха
не знала. Находившимся на Кавказе по долгу службы генерал-адъютантам
Дибичу и Бенкендорфу, людям, в личной преданности которых сомневаться не приходилось, Николай I «предлагал» продолжить наблюдение
за подозрительными лицами в ермоловском Отдельном Кавказском корпусе, да еще к тому же воюющем вполне реально.
Такие указания шли в дни, когда тайные общества декабристов уже
подверглись полному разгрому, и каких-то признаков их восстановления
не виделось. Следственные дела подходили к завершению, сидельцев
в Петропавловской крепости не уменьшалось, а только прибавлялось.
«Поступлений» в полутемные, сырые казематы Петропавловки с Кавказа все не было.
Отправляя начальника Главного штаба в Тифлис, император Николай I
прикомандировал к нему совсем молодого, но подающего надежды офицера Генерального штаба К.В Чевкина. Ему государем ставилась непростая
задача: тайным образом расследовать доносы на А.П. Ермолова, которых
набиралось немало. Чевкин отнесся к выполнению высочайшего поручения добросовестно и смог отвести наветы от «проконсула Кавказа». При
этом он пользовался покровительством Дибича.
В будущем Константин Владимирович Чевкин, участник под знаменами Дибича Персидской, Турецкой и Польской войн, станет начальником
штаба Корпуса горных инженеров (пробыл на этом посту 20 лет), генералом от инфантерии, сенатором, председателем департамента экономики Государственного Совета империи. С графом И. И. Дибичем его связывали доверительные отношения до самой смерти последнего.
Государя беспокоили только кавказские войска, во главе которых
стоял генерал-вольнодумец, не боявшийся высказывать свое мнение по
самым волнующим царский двор вопросам. Воцарившийся Романов понимал, что действующий на кавказском юге армейский корпус — ​это не
столичный гарнизон лейб-гвардии. И офицеры не те, и даже нижние чины
в их подчинении не те. А доказательств присутствия в Отдельном корпусе тайных ячеек мятежников все не находилось. И сам Ермолов был «чист».
Вся надежда была на проницательность и верность престолу барона
Дибича.

101

Верный слуга Николая I. Графская корона за миссию на Кавказе

Николай I доверительно писал командированному из столицы на юг
начальнику Главного штаба генералу от инфантерии Дибичу: «Вы не
оставите (письменно извещать. — ​А.Ш.) меня обо всем, что у вас или
вокруг вас происходить будет, особливо у Ермолова…
Ему меньше всего верю…»
У генерал-адъютанта барона И.И. фон Дибича отношения с Алексеем
Петровичем Ермоловым не сложились. И тот и другой относились к числу
людей «упрямых», настойчивых на войне и на службе в дни мирные. Оба
военачальника, овеянные боевой славой в Наполеоновских войнах, весьма ревниво относились друг к другу. Вернее, к успехам, победам и наградам на ратном поприще.
Ермолов, известно, не очень любил немцев на русской военной службе еще с начала своей армейской деятельности. И к тому же он прозвал
бывшего отличника королевского Берлинского кадетского корпуса прусской армии «великим путаником». Чем, конечно же, сильно задел самолюбие Дибича, которому, между прочим, было чем гордиться.
Было и еще одно немаловажное обстоятельство такой взаимной нелюбви двух выдающихся российских военачальников. Вольнолюбивые
кавказцы (так с уважением называли в России воинов всех званий, сражавшихся по обе стороны Главного Кавказского хребта) недружелюбно
относились к тем, кто «нюхал порох» в далекой столице и состоял при
императорском дворе. Подобные лица частенько на короткое время «залетали» на Кавказскую войну за очередными воинскими званиями и орденскими наградами. Но на той войне, получив желаемее, они не задерживались и вновь оказывались в Санкт-Петербурге.
Признаем, что Дибич не относился к числу таких «случайных» в войнах на Кавказе людей. Начальник Главного штаба, прибыв в город Тифлис,
прежде всего постарался разобраться в перспективах продолжения войны с шахской Персией. Решительный в планах и действиях, Иван Иванович Дибич, когда речь шла о военных действиях в Закавказье, проявил
известную настойчивость во взаимоотношениях с начальником русских
войск на Кавказе, коим являлся с конца царствования Александра I генерал от инфантерии А. П. Ермолов.
Начальник Главного штаба, тоже генерал от инфантерии, И. И. Дибич
при всей своей высокой должности был показательно корректен в служебных взаимоотношениях с командующим Отельным Кавказским корпусом. Тому есть немало примеров и документальных свидетельств. К примеру, такой случай.
По поводу дальнейшего ведения второй Персидской войны 1826–
1828 годов начальник Главного штаба Русской Императорской армии
просит корпусного командира А. П. Ермолова, который вскоре станет
опальным, объясниться с ним касательно воли государя вести войну

102

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

с персиянами и быстро, и твердо. Дибич обращается к нему со следующим
служебным письмом:
«Милостивый Государь
Алексей Петрович!
Я читал с большим вниманием предложения Вашего Высокопревосходительства насчет будущей кампании. Это требует непременно
личного и решительного объяснения с Вами; ибо я опасаюсь, что не довольно ясно Вам объяснил волю Государя вести сию войну быстро и решительно, или совершенно не понял объяснения Ваши о готовности
и возможности исполнения. Время, решительность и скорость могут
единственно основать успех.
Я прошу Ваше Высокопревосходительство покорно принять меня
в 12 часов, для объяснения о столь важном предмете.
С истинным почтением

покорнейший слуга
Иван Дибич
Тифлис
Марта 10 дня, 1827 г.».
Во время своего длительного пребывания в городе Тифлисе начальник Главного штаба барон Дибич, в частности, отсоветовал русскому
главнокомандующему на Кавказе проведение одной из задуманных им
операций. Речь шла о наступательных действиях кавказских войск в направлении персидского торгового порта Энзели на южном берегу Кас­
пийского моря.
В данном случае Ермолов хотел использовать в идущей войне небольшую по составу Каспийскую военную флотилию, основной базой которой
оставался город Астрахань. Персы военных кораблей на Каспии не имели. Поэтому проводить десантную операцию в Энзели можно было с заранее рассчитанным успехом. Но это были действия не на главном театре
войны, и взятие портового города перелома в ней не делало.
Такое вмешательство старшего начальника в планы А. П. Ермолова,
с его известной решительностью на войне, вряд ли ему понравилось. Но
к чести Алексея Петровича, он прислушался к доводам Дибича и вынужден был согласиться с ним. Наступление на город-порт Энзели, при всей
его важности на персидских берегах Каспия, больше не планировалось.
Между начальником Главного штаба во время его пребывания в Тифлисе и попавшим в царскую опалу Ермоловым были и другие служебные
столкновения.
Дибич с присущей ему «въедливостью» однажды сказал генералу от
инфантерии А. П. Ермолову следующее:

103

Верный слуга Николая I. Графская корона за миссию на Кавказе

— Государь весьма недоволен тем, что вы самовольно дозволяете
себе заключать многих штаб-офицеров в крепость на продолжительное
время (то есть подвергать аресту с содержанием в крепости. — ​А.Ш.)…
Алексей Петрович на такое замечание начальника Главного штаба
ответил со всей прямотой своего независимого характера:
— Я это делаю потому, что желаю скорее подвергнуть виновных
временному наказанию, чем тому, которое могло бы иметь для них неприятные и невыгодные последствия. Я ограничиваюсь временным заключением их в крепость, но не предаю их уже суду. Ни один из них за
то на меня не пожалуется. Вам это трудно понять, потому что вы,
рано отделившись от толпы, скоро возвысились; но мне сроднившемуся
с толпой, несравненно более знакомы ее нужды.
Эти ермоловские слова интересны прежде всего его личной оценкой
придворного, на его взгляд, взлета барона фон Дибича, который вошел
в окружение уже второго российского самодержца. К слову сказать,
кавказский главнокомандующий А. П. Ермолов никогда не отзывался
плохо о личной воинской доблести своего ревнивого соперника. При этом
он отдавал ему в том должное, как и любому другому военному человеку.
Тем не менее во время пребывания И. И. Дибича на Кавказе, в столице
кавказского наместничества городе Тифлисе, самые большие его разногласия с командующим Отдельным Кавказским корпусом возникли относительно новой военной кампании против шахской Персии. Известный
историк войн на Кавказе В. А. Потто так описывал план императорского
посланца на продолжение Персидской войны:
«Дибич считал возможным не останавливаться в Нахичеванском
ханстве до разъяснения обстоятельств, а в исходе же мая перейти Аракс
и быстро овладеть Тавризом; если же и отложить занятие этого последнего до осени, то начать движение никак не позже 15 сентября
и притом сразу двумя колоннами: главные силы с карабагским отрядом
должны были идти от Нахичевани, а дагестанская бригада, замененная
в местах своего расположения новыми войсками, с Кавказской линии, — ​
через Агар.
Если бы, по овладении Тавризом, неприятель не принял предложенных
ему условий, тогда Дибич предлагал склонить на подданство России
соседних ханов Хоя, Агара и Ардебиля и вызвать народное возмущение
против (правящей персидской династии. — ​А.Ш.) Каджаров в самом
Тавризе.
Не удастся это — ​продолжить зимнюю кампанию и кратчайшей
дорогой, через Султание, идти к Тегерану…»
В этом плане начинающего полководца Ивана Ивановича Дибича
обращает на себя внимание стремление победить противника проведением глубокой наступательной операции. Операции с четким целевым на-

104

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

правлением наступательных усилий на столицу Персии — ​город Тегеран.
Это был план военной кампании со стратегической задумкой.
Однако план Дибича был связан с большим риском, поскольку в тылу
наступающих русских войск оказывалось незавоеванное Эриванское
ханство. (Восточная Армения, вассал шахской Персии.) В ханстве предстояло еще упрочить власть Российского государства.
Ермолов же, наоборот, считал, что путь в персидские пределы, к столице Южного Азербайджана городу Тавризу лежит через Эриванское
ханство. Как опытнейший кавказский полководец, не лишенный дара
дипломата, он понимал, что местный хан, человек воинственный, обязательно выйдет в поле из своей сильной крепости Эривань. Выйдет, как
только русские войска подставят его войску свои спины. Иными словами,
Алексей Петрович Ермолов считал, что лучше знает, как ведется война
в порубежной с Россией Азии.
Начальник Главного штаба остался весьма недоволен такой аргументацией и возражениями А. П. Ермолова. В конечном счете он как старший
здесь по должности отвечал перед официальным Санкт-Петербургом за
успешность действий русских войск на Кавказе. И Дибич в письме императору Николаю I от 10 марта сообщал следующее:
«…Дальнейшие действия по овладению Тавризом рассчитаны Ермоловым так, что едва ли можно надеяться наверное закончить войну
прежде 1829 года. Сие последнее служит мне только к вящему удовлетворению в том мнении об осторожности и недостаточной предприимчивости генерала Ермолова, о которых я уже неоднократно доносил
Вашему Величеству».
Разногласия в Тифлисе между Дибичем и Ермоловым стали предметом
неоднократного обсуждения в императорском окружении. Понятно, что
сторонников опальный генерал-«вольнодумец» там не имел и иметь не
мог. Поэтому российский монарх в ответе на последнее письмо начальника Главного штаба сообщал ему 27 марта следующее:
«Я со вниманием прочел предположение о кампании и решение по этой
части предоставляю Вам и Паскевичу. Что же касается осенней кампании, ежели персияне окажутся несговорчивыми, то необходимо начать
ее взятием Тавриза; а оттуда можно действовать согласно предположенному плану.
Во всяком случае, я воспрещаю по той стороне Аракса принятие
всякого заявления подданства России; мы можем признать независимость
ханств, но не присоединение их к нашей империи; нам достаточно Эривани с компанией. Удовольствуйтесь этим и не зайдем далеко в наших
расчетах».
…Думается, что судьбу известного в российской истории командующего Отдельным Кавказским корпусом решило все же не личное «ревни-

105

Верный слуга Николая I. Графская корона за миссию на Кавказе

вое» отношение к нему старшего начальника в лице начальника Главного
штаба И. И. Дибича. Просто император Николай I всячески искоренял
декабристскую крамолу в подвластном ему государстве и особенно в действующей армии. В этом монарх, отдадим ему должное, был последователен и непримирим. Он по вящему опыту Европы знал, чем опасны тайные общества самого различного толка для правящих монархий.
Вопрос о смещении с поста царского наместника на Кавказе был предрешен заранее. Одновременно генерал от инфантерии и генерал от артиллерии А. П. Ермолов, находившийся в расцвете сил и полководческого
искусства, лишился и всех других своих должностей. Такое разрешение
собственной судьбы он получил в виде следующего официального письма:
«Высочайшее соизволение на увольнение Ермолова
от управления Грузией и начальства Кавказским корпусом
Главный штаб Его Императорского Величества
по канцелярии Начальника Главного Штаба в Тифлис.
Марта 29 дня, 1827 г.
№ 105
Господину Генералу от Инфантерии и Кавалеру Ермолову.
По Высочайшему Его Императорского Величества соизволению на
увольнение Вашего Высокопревосходительства в Россию и на вступление
по сему случаю в главное начальство над войсками Кавказского отдельного корпуса и в главное управление здешним краем, на существующем
ныне основании, Генерала от Инфантерии Паскевича, прошу Ваше Высокопревосходительство покорнейше учинить нужное о сем с Вашей
стороны распоряжение.

Начальник Главного штаба
Дибич».
При увольнении Алексея Петровича Ермолова с действительной военной службы ему как генералу и кавалеру многих российских орденов
высших степеней (в том числе ордена Святого Георгия полководческой
2-й степени за взятие Парижа) было назначено около четырнадцати тысяч
рублей ассигнациями пенсиона. То есть пожизненной военной пенсии,
что для людей его положения большими деньгами не было. Впрочем,
«проконсул Кавказа» и в Тифлисе жил более чем скромно.
О том, как в России отнеслись к увольнению прославленного на поле
брани Ермолова, свидетельствует такой пример. Графина Анна Алексеевна Орлова-Чесменская, узнав о том, сказала, что она почла бы себя
счастливою, если бы Ермолов взял в свое распоряжение одно из ее богатых поместий. Известная светская красавица являлась одной из самых
состоятельных помещиц Российской империи и пользовалась немалым
личным влиянием в высших светских кругах.

106

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Со своей стороны Иван Иванович Дибич по-человечески отнесся
к уволенному со службы Ермолову, оказавшемуся в стесненных материальных обстоятельствах. Тот в более ранние годы не получил ничего от
своего отца-помещика в наследство. Так как все пенсионы императорским
указом в это время повышались, то вследствие личного ходатайства начальника Главного штаба перед государем пенсион опального генерала
заметно увеличился в ассигнациях (то есть не в серебряных, а в бумажных
рублях).
«Проконсул Кавказа» постарался покинуть Тифлис и Кавказ без
хлопотных проводов, сделав это незаметно, тихо и скромно. Путь его
лежал в любимую им Москву, где он провел остаток своих дней. В этом
крылась явная несправедливость: уж кто-кто, а Алексей Петрович Ермолов мог рассчитывать на почести проводов его с последнего места своей
государственной деятельности. Он никогда не высказывал каких-либо
обид, связанных с его отставкой от службы.
Военный историк старой России В. А. Потто в своем знаменитом труде «Кавказская война», в томе втором «Ермоловское время» так описывает последние дни пребывания «проконсула Кавказа» в Тифлисе и горном крае:
«Ермолов сошел с политической сцены в самую цветущую пору своей жизни, когда ему не было и пятидесяти лет от роду. Первые шаги
в жизни частным человеком были чрезвычайно тяжелы. Как характер
высокий и благородный, он принял высочайшее решение о его замещении
Паскевичем «с величайшей покорностью, без малейшего изъявления неудовольствия или ропота» как писал о том государю Дибич.
И, однако же, несмотря на категорическое запрещение императором
малейших оскорблений ему со стороны Паскевича, его удаление с блестящего поприща славы и незабвенных заслуг пред отечеством не обошлось
без оскорбления. Когда он, уже уволенный от должности, оставался еще
в Тифлисе, приводя в порядок свои дела, Дибич, по свидетельству Погодина, прямо советовал ему поспешить с отъездом, так как Паскевич мог
сделать ему неприятность, и Ермолов уехал.
Грозный главнокомандующий тех войск, в которые он вложил суворовский дух, выехал из Тифлиса в той же простой рогожной кибитке,
в которой десять лет назад его встретили здесь, выехал с третным
жалованьем в кармане и с глубокой раной в сердце…»
Интересен документ, вышедший из-под его пера через три десятка
лет, в котором Ермолов рассказывает о своей службе на Кавказе и событиях, связанных с его отставкой. Упоминает он и Дибича. Это «Автобиография», написанная А. П. Ермоловым в 1858 году. Повествование в ней
идет от третьего лица:

107

Верный слуга Николая I. Графская корона за миссию на Кавказе

«Подлинная биография.
Генерал-лейтенант Ермолов высочайшим приказом в 1816 году назначен командиром Отдельного Грузинского корпуса, управляющим по
гражданской части на Кавказе и в Астраханской губернии. Приехал
в октябре месяце на Кавказскую линию в город Георгиевск и немедля
отправился в Тифлис, где ожидал его бывший главнокомандующий генерал от инфантерии Ртищев.
По обозрении границы с Персиею отправился в 1817 году чрезвычайным и полномочным послом ко двору Фет-Али-шаха персидского. Мир
был утвержден, изъявлено в первый раз согласие допустить пребывание
нашего поверенного в делах и с ним вместе миссии. По возвращении из
Персии всемилостивейше награжден чином генерала от инфантерии.
Занимался внутренним порядком страны, устройством укреплений
против враждебных горских народов и дерзких вторжений их в наши
пределы. По просьбе его повелено корпус Грузинский именовать впредь
Кавказским. Из покоренной Акушинской области дорога проходила чрез
Казыкумыцкое ханство до реки Самура и далее чрез город Кубу беспрепятственно до Тифлиса, по ней двигались орудия полевой артиллерии
(не горной, легкой). От крепости Грозной по реке Сунже положено основание новой линии.
В начале 1821 года Ермолов отправился в С.‑ Петербург. Государь
находился в Лайбахском конгрессе. Высочайшим рескриптом вызван
Ермолов в Лайбах, где по обстоятельствам времени в помощь австрийскому императору предназначалась в Италию Российская армия и главнокомандующим ею Ермолов. Австрийские войска, рассеяв армию короля неаполитанского, заняли Неаполь. Утихло восстание в Пьемонте,
движение нашей армии отменено, и государь возвратился в С.‑ Петербург.
Ермолову назначено пребывание в Царском Селе довольно продолжительное, и после обращен он на Кавказ в прежнем звании корпусного
командира. В царствование Николая 1-го по несогласиею с Персиею
в определении некоторой части границ, без объявления войны наследник
Персидской державы Аббас-Мирза вторгся с войсками в пределы наши
и овладел некоторыми из провинций.
Ермолов отправил против него присланного под главное его начальство генерал-адъютанта Паскевича. Авангард персидский был уже разбит
совершенно, взято много пленных, командовавший им ближайший родственник Аббаса-Мирзы убит, и город Елисаветполь в руках наших.
Вскоре затем генерал-адъютант Паскевич встретил Аббас-Мирзу. Регулярные войска его атаковали стремительно, и опрокинутые столь же
стремительно побежали; несколько батальонов сдалось, артиллерия до
окончания сражения ушла.

108

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Прибывший в Тифлис начальник Главного штаба его величества генерал-адъютант барон Дибич два месяца был свидетелем распоряжений
Ермолова; прибыли сильные подкрепления, начались наступательные
действия, и Ермолову объявлено повеление: сдав начальство главнокомандующему генерал-адъютанту Паскевичу, отправиться из края.
Не имея ничего сказать более, прошу принять уверения в совершенном
почтении и преданности.

Покорнейший слуга

Алексей Ермолов,

генерал от артиллерии».
Оставаясь после отставки генерала А. П. Ермолова еще некоторое
время на Кавказе, начальник Главного штаба проводил время в заботах,
которых виделось немало, об устройстве кавказских войск в ходе Русскоперсидской войны.
Во-первых, он доложил государю Николаю I о том, что смена на посту командующего Отдельного Кавказского корпуса прошла «безболезненно», о чем пеклись в столице.
Во-вторых, энергичный и оттого неуемный Дибич как действительно
боевой генерал очень хотел поучаствовать в войне на юге.
Он писал в Санкт-Петербург: «Я уверен, по всему мной виденному,
что войска здешние в таком устройстве относительно верноподданической их преданности престолу, что никакая подобная перемена не
может иметь влияния на их покорность и усердие к службе».
Тогда в Тифлисе всем казалось, что присланному сюда из Санкт-Петербурга царскому фавориту все возможно и все по силам. Однако когда
Дибич попросил Николая I назначить на должность начальника инженерной службы Отдельного Кавказского корпуса известного ему еще по
Отечественной войне 1812 года генерал-адъютанта графа А. Ф. Мишо де
Боретура, то получил неожиданный отказ. На эту должность императорским указом был поставлен начальник инженеров 2-й армии генераллейтенант Трузсон. Впрочем, по способностям и заслугам это были две
равнозначные фигуры, вполне достойные стать во главе инженеров действующего армейского корпуса.
Русско-персидская война продолжалась. Дибич остается верен своей
идее проведения глубокой наступательной операции в глубь собственно
Персии, то есть, решительно шагнув через реку Аракс. Начальник Главного штаба самовольно вносит изменения в ермоловский план на войну
и сообщает об этом императору Николаю I следующее:
«Надеюсь, что возможно будет занята еще в марте месяце окрестность Эривани достаточным авангардом, и тем спасти тамошних армян
и средства к продовольствию; что в первых числах апреля могут начать-

109

Верный слуга Николая I. Графская корона за миссию на Кавказе

ся действия и главных сил на поддержание авангарда и для совершенного
занятия ханств Эриванского и Нахичеванского, а если в оных найдется
несколько способов, то полагаю возможным еще до знойного времени
овладеть Марандом, где, равно как и в Хое, находится много армян, — ​
а может быть и Тавризом».
Начальник Главного штаба русской армии участвует в походе кавказских войск в подвластное персидскому шаху Эриванское ханство. Однако в этом походе бывший кадет армии Прусского королевства совершает
«большую оплошность», начав проявлять заботу о строевой подготовке
кавказских войск и их выправке в походных условиях, когда людям приходилось переносить и жару, и жажду, и никуда не годные дороги в горах.
Можно утверждать, что и без того невысокий авторитет царедворца
Николая I среди командного состава Отдельного Кавказского корпуса
стал теперь еще ниже. «Ермоловский дух» в кавказских войсках будет
неистребим еще многие годы. Думается, что и сам Дибич вскоре осознал,
что войска на марше по горам — ​это не войска столичного гарнизона,
выстроенные на Дворцовой площади перед Зимним дворцом, и к ним
должны применяться другие требования.
Генерал-адъютанта И. И. Дибича, равно как и нового командующего
кавказскими войсками И. Ф. Паскевича, в начавшейся военной кампании
беспокоило отношение местного населения Эриванского ханства к России.
Царедворец в этом вопросе смог разобраться, во многом обратившись
прежде всего к истории Закавказья. Отношение христианского армянского населения определялось главным образом позицией местной церкви.
Начальник Главного штаба доносил в Санкт-Петербург государю:
«Армянский архиепископ Нерсес принял Высочайший рескрипт с глубочайшей благодарностью; рескрипт будет читан в церквах и публикован на армянском языке; он ручается за верность и усердие армянского
народа и надеется при благоприятном вторжении в Эриванское ханство
найти у тамошних армян еще довольно запасов, в чем я и уверен».
Дибич на правах сановитого посланца из российской столицы участвует в обложении Эриванской крепости. Будучи всегда на переднем крае,
становится заинтересованным свидетелем разгрома отрядом генерала
Бенкендорфа ханской конницы, вышедшей в поле из крепостных ворот
Сардар-Абада. Не без восторга он пишет императору Николаю I о том
жарком бое конницы:
«Казаки, горя желанием загладить неудачу, понесенную ими в последнем деле при Айгланды, с невероятным мужеством бросились на
курдов, в одно мгновение опрокинули и погнали их…»
Как личный посланник государя на Кавказ, начальник Главного штаба барон И. И. Дибич во многом помог утвердиться в должности главноуправляющему Кавказским краем другому николаевскому царедворцу — ​

110

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

генерал-адъютанту Ивану Федоровичу Паскевичу. Оба они своей личной
преданностью самодержцу России еще при жизни получили недобрую
славу о себе у части современников. Той части, которая с симпатией относилась к декабристам, к их идеям и «мятежным личностям».
В российской истории двух будущих генерал-фельдмаршалов, двух
(из четырех) полных кавалеров военного ордена Святого великомученика и победоносца Георгия всех четырех степеней, связывало многое.
В частности, первый из них начнет «замирение» мятежного Царства
Польского, а второй — ​победно завершит ту «внутреннюю» войну в империи. И И. И. Дибич, и И. Ф. Паскевич вошли в историю государства
Российского «николаевскими» полководцами. Но все это будет потом,
после второй Персидской войны.
30 апреля 1827 года Дибич покидает город Тифлис. Путь на север
лежал по Военно-Грузинской дороге, через Крестовый перевал. Начальника Главного штаба сопровождал сильный казачий конвой на случай
встречи с отрядами воинственных горцев из числа «немирных». Он уезжал
с Персидской войны с чувством исполненного долга перед самодержавным
государем и российским Отечеством…
Генерал-адъютант И. Ф. Паскевич сменил Ермолова на посту царского наместника на Кавказе, став одновременно и во главе Отдельного
Кавказского корпуса. В том громком для отечественной истории «кавказском деле» следует отметить, что император Николай I остался вполне доволен результатами миссии своего доверенного человека в лице
барона И.И. фон Дибича в Тифлисе. «Вольнодумец» Ермолов без всяких
сложностей и последствий отправился в отставку, а Персидская война,
которая грозила затянуться, получила победное продолжение.
Пожалуй, только этим, а не предыдущими заслугами, можно объяснить новую царскую милость, явленную Николаем I верному монархии
Дибичу. Высочайшим указом, последовавшим 25 июля 1827 года, Иван
Иванович Дибич был возведен в графское достоинство Российской империи.
Дибич при возвращении с Кавказа встретился с государем не в столичном Санкт-Петербурге, а в городе Вязьме. Там Николай I проводил
смотр войск 2-го пехотного корпуса, состоявшего под начальством князя
А. Г. Щербатова, героя дела при Кобрине в 1812 году. На смотрах и маневрах присутствовали великий князь Михаил Павлович и главнокомандующий 1-й армией генерал-фельдмаршал Остен-Сакен (обычно пишущегося как Сакен).
В Вязьме генерал-адъютанта И.И. Дибича ожидал милостивый прием
со стороны царствующего Романова. В этом старинном городке (а не
в столице, как порой ошибочно пишут) и состоялось возведение немецкого барона в графское достоинство Российской империи.

111

Верный слуга Николая I. Графская корона за миссию на Кавказе

Так в Российском государстве появился еще один графский род — ​род
Дибичей. Это была их вершина по пути наверх. Такого жизненного успеха ни до, ни после не добивался ни один потомок силезских рыцарей из
фамилии Дибичей.
Род графов Дибичей появился в 1827 году в созвездии российской
аристократии, чтобы через четыре года, в 1831-м году, уйти в историю.
И. И. Дибич детей-наследников не имел. И род его, с наследственным
графским титулом, канул в летопись николаевской России. Поскольку
уход графа из жизни оказался преждевременным, свой титул и фамилию,
с высочайшего разрешения, он передать никому из родственников не
успел.
Прибыв в Вязьму, начальник Главного штаба сразу же «вжился»
в императорскую свиту. Он сопровождал государя, который провел трехдневный смотр военных поселений в Новгородской губернии. Затем
вместе с ним совершил путешествие в Динабург, Ригу и Ревель. Здесь
обращает на себя внимание одна деталь. Когда надо было осмотреть Динабургскую крепость, в которой шли фортификационные работы, государь
взял с собой из свиты только одного новоиспеченного графа Дибича.
С самого начала своего царствования Николай I начал проведение
широких государственных реформ, прежде всего управленческих, административных. В ноябре 1827 года его высочайшим указом создается
государственный Комитет для устройства новоприсоединенных провинций, наделенный широкими полномочиями.
В состав Комитета вошли почти все члены Азиатского комитета, который с начала 1820-х годов занимался вопросами, относящимися к азиатской политике России. И кроме них, еще управляющие министерствами
иностранных и внутренних дел — ​граф К. В. Нессельроде и В. С. Ланской,
министр финансов Е. Ф. Канкрин, начальник Главного штаба русской
армии генерал от инфантерии граф И. И. Дибич и генерал-лейтенант
И. А. Вельяминов.
Требовалось как можно скорее разработать правила управления
новоприсоединенными к Российской империи территориями. Предусматривалось создание единой Эриванской провинции, состоявшей из бывших
Эриванского и Нахичеванского ханств, отошедших к России по мирному
договору с Персией. В дальнейшем предполагалось присоединить к этой
провинции Памбакскую и Шорагельскую дистанции (области).
Одновременно в декабре известный государственный деятель Х. Е. Лазарев (армянин по национальности) представил на рассмотрение Комитета альтернативный проект по этому вопросу. Он носил название «Некоторые предложения о Грузии и сопредельных ей областях». Предлагалось создание автономной армянской государственности в пределах
исторической территории Северной (Восточной) Армении.

112

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Лазаревский проект «не вписывался», однако, в провинциальную
систему деления Российского государства, и потому его отклонили. Против этого проекта голосовал и начальник Главного штаба, служебной
заботой которого было обеспечение государственной безопасности
Кавказского края. Дибич видел в «ханствах» только одни заботы и беды
для России, что в дейстительности так и было.
Граф Дибич поддержал кандидатуру генерал-лейтенанта А. И. Красовского на должность главы Эриванской провинции. Он хорошо знал
этого боевого военачальника-кавказца, сумевшего наладить дружественные отношения с вождями воинственных куртинских (курдских) племен
и показавшего себя неплохим дипломатом в Закавказье. «Восток — ​дело
тонкое» для царедворца Ивана Ивановича Дибича являлось не пустой
фразой.
Дибич участвовал в силу своей должности в николаевских перестановках в высшем эшелоне власти. Он касался судьбы и военного министра графа Татищева. Начальник Главного штаба попытался удержать
этого человека на министерском посту, но не сумел, хотя и пользовался
поддержкой монарха. Татищев, человек уже в преклонном возрасте,
«утомленный» почти годовым разбирательством по доносу на него, настоял на своем увольнении, которое растянулось еще на три месяца.

Хочешь мира — ​готовься к войне.
Цель войны — ​Царьград
Еще не успела победно закончиться вторая Персидская война, а на
южных границах Российской империи созрел новый военный конфликт,
на этот раз с другим соседом по госгранице — ​с Оттоманской Портой,
которую сами турки называли еще и Блистательной Портой. Конфликт
вылился в восьмую по счету Русско-турецкую войну.
Предыстория ее такова. На греческой земле бушевала национальноосвободительная революция 1821–1829 годов против векового османского ига. Она была подготовлена тайной революционной организацией
«Филики Этерия» («Дружеское общество»), созданной еще в 1814 году
греческими эмигрантами в российском портовом городе Одессе.
С 1820 года «Филики Этерия» руководил князь Александр Ипсиланти, сын молдавского господаря. В 25 лет он стал генерал-майором русской
армии, участвовал в изгнании Наполеона из пределов России и в Заграничных походах 1813 и 1814 годов. Был награжден золотым оружием «За
храбрость». Командовал бригадой 1-й гусарской дивизии. В 1821 году
Ипсиланти поднял в Молдавии восстание против Турции и был исключен
из русской службы.
Православная Россия всегда поддерживала борьбу единоверного
греческого народа за свою национальную независимость. Поддерживала
и вооруженной рукой. Греция томилась под османским игом со времени
падения Константинополя в 1453 году. Но при этом ее народ сохранил
христианскую православную веру и свою древнюю культуру.
Греки помнили былую славу своей страны и не теряли надежды на освобождение из-под власти Османской державы. Не раз они восставали.
Очень обнадеживающим было восстание греков во время Русско-турецкой
войны 1768–1774 годов (первой Екатерининской турецкой войны), когда
лидер свободолюбивых греков тех лет Стефан Мавромихали (из рода наследственных греческих старшин области Майна) во главе так называемых
«спартанских» легионов поднял восстание в Морее (Греческом архипелаге
в Эгейском море). К Морее порой причисляется и полуостров Пелопоннес.
Стефан Мавромихали и его соратники поддержали знаменитую первую Архипелагскую экспедицию графа А.Г. Орлова (Орлова-Чесменского). И с участием греческих повстанцев были одержаны победы и при
Наварине («пал впервые Наварин»), и при Чесме (когда «громада кораблей
пылала»). Тем не менее эти виктории не привели к стратегическому изменению баланса сил на юге Балкан и в Греции. Освободиться грекам от
турецкого ига тогда не удалось даже ценой больших человеческих жертв.

114

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

В начале XIX столетия греческое повстанческое движение вновь оживилось. В 1820 году началось восстание в области Эпир — ​в горах Пинда
и в Македонии. На следующий год восстание охватило уже всю Грецию.
Его руководителем стал недавний генерал русской армии князь А. К. Ипсиланти, служивший при императорском дворе, отец которого являлся
господарем Молдавии (Молдовы). Однако силы противоборствующих
сторон вновь оказались не равны.
Россия в то время не смогла оказать прямую вооруженную помощь
греческим повстанцам, и восстание вновь закончилось неудачей, продолжая тлеть в горных областях. Князь Александр Ипсиланти был вынужден
бежать в Вену. Там он был схвачен австрийскими властями и оказался
в тюремной темнице, из которой бывший генерал русской армии не вышел.
Однако действия греческих повстанцев продолжались в Пелопоннесе и в Морее. Одним из их руководителей был Петр Мавромихали, близкий родственник выше упоминавшегося Стефана Мавромихали. Эгейское
море, испещренное бесчисленными островами и скалами Греческого
архипелага, вновь стало опасным для турецких кораблей.
Все это вызвало небывалый гнев турецкого султана Махмуда II, который в 1807 году взошел на султанский престол после дворцового переворота, когда был свергнут его старший брат Мустафа IV (стал правителем после убийства своего отца Селима III), отправленный в Клетку
(дворцовую тюрьму). Там его в том же году лишили жизни традиционным
способом — ​при помощи удавки. Сам Махмуд II провел в Клетке девятнадцать лет, будучи заточен туда в возрасте четырех лет.
Новоявленный владыка сразу показал себя человеком жестоким,
покарав всех, кто был причастен к убийству его родителя. Это касалось
в первую очередь черных евнухов, лишивших своего султана Селима III
жизни, когда тот в Клетке играл на флейте. Черные евнухи искали там
и Махмуда, который чудом спасся на крыше гарема. Англичанин Чарльз
Макфарлен, свидетель тех событий в Стамбуле, писал:
«В тот день, когда Махмуд взошел на престол, у ворот сераля (женской части дворца) были выставлены тридцать три головы, среди которых красовалась изуродованная отвратительной гримасой голова
начальника черных евнухов. Она лежала на серебряном блюде. Сан этого
придворного почитался даже после его казни. Офицеров-ямаков (вспомогательных войск янычарского корпуса. — ​А.Ш.)… удавили и бросили
в Босфор.
А женщин сераля, которые открыто выразили свою радость при
известии о смерти (султана) Селима, зашивали в мешки и топили у башни Киз-Коулессии, напротив сераля».
Султан Махмуд III стремился укрепить свою личную власть и требовал от верноподданных полного подчинения. Поэтому первые вспыш-

115

Хочешь мира — готовься к войне. Цель войны — Царьград

ки восстания на греческой земле вылились у него в требования крайней
жестокости к мятежникам. Но подавить восстание вооруженной силой
туркам не удавалось. Тогда по султанской воле «явился миру» массовый террор против собственно греков-христиан, где бы они ни проживали.
Началось повсеместное истребление греческого населения, в том
числе и в столичном городе Стамбул (известном в христианском мире как
Константинополь). Массовые кровавые репрессии обрушились и на Греческую православную церковь. Сам православный константинопольский
патриарх и три митрополита были повешены в полном облачении в Светлое Христово воскресенье, умерщвлено более 80 епископов и архимандритов.
Султанская армия, высадившись на греческий остров Хиос, безжалостно вырезала там 23 000 мирных людей. А еще 47 000 оставшихся в живых жителей этого большого острова было продано в рабство. Деньги
пошли на пополнение султанской казны.
Христианская Европа, до этого молчаливо взиравшая на события
в Греции, содрогнулась от хиосских злодеяний турок-османов. Хиосская
резня греков-христиан всколыхнула европейские страны. Стали создаваться специальные фонды по сбору добровольных пожертвований для
греческих повстанцев. В Морею, горы Пелопоннеса стали стекаться доб­
ровольцы. Среди них оказался и знаменитый английский поэт лорд Джордж
Байрон, набравший и вооруживший на собственные средства небольшой
наемный воинский отряд.
В конце 1820-х годов в защиту автономии христианской Греции выступили Россия, Англия и Франция. Их правительства послали в Восточное Средиземноморье боевые эскадры. Их командующим был дан приказ
подкрепить требования Санкт-Петербурга, Лондона и Парижа в случае
необходимости огнем корабельных орудий. Но такое могло быть только
крайней, вынужденной мерой. Флотоводцы Великобритании и Франции
должны были провести лишь «дружественную демонстрацию силы».
В Стамбуле не усмотрели в этом для себя военной опасности. Султан
приказал потопить в крови последние очаги восстания на греческой земле — ​в Морее и на полуострове Пелопоннес. Посланные туда ранее турецкие войска не могли справиться с местными повстанцами. Тогда султан Махмуд II направил к берегам мятежного полуострова войска и флот
своего египетского наместника Магомета-Али, известного своей воинственностью и жестокостью по отношению к мятежникам.
В «греческом вопросе» три ведущие европейские державы пошли на
прямое применение военной силы против «строптивого» Стамбула (Константинополя). 8 октября 1827 года объединенный русско-англо-французский флот (26 кораблей, в том числе 10 линейных, 1676 орудий) вошел

116

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

в бухту уже упоминавшегося нами города Наварина на западном побережье Пелопоннеса. Там к тому времени сосредоточился огромный султанский флот.
События в Наваринской бухте развивались стремительно. Посланный
к туркам английский офицер-парламентер был убит. И тогда союзникам
вместо «дружеской демонстрации силы» пришлось драться по-настоящему.
Небольшую бухту маленького греческого приморского города заволокло дымом от пальбы почти четырех тысяч орудий. В Наваринском
морском сражении объединенный русско-англо-французский флот уничтожил султанский турецко-египетский флот под командованием Мухаррам-бея (66 кораблей, в том числе три линейных, 2200 орудий). Морская
баталия длилась («кипела огнем») четыре часа. Разгром огромного военного флота Оттоманской Порты был полный.
Решающую роль в ожесточенном сражении в Наваринской бухте
сыграла русская эскадра под командованием адмирала графа Л. П. Гейдена. Она волей судеб оказалась в центре боевой линии союзного флота.
В разыгравшейся морской баталии русская эскадра разгромила весь центр
и правый фланг неприятельского флота. О том, что вклад гейденовской
эскадры оказался решающим, свидетельствовали прежде всего союзники
по Наваринскому «делу».
В морском сражении больше всего отличились линейные корабли
«Гангут», «Иезекииль», «Александр Невский» и особенно флагманский
«Азов». Экипажем последнего командовал М.П. Лазарев, а в его составе
числились будущие легендарные адмиралы русского флота, герои Севастопольской обороны П. С. Нахимов, В. А. Корнилов и В. И. Истомин.
Главнокомандующим союзным флотом при Наварине как старший по
чину среди других адмиралов был вице-адмирал британской короны
Эдуард Кодрингтон. Россия наградила его «…за поражение турецкого
флота» военным орденом Святого Георгия 2-й степени. В Англии же его
в следующем, 1828 году, отстранили от адмиральской службы.
В содержательном «Историческом журнале» русской экспедиционной
Средиземноморской эскадры за 1827 год вскоре после Наваринского
морского сражения была сделана следующая запись:
«Английское министерство, взглянув на аптекарские свои весы
выгод и невыгод…» хотело «не ослабляя вдруг Турции, слегка действовать
в пользу Греции, из коей они (бртанские власти. — ​А.Ш.) надеются, утомив своих союзников, составить новую Ионическую колонию. Им не
хотелось истреблять силы оттоманские, но беречь их для России».
Официальный Лондон никогда не хотел серьезного ослабления военно-морских сил и вообще военного потенциала Турции как главного
противника России на ее черноморских и кавказских рубежах. Стамбул

117

Хочешь мира — готовься к войне. Цель войны — Царьград

получил политическую поддержку и от Австро-Венгрии, своей соседки
в Европе. Оттоманская Порта подстрекалась к войне Веной, стремившейся любыми путями ослабить традиционное влияние России среди славянских и православных народов на Балканах, чтобы самой стать там более
влиятельной силой.
Все это еще больше обостряло и без того натянутые русско-турецкие
отношения. Не оказавшись, таким образом, в политической изоляции,
султанская Турция встала на путь разрыва нормальных межгосударственных отношений с Россией. Закрывается проход для русских судов
через проливы Босфор и Дарданеллы. Открыто чинятся всевозможные
препятствия российскому судоходству на Черном море. Российские подданные высылаются, а то и просто изгоняются из турецких пределов.
Начинается «зондирование» Стамбулом шахской Персии для начала
общей войны против России, страны «неверных». Но здесь все усилия
турецких дипломатов оказались полностью безуспешными. Персия как
страна мусульман-шиитов не пошла на тайный сговор с Оттоманской
Портой, страной мусульман-суннитов, в которой шииты подвергались
массовым кровавым преследованиям.
Султан Махмуд II всю вину за наваринское поражение своего флота
возложил на… Россию, свою северную соседку. В своих выступлениях он
обрушивался на нее, как на извечного врага Османской империи. Турецкий властитель в своей «прокламации» говорил:
«…Русские в течение 60 лет пользовалась всяким удобным случаем,
чтобы напасть на Турцию, а теперь составили заговор с греками и во­
оружили других европейцев, чтобы стереть имя мусульманское с лица
земли…»
В довершение всего султанское правительство односторонним актом
аннулировало все ранее заключенные русско-турецкие договоры. То есть
оно официально отказалось признать за Россией Крымский полуостров,
Северное Причерноморье и другие территории, некогда принадлежавшие
государству турок-османов на берегах Черного и Азовского морей.
Наконец, в декабре 1827 года Блистательная Порта в очередной раз
объявила Российскому государству «священную войну» («джихад» или
«газават»). Причем все это происходило при большом «пропагандистском
буме». Стамбул предъявил Санкт-Петербургу ультиматум, ни одно из
требований которого не было выполнимо для Российской империи.
Поскольку официального ответа на турецкий ультиматум из СанктПетербурга не последовало (его там просто проигнорировали), русскому
послу «без почестей» пришлось покинуть Константинополь (Стамбул).
Однако активные боевые действия сторон начались далеко не сразу.
Сам Махмуд II в «хатт-и-шерифе» — ​своем торжественном и публичном заявлении — ​по поводу разрыва всех отношений с Российской импе-

118

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

рией сказал, что он только с целью выиграть время поступал доселе дружески с «неверными». Однако следует заметить, существовавшие в начале XIX столетия межгосударственные отношения между Турцией
и Россией особой теплотой не отличались.
О факторе временного выигрыша султан Махмуд II не хитрил, а говорил сущую правду. К началу новой войны с Россией Турция завершила
проведение серьезной военной реформы. Главной ее целью являлась
полная ликвидация корпуса янычар, так часто бунтовавших против османских владык и со временем утративших свою былую военную силу. На
смену янычарам приходила турецкая регулярная армия, обучавшаяся
с помощью иностранных инструкторов.
Махмуд II сделал правильный вывод: прежде чем приступить к созданию новой армии, нужно избавиться от старой, основу которой составляли столичные янычары. Он начал не столь далеко от Стамбула создавать
артиллерийский корпус, доведя его численность до 15 000 солдат и офицеров, которые отличались безусловной преданностью султану. Развязка
наступила в день 15 июня 1826 года.
В этот день вспыхнул очередной и последний в истории Турции янычарский мятеж. Янычары огромной толпой собрались перед своими казармами на площади Этмейдан и перевернули свои казаны, огромные
бронзовые котлы, из которых им раздавали их ежедневную порцию плова. Это был традиционный сигнал к мятежу. Вечером следующего дня
янычары и примкнувшие к ним горожане разграбили дворец великого
визиря.
Султан распорядился вывести из казарм верные ему части артиллерии
и пехоты и окружить площадь Этмейдан. В мечети султана Ахмеда муфтием был зачитан высочайший указ (фетва) о роспуске янычарского
корпуса. В указе санкционировалось истребление тех, кто отказывался
от повиновения. Ультиматум султана янычары отвергли с презрением.
Тогда Махмуд II приказал начать поголовное истребление мятежников,
не беря пленных. Наступление султанской армии на площадь Этмейдан
началось с пушечных выстрелов в упор картечью.
Казни на месте подвергались и те янычары, которые давно оставили
воинскую службу. Часть мятежников вырвалась из столицы и укрылась
в Белградском лесу к северу от города. По приказу султана лес был подожжен. Тех янычар, кому все же посчастливилось уцелеть в огне, «стреляли, как куропаток», во время прочесывания пожарища. Истребление
их в столице было полным. Янычары, как таковые, уцелили разве что
в пограничных крепостных гарнизонах, поскольку оттуда им путь на
Стамбул и в Стамбул был заказан.
Так страна была избавлена от войска, которое стало неуправляемым.
День, когда янычар больше не стало, впоследствии получил название

119

Хочешь мира — готовься к войне. Цель войны — Царьград

Вакайа Хайрие («Благоприятное событие»). Султан Махмуд II в том же
1826 году в ознаменование своего триумфа над янычарами назвал новую
мечеть у литейного двора (где отливали пушки) Нусретие Джами («Мечеть
победы»). Теперь правителю Блистательной Порты никто не препятствовал в создании регулярной армии с помощью европейских инструкторов.
В Санкт-Петербурге с помощью дипломатических каналов старались
избежать нового военного конфликта со Стамбулом. Но, учитывая сложившуюся обстановку на Черном море и на Балканском полуострове,
правительство России только 14 апреля 1828 года тоже официально
объявило войну Оттоманской империи.
Разработанный в Главном штабе план военных действий не встретил
возражений у императора Николая I. Предусматривалось занятие главными силами русской полевой армии Дунайских княжеств — ​Молдавии
(Молдовы) и Валахии, автономных, но подвластных Турции. Затем планировалось форсирование Дуная и развертывание наступления на земле
Болгарии и Румелии. Надо сказать, что план очередной Русско-турецкой
войны отличался решительностью целей.
Генерал от инфантерии граф Иван Иванович Дибич считал возможным
завершить войну в течение одной летней кампании. При этом он видел ее
конечной целью взятие Константинополя — ​Царьграда. Нельзя не заметить, что в возможность такого исхода войны верили очень немногие из
тогдашнего генералитета русской армии.
Здесь уместно вспомнить, что А. В. Суворов-Рымникский, который
в войнах поражал редкой решительностью и неустрашимостью, в 1795 году,
на закате царствования Екатерины Великой, составлял план войны с султанской Турцией. Он считал, что русской армии для занятия Дунайских
княжеств (Молдавии и Валахии), осады крепостей на Дунае и у подножия
Балкан и перехода через Балканский хребет потребуется две или три
военные кампании. Великий полководец России не видел возможностей
для разбития военной силы на суше Османской державы и нанесения
удара по Стамбулу всего в одной кампании.
Противники графа Дибича приводили немало веских доводов в невозможность захвата Константинополя, который в Древней Руси величался Царьградом. Столица Оттоманской империи надежно прикрывалась
обширными европейскими и азиатскими провинциями (пашалыками)
с большим числом сильных приграничных крепостей. Помимо этого
Стамбул прекрасно защищался со стороны Черного моря и Средиземноморья узкими проливами с многочисленными береговыми батареями.
На Кавказском театре военных действий против турок выдвигался
Отдельный Кавказский корпус под командованием опытного и деятельного генерала И.Ф. Паскевича. К тому времени он уже именовался генераладъютантом графом И.В. Паскевичем-Эриванским (за победную Персидскую

120

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

войну). Паскевичу предписывалось вести наступление на Эрзерум (Эрзурум).
Эта неприятельская крепость являлась базовой для военных действий
против российского Закавказья и находилась на пересечении важных
в стратегическом отношении и удобных путей в Азиатской Турции.
Черноморскому флоту во главе с вице-адмиралом А. С. Грейгом ставилась задача захвата со стороны моря ряда важных турецких прибрежных крепостей десантами или, по крайней мере, их блокада и сильная
бомбардировка. В число этих вражеских крепостей входили Анапа на
Черноморском побережье Кавказа, Варна, Бургас и Созопол на болгарских
берегах. К слову говоря, тогда крепость Анапу называли «кавказским
Измаилом». И борьба за нее оказалась долгой.
Такая задача виделась для флота Черного моря вполне выполнимой.
К тому времени русский флот господствовал на черноморских просторах.
После блистательных побед «морского Суворова» — ​адмирала Федора
Федоровича Ушакова — ​султанский флот так и не смог подняться до
уровня своего былого величия. Наваринское морское сражение, как говорится, «доконало» морскую силу султанской Турции вместе с вассальным Египтом.
Дунайской речной военной флотилии Главный штаб ставил задачу
оказывать содействие русской полевой армии в операциях на Балканском
направлении. Особенно в форсировании полноводного, широкого Дуная
и взятии вражеских крепостей на его берегах. Кроме того, военным морякам предстояло уничтожить неприятельскую речную флотилию, которая прикрывала Дунайское гирло — ​судоходные протоки речного устья.
В ее задачи входило обеспечение переправы сухопутных войск через эту
водную преграду.
Балтийской экспедиционной эскадре под командованием вице-адмирала графа Л. П. Гейдена предстояло со стороны Эгейского моря блокировать пролив Дарданеллы. Эскадра к началу Русско-турецкой войны уже
находилась у южных островов многострадальной греческой Мореи и была
готова начать предписанную ей операцию.
Таким образом, план войны России с Турцией, разработанный в Главном штабе, главным театром военных действий предусматривал Балканы.
Судьба новой войны с Оттоманской Портой решалась, главным образом,
за Дунаем, на болгарской земле, откуда шел прямой путь на Царьград.
Полевые войска, предназначенные для действий в европейской части,
организационно были объединены во 2-ю русскую действующую армию.
Под ружьем в ней числилось всего 94 638 человек, а вместе с нестроевыми
воинскими чинами — ​115 563 человека, в том числе — ​75 141 пехоты
и 29 497 — ​регулярной кавалерии и иррегулярной конницы. Артиллерия
русской армии состояла из 384 орудий. В состав четырех армейских корпусов входило 30 донских казачьих полков.

121

Хочешь мира — готовься к войне. Цель войны — Царьград

В действующей армии, по докладу генерал-адъютанта Киселева, числилось наличными в строю 40 генералов, 284 штаб-офицера, 2368 оберофицеров, 3476 музыкантов; лошадей: строевых, то есть верховых — ​22 953,
артиллерийских — ​6735.
В пехотной дивизии полного состава (4 пехотных и 2 егерских полка)
числилось почти 10 000 человек. В полках — ​в среднем по 1450–1650 человек. В кавалерийской дивизии — ​в среднем по 3200 человек.
В Дунайской военной флотилии значилось 1472 человека, в том числе
53 офицера, 141 унтер-офицер, 41 музыкант и 1236 рядовых.
Для прислуги в военных госпиталях назначались подвижные инвалидные роты, для охраны подвижного армейского магазина (с провиантом
и фуражом) — ​вооруженные инвалидные роты.
Русская артиллерия традиционно оценивалась любым противником
высоко: за выучку пушкарей, скорострельность и меткость, высокое качество орудий («единорогов») и боевых припасов к ним.
Соотношение сил на Балканском театре военных действий складывалось не в пользу русской армии. Численность турецкой армии составляла
там 150 000 человек. Эти силы в короткий срок могли быть подкреплены
еще и многочисленными местными ополчениями. Впрочем, и на Кавказе
силы османов имели двойное превосходство. У султана находилось немало опытных военачальников, в своей жизни много повоевавших.
Начальство над 2-й русской армией получил престарелый генералфельдмаршал граф Петр Христианович Витгенштейн. К рангу крупных
полководцев причислить его, конечно, было нельзя. Известна, скажем
помягче, небезупречность его деятельности на высших командных постах
в Отечественной войне 1812 года и в ходе Заграничных походов русской
армии 1813 и 1814 годов. Но Витгенштейн был популярен, и император
Николай I, хотя тоже хорошо знал его слабые стороны, все же остановился именно на кандидатуре Витгенштейна как главнокомандующего
действующей армии на европейском театре будущей войны.
Надо заметить, что Витгенштейн в разработке плана войны не участвовал. Разработанный в Главном штабе план был утвержден государем императором и сообщен графом И. И. Дибичем главнокомандующему действующей армии 28 марта 1828 года. Эти два человека обговорили все детали предстоящих действий, в особенности форсирования
Дуная.
К тому времени в русской армии, за исключением лишь командного
состава Отдельного Кавказского корпуса, оставалось совсем немного
офицеров, имевших боевой опыт. К генералитету это не относилось.
Редкий батальонный командир имел наградную медаль за 1812 год, хотя
таких боевых офицеров в русской армии к началу очередной войны с Турцией могло быть гораздо больше. Причина крылась в следующем.

122

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

С легкой руки императорского фаворита графа А. А. Аракчеева в последние десять лет царствования Александра I из армейской среды часто
бездумно удалялись командиры всех рангов, считавшие себя «суворовцами» или «кутузовцами». Их вина состояла в том, что они являлись
противниками «фрунтовой» службы войск в мирное время и выступали
за их действительное боевое обучение. «Рука» Аракчеева не добралась
только до кавказских войск, беспрестанно воевавших по ту и другую
сторону Главного Кавказского хребта.
На вооружении русской пехоты было гладкоствольное ружье начала
XIX века. Дальность стрельбы из него не превышала 300 шагов, прицельная — ​не достигала 100 шагов. Кремневые ружья отдавали при выстреле
так сильно, что люди боялись прикладывать к ним щеку, без чего было
просто невозможно хорошо прицеливаться. Патрон, болтаясь в дуле,
тоже не способствовал верному полету пули. Неудачная конструкция
механизма боевой пружины и слабые удары кремня приводили к частым
осечкам при стрельбе. Поэтому в бою, особенно ближнем, главным оружием русской пехоты по-прежнему оставался штык.
Пехотное ружье весило 18 фунтов, патронная сума — ​6 фунтов, ранец,
шинель и мешок с четырехдневным запасом сухарей — ​25 фунтов, кивер
и тесак — ​8 фунтов, саперная лопата — ​4 фунта. В общем, пехотный солдат носил на себе по дорогам войны полуторапудовый груз, состоящий
при этом из очень неудобных вещей.
Заметно лучше в русской армии обстояло дело с артиллерией. Наиболее совершенным образцом гладкоствольного орудия тех лет оставался знаменитый русский единорог. Из него можно было вести прицельный
огонь гранатами до 1000 метров, картечью — ​до 500 метров. Орудие отличалось безотказностью и удобством в обращении.
Однако в армейской артиллерии еще оставались на вооружении медные и чугунные пушки с дальностью стрельбы почти вдвое меньшей. Отлитые в 1810–1812 годах мастером Нижне-Исетского завода Я.И. Зотовым
стальные пушечные стволы, совершенно новое слово в артиллерийском
деле, так и не получили должного распространения.
Среди вооружения действующей полевой армии имелась техническая
новинка, которой турки не обладали. Это был прообраз современной
ракетной артиллерии. Изобретателем ее в России являлся талантливый
боевой генерал А. Д. Засядько. Показательно, что в 1828 году в «Военном
журнале» была опубликована статья «Употребление зажигательных
ракет в военных действиях», которая вызвала огромный интерес у читателей.
В русской армии уже имелись так называемые «ракетные роты».
Сконструированные замечательным военным изобретателем боевые ракеты весом от 36 до 60 фунтов стали изготовляться в массовом количест-

123

Хочешь мира — готовься к войне. Цель войны — Царьград

ве. Образованное в приднестровском городе Тирасполе специальное
«ракетное заведение» изготовило за годы той Русско-турецкой войны
около десяти тысяч ракетных снарядов.
Сложные проблемы пришлось решать армейскому тылу. К началу
боевых действий удалось создать почти пятимесячный запас продовольствия (муки и круп) для стотысячной армии. Кроме того, в армейских
магазинах имелся месячный запас сухарей и фуража — ​овса и ячменя.
Начата была закупка 18 000 ведер спирта, что составляло двухмесячный
армейский запас. При полевом интендантстве создали подвижный армейский магазин, насчитывавший почти 14 000 обозных повозок.
Такова была армия России в Русско-турецкой войне 1828–1829 годов,
со всеми ее плюсами и минусами, сумевшая одержать в той войне самую
убедительную победу…

В преддверии главного дела жизни.
Начало «его» Турецкой войны
Перед началом похода за Дунай генерал от инфантерии граф И. И. Дибич заблаговременно прибыл в главную квартиру действующей армии,
чтобы при ней исполнять обязанности начальника Главного штаба. 24 апреля он послал из города Кишинева свое первое донесение государю императору. Таким образом, еще до вступления русских войск в дунайские
княжества их главнокомандующий граф П. Х. Витгенштейн не оставался
без «руководителя и наставника». Дибич писал Николаю I:
«25-го числа последует переход через Прут. Чрезмерно затруднительные переправы замедлят несколькими днями обложение Браилова,
так что при самом удобном случае оно не может воспоследовать ранее
29-го числа. Начало осады Браилова зависеть будет от возможности
достать лес и другие местные предметы. Осадная же артиллерия при
помощи части упряжи подвижного магазина выступила уже из Тирасполя и может прибыть вовремя».
В тот же день 25 апреля государь покинул Санкт-Петербург и отправился на войну, чтобы на поле брани «приумножить воинскую славу
династии Романовых». Слава старшего брата Александра I — ​«освободителя Европы» от Наполеона — ​вполне могла не давать ему покоя. Великий князь Михаил Павлович выехал из столицы раньше всех из Романовых, 22 апреля.
На следующий день вслед за мужем, отправилась в Одессу императрица Александра Федоровна и великая княжна Мария Николаевна. Их
сопровождал министр двора князь Волконский. Наследник престола
Александр Николаевич вместе с прочими августейшими детьми оставлен
был на попечение бабки, вдовствующей императрицы Марии Федоровны.
Раньше всех в путь отправился обер-церемониймейстер граф Станислав Потоцкий: ему предстояло исполнять должность гофмаршала военного двора. Вместе с ним в действующую армию отправили весь багаж
с палатками, конюшней и кухней.
Императора сопровождала немалая свита, в которой был глава МИДа
граф Нессельроде, стратег барон Жомини, послы Франции, Дании и Ганновера, австрийский генерал принц Гессен-Гамбургский, прусский генерал граф Ностиц и другие официальные лица.
Монарх-смодержец ехал в двухместной коляске сперва с генераладъютантом Бенкендорфом, а когда тот по пути заболел, его спутником
стал граф А. О. Орлов. Императорский поезд двигался на юг днем и ночью

125

В преддверии главного дела жизни. Начало «его» Турецкой войны

по испорченным продолжительными дождями дорогам. По пути останавливались лишь трижды — ​для смотра собранных по такому торжественному случаю войск в Могилеве, Елизаветграде и Вознесенске.
В ночь на 6 мая император Николай I имел ночлег уже в Тирасполе.
Бенкендорф писал в своих мемуарных «Записках»: «Мы задыхались от
жары…» 7 мая государь переехал по мосту через Прут в Водолуй-Исаки
и направился к Браилову, где его встречали великий князь Михаил Павлович, генерал-адъютант Дибич, главнокомандующий генерал-фельдмаршал Витгенштейн, начальник армейского штаба генерал-адъютант Киселев и весь Главный штаб 2-й армии. Государь остановился в загородном
доме браиловского паши, стоявшего посреди русского осадного лагеря.
Со времени Петра Великого, с его Прутского похода 1711 года, Николай I был первым из всероссийских монархов, вступивших по военной
тропе на территорию Оттоманской Порты. Эти два исторических события
разделяли 117 лет.
…25 апреля русская полевая действующая армия одновременно перешла пограничную реку Прут сразу в трех походных колоннах — ​у местечек Скуляны, Фальчи и Водолуй-Исаки. Началась операция по занятию
дунайских княжеств Молдавии (Молдовы) и Валахии.
30 апреля авангард русского 6-го корпуса занял город Бухарест,
столицу Валахии. Днем раньше 7-й корпус обложил неприятельскую
крепость на Дунае город Браилов. Начальник Главного штаба граф Дибич
лично участвовал в рекогносцировке этой вражеской крепости. Он же
руководил началом и ведением осады Браилова до 20 мая. Дунайская
крепость смотрелась мощной, и для ее осады пришлось отрядить треть
сил действующей армии. Браиловский гарнизон капитулировал 7 июня.
К тому времени осажденная крепость находилась уже в глубоком тылу
русской армии.
Начальнику Главного штаба пришлось покинуть браиловский осадный
лагерь, поскольку русская армия готовилась форсировать Дунай, весной
всегда полноводный и быстро несущий свои воды к близкому Черному
морю. Переход через Дунай в его нижнем течении всегда считался серьезной военной операцией.
Преодоление водной преграды прошло успешно. Этому во многом
способствовали действия русской Дунайской гребной флотилии, четко
выполнившей свои задачи по плану на начальный период войны. Действия
же флотилии были многофункциональными: она обеспечивала и переправу войск, и подавляла пушечным огнем турецкие береговые батареи,
и блокировала со стороны Дуная неприятельские крепости на его берегах.
У турок на реке была своя Дунайская флотилия, которая вознамерилась было помешать противнику форсировать Дунай. Русской гребной
флотилии пришлось сразу же заняться истреблением вражеской. В ночь

126

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

на 28 мая произошел первый большой бой на реке. К его концу русские
военные моряки-речники из 25 османских судов потопили или сожгли 20.
Только малой части турецкой речной флотилии удалось избежать гибели
в дунайских водах. Больше она активности на реке не проявляла.
В тот же день отряд русских речных кораблей под Андреевским флагом в составе 16 канонерских лодок (командир — ​капитан 1-го ранга
И. И. Завадовский) напал в Мачинском рукаве на другую флотилию турецких судов. Дело случилось недалеко от города-крепости Браилова.
Вражеская флотилия имела в своем составе 23 боевые единицы, и турки
в том речном бою имели значительное численное превосходство. В результате четырехчасового боя русские уничтожили два вражеских судна,
а еще 12 захватили в плен. Их экипажи в немалом числе сумели бежать
на берег.
Командир Дунайской речной флотилии Иван Иванович Заводовский
в том же 1828 году за боевые отличия получил производство в контр-адмиралы. Участник кругосветного плавания на шлюпе «Восток» хорошо
знал дунайские воды, на которых доблестно сражался с турками в двух
последних войнах против Оттоманской Порты.
Боевые действия на суше — ​берегах Дуная и болгарской земле — разворачивались следующим образом.
30 мая при деятельном участии генерала от инфантерии И.И. Дибича
покоряется подновленная крепость Исакча. Здесь турецкие береговые
укрепления примыкали левым крылом к самой крепости, правым упирались
в озера и болота. Такая позиция по законам военного искусства могла
считаться неприступной или трудно преодолимой. Дунайские воды у Исакчи хорошо простреливались перекрестным артиллерийским огнем.
Первыми форсировали Дунай — ​27 мая — ​полки егерской бригады
и 9-й пехотной дивизии. Высадившись на дунайском правобережье, русские
пехотинцы сбили турок с прибрежных высот и обратили их в бегство. При
этом было захвачено два полевых лагеря неприятеля и 20 орудий, батареями стоявших на берегу Дуная. Такое начало перехода через него можно было считать удачей на «открывшейся» войне.
Командовавший 15-тысячным отрядом Гассан-паша в тот же день
отступил в крепость Исакчу, надеясь на ее крепкие стены (земляной вал
с бастионами) и выгоды природного положения. Русские войска подступили к ней на дальность пушечного выстрела и атакой овладели всеми
неприятельскими укреплениями в поле (окопами, батарейными позициями). Началась осада вражеской крепости. На глазах у турецкого гарнизона русские стали устраивать осадные батареи.
Однако до штурма Исакчи дело не дошло. Гассан-паша и Эюп-паша,
начальствовавшие в крепости, на военном совете 29 мая постановили
капитулировать перед русскими. Решаясь на такое дело в только-только

127

В преддверии главного дела жизни. Начало «его» Турецкой войны

начавшейся войне с «неверными», два паши не побоялись праведного
гнева султана Махмуда II. Из крепости под белым флагом были высланы
парламентеры для ведения переговоров, которых в стане противника
приняли должным образом.
Османы, по-видимому, помня печальную участь гарнизона Измаильской крепости, которую почти сорок лет назад брали кровавым и «стремительным» штурмом суворовские войска, были готовы сдаться на любых
условиях. В Исакче никто не помышлял о том, чтобы «сесть в осаду»
и сражаться до последней возможности. Русское командование согласилось принять капитуляцию султанского гарнизона.
В тот же день Муромский пехотный полк с распущенными знаменами
и барабанным боем вступил в крепость Исакчу и занял в ней караулы.
Турецкая крепость оказалась достаточно хорошо подготовленной к длительной обороне. В числе трофеев русским достались 75 пушек самых
разных калибров и большие склады боевых припасов и продовольствия.
Сразу же с началом войны русская действующая армия получила
неожиданное пополнение и моральное подкрепление. Некрасовцы — ​потомки донских казаков, когда-то бежавшие после Булавинского восстания
под начальством атамана Игната Некрасова (Некраса) с Дона в турецкие
пределы и осевшие в устье Дуная, добровольно вступили в подданство
России. А ушли они из Отечества от нововведений российского государяреформатора Петра I (Петра Великого), ломавшего «старину» и в казачьих областях.
Такую же акцию возвращения в лоно Отечества совершили и так
называемые «запорожцы за Дунаем». Они были потомками беглецов,
которые во времена правления императрицы Екатерины Великой, при
которой в 1775 году была ликвидирована Запорожская Сечь, не пожелали служить Российскому государству и ушли в устье Дуная под «султанскую руку», создав здесь новую, так называемую Задунайскую Сечь
(Новая Сечь, для истории третья по счету). Вчерашним запорожцам были
даны для поселения земли на правом берегу Дуная.
Следует заметить, что ушедшие из российских пределов за Дунай
запорожцы составляли лишь малую часть запорожского казачества.
Большая часть их верой и правдой служила России во время первой и второй Екатерининских турецких войн, образовав сперва Войско верных
запорожцев (Кош верных казаков черноморских), а затем Черноморское
казачье войско, которое по воле императрицы Екатерины I в 1792 году
поселилось на Кубани. После завершения Кавказской войны оно стало
частью новосозданного Кубанского казачьего войска.
«Запорожцы за Дунаем» сохранили верность православной вере
и, конечно же, всегда втайне тосковали по покинутой Родине. С объявлением в 1828 году войны Турции и с началом военных действий Новая

128

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Сечь с полным единодушием перешла на сторону России. Тысяча бывших
запорожских казаков перешла государственную границу и расположилась
походным лагерем у крепости Измаил. Они привели с собой большое
количество столь необходимых лодок, которые использовались затем при
переправе русских войск через Дунай.
В сочинении гвардии капитана Лукьяновича «Описание Турецкой
войны 1828 и 1829 годов» (часть 1, 1844 год) о том немаловажном событии
говорится в таких словах:
«…Тогда же добровольно покорилась часть Запорожской Сечи, издревле перешедшей во владение Турецкое и обитавшей на правом берегу
у устьев Дуная. Кошевой атаман, начальник Сечи, Иосиф Гладкий,
имевший от султана достоинство двухбунчужного паши, его предместники, оба писаря, все атаманы и есаул, с двумя бунчуками, тремя знаменами, церковною утварью, двумя священниками, дарованными от
султанов привилегиями и грамотами, войсковою канцеляриею, тысячью
казаков и их семействами, перешли на нашу границу.
Покорение части запорожцев было для нас весьма полезно. Отрекаясь
от власти турков, они во многом содействовали успешной переправе
нашей через Дунай, и открыли нам удобства к очищению всей страны,
находящейся между морем, правым берегом Дуная и Трояновым валом,
где находятся Тульча, Исакча, Мачин, Гирсов, Кюстенджи и Татарские
жилища».
Император Николай I, прибывший по традиции российских государей,
с началом войны в действующую армию, был очень доволен столь успешным началом боевых действий на Дунае. Следует заметить, что российский
самодержец делил время на той Турецкой войне между действующей
армией и городом Одессой, где в то время находилась его августейшая
супруга императрица Александра Федоровна. Поездки совершались туда
и обратно на кораблях Черноморского флота, который достойного соперника на той войне не имел.
Действительно начало войны выглядело вполне обнадеживающим
и способствовало тому, что монарх-самодержец настроился на некую
парадность перехода русской армии через Дунай. В немалой степени
ответственность за это лежала на императорской свите, поскольку большинство царедворцев не было искушено в тонкостях военного дела и было
склонно недооценивать обстановку. Таких людей в окружении государя
граф Дибич переубедить тогда не смог. Уж кто-кто, а он ясно понимал,
что большая война только начинается и все ее сложности еще впереди.
Недооценка складывающейся на Дунайском театре ситуации была
присуща прежде всего царствующему Романову. Тому сохранились авторитетные свидетельства, в частности начальника штаба 2-й русской
армии генерала П. Д. Киселева, согласно которому император Николай I

129

В преддверии главного дела жизни. Начало «его» Турецкой войны

«три раза приказывал… посылать в авангард, справляться, не приезжал
ли парламентер от визиря…»
Началось «плановое» обложение дунайских турецких крепостей:
Тульчи, Мачина, Горсова. Вокруг каждой из них создавалось с суши
и с реки блокадное кольцо. 12 июня граф И. И. Дибич участвует в овладении крепостью Кюстенджи. Она находилась на берегу Черного моря
и позволяла наладить стабильное сообщение действующей армии с портовыми городами России. Было взято несколько других небольших вражеских крепостей.
Гарнизон Кюстенджи почти весь состоял из старых янычар. Именно
они принудили коменданта крепости к сдаче, получив право по условиям
капитуляции покинуть крепость. Когда кюстенджинский гарнизон прибыл
в Шумлу, то там состоялась массовая казнь «изменников воли султана»,
и сто янычар было обезглавлено. Победители нашли в крепости 37 орудий
самых разных калибров, 6 знамен, 5000 ядер, 500 патронных ящиков
и большой запас провианта.
В последующем приморская крепость сыграла большую роль в обеспечении действующей армии продовольствием и фуражом. Транспортные
суда приходили сюда из недалекой Одессы. Первым же таким судном
оказался английский купеческий корабль, «немедленно» прибывший «с
грузом вин, рома, белых сухарей, и проч., что все было за одни сутки
разкуплено».
После взятия Кюстенджи начальник Главного штаба сопровождает
императора Николая I в поездке к осажденной турецкой крепости Шумла, которая находилась на немалом удалении от дунайских берегов. Под
крепостью велись осадные работы. Речи о капитуляции здесь вражеского гарнизона, как в Исакче, не шло.
При движении русских войск Дибич находился в авангарде с казаками-донцами. Он самолично выбрал место для отдыха по дороге к Шумле
из Енибазара. Здесь на берегах рек Кади-Киой и Буланлык произошел
бой с турецким войском под предводительствлом сераскира Гуссейнпаши (Гуссейн-аги-паши). Русские первыми атаковали позицию турок
в поле.
«После кратковременного отдыха войска наши двинулись вперед.
Генерал-адъютант, граф Дибич принял начальство над 7-м корпусом,
для обхода правого неприятельского фланга от селения Касаплы. В 12-м
часу утра завязалась перестрелка между казаками, под командою генералмайора Кирсанова, и отрядом неприятельской конницы. В полдень,
когда граф Дибич стал угрожать неприятельскому флангу, началась
в центре нашем атака канонадою против ближайших к нашей позиции
рядов неприятельской конницы. Она немедленно отступила колоннами
на вершину возвышения, где стояла неприятельская пехота…»

130

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Тот бой закончился угрозой обхода позиции войск Гассан-паши
с флангов. Его правый фланг оказался под ударом пошедших в атаку войск
7-го корпуса под командованием Дибича при поддержке огня артилерийских батарей. По приказу султанского полководца сюда была спешно
переброшена часть пушек, но такая мера оказалась тщетной.
На другом фланге пошел вперед генерал-лейтенант Ридигер, пехота
которого выбила турок из леса. Теперь турки повсюду обратились в бегство. Непродолжительный по времени бой на том и закончился, поскольку
на противоположный берег реки Буланлык перешла только тысяча донских
казаков во главе со своим походным атаманом, генералом Сысоевым.
Турки, которых не преследовали, отступили к крепостной Шумле,
под прикрытие ее батарей, унося с собой раненых и часть убитых. На поле
насчитали до 150 тел османов. Потери победителей составили ранеными
66 человек, убитыми 22 человека, в том числе два офицера.
«В числе убитых находился флигель-адъютант, полковник Реад,
отличавшийся своей храбростью. Он разорван неприятельским ядром,
попавшим ему в грудь, когда передавал он приказание графа Дибича».
Свои недюжинные организаторские способности начальнику Главного штаба довелось показать при осаде приморской крепости Варна,
которую турки к началу войны успели заметно усилить. К тому времени
стало отмечаться, что государь Николай I, за которым на военных советах
всегда оставалось последнее слово, все больше следовал мнению графа
Дибича. Тот демонстрировал хорошее тактическое мышление, знал истинное состояние действующей армии и умел разбираться в «предположениях» неприятеля.
Такое впечатляло и замечалось на будущее. В «Энциклопедическом
словаре Брокгауза и Ефрона» в биографии генерал-фельдмаршала графа
И. И. Дибича-Забалканского отмечается следующее:
«Пользуясь неограниченным доверием Императора Николая и ведя
с ним обширную переписку, он руководил военными действиями вполне
самостоятельно, помимо фельдмаршала графа Витгенштейна, который,
не имея возможности ничего предпринять без совещания с Дибичем,
представлялся лишь лицом, официально ответственным за неудачи…»
Главнокомандующий действующей армией генерал-фельдмаршал
П. Х. Витгенштейн все больше уходил в «тень» начальника Главного штаба. Ему было уже просто не по силам и способностям командовать огромной полевой армией, к тому же разбросанной на все расширяющемся
театре военных действий. Витгенштейн не владел во всей полноте оперативной обстановкой и зачастую его личные доклады государю оставляли
желать много лучшего.
Император Николай I и сам видел, с каким большим трудом Витгенштейн справляется с управлением полевой армией. Русские войска в на-

131

В преддверии главного дела жизни. Начало «его» Турецкой войны

чальный период войны оказались, по сути дела, сосредоточенными вокруг
трех неприятельских крепостей с сильными гарнизонами — ​портовой
Варны, Шумлы и дунайской Силистрии (древним Доростолом, который
когда-то доблестно защищал князь Святослав Игоревич от армии византийского императора).
Движение части русской армии к крепости Шумла вызывала сомнения
у генералитета, поскольку шло дробление войск. В числе критиков оказался и Н. К. Шильдер, который в своей книге «Николай I. Его жизнь
и царствование» описал такой случай:
«…Неудачную мысль движения главных сил армии к Шумле приписывают графу Дибичу, между тем как главнокомандующий, подвергавшийся стольким критическим нападкам еще с 1813 года, вернее оценил
обстановку, высказываясь против подобного плана действий.
Рассказывают, что граф Витгенштейн выразил Дибичу сожаление
о том, что не воспользовался своими правами главнокомандующего,
и прибавил, что теперь намерен снять с себя ответственность, уступив
ему главное начальство при таких обстоятельствах, когда один необдуманный шаг может погубить армию. Вследствие подобного разногласия во мнениях, между фельдмаршалом и начальником Главного штаба
произошло жаркое объяснение.
Императр Николай принял сторону графа Дибича, полагая, что
действующая армия настолько сильна, что может в ожидании подходивших подкреплений действовать одновременно против Шумлы, Варны
и Силистрии…»
Такая непростая ситуация объясняла тот факт, что сил для проведения полевых операций у командования 2-й русской армии почти не оставалось. Много войск оказалось задействовано на охране армейских коммуникаций. Даже армейская кавалерия и казачья конница оказались
«связанными по рукам и ногам».
Генерал-фельдмаршала П.Х. Витгенштейна на его высоком командном
посту выручала лишь большая работоспособность начальника армейского штаба — ​энергичного и настойчивого генерал-лейтенанта Петра Дмитриевича Киселева. Но Киселеву, при всех его несомненных дарованиях,
на этой большой войне не хватало главного — ​опытности. Войны с Наполеоном он закончил ротмистром лейб-гвардии. Однако Дибич перед государем отзывался о коллеге-штабисте с известным уважением, хотя это
был тот самый «вольнодумец» Киселев, под начальством которого когдато служили «южные» декабристы.
Эта Турецкая война стала для П. Д. Киселева как бы трамплином по
пути в государственники. Он будет пожалован в генерал-адъютанты
и графским титулом. В сентябре 1829 года он станет председателем диванов (правительств) дунайских княжеств Молдавии и Валахии. С 1834 года — ​

132

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

членом государственного совета Российской империи. С 1835 года — ​начальником 5-го отделения Собственной Его Императорского Величества
канцелярии, с 1837 года — ​министром государственных имуществ. В конце жизни станет послом во Франции. Являлся сторонником освобождения
крестьян от крепостничества.
Шли день за днем. На войне сложилась довольно странная ситуация — ​
гарнизоны осажденных турецких крепостей по численности превосходили осаждавшие их русские войска. Осадная артиллерия 2-й полевой армии
все еще находилась на левом берегу Дуная у Браилова. Доставка орудий
главного калибра по никудышным дорогам, да еще в болотистой местности, требовала много времени и усилий. Поэтому речь о серьезной бомбардировке осажденных крепостей пока не шла.
Султанское командование знало об этом через многочисленных лазутчиков вполне достоверно. И поэтому турецкие войска спокойно отсиживались в осажденных и блокированных крепостях, имевших немалые
запасы всего необходимого на войне. Не нуждались они и в питьевой воде.
Полководцы султана Махмуда II не отваживались и не торопились выводить войска в чистое поле для сражений.
Положение русской действующей армии осложнялось еще небывалой
жарой в этих местах — ​она доходила днем до 45 градусов на солнце.
Возникли трудности с обеспечением осадных войск чистой питьевой
водой: колодцы стали пересыхать. Да и турки, отступая, «портили» источники воды. В довершение всех бед занесенная из неприятельского стана
эпидемия чумы косила людей. Полковые лазареты были полны…
Вскоре император Николай I понял ошибочность воззрений графа
Дибича, назвал главным делом кампании осаду приморской крепости
Варна и отъехал из-под Шумлы в варненский осадный лагерь. Витгенштейн
и Дибич оставались у Шумлы: второй должен был руководить первым.
Генерал-адъютант Бенкендорф по поводу такого решения государя писал
следующее:
«Граф Дибич, никогда ни в чем не сомневавшийся и зашедший слишком далеко, продолжал предсказывать скорое падение Шумлы. Все прочие
генералы начинали в том сомневаться, и каждый потерянный день все
более и более подтверждал их печальные предвидения.
Государь, одаренный при всем кипучем своем даре верным суждениям
и взглядам, вскоре сам убедился в бесполезности наших усилий и в двусмысленности угрожающего нам положения. Он признал ниже своего
достоинства напрасно тратить время перед неприступной позицией,
тем более что высшие интересы требовали присутствия его на других
пунктах…»
Осада Варны виделась многотрудной. Не обращая внимания на постоянные вылазки турок, русские сумели возвести осадные батареи не

133

В преддверии главного дела жизни. Начало «его» Турецкой войны

далее 30 саженей от крепостной ограды портового города. Солдаты днем
и особенно усердно по ночам копали осадные траншеи, рвы, носили мешки с песком, валили дубы в окрестных лесах, рубили на позиции цепкий,
колючий кустарник.
Осадным «варненским» корпусом поначалу командовал князь
А. С. Меншиков. Но во время одного жаркого дела он получил тяжелое
ранение, и в командование войсками временно вступил его начальник
штаба генерал-майор В. А. Перовский. Но и Перовский вскоре тоже получил ранение, выбыв из строя.
Тогда император Николай I поручил командовать осадными войсками под Варной генерал-губернатору Новороссийского края и Бессарабии
генерал-адъютанту графу Михаилу Семеновичу Воронцову. Войска встретили это назначение с ликованием, так был велик в русской армии авторитет Воронцова, героя «грозы 12-го года». В будущем обладатель трех
орденов Святого Георгия, дважды награжденный золотым оружием,
станет главнокомандующим и царским наместником на Кавказе.
При Воронцеве осада Варны стала вестись более настойчиво. Подошла
гвардия, проделавшая длинный и долгий путь с берегов Невы. Николай I
личным письмом отозвал сюда из-под Шумлы графа Дибича с частью
осадных войск: полками из 3-го корпуса и 20-м егерским полком. В том
письме государь высказал неудовольствие действиями Витгенштейна
в ходе отражения сильной вылазки турок из крепости, когда они временно (на 12 часов) овладели русским редутом, захватив там восемь пушек.
Бомбардировка крепости шла успешно — ​и с суши, и с моря, с подошедших кораблей Севастопольской эскадры. 1 сентября осаждавшие
приступом овладели последними полевыми укреплениями турок вне самой
крепостной ограды. Встал вопрос о штурме Варненской крепости.
Последние бои стали серьезным успехом в осадной жизни русских
войск. Теперь султанский гарнизон держал оборону на главном рубеже,
в городской черте. Военный совет решает принудить защитников турецкой
крепости к сдаче «правильной» ее осадой. Но на войне часто случается
что-то непредвиденное, которое резко меняет ситуацию. Так было тогда
и под Варной.
25 сентября, за час до рассвета, штурмовая группа из добровольцев«охотников» — ​егерей и матросов-десантников — ​под начальством флотского лейтенанта Зайцевского пошла на действительно рискованное дело.
Сейчас его назвали бы разведкой боем. Через проделанный в ходе бомбардировки в северном прибрежном бастионе пролом «охотники» неожиданно для себя прорвались в саму крепость. Турки в бастионе откровенно «проспали» такую неожиданную атаку противника.
Бойцов лейтенанта Зайцевского в их наступательном порыве дружно
поддержало несколько ближайших пехотных рот. Смельчаки сумели

134

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

штыками проложить себе путь до самого центра города Варны, но закрепиться там среди каменных строений им не удалось. Да и задания такого
им командованием не давалось.
Прорвавшиеся в городские кварталы осаждавшие оказались в критическом положении. Получив приказ отступить из вражеской крепости,
небольшой сводный отряд Зайцевского в «совершенном» порядке с малыми потерями отошел назад, в осадные траншеи. Но, находясь во вражеской крепости, «охотники» заклепали на захваченном бастионе 14 орудий, а одно успели сбросить в ров. Увезти с собой на руках турецкие
пушки не было никакой возможности — ​приходилось все время отбиваться от наседавших со всех сторон османов.
Переполох в рядах осажденного крепостного гарнизона получился
большой. И вот результат. Устрашенные такой дерзкой и успешной «диверсией» турки начали переговоры о сдаче Варны. При этом султанский
полководец паша Омер-Вриони сумел бежать из Варны по царьградской
дороге, преследуемый буквально по пятам русскими конниками.
Переговоры долгими и трудными не стали. 29 сентября одна из сильнейших непрительских крепостей капитулировала перед русскими войсками. Турецкий гарнизон сложил оружие, и в качестве трофеев победителям достались 162 орудия, большей частью крупных калибров. Это не
считая личного оружия, запасов боевых зарядов и не столь впечатляющих
запасами провианта складов.
Один лишь капитан-паша (великий адмирал), отказавшись сдаваться
в плен «неверным», защищался в цитадели крепости Варна. Там он и был
взят в плен. За такое мужество по личному указанию императора Николая I капитан-паше даровали личную свободу, за что он был очень благодарен монарху «неверных».
Император Николай I щедро наградил всех участников славной осады
Варны. Граф Воронцов был пожалован золотым оружием — ​шпагой, украшенной алмазами, и с надписью «За взятие Варны». Командовавший саперами полковник Шильдер получил производство в чин генерал-майора
и был утвержден в должности командира лейб-гвардии Саперного батальона. Самодержец не позабыл также в эти радостные минуты раненого
князя Меншикова и пожаловал ему одну трофейную турецкую пушку…
Генерал-адъютант граф Иван Иванович Дибич удостолился ордена
Святого Андрея Первозванного. Это была высшая орденская награда
Российской империи, учрежденная Петром Великим, когда он был еще
(последним) русским царем. Такой она является в современной Российской
Федерации. В войнах, которые вела Россия, «Святой Андрей Первозванный» жаловался исключительно редко.
Варненской викторией пребывние императора в действующей армии
окончилось. На линейном корабле «Императрица Мария» он убыл из

135

В преддверии главного дела жизни. Начало «его» Турецкой войны

Варны в Одессу. Отъезжая, государь оставил генерал-адъютанта Дибича
при генерал-фельдмаршале Витгенштейне, чтобы помочь главнокомандующему устроить армию на зимних квартирах.
Из-под взятой Варны начальник Главного штаба отбывает к войскам,
осаждавшим дунайскую крепость Силистрию. Обложение ее проходило
с 27 июля по 13 ноября 1828 года. Осада затягивалась по самым непредвиденным обстоятельствам.
Установившаяся ранняя холодная и очень дождливая погода, превратившая грунтовые дороги в непролазную грязь, мешала ведению осадных работ. Траншеи заполнялись холодной дождевой водой, и не было
никаких сил и средств бороться с ней. Командованию осадных войск
пришлось ограничиться «тревожащим» артиллерийским обстрелом крепости. Однако до массированных бомбардировок турецких укреплений,
способных их разрушать, дело не доходило.
Со стороны Дуная Силистрию блокировали основные силы русской
военной речной флотилии под командованием уже известного нам И.И. Завадовского, теперь в чине контр-адмирала. Под его начальством находилось 50 гребных судов, вооруженных малокалиберной артиллерией. Часть
из них постоянно находилась на виду крепости.
Из-под Силистрийской крепости графу Дибичу пришлось поспешить
на противоположный берег Дуная, в Валахию, в ее столицу город Бухарест.
Там вовсю свирепствовала чумная зараза. Генерал-адъютант бесстрашно
посетил армейские госпитали, переполненные заболевшими чумой. Из-за
возникшей эпидемии штаб-квартиру 2-й русской армии пришлось перевести севернее Бухареста, в город Яссы.
Тем временем положение русских осадных войск под Силистрией
из-за наступившей стужи резко ухудшилось. 23 ноября сильная вьюга
покрыла глубоким снегом осадные батареи, занесла солдатские и офицерские землянки. В безлесной местности дело с топливом обстояло
совсем плохо. И еще хуже с обеспечением войск теплым обмундированием. Сразу участились всевозможные болезни.
С наступлением первых морозов появилась новая угроза для русской
армии, в главных силах стоявшей на болгарском берегу Дуная. На реке,
там, где не было быстрого течения, стал образовываться лед. Своим появлением он вынудил военную флотилию контр-адмирала И. И. Завадовского как можно скорее опуститься вниз по реке на безопасную для себя
стоянку в дунайском устье.
Уход судов речной военной флотилии создал угрозу свободному
сообщению левого дунайского берега с правым. Действующая на земле
Болгарии русская полевая армия могла оказаться без собственных тылов
и без должного снабжения.

136

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Осада крепости Силистрия была снята 1 ноября. Осадный лагерь
покинуло около 30 000 русских войск. Главная армейская штаб-квартира
переносится в город Яссы, столицу княжества Молдавия. 7 ноября туда
прибыл главнокомандующий, граф Дибич — ​позднее.
Взятие крепости Варна с удобной для стоянки крупных кораблей
бухтой стало крупным успехом русского оружия. Но войска, овладевшие
крепостью, оказались сильно утомленными. Плохое, из-за перебоев с доставкой, питание привело к таким массовым болезням, как цинга и дизентерия. Никак не могли «управиться» и с эпидемией чумы. Походные лазареты и походные госпитали к началу балканской зимы заполнялись не
столько ранеными, сколько больными людьми. Смертность на войне из-за
болезней, так называемые санитарные потери, оказалась очень высокой.
Велика была гибель лошадей — ​верховых, артиллерийских, обозных.
Кавалерийские, даже казачьи полки нуждались в «ремонте», то есть
в свежих, невыработанных верховых лошадях. Положение с фуражом
(овсом, ячменем) становилось критическим. Кони, как и люди, находились
на голодном пайке: подножный корм был крайне скуден, да и к тому же
жаркое солнце выжигало траву. Хорошие пастбища имелись только в горах, но не для тысячных табунов.
Армейские командиры беспомощно разводили руками — ​в батальонах
оставалось под ружьем до 200, в кавалерийских эскадронах — ​до 40 человек. В октябре 1828 года почти одну треть 2-й русской полевой действующей армии составляли больные. Болезни не щадили никого.
Впрочем, схожее положение было и в турецкой действующей армии,
в том числе в крепостных гарнизонах. Именно в ее рядах вспыхнули первые очаги эпидемии чумы, перешедшей затем к противнику вместе с пленными. Вполне вероятно, что смертельно заболевших чумой турецких
военных засылали в русский стан вполне умышленно.
С составленным в Главном штабе планом завершения Русско-турецкой
войны в одну кампанию пришлось расстаться. В сложившейся обстановке на военном совете принимается единственное разумное решение: осада с тех турецких крепостей, которые еще упорно защищались, снимается; продолжение войны откладывается до весны следующего 1829 года.
С наступлением холодов военные действия, по неписаным правилам
той эпохи, прекратились, если не считать, разумеется, действий небольших
отрядов. То есть речь шла о боях местного значения. Противники расходились по зимним квартирам, чтобы, поднабравшись новых сил, весной,
когда подсохнут дороги, вновь начать боевую деятельность.
Взятие приморской Варны, которое, хотя и обернулось для армии
генерал-фельдмаршала П. Х. Витгенштейна немалыми потерями, дало ей
одно неоспоримое преимущество. Русская армия, не имевшая достаточного количества зимнего обмундирования, возвращалась на заранее

137

В преддверии главного дела жизни. Начало «его» Турецкой войны

подготовленные на юге России и в дунайских княжествах зимние квартиры с известным «комфортом» — ​морем.
Правда, этот «комфорт» чуть было не обернулся трагедией для императора Николая I и сопровождавшего его генерал-адъютанта графа
М. С. Воронцова. Их корабль попал в штормовую непогоду, был снесен
ветром почти к самому Босфору и чуть не попал в руки туркам. Но судьба хранила российского государя от вражеского плена.
В Добрудже и Валахии оставлялись небольшие армейские гарнизоны.
На левом берегу Дуная против прибрежных неприятельских крепостей
устраивались редуты, с которых велось наблюдение за турками. Война
для России была еще далеко не окончена — ​она лишь взяла передышку
до весны.
Кампанию 1828 года, хотя решающей в войне против Турции она не
стала, все же можно было считать успешной для русского оружия. От
османского господства были избавлены дунайские княжества Молдова
и Валахия, от противника очищена на время почти вся придунайская
Болгария. Взято восемь вражеских крепостей.
В плен к русским попало девять пашей, султанских генералов, и около 22 500 солдат и офицеров неприятеля. В качестве трофеев было взято
957 пушек и три войсковых походных лагеря со всем их имуществом,
180 знамен. На водах Дуная потоплено, сожжено или было захвачено
17 больших и 45 малых турецких речных судов. Освобождено от тяжелой
османской неволи несколько тысяч болгарских семей.
Такой явилась летопись первого года той Турецкой войны. И император России не оставил без боевых наград тех своих верноподданных,
которые отличились на водах Дуная и под крепостью Варной. Как говорилось выше, за одержанные победы в кампании 1828 года генерал от
инфантерии граф Иван Иванович Дибич жалуется высшим орденом Российской державы — ​орденом Святого апостола Андрея Первозванного.
Кроме него, такой высокой награды в первой военной кампании, которую
можно назвать неудачной (если смотреть в ее план), никто не жаловался.
Напомним, что этот династический орден давался членам императорского дома Романовых уже при рождении. А остальным, в том числе
людям военным, — ​только за высочайшие государственные труды и заслуги. В том числе и на войнах.
Однако на фоне впечатляющих успехов, которых добился на территории Азиатской Турции русский Отдельный Кавказский корпус под
командованием генерал-адъютанта графа И. Ф. Паскевича, результаты
кампании на Дунайском театре военных действий выглядели все же скромно. Это понимали и государь, и начальник его Главного штаба.
Победы, одержанные русскими войсками в Закавказье, выглядели
гораздо эффективнее результатов похода за Дунай 2-й полевой действу-

138

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

ющей армии генерал-фельдмаршала П. Х. Витгенштейна. В дворцовых
кругах и общественном мнении накапливалось возмущение нерешительностью действий главнокомандующего этой армией. Хотя справедливости
ради надо сказать, что от престарелого Витгенштейна трудно было на
этой войне требовать большего.
Общее недовольство самых разных кругов общественности ходом
войны в конце концов выбрало себе жертвой одну фигуру — ​подобных
примеров история Российского государства (и не только его) знает
предостаточно. Такой фигурой стал, как это ни странно, начальник
Главного штаба граф Иван Иванович Дибич: «все стали бросать в него
камнями».
В годовом отчете 3-го отделения Собственной Его Императорского
Величества Канцелярии «Краткий обзор общественного мнения в 1828 году»
на высочайшее имя его начальник граф А. Х. Бенкендорф отмечал:
«Успехи наших армий в Азии и в начале кампании в Европе, конечно,
льстили национальной гордости, но не могли сделать приятной самую
войну. Надежды на усиление денежного обращения исчезли по мере того,
как вводилась система реквизиций, которую, ввиду наносимого ею населению материального ущерба, следовало бы применять, пожалуй, исключительно в завоеванных, богатых и густонаселенных странах.
Среди всех этих рассуждений, всей этой критики, которую фрондирующие старательно распространяли, а толпа подхватывала, было,
однако, приятно видеть, что внимание всех классов населения сосредоточивалось исключительно на особе Государя; бюллетени из армии
ждали лишь для того, чтобы узнать что-нибудь о Государе. Это служило доказательством тому, что Россия признает Императора Николая
нужным и необходимым для поддержания ее благоденствия и процветания.
Дошли слухи о некоторых неудачах, и вот все настроенные неодобрительно пришли в движение. Общее недовольство выбрало своей жертвой графа Дибича, все стали бросать в него камнями. Двор, знать,
генералы, офицеры и гражданские чиновники, вплоть до мелких торговцев, все обвиняют графа Дибича в неумении вести дело. Все говорят, что
граф Витгенштейн был только ширмой. Высшее общество задает тон,
другие повторяют. Фрондирующие и группа так называемых патриотов
не преминули воспользоваться этим настроением для того, чтобы обесценить все без разбора…»
Общественное мнение в столице и губерниях не щадило человека,
прослывшего за глаза ловким царедворцем, да к тому же еще одного из
судей заговорщиков-декабристов. При этом общество забывало, что от
действительно смелого плана Дибича на войну отвернулись и император
Николай I, и главнокомандующий действующей армией Витгенштейн.

139

В преддверии главного дела жизни. Начало «его» Турецкой войны

В оправдание же начальника Главного штаба генерала от инфантерии
графа Дибича можно было сказать только одно: в первый год войны у него
в действующей армии не было официальной должности, и русскими войсками за Дунаем командовал не он! Приказы по армии им не подписывались! Хотя без его советов главнокомандующий генерал-фельдмаршал
Витгенштейн не обходился.
Конечно, не могло не смущать и не стеснять военных и присутствие
в армии государя-самодержца и его свиты. Так что обвинения разгневанного военными неуспехами российского общества в отношении личности
И. И. Дибича страдали немалой долей несправедливости.
Однако упреки падали и на голову главнокомандующего П.Х. Витгенштейна. Генерал-фельдмаршал, человек уже преклонных лет оказался
в довольно непонятном для него положении. Н. К. Шильдер, будучи одно
время директором Императорской публичной библиотекой (это давало
ему право знакомиться с уникальными архивными документами), в своей
книге о Николае I писал:
«Ввиду роковой необходимости продолжать борьбу с Портой для
нанесения ей более решительных ударов и достижения таким путем
желаемого мира, приходилось государю, прежде всего, подумать о выборе нового главнокомандующего и обновлении личного состава штаба
армии, предназначенной действовать в 1829 году на Балканском полу­
острове.
Выше было уже не раз указано на зависимое положение, в которое
был поставлен фельдмаршал граф Витгенштейн во время всего похода.
Рядом с ним восседала власть как бы другого негласного главнокомандующего, в лице начальника Главного штаба его императорского величества, графа Дибича, который все время находился в непосредственных
сношениях с государем, вел помимо фельдмаршала обширную по делам
армии переписку и руководил ходом операций вполне самостоятельно,
будучи уполномочен на то высочайшим доверием.
О настоящем главнокомандующем, графе Витгенштейне, в счастливую пору войны 1828 года обыкновенно как бы забывали. Он вполне
стушевался пред всепоглащающим авторитетом графа Дибича. Только
неудачи и затруднения, проявившиеся во время бесцельного шумлинского сидения, заставляли вспоминать о лице официально ответственного
главнокомандующего. Укоры сыпались на голову несчастного старца,
клястицкие лавры которого уже сильно поблекли еще с 1813 года, после
Люцена и Бауцена.
Просьба главнкомандующего об увольнении, заявленная после не­
удачных дел под Шумлой, тем не менее не была уважена. В другом письме к Дибичу государь еще более резко выразился насчет графа Витгенштейна, сказав: “Вообще глупость и беспечность фельдмаршала прогля-

140

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

дывают во всем, и ваша болезнь, любезный друг, открыла ему
совершенный простор для полного обнаружения своей неспособности”».
После падения Варны и отъезда государя из армии в Россию фельдмаршал
возобновил свою просьбу об увольнении, испрашивая соизволения на отъезд
в Подольскую губернию, по отправлении войск на зимние квартиры.
Просьба графа Витгенштейна была вторично отклонена…»
На исходе декабря генерал от инфантерии Дибич возвращается с юга
России в Санкт-Петербург: ему пришлось заниматься расквартированием войск 2-й полевой армии на зиму. С собой он везет план боевых действий на кампанию 1829 года, изложенный в докладной записке государю.
В столице уже работал Специальный комитет, созданный императором
в ноябре для обсуждения итогов уже закончившейся военной кампании.
В него вошли: граф В. П. Кочубей, граф Чернышев, барон Толь и генераладъютант И. В. Васильчиков. Председательствовал лично Николай I. Комитет указал на «неудачный исход» кампании, но посчитал, что на Кавказе русские войска добились «весьма существенных успехов».
Дибич, сразу же принявший участие в его работе, высказался за наступательные действия. По этому вопросу он уже вел переписку с государем. Наступление предстояло вести «близ берега моря».
Комитет оценил международную ситуацию для продолжения Турецкой войны как положительную. Он обсудил вопрос: «Следует ли воспользоваться настроением сербов и содействовать восстанию их в нашу
пользу?» Ответ был отрицательным.
Главной темой разговоров в Зимнем дворце продолжала оставаться
прерванная до весны война. Император Николай I, видимо почувствовавший отрицательные последствия своего присутствия на театре военных
действий, при возвращении с войны в столицу не раз говорил подобострастно слушавшим его придворным:
— При мне все идет дурно, и более я не хочу лично вмешиваться
в дела, а потому в армию больше не поеду…
Зима уходит для воюющих сторон на подготовку продолжения большой войны на Балканах, в Азиатской Турции и на Черном море. Передышка в войне была короткой.
Глава Российской империи после немалых раздумий и советов с самыми близкими ему людьми решается сменить главнокомандующего 2-й
русской полевой действующей армией. К этому императора Николая I
вынуждала сложившаяся на войне ситуация и открытое недовольство ей
в обществе. И в силу этих обстоятельств 9 февраля 1829 года следует
высочайший указ, изменявший ход Турецкой войны на Балканах.
В императорском указе говорилось, что новым главнокомандующим
2-й действующей армией вместо генерал-фельдмаршала графа Витгенштейна, здоровье которого «совершенно расстроено трудами прошед-

141

В преддверии главного дела жизни. Начало «его» Турецкой войны

шего похода», назначается генерал от инфантерии граф Дибич. К слову
сказать, Дибич подготовкой новой летней кампании занимался уже с осени прошлого года. И в этом секрета не было. Он получал все права, власть
и преимущества главнокомандующего большой действующей армией.
Дела свои на посту управляющего Главным штабом Иван Иванович
Дибич передал своему заместителю, генералу от кавалерии графу Александру Ивановичу Чернышеву, будущему военному министру России.
Надо сказать, что замена оказалась вполне равноценной и не отразилась
на состоянии русской армии и деятельности такого руководящего органа
российского военного ведомства, которым являлся Главный штаб.
Чернышев был примечательной личностью в истории. В канун Отечественной войны 1812 года он занимался, и весьма успешно, разведывательной деятельностью в Париже. Затем стал участником отражения
нашествия Великой армии Наполеона на Россию и последующих Заграничных походов русской армии в Европу. Он выполняет ряд важных
дипломатических миссий и в 1826 году жалуется графским титулом.
С 1828 года Чернышев — ​заместитель начальника Главного штаба и управляющий Военным министерством, в 1832–1852 годах — ​военный министр
России. В 1841 году возводится в княжеское достоинство и, наконец,
становится председателем Государственного совета империи.
Вот уж кто-кто, а Чернышев являлся настоящим фаворитом императора Николая I. Только одно: двадцать (!) лет стоять во главе Военного
министерства. Для России это был исключительный случай.
Государственник А. И. Чернышев проделал большую работу по кодификации Свода военных постановлений (военного законодательства),
изданию военно-уголовного права, введению в русской армии горной
артиллерии, учреждению кадетских корпусов, военно-статистическому
описанию губерний страны.
К слову сказать, И. И. Дибич после себя оставил в Главном штабе
добрую память. Об этом свидетельствует 3-е отделение Собственной Его
Императорского Величества канцелярии во всеподданнейшем отчете
«Картина общественного мнения в 1829 году», где в разделе 6-м о Военном
министерстве говорится:
«Граф Чернышев пользуется печальной репутацией: это предмет
ненависти публики, всех классов без исключения. Его вообще боятся
и ненавидят; его обвиняют даже в том, что он в своих докладах обманывает Государя ложными донесениями, стремясь приписать себе чужие
заслуги, и искренне сожалеют о графе Дибиче, возвращения которого
ждут с нетерпением…»
У поста, который покидал Иван Иванович Дибич, в то время была одна
особенность: начальнику Главного штаба напрямую подчинялся российский военный министр…

142

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

По прибытию в город Яссы, где находилась штаб-квартира 2-й полевой действующей армии, генерал от инфантерии граф И.И. Дибич 15 февраля отдал следующий им сочиненный приказ. Он гласил:
«Храбрые воины Второй армии!
Государю императору благоугодно было поручить мне главное над
вами начальство. Чувствую всю важность монаршего доверия и уповаю
в успехе на благость Всевышнего. С полною доверенностью к вам, возросши в рядах ваших, будучи всем обязан подвигам вашим, я знаю, чего
от вас ожидать можно, и не страшусь затруднений. В любви к вам не
отступлю от примера любимого полководца, коего недуги лишают нас
счастья побеждать вновь врагов под отеческим его начальством, в коем
я столь многократно был свидетелем доблестей ваших и вашей к достойному вождю привязанности. Надеюсь, что строгая справедливость
и неусыпные о вас попечения, сходно со священною волею всемилостивейшего нашего государя, приобретут и мне вашу доверенность.
Да поможет нам Бог, и докажем, что для русских воинов нет ничего
непреодолимого в подвигах за веру, царя и Отечество».

Главнокомандующий. Кулевчинские
высоты. Бросок через Балканы
Итак, впервые в своей биографии генерал от инфантерии И.И. Дибич
получил полноценную полководческую должность. Он стал единоначальником огромной действующей армии, получил от монарха полную свободу действий на выполнение собственного плана на войну со всеми
смелыми его идеями. И 1829 год стал тем «звездным» годом, когда полководческие дарования Дибича раскрылись во всем блеске и навсегда
вписали его имя на скрижали истории России и истории военного искусства в целом.
Но при признании его полководческой «звездности» следует заметить
следующее. По многочисленным свидетельствам современников, николаевский царедворец так и не стал любимцем русской армии, как, например, полководцы Петр Багратион, Алексей Ермолов, Михаил Воронцов,
Николай Муравьев-Карский или атаман донского казачества Матвей
Платов.
Это факт исторический и по сей день бесспорный. Возможно, оттого
и идет некое «отторжение» генерал-фельдмаршала И. И. Дибича от полководческих вершин в современной летописи военного искусства старой
России. Там его или просто не замечают, или не отдают должного.
Приняв без промедления новую должность, к которой он так стремился (и сдав свой пост в Главном штабе), Дибич сразу проявил похвальные черты инициативного и подготовленного главнокомандующего действующей армией. С присущей ему энергией он начал готовиться к новой
военной кампании, до начала которой оставались считанные месяцы.
Как бы там ни было, но Дибич не стал «ломать» операционного плана
войны, принятого годом раньше. План на 1829 год, принятый после всестороннего обсуждения в кругах придворных и военных, предусматривал
овладение ключевыми турецкими крепостями на Дунае и в Болгарии — ​
Силистрией, Шумлой, Журжей (Журжево) и Тырново. Последняя крепость
(древняя столица Болгарского царства) рассматривалась в перспективе.
Окончательное военное поражение Оттоманской Порте намечалось нанести по ту сторону Малых (или Восточных) Балкан.
Примечательно то, что во второй военной кампании император Николай I предоставил главнокомандующему ко многому обязывающее
право проявлять инициативу и добывать победу «самолично». Иначе
говоря, его реальную власть мало в чем ограничивали.
Дибич был знаком с разработкой планов забалканских походов до
него, которые остались, как говорится, только на бумаге. Этим в свое

144

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

время серьезно занимались такие великие полководцы России, как генералиссимус А. В. Суворов-Рымникский, князь Италийский и генералфельдмаршал М. И. Голенищев-Кутузов, светлейший князь Смоленский,
а также талантливый, рано ушедший из жизни генерал от инфантерии
граф Н. М. Каменский. Два последних в ходе Русско-турецкой войны
1806–1812 годов успешно командовали действующей армией на берегах
Дуная. А великий стратег Кутузов (Голенищев-Кутузов) к тому же победно завершил затянувшуюся войну. Так что было с кого брать достойный пример.
Суворов-Рымникский подобный план похода за Балканы разрабатывал в 1793 году. При этом он, тогда полководец императрицы Екатерины
Великой, как всегда, учитывал международные аспекты (внутреннее положение султанской державы, отношение Вены и других европейских
столиц) и при движении через Балканы предусматривал тесное взаимодействие сухопутной армии с флотом Черного моря. Однако самому
А. В. Суворову «сходить» в Забалканский поход не довелось: воевать
пришлось только на левобережье Дуная.
Дибичу пришлось продумывать маршруты походных движений русской
армии за Балканы. Как говорится, «изобретать велосипед» ему не пришлось. Как способный полководец, он хорошо понимал, что наступление
требовалось вести вдоль побережья Черного моря, когда можно было
получить реальную поддержку своего военно-морского флота и с его
помощью также наладить тыловое снабжение армии.
Поэтому вчерашний начальник Главного штаба обратился к наработкам по этому вопросу М. И. Голенищева-Кутузова, который отменно знал
Балканский театр войны, а не только дунайские берега и северные территории Болгарии. Победитель Наполеона намечал в свое время маршрут
наступления русских войск именно вдоль морского побережья, овладевая
одной турецкой крепостью за другой и таким образом выходя на дальние
подступы к Константинополю (Царьграду, Стамбулу).
Собственно говоря, по географическим условиям для русской полевой
армии доступными из восьми проходов через Балканы во внутренние
области европейской части Турции перспективными выглядели только
два. Оба вели к Константинополю, оба были близки к Черному морю.
Один из них шел из Правод (Праводы) на Айдос и далее на Адрианополь,
который считался «воротами Стамбула». Другой начинался от Варны
и вел на Мисемврию и Бургас, а дальше тянулся в сторону Босфора, опять
же к турецкой столице.
Эти балканские проходы были разведаны еще М. И. ГоленищевымКутузовым, когда он по воле императрицы Екатерины Великой блестяще
выполнил дипломатическую миссию в столице Оттоманской Порты. Во
время своего чрезвычайного посольства в Стамбул (в 1793–1794 годах)

145

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

Михаил Илларионович так спланировал свой путь из Ясс в Константинополь и обратно через европейскую часть державы османов, что свободно
проехал по этим двум маршрутам.
«Старый лис» (так его называл венценосный полководец Наполеон I)
имел посольскую свиту в более чем 120 человек, в которой же, конечно,
нашлось место людям военным. Они и смогли сделать по пути достаточно
подробную картографическую съемку местности, по которой проходили
вышеназванные маршруты.
Эти данные уточнялись двумя главнокомандующими русской действующей армией в Турецкую войну 1806–1912 годов — ​генералами от
инфантерии графом Н. М. Каменским и сменившим его в начале 1811 года
М. И. Голенищевым-Кутузовым. Но тогда для победного завершения
войны бросок через Балканские горы к Константинополю не потребовался. Но пути были разведаны, а маршрут, который вел к Царьграду из
Правод, был признан оптимальным. Но со счетов не сбрасывался и маршрут
вдоль черноморского побережья, имевший известные преимущества.
Турция, со своей стороны, знала намерения русского главного командования в войне на Балканах. Или догадывалась о них. Поэтому султан
Махмуд II и его опытные полководцы учитывали возможность прорыва
«неверных» через Малые Балканы и накал боев вдоль черноморского
побережья. То, что русские мечтали о сухопутном походе на Стамбул,
который они называли Царьградом или Константинополем, султанское
окружение и военачальники знали доподлинно.
Достаточно было посмотреть на карту европейской части Блистательной Порты, чтобы понять, какие пути-дороги кратчайше ведут к столице
турок-османов. Потому в том юго-восточном «углу» современной Болгарии и было устроено целое «созвездие» турецких крепостей, пусть и не
самых больших.
Следует заметить, что турецкий план на новую военную кампанию,
на 1829 год, оставался прежним. Намечалось вести стратегическую оборону с опорой на сильные крепости Шумла и Видин. Одновременно шла
проработка и подготовка мощного (по числу войск) контратакующего
удара во фланг русской армии из района Видина и Рущука.
В Стамбуле больше всего пеклись о возвращении портового городакрепости Варны. Такой успех стал бы серьезным препятствием для русского Черноморского флота в операциях по поддержке наступавшей по
суше армии «белого падишаха» Николая I. Для захвата Варны готовился
специальный сводный корпус из последних по времени формирования
батальонов регулярной пехоты. Полевой артиллерии он мог иметь вполне достаточно.
Султанское высшее командование, равно как и Санкт-Петербург,
рассматривали Кавказский театр войны второстепенным. Турки в 1829 году

146

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

намеревались вернуть себе там все крепости, захваченные в прошлом году
русскими. И в случае такого полного успеха, победоносно войти в земли
Грузии.
…Пробыв на Дунае почти весь 1828 год, граф Дибич лично убедился
как во всех достоинствах действовавших здесь армейских сил и их начальников, так и познал их недостатки.
Первым делом он занялся усилением артиллерии, как полевой, так
и осадной. Последняя была крайне необходима для осады сильных и многочисленных турецких крепостей. Да еще при том, что неприятель за зиму
подновил и усилил свои фортификации.
Армейская артиллерия полностью обеспечивается лошадьми для
перевозки орудий и зарядных ящиков к ним. Осадные артиллерийские
роты были приведены в надлежащий порядок, причем две из них получили на вооружение трофейные турецкие орудия из числа наиболее современных. Общее количество осадных орудий крупного калибра увеличили
вдвое — ​их стало 88 стволов.
К 24 шестифунтовым мортирам заказали новые станки и заготовили
по две тысячи гранат на каждую. Эти небольшие мортиры предполагалось
использовать в качестве горно-вьючных орудий. В условиях труднопроходимых Балканских гор они оказались просто незаменимыми. Русские
пушкари огнем из шестифунтовых мортир, которые легко устанавливались
на любом горном выступе, не раз обращали в бегство турецкие заслоны
на тропах и дорогах в Балканах.
Новый армейский главнокомандующий требовал, чтобы в артиллерийских парках первой и второй линий имелись готовые боеприпасы для
14 пехотных дивизий и 15 батарейных рот. То есть полевые войска не
должны были испытывать патронный и снарядный «голод» в ходе предстоящей военной кампании.
В январе 1829 года численность 2-й русской полевой действующей
армии с приданными ей воинскими частями достигла 105 000 человек. Из
них в строю находилась 71 000 пехоты и 13 500 — ​в кавалерии. Для укомплектования армейских полков и батарей за реку Прут направляется еще
около 20 000 человек из состава резервных войск, расквартированных на
Правобережной Украине.
В результате к началу новой летней кампании на Балканах оказалось
сосредоточено до 125 000 русских войск при 352 полевых, 12 горных и 88
осадных артиллерийских орудиях. Это было несколько больше, чем в начале боевых действий 1828 года. Но всего этого было еще далеко недостаточно, чтобы обеспечить развертывание широких наступательных
операций за Дунаем, на болгарской земле. Речь могла идти о движении
вперед только на каком-то направлении. Оно уже было выбрано: «вдоль
берега моря» Черного.

147

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

К слову сказать, султанское командование в отличие от кампании
1828 года тоже планировало действовать наступательно. Прежде всего,
ставилась цель вернуть себе город-крепость портовую Варну, которая
«перезимовала в руках русских». В Стамбуле верили и в то, что противника можно было при благоприятных обстоятельствах вытеснить с правобережья Дуная на берег противоположный. Верховный визирь обещал
наступать уже в начале кампании.
Дибич делает перестановки среди своих ближайших помощников.
Меняется начальник штаба действующей армии. Вместо работоспособного, но все же малоопытного в проведении крупных операций генерала
Киселева назначается генерал барон Карл Федорович Толь. Тот самый
Толь, воевавший еще под знаменами прославленного А.В. Суворова-Рымникского и получивший из его рук капитанские эполеты. Тот самый Толь,
который лично прославился во время Отечественной войны 1812 года и на
протяжении многих лет проявлял высокое знание сложностей и тонкостей
штабной и оперативной работы (за успехи в кампании 1829 года он будет
возведен в графское достоинство).
Оперативную часть армейского штаба возглавил другой опытный
генерал — ​Дмитрий Петрович Бутурлин, будущий известный российский
военный историк (одна из его книг использована для написания этого
повествования о полководце Дибиче).
У нового главнокомандующего к началу возобновления боевых действий оказались решенными и другие проблемы. В армейских магазинах
создаются большие запасы продовольствия. Недостающий хлеб закупается в дунайских княжествах. Зерно из Одессы переправляется морем,
подвозится сухим путем из Подолии…
Военные действия в водах Дуная возобновились уже в мае. Крупные
силы русской военной гребной флотилии числом более 30 судов начали
действовать против крепостной Силистрии. Подойдя к ней, речная флотилия стала обстреливать вражескую крепость. Турки отвечали из орудий
гораздо бóльших калибров, но неудачно.
На сей раз переправа русской армии через Дунай проходила с большими трудностями, так как полноводная по весне река особо широко
разлилась в своем низовье. Новый главнокомандующий принял решение
провести форсирование водной преграды на двух удаленных более чем
на 200 верст друг от друга участках. В такой непростой для себя ситуации
и султанское командование не решилось сосредоточить свои главные силы
в одном месте.
Таким образом, стратегический замысел И. И. Дибича на беспрепятственное со стороны неприятеля форсирование Дуная вполне удался.
В местах переправы на правобережье не оказалось ни турецких батарейных позиций, ни полевых укреплений, занятых пехотой. Конные разъезды

148

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

турок в данном случае в расчет не шли. Начало второй военной кампании
виделось успешным.
Первыми 9 мая в районе Калараша (Кэлэраши) форсировали Дунай
две пехотные дивизии 3-го армейского корпуса и часть сил 2-го армейского корпуса. В районе Сатуново с 28-го по 30 мая осуществили форсирование реки остальные армейские части. Здесь для обеспечения выхода
войск к Дунаю в течение месяца саперами-пионерами была построена гать
длиной около 6,5 километра через болотистую речную пойму.
Переправа проходила на речных судах Дунайской гребной флотилии,
паромах и собранных со всего левобережья лодках. Использовались
всевозможные плавучие средства, какие только можно было найти на
речных берегах. В дело шло все, включая плоты из бревен и досок…
Наступление армии Дибича началось с движения к Силистрии. Обложив крепость со всех сторон (со стороны реки она была блокирована еще
в начале мая), русские войска с боем взяли все ложементы (окопы) и редуты, окружавшие ее. Под натиском русских штыков турки были вынуж­
дены отступить во внутренние укрепления Силистрии. В тех рукопашных
боях противник потерял до 400 человек только убитыми. Со стороны
атаковавших из строя выбыло до 190 человек, в том числе 15 офицеров.
По степени инженерного, фортификационного оборудования Силистрия мало чем отличалась от других турецких крепостей. Она имела
крепостную стену с бастионами и редутами впереди главной ограды,
вооруженную артиллерией. В Силистрийской крепости насчитывалось
253 орудия. Слабым ее местом было то, что сама она находилась во впадине и могла свободно простреливаться артиллерийским огнем из орудий
крупного калибра в случае занятия противником окружающих ее приречных высот.
Перед тем как начать осаду сильной Силистрии, следовало надежно
блокировать ее и переправить с левого берега осадные пушки. На речных
судах перевезти тяжелые орудия не имелось никакой возможности. Дибич
приказал навести наплавной понтонный мост у местечка Калараш, считая
это место наиболее удобным. Здесь Дунай перегораживали два острова,
и они должны были стать частью переправы.
Одновременно главнокомандующий приказал очистить левый берег
Дуная от небольших, в основном конных отрядов османов. Те совершали
нападения на небольшие группы русских солдат, по ночам обстреливали
сторожевые посты противника, вели разведку. Эта операция по «зачистке» левобережья проводилась в основном силами легкой, казачьей конницы.
Однако заранее подготовленные плашкоты (понтоны) для наплавного моста находились в 75 километрах западнее Силистрии, у валашской
деревни Фундении. Плашкоты предстояло сплавить вниз по реке под

149

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

огнем крепостной артиллерии Рущука и самой Силистрии. Да еще под
угрозой нападения вражеской Дунайской флотилии.
Для буксировки ко всем из 63 плашкотов, на каждом из которых находилось по 25 стрелков-пехотинцев, прикрепили по одной лодке. В ней
размещался проводник из местных жителей и два-три гребца из числа
пехотных солдат. Речное течение само несло огромные плоты из бревен,
и лодочные команды только «корректировали» их движение по дунайскому руслу, стараясь держаться поближе к берегу Валахии.
Впереди плашкотной флотилии на больших лодках следовал авангард из стрелков, которые тянули за собой паромы с пушками и ракетными станками. Для прикрытия орудийной прислуги от вражеских пуль
и картечи на паромах устроили брустверы из мешков с шерстью. Получилось подобие некоей плавучей крепости, готовой отразить нападение турок прицельной ружейной пальбой, картечью, ядрами пушек
малого калибра и боевыми ракетами. Последнее устрашающе действовало на османов.
При появлении на Дунае такого огромного каравана из плотовплашкотов и лодок турки немедленно забили тревогу, сразу сообразив,
какую опасность для них принесет будущий мост через реку. Со стороны Силистрии к плашкотной флотилии подошли три канонерских баркаса. Подойдя на дистанцию картечного выстрела, турки открыли пушечный огонь.
В ответ с парома, на котором находился ракетный взвод под командованием подпоручика П. П. Ковалевского, дали ответный ракетный залп.
Он обратил экипажи канонерских баркасов неприятеля в бегство и заставил их поспешить под защиту силистрийских береговых батарей.
Наверное, такое же впечатление уже в наше время производили залпы
«катюш» на немцев в Великой Отечественной войне.
Вскоре — ​с 30 мая — ​исправно стал служить наплавной мост, наведенный из огромных деревянных плотов и соединивший через два острова берега Дуная. Для его охраны на островах возвели по батарейному
редуту на случай нападения турецкой речной флотилии.
Главнокомандующий лично руководил осадой Силистрийской крепости. Для ее обложения он выделил немало армейских сил: 29 пехотных
батальонов, 9 кавалерийских эскадронов, 5 казачьих полков и 76 полевых
орудий. Кроме того, к осаде вражеской крепости привлекались 142 орудия малых калибров кораблей Дунайской военной флотилии и 31 трофейное осадное орудие.
Для наиболее эффективного использования орудийного огня граф
И. И. Дибич дал артиллерийским начальникам разработанную им схему
бомбардировки Силистрии. При этом он, хотя и был генералом от инфантерии (то есть от пехоты), показал самые глубокие знания артиллерий-

150

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

ского дела и тактики осады крепостей. «Силистрийская схема» стала
настоящим произведением военного искусства для того времени.
По строжайшему указанию Дибича орудийный огонь подразделялся
на три вида: умеренный — ​один выстрел в час на один ствол; усиленный — ​
4 выстрела в час на пушку и единорог и 2 выстрела на мортиру и чрезвычайный — ​8 выстрелов в час на пушку и единорог и 3 выстрела на мортиру.
Благодаря такой схеме артиллерийского огня, прикрывавшего в первую очередь строительство осадных батарей, уже утром 18 мая две батареи начали обстреливать Силистрию с дистанции всего лишь в 600 метров.
Здесь в результате контрбатарейной стрельбы турки, у которых оказались
разрушенными орудийные амбразуры, через полчаса замолчали. За исправление повреждений в крепостной ограде они взялись только с наступлением полной темноты.
Эффективные действия этих двух русских батарей оказались настолько успешными, что, как показывали перебежчики, «паша, устрашенный
действиями сих батарей, обещал знатную сумму денег войскам, ежели
они отнимут у нас сии батареи». Но такое «стимулирование» вылазок
из крепости днем и ночью ничего реального не дало. Да и к тому же осадные батареи русских имели надежное пехотное прикрытие, частью находившееся в окопах, не дремавшее и по ночам.
Планомерная и систематическая бомбардировка Силистрийской
крепости сделала свое дело. 20 июня турецкий гарнизон, вконец измотанный методическим обстрелом своих позиций, капитулировал. Скорой
помощи от великого визиря он так и не дождался. Султанская крепость
сдавалась на милость победителей со всей своей многочисленной артиллерией и запасами, речными судами у берега.
Среди военных трофеев победителям достались стоявшие под стенами крепости 16 канонерок. Их экипажи так и не решились вступить в бой
с русской Дунайской гребной флотилией, которая со стороны реки блокировала Силистрию. Турки без боя сдали противнику и речные просторы. Кроме больших канонерок в крепости нашлось еще 46 различных
речных судов.
Силистрийские трофеи русской армии оказались действительно огромны: сотня знамен, 253 орудия, 23 500 различных артиллерийских
снарядов, 1042 бочонка с порохом, 4594 ящика ружейных патронов, склады с провиантом. С такими огневыми запасами османы могли держаться
в Силистрийской крепости еще не один месяц войны.
За время жесткой 44-дневной осады крепости турецкий гарнизон
потерял около 7000 человек убитыми и ранеными, и еще 6568 человек
оказались в неприятельском плену. Благодаря умелой организации осады

151

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

и ее ведения русские войска потеряли всего 330 человек погибшими и 1540
ранеными, большинство из которых после излечения вернулось в строй.
Падение Силистрийской крепости произвело шоковое впечатление
на противную сторону. И не только на нее: «Европа затихла». Русская
военная флотилия теперь могла легко подняться вверх по Дунаю, а Силистрия из «камня преткновения» превращалась в ее тыловую базу.
Однако Дибич на продвижение военных действий на дунайских водах
не пошел. Он понимал, что такая операция только затянет войну, а чтобы
ее победно завершить, следовало идти вперед на Царьград. Но по пути
к нему предстояло нанести полный разгром армии великого визиря, которая укрылась с большой надежностью в крепостной Шумле. Мысль
о том постоянно терзала Дибича и его штаб.
Еще только обложив Силистрию, русский главнокомандующий начал
думать о следующем этапе войны, о том, как выманить в чистое поле для
битвы султанское войско из его главного оплота — ​мощной крепости
Шумлы, расположенной в предгорьях Балкан к югу от Силистрии и к западу от Варны. Дибич хотел последующими действиями принудить турок
принять генеральное сражение. И такой заранее продуманный план вполне удался полководцу России.
В крепости Шумла находился сам великий визирь Оттоманской империи Решид (Рашид)- Мехмед-паша со своим походным штабом. Это был
полководец опытный, прославившийся воинскими подвигами в Море,
когда подавлял там восстание греков. Великому визирю самому не терпелось нанести поражение армии «неверных» и тем самым заслужить еще
одну милость от своего божественного султана Махмуда II. Иными словами, Решид-Мехмед-паша мечтал, равно как и его соперник, генерал граф
Дибич, о действительно большой полководческой славе.
Но русский полководец продумал предстоящую операцию на много
ходов вперед. Вплоть до того, что учел психологию и образ поведения
султанских военачальников на войне. Главнокомандующий императора
Николая I не случайно самым тщательным образом изучил историю предыдущих Русско-турецких войн. Прежде всего Второй Екатерининской
и 1806–1812 годов. В той истории можно было узнать много поучительного.
Повод для генеральной баталии русских с османами война предоставила довольно скоро после того, как Силистрийская крепость была полностью обложена и участь ее практически была решена. Осажденный
гарнизон ее шансов на деблокаду уже не имел, о чем умело постарался
Дибич и его армейский штаб. Великий визирь тогда не отважился выйти
из-под крепостных стен Шумлы, а «тревожащие» действия турецкой
конницы получали достойный отпор.

152

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Небольшой русский корпус под командованием генерала Л. О. Рота
(в 1825 году подавившего силой оружия восстание Черниговского полка)
в своем наступательном движении оторвался от главных сил армии и занял своими войсками селение Праводы (ныне Провадия). Оно находилось
недалеко от крепости Шумла, к востоку от нее, и к нему сходились важные
дороги. От Правод начинался доступный для войсковых походных колонн
путь через Малые Балканы.
Естественно, что появление в близких Праводах русских войск не
осталось незамеченным великим визирем. Вражеские конные лазутчики
незамедлительно донесли о том полководцу султана Махмуда II. И тот
озаботился складывающейся ситуацией, которая несла в себе много неясного.
Опытный в военном деле, Решид-Мехмед-паша, глядя на карту, сразу
сообразил, какая большая удача плыла ему прямо в руки. Великий визирь
заторопился воспользоваться ею, чтобы разбить армию «неверных», так
далеко зашедшую в болгарские земли Оттоманской Порты, по частям.
Русский главнокомандующий, по данным разведки, находился достаточно далеко и от Шумлы, и от Правод.
Взвесив все «за» и «против» в первых числах мая великий визирь
Решид-Мехмед-паша во главе 40-тысячной армии отборных турецких
войск выходит из Шумлы. Полководец султана вел под своими знаменами лучшее османское воинство, к тому же не обремененное большими
обозами. Решид-Мехмед-паша очень торопился окружить и уничтожить
русский корпус в Праводах и затем с победой, трофеями и пленными
беспрепятственно возвратиться за крепкие крепостные стены Шумлы.
Однако разведка противника тоже не дремала. К тому же русские
имели среди местного болгарского населения немало добровольных помощников. Поэтому штаб русской армии имел достоверную информацию
о том, что происходило в войсках великого визиря и на дорогах вокруг
Шумлы, которые взяли под «досмотр».
Как только Дибич получил долгожданное известие о выходе огромной
турецкой армии из-под стен Шумлы, он начал немедленно действовать.
Ему тоже не хотелось по нерасторопности упускать удачу. Еще не завершенная победно осада Силистрийской крепости поручалась генералу
А. И. Красовскому, переведенному на Дунай с Кавказа, которому оставлялась меньшая часть 2-й полевой армии, на время ставшей осадной.
С остальными армейскими войсками русский главнокомандующий
усиленными и быстрыми дневными переходами двинулся к селению Мадры
(ныне Мадара), которого он достиг 24 мая. Сильное боевое охранение со
стороны Шумлы обеспечило скрытность движения главных сил 2-й действующей армии от берегов Дуная. Вражеские лазутчики ловились в не-

153

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

малом числе на всем протяжении войны: впрочем, иного ожидать и не
приходилось.
К селению Мадры, получив на то приказ Дибича, двинулся с главными силами своего корпуса и генерал Рот. Он оставил против быстро приближавшейся армии великого визиря отважного в боях генерал-майора
П. Я. Куприянова с четырьмя пехотными и двумя кавалерийскими полками, с принадлежавшей им артиллерией. Вражеские лазутчики на свою
беду просмотрели этот маневр противной стороны. Когда они спохватились, было уже поздно: в горах в «догонялки» и «обгонялки» играть
крайне трудно или вообще невозможно, как в данном случае.
Главные силы русских, совершив скрытый переход со стороны Силистрии в район Енбазара, вышли, по сути дела, в тыл армии великого визиря, действовавшего против Правод. «Движение сие предпринято было
с тою целью, чтобы, отрезав операционную его линию, вынудить неприятеля вступить с нами в сражение для восстановления сообщений своих
с Шумлой».
Такой маневр русской армии удался просто блестяще. Иных оценок
ему военные специалисты тогда не давали и не дают по сей день. Теперь
40-тысячное действительно отборное турецкое войско оказалось отрезанным от своей базовой крепости Шумла. А ее стратегическое значение
на театре войны было велико. Она запирала удобнейшие пути из Силистрии
и Рущука через Балканские горы к столице Блистательной Порты на
Босфоре городу Стамбулу, к древнему Константинополю, по-русски
Царьграду.
Обойти Шумлу стороной, конечно же, было можно. Но тогда она
становилась более опасной, поскольку оставалась в тылу. И потому крепость требовала к себе повышенного внимания, по крайней мере блокады.
В такой ситуации русский полководец добивался главного: султанской
армии теперь было не избежать полевого сражения с обхитрившим великого визиря соперником. Как показывали предыдущие Турецкие войны,
османы лучше всего сражались, отсиживаясь в крепостях.
Решид-Мехмед-паша, к тому времени уже осаждавший отряд генерала Куприянова, укрепившийся у Правод, узнал о движении главных сил
русской армии только 29 мая. В походном штабе великого визиря сочли,
что противник, оказавшийся у селения Мадры, есть не что иное, как какая-то часть корпуса генерала Рота, так неосмотрительно вырвавшаяся
вперед.
Султанские военачальники (паши), учитывая опыт 1828 года, с большой
уверенностью считали, что осажденные турецкие крепости приковали
к себе значительную часть войск русской полевой армии и что для других,
тем более наступательных, действий сил у них уже не оставалось. Встре-

154

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

титься же у селения Мадры, близ Шумлы, с самим главнокомандующим
«неверных» турки никак не ожидали.
Султанский полководец снял осаду Правод, где русские держались
стойко, и поспешил назад к Мадрам, путь к которым лежал через Кулевчинские теснины. Он торопился в сладостной надежде полностью истребить вовсе малочисленный отряд русских, дерзнувших маневрировать
в его тылу и всем своим видом показывавших, что они здесь никого не
опасаются.
В неожиданно прервавшемся сообщении с Шумлой великий визирь
и его паши еще не видели для себя смертельной угрозы. Решид-Мехмедпаша даже не побеспокоился выяснить причины случившегося посылкой
в крепость хотя бы небольшого кавалерийского отряда. От такого отряда требовалось всего ничего — ​проскакать по хорошей дороге туда и обратно.
Перед Кулевчинским сражением на театре боевых действий сложилась
такая ситуация, не дававшая известных выгод русской стороне. У Дибича
в трех отрядах на расстоянии 40 верст было 36 000 человек, а у великого
визиря в двух отрядах, удаленных друг от друга на 25 верст, насчитывалось
порядка 52 000–55 000 человек. Такое расположение больших армйских
группировок даволо преимущество Решид-Мехмед-паше.
30 мая генерал Рот, удачно выполнив быстрый маневр, присоединился к главным силам русской армии. По приказанию Дибича его корпус
расположился слева от селения Мадры. К этому времени неприятельская
армия уже стояла на горах перед узким проходом на равнину — ​дефиле
Кулевчи. Турецкая походная колонна растянулась в движении и потому
остановилась на том месте, чтобы подтянуть свой «хвост».
Великий визирь Решид-Мехмед-паша и его окружение, наблюдавшие
округу с горных высот, не верили своим глазам. Перед ними на равнине
стояла теперь уже объединенная русская армия в составе 30 000 человек
при 146 полевых орудиях. Она стояла на прямом пути к крепости Шумла.
Кулевча находилась всего в 16 километрах восточнее Шумлы. Это расстояние можно было покрыть всего за один дневной марш-бросок войск
вместе с артиллерией и обозами.
Дибич приказал провести общую рекогносцировку. Получив необходимые сведения о местности и силах противника, сопоставив их с данными армейской разведки (в этом деле русским неоценимую помощь оказывали болгарские добровольцы), главнокомандующий принял решение на
предстоящее сражение. Он понимал, что такой шанс сразиться с армией
великого визиря в чистом поле может и не повториться.
Суть самой большой битвы в идущей войне состояла в том, что русские,
уступавшие противнику численно, тем не менее атаковали первыми. Однако двинуть на Кулевчинские высоты сколько-нибудь значительные силы

155

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

одновременно Дибич не мог (за что его впоследствии не раз и много
критиковали). Сделать это не позволяла местность, так как наступать
приходилось на узком участке горного прохода, окаймленного лесистыми вершинами.
Сражение у селения Кулевча мог выиграть тот полководец, кто более
искусно использовал на ограниченном пространстве свои войска, вернее,
только часть их. Победить могла только та армия, воины которой брали
верх над врагом большим мужеством, стойкостью и выучкой. То есть, как
говорится, «речь шла о малом».
Противники после восхода солнца долго изучали друг друга. Около
11 часов утра главнокомандующий русской армией приказал генералмайору Я. О. Отрощенко атаковать турок, расположившихся на высотах
вблизи деревни Чирковки. Войска пошли на врага в неурочный для атаки
час — ​«близко к полудню и при отменной жаре».
Почти одновременно на правом фланге русские меткой пушечной
стрельбой своих батарей заставили неприятельскую кавалерию и пехоту
отступить за скаты гор и укрыться в ближайшем лесу из вековых деревьев. К слову говоря, исследователи единодушно отмечают эффективность
действия русской артиллерии (особенно конной) в Кулевчинском сражении с самого его начала и до последнего часа битвы.
Видя такой начальный успех, Иркутский гусарский полк на рысях без
промедления занял очищенные от османов ближайшие высоты. За гусарами скорым шагом двинулся батальон Муромского пехотного полка,
готовый своими штыками помочь в случае нужды бравым гусарам.
Но Решид-Мехмед-паша не зря считался испытанным полководцем.
И он тоже перед битвой смог сделать некоторые «домашние заготовки»
исходя из военной хитрости. Против правого фланга противника он приказал скрытно поставить на высотах сильную артиллерийскую батарею
и хорошо замаскировать ее. Батарея открыла огонь лишь тогда, когда
Иркутский гусарский полк и следовавший за ним батальон пехотинцевмуромцев оказались прямо перед высотами у брошенной жителями деревни Чирковки.
Дибич при первом же залпе неожиданно заявившей о себе вражеской
батареи понял всю опасность неприятельской артиллерийской засады.
Он приказал тут же открыть по ней сосредоточенный огонь из орудий
конно-артиллерийских рот, которые на тот час единственно могли на
полном конском скаку быстро занять выгодные для стрельбы позиции на
поле битвы. Приказ главнокомандующего был исполнен как нельзя лучше. Такая смена огневых позиций прошла без помех.
Следующим приказом генерал от инфантерии отправил на приступ
высот уже не раз испытанный в трудном деле 11-й егерский полк с четырьмя орудийными расчетами под начальством подполковника Севас-

156

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

тьянова. Двинувшихся в атаку стрелков подкрепили еще 2-м батальоном
12-го егерского полка с двумя полевыми орудиями. Получился усиленный
полк легкой пехоты с собственной артиллерией.
Так началось большое для Турецких войн Кулевчинское сражение
двух противоборствующих армий, которое отличалось редкой жестокостью и накалом. Тогда соперники не знали, что оно для идущей войны
явится генеральной баталией.
Когда егеря приблизились к позиции неприятельской «засадной»
батареи, к тому времени уже подавленной огнем русских конных батарей,
их атаковала масса турецкой пехоты. Она густыми толпами высыпала из
леса, где в относительной безопасности переждала артиллерийский обстрел высот. Османы в значительном числе кинулись в рукопашный бой
со взбиравшимися на вершины атакующими батальонами русской инфантерии (муромцами и егерями). Для них схватка сразу же приняла неприятный характер: атакующие стрелки оказались в самом невыгодном положении.
Батальон пехотинцев-муромцев, бывший впереди, сразу же оказался
в полном вражеском окружении и в рукопашном бою бился штыками до
последнего. Иркутский гусарский полк оказался сбитым с Кулевчинских
высот, но при этом он не дал контратакующему неприятелю при всех его
стараниях и фанатизме отрезать себя от равнины, от своих.
Три батальона 11-го и 12-го егерских полков, атакуемые с фронта
и флангов, мужественно отбивались штыками. Егеря, на удивление наблюдавшего за боем Решид-Мехмед-паши, отступали в полном порядке, устилая свой путь трупами вражеских пехотинцев. Подполковник Севастьянов
с полковым знаменем в руках ободрял своих бойцов. Те держались стойко,
но с каждой минутой рукопашного боя становилось все труднее сдерживать
натиск превосходящих числом таборов (батальонов) турецкой пехоты.
Начальствующий на правом фланге генерал-майор Яков Осипович
Отрощенко, чтобы остановить натиск турок с Кулевчинских высот, приказал перевести шесть конных орудий на правую сторону дороги, ведущей
к Шумле. Артиллеристы быстро сменили позицию и стали разить контратакующие таборы картечью, ведя огонь прямой наводкой. При этом
орудийные расчеты старались своими залпами не дать туркам охватить
с флангов и окружить отступающие егерские батальоны.
Однако такой достаточно сильной артиллерийской поддержки егерям
оказалось мало. Отразить разъяренные рукопашным боем толпы турецкой
пехоты, с возгласами «алла!» рвавшиеся вперед на ослабленные потерями
егерские батальоны, не удалось. Турок не остановило даже то, что в этой
контратаке они несли большие потери в людях.
Ободренный несомненным первым успехом, великий визирь велел
атаковать позицию русских и с левой стороны. Турки, укрывавшиеся до

157

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

того в горных ущельях, всей массой решительно пошли в атаку и принудили отступить с занимаемой позиции 1-й батальон 12-го егерского полка, не участвовавший в первой атаке Кулевчинских высот.
Численное превосходство вражеской пехоты проявилось прежде
всего в плотности ее ружейного огня. Стрелкам егерского батальона
пришлось отступать и отбиваться от наседавших турок под настоящим
градом пуль, и в их рядах сразу оказалось большое число раненых. В эти
минуты получили ранения генералы Отрощенко и Глазенап, руководившие
отражением неприятельской контратаки.
Наблюдавший с высот за разгорающимся сражением Решид-Мехмедпаша методично и грамотно наращивал атакующие усилия. Он, предвидя
близкую победу, направил часть своих войск в обход русского правого
фланга. Теперь султанская армия атаковала боевые порядки русских
и с фронта, и с флангов, чтобы охватить их с трех сторон. Великий визирь
своими действиями уже в начале битвы стремился полностью перехватить
инициативу у соперника. И это получалось у него не без видимого успеха.
Однако великий визирь не успел завершить свой замысел победно по
той причине, что двинутый в первую атаку на Кулевчинские высоты авангардный отряд егерей уже получил от своих сильное подкрепление. По
приказу Дибича в сражение вступила 1-я бригада 6-й пехотной дивизии,
усиленная батарейной ротой 9-й артиллерийской бригады. В подкрепление пехотной бригаде в качестве ближайшего резерва выдвинулся Капорский пехотный полк с двумя полевыми орудиями.
Не сомневаясь в окончательной победе и принуждаемые осознанной
необходимостью пробиться к Шумле, к ее спасительным крепостным
бастионам, турецкие таборы яростно атаковали подошедшую к месту боя
русскую пехотную бригаду. Та состояла из двух пехотных полков — ​Невского и Софийского. Командир бригады генерал-майор князь К. К. Любомирский построил полки в каре, которые встретили контратакующих
турок ружейными залпами в упор и ударами в штыки. Нападавшим не
удалось прорвать строй каре, и они гибли перед ним в большом числе.
В той схватке отличилась батарейная рота под командой полковника
Вальца. Ее орудия произвели залпами «ближней» картечи — ​с расстояния
всего 100–150 метров — ​большие опустошения в рядах рвавшейся вперед
вражеской пехоты. Та не выдержала жестокого прицельного огня русских
пушкарей, и ее натиск на какое-то время стал угасать. Растерянность
охватила даже приближенных великого визиря: они стали осознавать,
что их армия «устала нападать».
Русский главнокомандующий, равно как и великий визирь, внимательно наблюдал за ходом сражения. Приказы войскам он отдавал через
своих адъютантов, которые на войне играли опасную роль офицеров
связи. Им приходилось в тот день оказываться в местах самых жарких

158

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

схваток. Как это было, к примеру, на Бородинском поле и лейпцигской
«Битве народов».
Видя неудачу атак иркутских гусар с муромцами и егерскими батальо­
нами, Дибич двинул на помощь своему правому крылу сильное подкреп­
ление из кавалерии и конной артиллерии. Это были 1-я бригада 2-й гусарской дивизии с четырьмя легкими орудиями под командованием начальника дивизии генерал-лейтенанта барона К. В. Будберга и 19-я
конно-батарейная рота под начальством генерал-майора И.К. Арнольди,
отважного и опытного артиллериста. Нельзя не вспомнить здесь, что
барона Будберга, уцелевшего в гуще схваток этого сражения и во многих
других делах, в конце августа 1829 года сразит чума.
Пока гусарская бригада и конная артиллерия спешили на помощь во
весь конский мах, обстановка на правом фланге русской позиции становилась все более напряженной и угрожающей. Ближний бой шел там
с переменным успехом. Войска Решид-Мехмед-паши, создав здесь значительный численный перевес, перешли вброд речушку Буланлык и таким
удачным маневром вышли к открытому флангу русского авангардного
отряда.
Однако здесь для атакующей неприятельской пехоты случилось непредвиденное. Генерал-майор Арнольди, прибыв только-только на место
боя и поняв грозную опасность, сразу же отдал боевой приказ своей 19-й
конно-артиллерийской роте. Ее орудийные расчеты, как на учениях,
развернулись в открытом поле на фланге русских пехотных батальонов
и беглым огнем стали отражать атаку султанских таборов.
Все это произошло, как говорится, в мгновение ока. Недаром в русской
армии говорили, что, когда конная артиллерия летит на боевые позиции,
ее пушечные колеса и колеса зарядных ящиков касаются земли только из
вежливости к ней. Это была поэзия «бога войны» на поле кровавой брани.
Выучка конно-артиллерийских батарей смотрелась отменной.
Огонь орудийных расчетов конной артиллерии оказался устрашающ
и эффективен. Внезапный пушечный фланговый огонь гранатами и даже
брандкугелями (картечные заряды рота Арнольди уже израсходовала в самом начале сражения) вызвал заметное расстройство в рядах нападающих.
Их продвижение вперед почти прекратилось, и огромная, в несколько тысяч
человек, масса турецкой пехоты затопталась на месте. Метавшиеся впереди
таборов офицеры с обнаженными саблями не могли заставить своих солдат
идти дальше вперед, да еще под «поперечным» пушечным огнем.
Такой сумятицей во вражеских рядах воспользовались поредевшие
батальоны русских егерей, Невский и Софийский пехотные полки. Они
дружно нанесли удар в штыки и отбросили от себя турок, опрокинув их
первые ряды. Те теперь уже не наседали с яростными криками на русских
стрелков, а сами отбивались от них, отступая шаг за шагом назад.

159

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

Вовремя прибывшие на позицию 19-й конно-артиллерийской роты
запасные зарядные ящики доставили картечные заряды, которых так
недоставало в те минуты орудийным расчетам генерала Арнольди. Его
артиллеристы сперва повели огонь «ближней» картечью, а затем по команде перешли на залповый огонь «дальней» картечью — ​с дистанции
200–300 метров. Залпы давались прицельно, в толпы (рядами их можно
было назвать уже только с натяжкой) вражеской пехоты.
Все это время из Кулевчинских теснин по узкой горной дороге на поле
битвы прибывали все новые и новые таборы турецкой пехоты. Великий
визирь приказывал атаковать «неверных» снова и снова. Когда бесплодность атак османов стала ясна, султанским войскам пришлось отходить
в горы на исходные позиции. К тому времени ярость турок совсем пропала, и в ходе Кулевчинского сражения начало устанавливаться равновесие сил.
Оно было достигнуто во многом благодаря вводу в бой гусарской
бригады и конной артиллерии. Теперь на поле боя противники уравняли
свои действующие силы, а заметно подуставшие в ходе длительной рукопашной схватки егеря приободрились. Вскоре турки были вынуждены
совсем прекратить свои атаки на правый фланг русской позиции.
Кулевчинское сражение на некоторое, совсем непродолжительное
время прекратилось. Затихла даже артиллерийская канонада. Сказывалась
и усталость обеих сражающихся сторон, и необходимость привода войск
в должный порядок. Этим занялись командиры всех рангов и у русских,
и у турок.
Дибич первым нашел новые пути для продолжения сражения, которого он так жаждал, «колдуя» над картой театра военных действий.
Главнокомандующий энергично, быстро провел замену первых линий
свежими войсками, заранее подкрепив их сильным резервом. Понесшие
большие потери в людях егерские полки были отведены в ближний тыл:
в ходе битвы авангардные силы генерала Отрощенко свое дело сделали.
И теперь оказались в армейском резерве.
Руководя ходом большой битвы двух армий, полководец Николая I не
забывал и о той большой опасности, которая исходила для его войск со
стороны многотысячного крепостного гарнизона Шумлы. Великий визирь
предусмотрительно оставил в ней большие силы, которые вполне могли
в ходе сражения оказаться в ближнем тылу русских: пушечная пальба
у Кулевчинских высот была слышна в крепости. Поэтому Дибич приказал
в тот день усилить заслон по дороге в сторону Шумлы. По дороге к ней
далеко были выдвинуты конные дозоры, сильные числом всадников.
Однако удара в тыл русская армия не получила. Великий визирь Решид-Мехмед-паша решил не рисковать и не выводить на поле битвы оставшиеся в крепости войска, хотя его окружение и требовало от него такого

160

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

решения. Возможно и другое: султанский полководец, наверное, просто
не смог передать гарнизонному начальству такой свой приказ. Разбросанные по округе русские дозоры из легкоконных казаков-донцов и гусар
в тот день перехватили не одного вражеского вестника.
В стане султанской армии казалось, что сражение в тот день уже закончилось. Закончилось ничейным результатом. Каково же было удивление турок, когда в пять часов пополудни, уже под вечер, русские войска
широким фронтом пошли в наступление на Кулевчинские высоты. Вновь
началась артиллерийская канонада. Складывалось впечатление, что батареи русских состязались друг с другом в скорострельности.
К началу этой атаки в походном шатре великого визиря только-только закончился военный совет. Бурно посовещавшись, паши султана Махмуда II пришли к неутешительному для себя выводу: о разгроме в полевом
сражении противостоящей им русской армии не могло быть и речи. Следовало самим спасаться и уносить ноги в недалекую, сильную своими
крепостными обводами Шумлу.
Эта крепость в Оттоманской Порте создавалась специально под целую
полевую армию. Таким был для турок когда-то дунайский Измаил («ордуколеси» — ​армейская крепость). Такой станет в будущей Русско-турецкой
войне 1877–1878 годов опять же на болгарской земле крепостная Плевна.
Сражение, как и должно было быть, возобновилось артиллерийской
дуэлью. Здесь расстарался начальник армейского штаба генерал от инфантерии Карл Федорович Толь, гордившийся своим участием еще в суворовском Швейцарском походе — ​прорыве через Альпы. Он лично устроил перед Кулевчинскими теснинами батарейные позиции. Сильная канонада с двух сторон возобновилась почти одновременно.
Стрельба русских пушкарей из знаменитых единорогов оказалась по
меткости несравненно выше огня султанских артиллеристов, хотя и прошедших длительную выучку у европейских инструкторов. Да и в том
сражении им не противостояли толпы мечущихся янычаров на улочках
Стамбула, где они демонстрировали свое мастерство перед султаном
Махмудом II, после чего став элитой его регулярной армии.
Артиллерийская дуэль быстро определила, кто кого перестрелял. На
горных позициях турецких батарей один за другим со страшным грохотом
стали взрываться пороховые (зарядные) ящики, выбрасывая вверх столб
яркого пламени. Только меткими выстрелами орудий 4-го взвода 19-й
конно-артиллерийской бригады, которым командовал прапорщик Дубасов, было взорвано девять зарядных ящиков, к тому же плохо различимых
на вражеской позиции.
Такая меткость коннобатарейцев прапорщика Дубасова смотрелась
просто поразительной и была выше всяких профессиональных похвал.
Возможно, это была просто удача, которую следовало назвать «его ве-

161

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

личеством случаем». Дибич после сражения не поскупится на похвалу
19-й конно-артиллерийской роте, будучи очевидцем ее стрельбы.
От взрывающихся зарядных ящиков турецкие артиллеристы разбегались кто куда. От взрывов батарейные позиции устилались убитыми
и ранеными. Гибли лошадиные упряжки. В рядах султанской армии, таборами скучившейся на высотах, при виде такого ужасающего зрелища
распространились смятение и страх. Пехотное прикрытие батарей первым
обратилось в паническое, неудержимое бегство.
По единственной горной дороге, на которой к тому же стояла большая
часть армейского обоза, сразу же образовалась пробка. Она вскоре поползла со скоростью беглого шага в тыл. Масса беглецов давила на нее,
но теснины не позволяли отбрасывать обозные повозки прочь с дороги.
Уловив хорошо видимое в подзорную трубу замешательство в стане
врага, Дибич немедленно приказал пехоте колоннами пойти со всей решительностью в атаку. Командирам колонн ставилась задача взойти на
Кулевчинские высоты и захватить их. То есть с боем, любой ценой овладеть неприятельскимии позициями на вершинах окрестных гор.
Одновременно отряды заранее отобранных лучших стрелков, так
называемых «застрельщиков», поспешили в леса на флангах. Им предстояло метким ружейным огнем выбить оттуда вражеских пехотинцев,
стороживших собственные фланги. Как потом оказалось, турецкой пехоты на флангах скопилось немало, больше ожидаемого.
Поскольку большая часть неприятельских батарей замолчала, а пехотные колонны и отряды «застрельщиков» двигались вперед быстрым
шагом, то русские в атаке оказались перед высотами намного раньше, чем
противник пришел в себя после серии взрывов на батарейных позициях.
Воинская храбрость и одновременная атака турецкой армии по всему
фронту увенчала собой замысел генерала от инфантерии графа И. И. Дибича полным успехом. Вернее — ​победным успехом.
Очевидцы потом отметят, что русская казачья конница в тот день
провела самую удачную атаку турецкой легкой иррегулярной конницы,
попытавшейся было вырваться на простор равнины. Дело дошло до яростных сшибок всадников, которые казаки не проиграли.
Уже дрогнувшего неприятеля охватила паника, враз исчезла стройность рядов пехотных таборов, и огромная армия великого визиря, еще
не начав отступать, сразу же обратилась в бегство. Русские пехотные
колонны, ощетинившись штыками, взойдя на высоты, усилили натиск.
Туркам просто не давали опомниться — ​их осыпали градом ружейных
пуль и теснили штыками. После разрозненного сопротивления неприятель
окончательно бросил свои кулевчинские позиции, которые были столь
удобны для ведения оборонительного боя. Но среди теснимых толп османов о том уже никто не помышлял.

162

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Армия великого визиря Решид-Мехмед-паши превратилась в огромный поток бегущих людей. Ею уже никто не управлял, и каждый беглец
думал лишь о собственном спасении от русского штыка и плена. Наиболее отчаявшиеся стали бросать личное оружие и прочие тяжести.
Окружающие дорогу лесистые горы вобрали в себя тысячи беглецов,
спешивших по тропам оказаться как можно дальше от поля утихающей
битвы.
Плененных на горных вершинах оказалось много — ​полторы тысячи
человек. Их могло оказаться намного больше, но единственная дорога
стала естественным препятствием для преследователей. Многих брали
в плен без личного оружия, брошенного на дороге.
Трофеями победителей стал огромный армейский походный лагерь
турок с тысячами шатров, палаток и шалашей, многочисленный обоз
с припасами, взятыми из крепости Шумлы, шесть знамен и 43 орудия из
47 имевшихся у великого визиря в Кулевчинском сражении. Брошенные
ружья и холодное оружие счету не поддавалось. Впрочем, оно в своей
полноте и не собиралось. Не до того было.
Остатки разбитой султанской армии искали спасения прежде всго на
окрестных лесистых горах или бежали по той единственной горной дороге, по которой недавно шли вперед. Русская кавалерия по пятам преследовала османов на расстоянии восьми верст. Но в ходе преследования
ей нигде не было возможности развернуться. Опустившаяся на горы
ночная темень заставила преследователей возвратиться назад.
Разгром неприятельской армии в Кулевчинском сражении был полный.
Часть войск великого визиря разрозненными отрядами стала пробираться
на юг через Балканские горы, забыв о войне и превратившись в шайки мародеров. Часть все же нашла спасение за крепостными стенами Шумлы.
Часть (прежде всего военнообязанные — ​из местного мусульманского
населения) просто разбежались по ближней и дальней округе. Ополченцы
вновь превратились в мирных жителей (надежно спрятавших личное оружие), забывших о яростном призыве султана Махмуда II «все как один»
подняться на «священную войну» — ​газават против «неверной» России.
Кулевчинская победа была значима для русского оружия и в другом.
Беглецы всюду распространяли ужас и отчаяние среди турецкого населения и смятение в рядах местных гарнизонов султанских войск. Уже тот
факт, что полное поражение на поле битвы понес популярный в Османской
Порте гроза восставших греков полководец Решид-Мехмед-паша, вносил
страх ожидания худшего в султанское воинство.
На поле Кулевчинского сражения насчитали более 5000 убитых османов. По всей вероятности, в это число не попали те, кто не ушел от
преследователей по горной дороге или скрылся в окрестных горах. О числе раненых в султанской армии сведений нет даже приблизительных.

163

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

С русской стороны в битве погибло 32 офицера и 1239 нижних чинов.
В своем большинстве это были пехотинцы-муромцы и егеря. Ранено было
два генерал-майора, 29 офицеров и 1009 нижних чинов — ​рядовых солдат
и унтер-офицеров.
В истории военного искусства Кулевчинское сражение имеет одну
существенную особенность. Достоинство одержанной в нем победы состоит в том, что русский главнокомандующий не ввел в битву большую
часть имевшихся у него войск. (Это ему потом поставят в несправедливый
упрек.) Именно с этими свежими полками и эскадронами полководец Иван
Иванович Дибич начал последующие марш-броски по болгарской земле
дальше на юг, в поход через Балканские горы.
Император Николай I получил известие о разгроме 30 мая под Кулевчей армии великого визиря 7 июня, когда находился в Царстве Польском.
Он проводил под Варшавой смотр польской армии, которой командовал
бывший цесаревич Константин Павлович. Реляцию генерала от инфантерии И. И. Дибича об одержанной блестящей победе к нему доставил адъютант главнокомандующего капитан князь Трубецкой. Шильдер писал:
«Радостное чувство, овладевшее императором Николаем при получениии известия о победе 30-го мая, является естественным последствием нерешительного исхода кампании 1828 года. В Вене и Лондоне
раздавались зловещие предсказания насчет дальнейших неудач, ожидавших Россию в ее борьбе с Портой. По мнению одних, война должна была
затянуться на многие годы; по мнению других, русским войскам предстояло неминуемое поражение и во втором походе. Не было также недостатка в злорадных насмешках над позорным унынием, будто бы
овладевшим Россией.
И что же оказалось в действительности: получается вдруг известие,
что армия верховного визиря разбита, даже рассеяна, утратила свою
артиллерию и что движение русской армии за Балканы может отныне
входить в расчеты ее главнокомандующего».
Император Николай I не стал откладывать празднование Кулевчинской
победы на потом. Оно состоялось там же, в полевом лагере польской
армии под Варшавой, у Повонзках. 9 июля оно открылось молебствием
перед двумя палатками, из которых одна предназначалась для православного, другая для римско-католического богослужения. Во время пушечной пальбы в честь одержанной на Балканах победы Николай I первый
закричал «ура», повторенное затем войсками. Затем войска прошли церемониальным маршем перед императором России, который был коронован и на Царство Польское. В строю находилось более 30 000 человек.
Присутствовашие при этом торжестве лица, отметили, что цесаревич
Константин Павлович, по выражению его лица, не очень желал видеть
подобной демонстрации военной силы перед Польшей. И не хотевший

164

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

слышать «ура», повторенное за всероссийским императором (он же
польский король) десятками тысяч голосов.
После торжественного парада привезенные с поля битвы трофеи,
турецкие знамена и штандарты, возимы были по армейскому лагерю и по
улицам Варшавы под прикрытием эскадрона польских гвардейских конных
егерей. После этих торжеств «подарки» государю от полководца графа
И. И. Дибича были поставлены как украшения в придворной греко-российской церкви.
За разгром армии великого визиря на Кулевчинских высотах генерал
от инфантерии граф И. И. Дибич удостоился военного ордена Святого
великомученика и победоносца Георгия 2-й (можно сказать полководческой) степени. И еще одну высокую царскую награду получил он — ​шесть
орудий из числа отбитых у неприятеля на поле брани.
В высочайшем указе от 9 июня 1829 года о Георгиевском награждении
главнокомандующего армией, действовашей против турок, говорилось
предельно кратко и ясно: «За поражение турок в сражении при Кулевче
30-го мая 1829 г.».
Вместе с главнокомандующим за «успешное окончание Турецкой
войны» военным орденом Святого великомученика и победоносца Георгия 2-й степени тем же высочайшим указом были награждены еще два
военачальника — ​генералы от инфантерии начальник штаба действующей
армии К. Ф. Толь и корпусной командир Л. О. Рот.
В первой военной кампании Турецкой войны этой же полководческой
и флотоводческой орденской награды по высочайшим указам удостоились
два человека. Это были:
Великий князь Михаил Павлович указом от 8 июля 1828 года был
пожалован в Георгиевские кавалеры большого креста 2-й степени «За
взятие крепости Браилова 7-го июня 1828 года».
Флотоводец А. С. Грейг, комадующий флотом Черного моря указом
от 29 сентября 1828 года «За осаду и покорение крепости Варна».
Многих героев кулевчинской виктории ждали заслуженные боевые
награды. Храбрый из храбрых артиллерийский генерал-майор И.К Арнольди удостоился ордена Святой Анны 1-й степени. Вместе с ним были
награждены все офицеры и многие нижние чины 19-й конно-артиллерийской роты, оказавшиеся подлинными героями того победного дня. Кроме
того, личный состав роты высочайшим указом Николая I отметили специальными знаками отличия на головные уборы рядовых и унтер-офицеров, а офицерские мундиры — ​золотыми петлицами. Генерал-адъютант
барон К. Ф. Толь, которого император называл «храбрым и достойным
помощником», был возведен за Кулевчу в графское достоинство.
Следует отметить, что за победы и отличия в Русско-турецкой войне
1828–1829 годов на Балканах орденом Святого Георгия 3-й степени было

165

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

награждено довольно много военачальников 2-й полевой действующей
армии:
Горчаков М. Д., генерал-майор, начальник штаба 3-го пехотного корпуса — ​за форсирование Дуная;
Сухозанет И. О., генерал-майор, генерал-адъютант, начальник штаба
осадного корпуса — ​за взятие крепости Браилов;
Черемисинов Я. Я., генерал-майор, начальник артиллерии 7-го пехотного корпуса — ​за осаду крепости Браилов;
Ушаков П. Н., генерал-майор, начальник 7-й пехотной дивизии — ​за
взятие крепости Варна;
Куприянов П. Я., генерал-майор, командир 2-й бригады 10-й пехотной
дивизии — ​за бои при Праводах;
Берг Ф.Ф., генерал-майор свиты Его Императорского Величества — ​за
осаду крепости Силистрия;
Шильдер К.А. (не путать с Н.К Шильдером, его сыном, мемуаристом),
генерал-майор, командир лейб-гвардии Саперного батальона — ​за взятие
крепости Силистрия;
Муравьев А. З., генерал-майор, командир 1-й бригады 3-й гусарской
дивизии — ​за сражение 31 мая 1829 года при Шумле;
Сиверс В. К., генерал-майор, командир 2-й бригады Бугской уланской
дивизии — ​за взятие города Эноса;
Вахтен О. И., генерал-майор, начальник штаба 6-го пехотного корпуса — ​за овладение главного редута при Шумле;
Набель А. А., генерал-майор, начальник 5-й уланской дивизии — ​за
Бургас.
…Осмысление войн происходит не сразу. Нужно заметить следующее:
Кулевчинское сражение у военных историков и исследователей вызвало
различные оценки. При всей значимости победы русского оружия замечалось, что полководец И. И. Дибич проводил не очень искусные маневры.
Но спрашивается, какие маневры можно было проводить перед горными
высотами, с которых на равнину нисходила одна-единственная дорога?
Ведь в том деле и великий визирь не смог ввести в дело всю свою армию,
превратив в вынужденный резерв ее немалую часть.
Другие действительные знатоки военного дела, как, к примеру, Фридрих Энгельс, упрекали русского главнокомандующего за неоправданный
риск в сражении при Кулевче. На это можно сказать, что какой великий
полководец в генеральных баталиях и в малых боях не рисковал ради
виктории в схожих ситуациях?
В России кулевчинский победитель частью общества был подвергнут
критике за свои действия на поле битвы. Шеф жандармов Х.К. Бенкендорф,
одной из главных задач которого являлось «улавливание» общественного
мнения, в секретном донесении императору Николаю I писал следующее:

166

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

«…По его адресу (главнокомандующего Дибича. — ​А.Ш.) продолжали слышаться упреки за дело при Кулевче, в котором он якобы без надобности пожертвовал отрядом генерала Отрощенко, слишком слабым по
сравнению с многочисленным неприятелем…»
Известие о сражении при безвестном ранее селении Кулевча резонансно появилось на страницах европейских газет. Для кого-то из недоброжелателей России сообщение стало подлинным шоком. Такой «горячий» газетный материал вызывал гласно или негласно одни и те же волнующие вопросы: будут ли русские после такой убедительной победы
добивать турок? И брать их столичный Константинополь? И будет ли
после всего этого существовать на политической карте Евразии сама
Оттоманская Порта?
Такие вопросы подогревались тем, что в сражении были разбиты
с трудом собранные султаном Махмудом II регулярные батальоны пехоты и кавалерийские эскадроны. Подогревались еще и тем, что вся хорошо
оплачиваемая работа европейских военных инструкторов и советников
в султанской армии видимых успехов не дала. И их работа для турок
обернулась подлинным крахом.
Не случайно же высокопоставленный английский советник при турецком Морском штабе А. Слейд заметил, что после дела у Кулевчи война для турецких иррегулярных войск и султанского ополчения приняла
характер «спасайся, кто может…». И такой настрой османских войск
оказался уже «неизлечим», «неисправим» и «ничем не наказуем».
Первым следствием одержанной большой Кулевчинской победы стала сдача крепости Силистрия. Исход готовившегося ее штурма был предрешен — ​крепостные укрепления во многих местах оказались разрушенными бомбардировкой, произведенной осадной артиллерией. Турки по
ночам уже не успевали их восстанавливать. Генерал-лейтенант Красовский
принял капитуляцию силистрийского гарнизона, потерявшего последние
надежды на выручку от великого визиря.
За взятие столь важной в войне неприятельской крепости на Дунае
граф И. И. Дибич императорским указом был назначен шефом Черниговского пехотного полка. Он особенно отличился под крепостными стенами Силистрии во время ее осады.
Из далекой России император Николай I торопил своего полководца:
после Кулевчинской победы и покорения крепостной Силистрии он ждал
перехода русской армии через Балканы. Государь 21 июня писал графу
И. И. Дибичу из Тульчина: «Подготовляйтесь и торопитесь приготовлениями к переходу через горы…».
Главные силы 2-й русской полевой армии из-под Кулевчи двинулись
к крепости Шумла. Дибич своими действиями стремился показать противнику вид, будто хочет заняться ее плотной осадой. Великий визирь,

167

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

счастливо избежавший плена у Кулевчи, снова начальствовал в стенах
этой крепости. Решид-Мехмед-паша как полновластный главнокомандующий султана Махмуда II усилил заметно поредевший крепостной гарнизон 12 свежими полками регулярной пехоты и другими войсками. Но
отборными их назвать уже было нельзя, поскольку дезертиров оказалось
много.
С одной стороны, такие действия великого визиря, хорошего тактика,
были правильны. Но, с другой стороны, он заметно ослабил оборону
береговой лини Черного моря и горных проходов через Балканы. И оттуда брались войска для усиления шумлинского гарнизона. Разведка
быстро донесла такие сведения русскому главнокомандующему: дороги
к Шумле конными дозорами стереглись с достаточной надежностью.
Кроме того, Дибич достоверно знал, что высшее султанское командование не держит и мысли о том, что противник может отважиться
войти в Балканские горы и совершить переход через них. Такое в войнах
с «неверными» еще не замышлялось. Так что графу фон Дибичу стоило
рисковать.
Тогда Иван Иванович Дибич как опытный, знающий цену разумному
риску полководец предпринял свой знаменитый маневр. Тот, который
в мировой военной истории до сих пор признается как один из искуснейших. И который стал вершиной полководческой славы этого неординарного военного вождя Русской Императорской армии.
Задуманный поход, вернее — ​прорыв, за Малые Балканы требовал
тщательнейшего продумывания маршрутов движения походных армейских
колонн. Здесь полководческое дарование Дибича раскрылось во всей
красе. Не случайно же в Отечественной войне 1812 года полковник квартирмейстерской службы блистал своим мастерством вождения войск. От
четкости плана операции во многом зависел и успех в предстоящих боевых
действиях.
Переход (лучше сказать — ​бросок) через Балканские горы главных
сил действующей армии «торопил» завершение Турецкой войны. И он
может в истории русской армии сравниваться только с суворовским
Швейцарским походом через Альпы в 1799 году. Поход армии Дибича
получил название Забалканского.
Забалканский поход 2-й русской полевой действующей армии осуществлялся тремя колоннами (правой, левой и третьей, шедшей в «затылок» левой) по двум маршрутам. Успешный переход через Балканы в их
приморской части стал для военного искусства высоким образцом вождения войск.
Правая колонна под командованием генерала Ф. В. Ридигера была
определена в составе 14 пехотных батальонов, трех казачьих полков, трех
рот пионеров (сапер) с 14 понтонами и 44 полевыми орудиями.

168

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Левой колонной, примерно равной по силам правой колонне, командовал генерал Л. О. Рот.
Третьей колонне под командованием генерала графа П.П. фон Палена отводилась роль резервной, арьергардной. В ее состав входило 19 батальонов пехоты, 8 эскадронов кавалерии, 2 казачьих полка и 60 полевых
орудий. Резервная колонна могла и усилить идущую впереди левую колонну, и надежно прикрыть ее в случае преследования вышедшей из
крепости Шумлы армией великого визиря Решид-Мехмед-паши. В последующих событиях войска графа Палена окажутся именно на своем месте.
Такое полководец Дибич узрел прозорливо.
Правая колонна должна была следовать по маршруту: Шумла, Марковчи, Кеприкиой, Айваджин, Инжанкой, Айтос, Карнабат, Сливно, Ямболь,
Госсанбейли, Адрианополь. В связи с тем, что маршрут движения этой
колонны был короче маршрута левой колонны, то, как это предусмотрел
главнокомандующий русской армией, ей надлежало выступить из-под
крепости Шумла 3 июля, то есть на четыре дня позже левой колонны.
Маршрут движения правой колонны был рассчитан всего на шесть
дней. За это время ей предстояло пройти 122 километра. Темп движения
планировался предельно высокий: в первый день — ​18 километров, во
второй день — ​21 километр, в третий день (5 июля) с форсированием реки
Камчик и владением Кеприкиоем — ​13 километров, в четвертый день — ​
30 километров, в пятый и шестой день — ​по 20 километров ежедневно.
При таком раскладе маршрута по времени и расстоянию становится
понятно, почему опытный Решид-Мехмед-паша не «уследил» и за движением русской армии, и за направлением марш-бросков ее походных колонн.
В другом случае турки наверняка могли бы попытаться перехватить колонны противника. Однако полководец Дибич и здесь перехитрил великого визиря и его пашей.
Характерно, что форсирование реки Камчик обе колонны должны
были совершить 5 июля одновременно: правая — ​у Кеприкиоя, а левая — ​
у Дервиш-Джевана, на расстоянии 28 километров одна от другой. Правда,
прошедшие здесь проливные дожди на день-два отодвинули переправу
через бурный Камчик.
Для участия в Забалканском походе главнокомандующий выделил
всего 2/5 сил русской действующей армии: 30 000 штыков и 7000 регулярной кавалерии и казачьей конницы при 148 орудиях.
Дибич мог взять с собой в прорыв через Балканы несколько больше
полевых войск. Но в ближнем тылу русской армии оставалась армия великого визиря Решид-Мехмед-паши — ​главные в войне силы султана
Махмуда II. С этим не считаться было нельзя.
Продолжая держать султанского полководца и все главное турецкое
командование в предположении, что русская армия собирается штурмо-

169

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

вать сильную крепость Шумлу, Дибич отдает новый приказ. Генералу
Красовскому приказывается поспешить к нему с войсками, осаждавшими
Силистрийскую крепость. Одновременно он высылает авангардные отряды генералов Ридигера, Палена и Рота к реке Камчик по намеченным
ранее маршрутам. Легендарная операция начиналась.
Скрытое движение на юг позволяет русским выиграть несколько
переходов, прежде чем султанский главнокомандующий смог догадаться
об истинном намерении противника. В те дни высланные из Шумлы конные лазутчики привозили ему самые противоречивые сведения о действиях и намерениях русских. Многие разведывательные партии вообще
бесследно исчезали, погибая в схватках с кавалерийскими дозорами
русских.
Все передвижения русских войск осуществлялись только с наступлением темноты. Благодаря этому турки из Шумлы долго не могли заметить
перемен в русском армейском лагере. Освобождающиеся места в первой
линии немедленно замещались новыми войсками, приходившими из-под
Силистрии. Военная хитрость, тактическая маскировка удались на славу.
От султанской армии, засевшей за стенам Шумлы, уходящая в Забалканский поход русская армия «закрылась» наблюдательным корпусом
генерала Красовского. Ему предписывалось не отходить от крепости
дальше Янибазара. Красовский выступил из-под Шумлы 5 июля и прибыл
в Девно, сделав стремительный переход в 50 верст.
В шумлинском гарнизоне приметили непонятное движение русских
войск и переполошились. Серьезно обеспокоенный ходом противника,
великий визирь выслал из крепости для рекогносцировки сильный отряд
конницы. Решид-Мехмед-паша хотел знать, куда двинулся царский генерал Иван Дибич с русской армией, так неожиданно «расставшись» с планами осады крепостной Шумлы.
Однако турецкую конницу в трех верстах от Янибазара встретила
русская кавалерия под командованием генерала князя Р. Г. Мадатова.
Вражеская разведка прорваться через конный заслон противника не
смогла. Тем временем наблюдательный корпус Красовского занял выгодную позицию за этим городом и укрепился на ней. Вражеские лазутчики
приняли войска корпуса за авангард русской армии, и великий визирь
несколько успокоился.
Он решил, что «неверные» отступили от его главной крепости, так
и не решившись на ее скорый штурм. Шумла действительно казалась
сильной и неприступной. Однако тревога не оставляла полководца султана Махмуда II: он и сам мог умело хитрить на войне.
Пока между Шумлой и Янибазаром шли такие маневры, корпусные
колонны генералов Рота и Ридигера по размытым дождями дорогам достигли мест переправы через реку Камчик. Турки, сидевшие на переправах

170

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

в полевых укреплениях, никак не ожидали появления здесь русских. Они
полагали, что те все еще заняты осадой Шумлинской крепости, которая
находилась довольно далеко от этих мест.
Камчик (по-болгарски — ​Камчия) преграждала подступы к подножию
Балкан. Быстрая горная река устремляется с высот к Черному морю вдоль
северного склона Малых Балкан и впадает в море в 25 километрах южнее
портового города Варны. В нижнем течении река протекает в довольно
широкой долине, петляя среди небольших островов и песчаных отмелей.
Левый берег (к которому подходили русские войска) ее низменный и местами заболоченный, правый берег — ​возвышенный, представляющий
подошву высот, гряда которых тянется параллельно Балканской горной
цепи.
Генерал Ридигер приказал немедленно наводить понтонный мост под
прикрытием поставленной у переправы батареи. Переправившиеся через
Камчик первые роты русской пехоты штыковой атакой взяли неприятельские редуты и ложементы (окопы). Турки их практически не защищали
и бежали горной дорогой в направлении на Кеприкиой, сразу же бросив
четыре пушки и знамя.
Тем временем ниже по течению реки разыгрался нешуточный бой
у селения Дервиш-Джеван. Корпус генерала Рота встретил на своем пути
отлично устроенные укрепления с 18 орудиями, многотысячной пехотой
и кавалерией. Положение турок на противоположном речном берегу
выглядело как очень выгодное для ведения оборонительного боя. Врасплох
врага застать не удалось.
Чтобы избежать лишних потерь и задержек в пути, корпусной командир решил сманеврировать. Он выставил против неприятельской позиции
за переправой две егерские бригады с 16 орудиями. Артиллеристам было
приказано обстреливать вражеские редуты на противоположном берегу
Камчика и разрушать их.
Сильно изрезанная местность позволила поставить на батарейной
позиции только 11 орудий из выделенных для этой цели 16 орудий. Встав
на огневые позиции, пушкари открыли прицельный огонь. Завязавшаяся
артиллерийская дуэль продолжалась всего день. Дело получилось действительно «жаркое»: каждое орудие русских расстреляло по одному зарядному ящику, в котором помещалось от 40 до 54 выстрелов.
Пока шла взаимная пушечная пальба, генерал-майор Вельяминов
с 16-й пехотной дивизией и частью 7-й пехотной дивизии совершил скрытое движение вправо к деревне Дюльгарду. Она находилась в 8 километрах
выше по течению Камчика, и место здесь было удобное для форсирования
реки.
Сюда по труднопроходимой дороге с величайшим трудом доставили
понтоны. Под ружейным обстрелом турок, засевших на противоположном

171

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

берегу в окопах, русские саперы за ночь к рассвету следующего дня устроили через реку четыре понтонных моста.
С восходом солнца 7 июля русские войска под прикрытием огня 12-орудийной батареи начали переправу. Генерал Вельяминов лично повел
вперед Муромский и Якутский пехотные и 32-й егерский полки. Пробежав
понтонные мосты, атакующие пошли в штыковую атаку на вражеский
лагерь. Турки, в спешке бросив его и свои окопы, бежали в горы, не принимая рукопашного боя.
Успешно перейдя Камчик, русские полки устремились к деревне Дервиш-Джевану. Чтобы зайти в тыл укрепившимся там турецким войскам,
пионерам Вельяминова пришлось прокладывать новую дорогу через густой
и болотистый лес. Тем временем противник, предупрежденный беглецами, выстраивался в поле перед лесной опушкой для боя.
Высланные вперед русские дозоры вовремя заметили вражеское перестроение. Пехотинцы Муромского и Якутского полков и егеря выступили из леса штурмовыми колоннами и ударили в штыки. Турки сочли за
благо, почти не отбиваясь от атакующих, поспешить в свой укрепленный
лагерь близ деревни. Русские их неотступно преследовали.
Одновременно с этой атакой с левого берега Камчика вброд ринулись
егеря и конные казаки. Их переход через реку проходил под прикрытием
беглого пушечного огня. Перейдя по грудь в воде Камчик, егеря и донцы
завязали во вражеских укреплениях рукопашный бой. Вконец расстроенный неприятель бежал куда смог, но при этом все же ухитрился увезти
с собой часть орудий. На берегах Камчика оказались разгромленными
войска двух султанских «генералов» — ​Али-паши и Юсуф-паши.
Победителям в бою на речном берегу достались шесть пушек, шесть
знамен, военный лагерь и боевые припасы турок. Те потеряли в бою за
переправу почти 1000 человек только убитыми и 300 — ​пленными. С русской стороны потери убитыми и ранеными не превысили трех сотен.
Совершив столь скорую и успешную переправу через водную преграду, авангардные силы русской армии продолжили быстрым маршем движение вперед, сокращая сколь возможно время на отдых. Вскоре они
вошли в Балканские горы: доселе в истории Русско-турецких войн они
считались неприступными для российского воинства.
Подъем на горный перевал был очень труден. За шесть часов проходилось всего десять верст. Саперам приходилось прокладывать горную
дорогу: рубить деревья и оттаскивать их в сторону, разбивать пни кирками, ломать ломами камни, срывать или насыпать землю. Только после
этого могли двигаться вверх орудийные упряжки и зарядные ящики,
легкие обозные повозки с самым необходимым.
Уже в начале горного марша пришлось бросить громадные обозные
фуры, в результате пехотинцы были вынуждены нести по горной дороге

172

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

на себе тяжелую ношу — ​боевые припасы, провиант, различное военное
имущество. Один из участников Забалканского похода вспоминал:
«Был душный, жаркий день…
Солдаты изнемогали под тяжестью амуниции: они должны были
тащить на себе ранец, мундир, толстую шинель, минерку с водою, провиант на 10 дней, т. е. 20 фунтов сухарей. Многие из них не в состоянии
были идти и падали, другие выбрасывали свои сухари, иные просто ложились в кусты и догоняли нас уже ночью…
Много солдат умерло в дороге…»
За пять дней русские войска преодолели три параллельных хребта
Малых Балкан и с боями по пути прорвались к приморскому городу Бургасу, которым и овладели 12 июля. В Бургасском заливе их уже поджидали корабли Черноморского флота, оказавшиеся здесь для султанского
командования будто бы «случайно», не «покушаясь» при этом на портовый город.
В той войне Черноморский флот действовал более чем успешно, владея ситуацией и господством на морских водах. В плане второй военной
кампании 1829 года перед ним стояли две ответственные задачи, в основе
которых лежало взаимодействие с сухопутной армией:
«1… Истребление флота неприятеля, если он отважится войти
в Черное море».
«2… За сим главным употреблением флота предлежит оному действия или в совокупности с сухопутными войсками для достижения
одной и той же цели… или имеющие предметом облегчать и способствовать будущим предприятиям армии».
Султанский флот в главных силах из Босфора не выходил. Черноморский флот вел активное крейсерство у берегов Румелии и Анатолии,
сведя почти на нет армейские перевозки турок морем, вдоль побережья.
Только в конце апреля — ​начале мая второго года войны крейсерским
корабельным отрядом капитана 1-го ранга Скаловского был сожжен
турецкий 60-пушечный корабль, «истреблен» корвет. Такая же участь
постигла еще 26 различных судов, а еще три были захвачены в качестве
призов (трофеев).
…Теперь, после виктории при Кулевче, все воочию убедились в том,
чего до сих пор не было в войнах России и Блистательной Порты: боевые
действия с северных границ Оттоманской империи переносились в ее
внутренние области. Собственно Турция до этого во всех войнах чувствовала себе в безопасности за могучими хребтами Балканских гор. Не­
ожиданное появление крупных сил русских сразу же парализовало турецкие гарнизоны Бургасского региона.
Дальнейшие военные события развивались для Стамбула устрашающе
быстро. Без боя сдаются отряду генерала от инфантерии Роту города-

173

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

крепости Миссемврия и Ахиоло. Неприятель в случае любого по силе
сопротивления опрокидывается всюду, где только проходят нацеленные
на вражескую столицу русские войска. Турок больше всего страшило
осознание того, куда идут полки «неверных». В предыдущих войнах России с Оттоманской Портой русские не покушались на ее столицу.
Правда, некоторые победы давались с трудом: воинские достоинства
неприятеля приуменьшать не приходилось. Войска генерала Ридигера,
например, овладели городом Айдос только после упорного боя, который
шел три часа. В итоге более чем вдвое превосходящий русский отряд по
силам 12-тысячный султанский корпус, которым командовал Ибрагимпаша, высланный великим визирем на защиту Айдоса, обращается в бегство и рассеивается в горах.
Бой под Айдосом вначале складывался для русских не самым лучшим
образом. Казачьи сотни, следовавшие в авангарде корпусной колонны,
на подступах к городу были атакованы массой турецкой кавалерии. Та
пошла в атаку многотысячной лавой. Донцы, не принимая боя, стали
отходить назад, завлекая зарвавшегося врага к своим четырем конным
орудиям, замаскированным в удобном месте у самой дороги.
Османская кавалерия, увлеченная «бегством» столь знаменитых
в прежних войнах с Россией казаков, оказалась «наведенной» ими под
картечный огонь донских орудийных расчетов, которые свое дело знали
отменно. Да и «навели» не только под пушечные картечные залпы в упор.
За казачьей батареей уже успела развернуться в боевой строй и изготовилась для встречной атаки 2-я бригада 4-й уланской дивизии.
Четыре орудия казачьей артиллерии встретили атакующих во весь
конский мах вражеских кавалеристов разящей «ближней» картечью. На
дороге после первого же батарейного залпа образовался завал из убитых
и раненых лошадей и всадников. После первого залпа орудийные расчеты
повели беглый огонь по накатывающейся на них конной лаве, словно
соревнуясь в скорострельности.
Турецкая конница, как могла, стала разворачиваться назад для отхода от батареи русских. В эти минуты ее и атаковали уланы, которые пошли в бой в сомкнутом конном строю, ощетинившись пиками с флажками.
Вскоре ринулись в рубку и донские казачьи сотни, успевшие развернуть
своих коней.
Турецкая кавалерия, сразу же понесшая большие потери, стала поспешно отходить назад под защиту своих батарей. Однако разъярившийся неудачей Ибрагим-паша еще несколько раз повторял конные атаки,
рассчитывая прежде всего на свое видимое превосходство в числе войск.
Он стремился опрокинуть русскую конницу еще до подхода к ней на
помощь пехоты и батарей полевой артиллерии. Но сделать это паша так
и не сумел, «распыля» подчиненным угрозы именем султана.

174

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Когда на подступы к городу Айдосу вышли главные силы корпуса
генерала Ридигера, ситуация на поле кавалерийской схватки сразу же
изменилась. Пешие орудийные расчеты без промедления снялись с перед­
ков и, развернув пушки, открыли прицельный огонь. Он оказался меток
все по той же причине: масса неприятельской кавалерии хорошо просматривалась впереди в долине, атаковала она вдоль дороги, которая вела
к Айдосу.
Конница Ибрагим-паши в итоге не выдержала артиллерийского огня
и отхлынула к позициям своей пехоты, укрепившейся на высотах западнее
Айдоса. Там турецкой кавалерии не повезло еще больше. Их неожиданно
накрыл первый же залп только-только развернувшейся там 16-орудийной
батареи противника. Теперь у тысяч конников Ибрагим-паши оставался
только один путь к бегству — ​через городские кварталы, по узеньким
и кривым улочкам Айдоса.
Тем временем подходившие корпусные войска генерала Ридигера
стали обходить вражескую позицию с флангов. Турки поспешно отступили через город, и русские, неотступно преследовавшие их, ворвались
в Айдос и заняли город без особых усилий. Оказывать вооруженное сопротивление в нем оказалось некому: местные ополченцы побросали
оружие. Победа русских в бою за Айдос оказалась полной.
Потери турок в том деле составили до тысячи человек только убитыми,
большей частью кавалеристов. 227 человек попали в плен. Русские отбили
у неприятеля четыре знамени и три пушки. В качестве боевого трофея
посчитали и четвертое орудие — ​русская 6-фунтовая пушка, потерянная
ранее во время боев южнее приморского города-крепости Варна.
В реляции в Санкт-Петербург императору Николаю I о новой одержанной победе русский главнокомандующий граф И. И. Дибич после
рассказа о сражении за город Айдос писал следующее:
«В Айдосе турки разрушили православные церкви — ​когда мечети их
сохранены нами в совершенной целости; разграбили жителей, которые
не успели удалиться, — ​когда у нас находят они покров и защиту…»
Государь получил это донесение 30 июля. В тот же день он отписал
на Кавказ генералу от инфантерии графу И. Ф. Паскевичу-Эриванскому,
поздравляя его с новыми победами над турками и пожалованием ордена
Святого Георгия высшей, 1-й степени. В письме были и такие слова:
«…Сего же вечера получил рапорт Ивана Ивановича из Айдоса…
вопрос: чего хочет султан? Казалось бы, правда, и этого довольно, но
товарищ Махмуд упрям. Зато мои Иван Федорович и Иван Иванович его
прошколят досыта».
Продвигаясь все южнее, не теряя времени, генерал от инфантерии
Иван Иванович Дибич демонстрирует мастерство тактического использования легкой кавалерии — ​гусарской, уланской, казачьей. Собственно

175

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

говоря, и кавалерия неприятеля тоже была легкой, особенно иррегулярная. Русские кавалерийские отряды появляются в стане врага в самых
неожиданных местах благодаря добровольным проводникам из числа
местных болгар.
Так, казачий отряд под командованием будущего генерала от кавалерии Дмитрия Ивановича Жирова смелым налетом без боя захватывает
город Карнабат, стоявший на пути походного движения русских войск.
В том деле турки очистили город и его окрестности под страхом попасть
под пики донских казаков и лишения путей к бегству.
Забалканский поход 2-й русской полевой действующей армии относится, конечно, к операциям стратегического масштаба. К болгарским
берегам заблаговременно подошел во всей своей силе Черноморский флот
и прежде всего парусные корабли Севастопольской эскадры. Султанский
флот воспрепятствовать этому не смог, поскольку флотоводцы султана
Махмуда II не отважились в той войне ни на морские сражения, ни даже
на демонстрацию собственной морской силы. Турки не осмелились даже
заняться крейсерством у российских берегов, чтобы срывать морские
перевозки.
Три линейных корабля под флагом адмирала А. С. Грейга беспрепятственно вошли в залив Миссемврии. Они конвоировали целый караван
транспортных судов с самыми различными войсковыми припасами для
действующей армии. Главнокомандующий Дибич был более чем доволен
взаимодействием с флотом Черного моря, прибывшим к берегам Болгарии
вовремя и доставившим все, что требовалось для продолжения Забалканского похода. Теперь болгарские берега связывались с портовой Одессой
напрямую.
По пути дальнейшего следования русских войск стали учащаться
боевые столкновения с неприятельскими заслонами на пути к Стамбулу.
18 июля генерал-майор С. В. Шереметев, имея под своим командованием
2-ю бригаду 4-й уланской дивизии, четыре конных орудия и сотню казаков, во встречном бою разбивает войска Халил-паши. Тот успел-таки по
приказу великого визиря быстро пройти во главе 15-тысячного войска
(часть крепостного гарнизона Шумлы) приморские горы и встать заслоном на пути русских. Но ничего путного из такого маневра не вышло:
противник уже вошел в предгорья Балкан.
Столкновение началось для удачно развернувшейся уланской кавалерии с ожидаемого успеха. Во встречном бою турецкая конница натолкнулась на картечный огонь русской 4-пушечной конной батареи, понесла
ощутимый урон. После такой встречи завязались скоротечные рукопашные схватки конников. Они длились недолго, после чего войска Халилпаши обратились в бегство, а их походный лагерь был предан огню со всем
его имуществом.

176

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Бежавшие турки укрываются в городе Ямболе, но при подходе русских
они бегут еще дальше — ​к Адрианополю. 21-го числа русская авангардная
кавалерия занимает Ямболь. Самым ценным трофеем на местных военных
складах оказались 39 тысяч пудов сухарей, заготовленных для султанской
армии. Эти запасы провианта пошли на солдатские суточные пайки русской армии.
Совершая переход через Балканы и держась при этом близ Черноморского побережья, Дибич оставшимися на болгарской равнине войсками начинает теснить турок к крепости Шумле. Тем самым он не дает
расползаться неприятельской армии у себя в тылу, что могло бы принести
известную опасность.
После того как турецкие заслоны выбиваются из горных проходов — ​
дефиле Чалыкавак и Ченге, главные силы русской полевой армии устанавливают сношение с корпусом генерала Красовского по кратчайшему
пути. Задача перед ним остается прежней — ​стеречь сильнейшую вражескую крепость, в которой затворился великий визирь Решид-Мехмедпаша.
Великий визирь еще раз выманивается из Шумлы. Случилось это так.
Красовский неожиданно для противника двинул корпусный авангард на
Эски-Стамбул. Султанский полководец ответным ходом был вынужден
выйти навстречу русским с «превосходными» силами своей шумлинской
армии.
К тому времени бодростью духа армия Решид-Мехмед-паши уже не
отличалась. И тому приходилось уповать только на ее существенное численное превосходство над корпусом генерала Красовского. Однако
в разыгравшемся непродолжительном бою русские так сильно и напористо атаковали неприятеля, что тот оказался прижатым к горам между
Матчинскими укреплениями и Трулами.
Путь великому визирю обратно в крепость Шумлу оказался почти
отрезан. И в итоге только малая часть султанских войск, вышедших из-под
крепостных стен, смогла пробиться назад. Причем туркам приходилось
это делать под сильным артиллерийским огнем противника, испытывая
на себе убийственную силу картечных залпов.
Большая же часть турецких войск рассеялась по окрестным горам
и лесам. Но таким беглецам пришлось туго — ​их по горным и лесным
тропам преследовали русские стрелки-егеря. В ходе того боя и при преследовании шумлинский гарнизон лишился более полутысячи человек.
Число же дезертиров-беглецов исчислялось тысячами.
Между тем русская конная разведка, ходившая на «поиск» к городу
Сливену, принесла главнокомандующему тревожные вести. Стало известно, что там уже собралось значительное вражеское войско, пока бездействовавшее в ожидании прибытия великого визиря, которому «не сиделось»

177

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

в Шумле. Укрепленный город Сливен считался в европейской части Турции вторым по значению после Адрианополя.
По уточненным данным, в Сливене собралось 13 полков султанской
регулярной пехоты, три кавалерийских полка, 5000 иррегулярной конницы башибузуков. Нашлось и большое число полевых орудий. Этим неприятельским корпусом начальствовал сераскир Халил-паша. В случае соединения его войск с потрепанным гарнизоном крепости Шумлы великий
визирь Решид- Мехмед-паша вновь обретал многочисленную армию.
Местное население из болгар-христиан по всей Болгарии в той войне
страдало от насилий башибузуков. Это название в переводе означает
«сорвиголова». То были отряды турецкой иррегулярной пехоты (реже — ​
конницы), которые вербовались из наиболее воинственных племен Османского государства, преимущественно в Албании и Малой Азии. Отрядам башибузуков от имени султана выдавалось оружие (если они его
не имели) и продовольствие, но им не платилось жалованье, тем самым
подталкивая их к «самообеспечению» за счет местного, прежде всего христианского населения.
Оружие башибузука в то время состояло из копья длиной в три метра,
сабли или ятагана (или нескольких ятаганов), обыкновенно также нескольких пистолетов и кинжала. Отряды башибузуков на поле боя оказывались, как правило, несостоятельными в силу низкой своей организованности и почти полного отсутствия воинской дисциплины и разбойничих наклонностей. Но во всех войнах султанской Турции такие войска
неизменно отличались мародерством, невообразимой жестокостью и насилиями, чинимыми над мирными жителями.
Все это настораживало. Тогда генерал от инфантерии Иван Иванович
Дибич решает упредить в действиях главнокомандующего султана Махмуда II. Он действует быстро и решительно, не оставляя неприятелю время
на маневрирование силами. Дибич собирает в единый кулак войска 6-го
и 7-го армейских корпусов, присоединяет к ним 5-ю пехотную дивизию из
состава 2-го армейского корпуса и во главе этих сил спешит к Сливену.
Полководец уже точно знал, куда надо было ударить. По данным
разведки, главные городские укрепления находились по Ямбольской
дороге. Здесь и были сосредоточены главные силы корпуса Халил-паши,
стоявшего у той дороги в походном лагере.
По заранее обдуманному плану сражения Дибич направил всю свою
пехоту на занятие самого города для того, чтобы создать вражеским
укреплениям непосредственную угрозу с тыла. В такой ситуации туркам
пришлось бы уступить их противнику без боя, чтобы самим не оказаться
в кольце окружения.
Русская же кавалерия, имея впереди и на крыльях боевые дозоры,
начала быстрое продвижение к Ямбольской дороге, чтобы ее перерезать

178

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

для противной стороны. Других удобных параллельных ей дорог в округе не было, по крайней мере на карте, которая имелась и у Халил-паши,
и в армейском штабе Дибича.
Николаевский генерал-адъютант И. И. Дибич повел себя в этой операции предерзко. С помощью артиллерийского огня и угроз конных атак
он «замел» все вражеские заслоны по пути в сам город Сливен и его
пригородные укрепления. Но такая удачная ситуация сложилась только
на левом крыле наступавших русских войск.
На правом же крыле, под горами, русская пехота, живо продвигавшаяся вперед, уже перед городом была встречена неприятелем сильным
пушечным огнем. Тогда главнокомандующий, не терявший нити управления войсками, ввел в дело «героя Кулевчи» — ​19-ю артиллерийскую
бригаду, приказав ей быстро развернуться на батарейных позициях.
Приказ был исполнен, как требовалось.
Поскольку во всех войнах России с Турцией мастерство русских
пушкарей в меткости огня заметно превосходило профессионализм султанских канониров, то под городом Сливеном артиллерийская дуэль
продолжалась недолго. После первых же залпов 19-й артиллерийской
бригады турки стали спешно свозить орудия с батарейных позиций, торопясь отступить в городскую черту.
Тогда авангардные батальоны русской пехоты поспешили в атаку.
Преследуя отступавших турок, полки 18-й пехотной дивизии первыми
ворвались в Сливен. Как и предвидел Дибич, его соперник Халил-паша
приказал бросить полевые укрепления на Ямбольской дороге. В итоге
главные корпусные силы султанского сераскира смогли бежать прочь по
еще пока свободным дорогам. Русские пехотинцы и казаки несколько
часов до устали преследовали бежавших.
Бой за город Сливен продолжался не более трех часов и упорством со
стороны оборонявшихся не отличался. Победителям удалось захватить
в плен три сотни воинов султана, всю артиллерию неприятельского корпуса в числе девяти пушек и шесть знамен. Поскольку турки бежали из Сливена быстро и путь был им свободен, их потери убитыми оказались малыми.
Болгарское население города горячо приветствовало православных
воинов-освободителей хлебом, солью и вином. Сливен, взятый таким
скорым штурмом, не успел подвергнуться разорению султанским воинством и прежде всего башибузуками, которые, к слову сказать, в повальное бегство в бою обращались первыми. Первыми были всегда и при
грабежах христианского населения в своем государстве.
Продвижение вперед русских войск продолжалось. Турецким гарнизонам приходилось один за другим оставлять приморские города Черноморского побережья. Так, высаженный с кораблей Севастопольской
эскадры морской десант под командованием инженер-подполковника

179

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

Бурко 21 и 23 июля овладел укрепленными городами Василиком и Агатополем. Теперь большая часть приморской Болгарии оказалась под контролем русской армии.
Дибич торопился завершить военную кампанию убедительной победой.
Дав после овладения городом Сливеном войскам на отдых всего один
день, полководец во главе своих главных сил быстро двинулся еще дальше на юг. Теперь задача состояла в выходе на дальние, а затем на ближайшие подступы к столице Блистательной Порты, к древнему Царьграду.
Походные колонны, преодолев на пути последние отроги Балканских
гор, ускоренным маршем двинулись на город Адрианополь. С получением такого грозного известия в Стамбуле (Константинополе) началась
паника. И было от чего: от Адрианополя к оттоманской столице вела
прямая и не столь долгая для армии противника большая, ухоженная
веками дорога.
Условия последнего марш-броска сложились для русских войск очень
тяжелыми. На всем пути стояла убийственная жара. Отступавшие турки
портили по пути колодцы, забрасывая их всякой падалью. Встречавшиеся ручьи в своем большинстве пересохли от стоявшей жары. Солдатам не
в чем было размочить заплесневевшие сухари или сварить недозрелую
кукурузу с окрестных полей. Наступавшие войска страдали больше от
жары, чем от голода.
Самым настоящим бедствием для русских стала эпидемия малярии,
которая в походе не отставала от них ни на шаг. С каждым суточным
переходом армия графа Дибича таяла, как после кровопролитного боя.
Тем не менее она продолжала упорно продвигаться все дальше и дальше
вперед, на город Адрианополь.
Русский главнокомандующий, чтобы устрашить османов, далеко
вперед высылает «легкие» авангардные войска. Выдвинутый вперед отряд
под командованием генерал-майора Жирова, совершив 6 августа маршбросок на 50 верст, дошел до Ханкли-Энеджи. А две казачьи сотни из его
отряда, ускакавшие еще дальше вперед, заняли селение всего в четырех
верстах от Адрианополя. При этом по пути донцы разгромили сильный
отряд турецкой конницы в 700 сабель и гнали его перед собой по дороге,
сколько могли.
Русская полевая армия приближалась к Адрианополю двумя дорогами. Вечером 19 августа город был окружен, и адрианопольский гарнизон
оказался в положении осажденного: в ночь на 20-е город опоясало кольцо бивуачных огней походного лагеря русских войск, которые, как хорошо было видно с городских стен, продолжали все прибывать, растянувшись
в походной колонне.
На всякий случай генерал от инфантерии Дибич расположил свои
войска так, чтобы в случае сражения со стамбульским гарнизоном ими

180

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

было легко управлять: 2-й армейский корпус занял позицию у Эски-Сарая,
6-й — ​был поставлен во вторую линию, а 7-й — ​в третью.
Казаки передового отряда генерал-майора Жирова заняли дозорными пикетами все окружающие Адрианополь высоты, контролируя таким
образом любые передвижения турецких войск, пехоты и конницы. Донской
казачий полк полковника Ильина вышел на Царьградскую дорогу и с достаточной надежностью перекрыл ее, наделав при этои много «шума».
Такой зримой опасности для себя османская столица Стамбул еще не
испытывала. Не видела в истории всех многочисленных войн, которые
вела султанская Турция в Европе и Азии на протяжении нескольких
столетий!
Теперь предстояло брать Адрианополь — ​ворота к Стамбулу. Вместе
со своим начальником штаба генералом от инфантерии Толем главнокомандующий провел общую рекогносцировку. Были допрошены взятые
пленные. Трудности штурма города, когда-то бывшей столицы османских
султанов, были, конечно, очевидными.
Корпус султанский войск, собранный для защиты Адрианополя, состоял из 10 000 регулярной пехоты, 1000 конницы и до 2000 ополченцев.
Кроме того, было хорошо вооружено до 15 000 местных жителей-турок.
Подступы к городским окраинам изобиловали глубокими оврагами и виноградниками, которые были обнесены земляными насыпями и глубокими рвами (канавами).
Было над чем задуматься русскому главнокомандующему и его походному штабу. Из 37 000 человек, начавших поход через Балканы, к Адрианополю спустилось с гор не более 17 000. Штурм большого города,
в котором преобладали каменные строения, не обещал гарантированного успеха. Более того, к Дибичу пришли известия о том, что султан Махмуд II отчаянными приказами вызывает немалые войска из Македонии
и Албании для защиты собственной столицы.
Однако внезапное появление большой русской армии у стен древней
столицы турок-османов до такой степени поразило местных военачальников-пашей, что они незамедлительно выслали в русский стан переговорщиков о сдаче города. Оказавшийся в Адрианополе сераскир Халилпаша как командующий султанскими войсками и Ибрагим-паша как
местный правитель-губернатор запрашивали об условиях капитуляции.
Война Оттоманской Порты против России была уже фактически
проиграна. Это понимали все — ​от бродячего дервиша до великого визиря Решид-Мехмед-паши, «крепко засевшего» в Шумлинской крепости
и оказавшегося не по своей воле «не у дел» на большой войне.
Граф И. И. Дибич со всей решительностью потребовал через переговорщиков от пашей следующее. Под угрозой скорого и кровавого штурма турецким войскам в Адрианополе предлагалось сложить оружие,

181

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

сдать все пушки и знамена, военные припасы и вообще все военное имущество.
На этих условиях окруженному турецкому корпусу разрешалось
свободное отступление, но не по Константинопольской дороге, а в обратную сторону, удаляясь, таким образом, от Стамбула. Генерал от инфантерии Дибич давал Халил-паше и Ибрагим-паше на размышление срок
всего в 14 часов.
8 августа в 5 часов утра русские войска выступили из походных лагерей на Адрианополь фланговым маршем двумя штурмовыми колоннами.
Одну из них вел на приступ лично Дибич, вторую — ​начальник армейского штаба Толь. Резервный 7-й армейский корпус генерал-лейтенанта
Ридигера занял позицию близ рощи, окружавшей Эски-Сарай, древнее
загородное жилище турецких султанов, где они в окружении гарема
проводили летнее время года, спасаясь от жары и случавшихся в столице
«возмущений».
Но штурма Адрианополя все же не последовало. Местные власти
в 7 часов утра выслали парламентеров. Турецкие войска, бросая оружие,
нестройно уходили из города в западном направлении. Русская кавалерия
на всякий случай перерезала им все пути к Стамбулу.
Все стотысячное население одного из крупнейших городов Османской
империи осталось на месте. Греки и армяне, составлявшие значительную
часть местного населения, шумно приветствовали русских воинов. Турки
же доверяли свою жизнь и личную собственность их великодушию. За все
время присутствия русских войск в Адрианополе в нем поддерживался
полный порядок.
Овладев древней столицей османов, Дибич стал обкладывать с суши
близкий Стамбул. 2-й армейский корпус графа Палена становится перед
Константинопольскими вратами. 6-й корпус генерала Рота занимает
своими полками дорогу в Кирк-Клис. 7-й армейский корпус Ридигера
расположился в великолепных казармах, построенных султаном Махмудом II и рассчитанных на 10 000 войск «низам-и-джедида» («новой системы» регулярной армии Турции по образцу европейских).
Штаб-квартира русского главнокомандующего расположилась в загородном султанском дворце Эски-Сарай. Известие об этом привело
султана Махмуда II не в ярость, а в откровенное уныние, и вызвало немало пораженческих толков в османской столице.
Император Николай I Павлович из далекого от Балкан Санкт-Петербурга решил подкрепить силы Дибича. С 9 августа главнокомандующему
2-й русской полевой действующей армией подчиняется Средиземноморская эскадра, успешно действовавшая против неприятельских морских
сил в Эгейском море и Восточном Средиземноморье. Ее блокадная операция против пролива Дарданеллы привела к тому, что столичный Стам-

182

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

бул (гарнизон и жители) стал испытывать «ощутимый недостаток в жизненных припасах». Огромный город на берегах бухты Золотой Рог снабжался в значительной мере по морю.
Как главнокомандующий действующей русской армией, Иван Иванович Дибич по императорскому повелению наделяется самыми широкими
полномочиями. Он поручает командующему отдельной Российской эскадрой вице-адмиралу графу Логину Петровичу Гейдену начать блокаду
непосредственно Дарданелльского пролива и по возможности ближайшего побережья Блистательной Порты.
Дибич как большой полководец стремился предвидеть на идущей
к логическому завершению Русско-турецкой войне многое. 20 августа
командующему Средиземноморской эскадрой направляется следующее
отношение (приказ):
«Успехи оружия нашего по переходе Высочайше мне вверенной армии
через Балканы простерлись до врат Адрианополя, где нахожусь я с 8 числа сего месяца, имея отдельный корпус в Кирклисе, который постами
своими занимает Люлебургас и деревню Вунар по дороге в Визе. Все приморские города Бургасского залива, также Василино и Аятеболь заняты
войсками нашими, и, наконец, 8 числа адмирал Грейг овладел и Иниадою.
В сем положении дел согласно Высочайшей воле открыть с в. с-вом
(вашим сиятельством. — ​А.Ш.) как можно скорее сообщение я приказал
4 Бугскому уланскому полку с 4 конными орудиями отправиться отсель
в Энос под командою генерал-майора Сиверса и при нем адъютанту моему гвардии ротмистру Муханову и флота капитан-лейтенанту Щербачеву, с тем чтобы сии последние доставили бы к вам прилагаемую при
сем от гр(афа) Нессельроде депешу.
Из сей депеши в. с-во усмотрите, что Высочайшая воля состоит
в том, что если обстоятельства вынудят меня продолжить наступательные действия к Константинополю, то чтобы вверенный вам флот
соображал свои действия по моим повелениям и с того времени поступил
бы совершенно в мою команду.
По всем вероятиям заключить должно, что султан не доведет дело
до сей крайности, ибо с 16-го сего месяца находятся в главной моей
квартире уполномоченные от Порты Оттоманской для заключения
мира. Если, однако, в сих переговорах замечена мною будет малейшая
проволочка для выигрывания времени, то не замедлю я тотчас приступить к продолжению решительных действий и тогда не премину сообщить
в. с-ву общий план оным для взаимного с вашей стороны содействия.
Для достижения сей важной цели в скорых наших сношениях и предполагая, что часть флота, с которою ходили вы против египетского
флота, уже возвратилась в Архипелаг, в. с-во на теперешний случай
мирных переговоров ограничьте действия ваши соединением оного со

183

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

флотом контр-адмирала Рикорда при устье Дарданелл и в то же время
благоволите отделить 1 или 2 брига или другие какие-либо легкие суда,
по усмотрению вашему, в беспрестанное крейсерство около Эносского
залива для наблюдения берегов, не появится ли сигнал под кайзер-флагом,
который будет верным доказательством сношения моего с в. с-вом по
каким-либо новым обстоятельствм…»
Данное отношение есть не что иное, как план возможных боевых
действий против турок в случае умышленной с их стороны затяжки переговоров. Главнокомандующий 2-й русской полевой армией, подчиняя
себе в оперативном плане Средиземноморскую эскадру, был готов возоб­
новить войну и добиться ее победного завершения. Константинополь был
перед ним.
Теперь прямая военная угроза Стамбулу исходила не только из расположенного под боком Адрианополя, но и из вод греческой Мореи.
Русская эскадра, состоявшая из кораблей Балтийского флота, блокировала пролив Дарданеллы на ближних к нему подступах. Это сразу же
отразилось на жизни столицы Оттоманской Порты. В Стамбул прекратился подвоз продовольствия морем из южных провинций Турции, прежде
всего хлеба из Египта.
Неудачи преследовали турок буквально со всех сторон. Русский Черноморский флот надежно блокирует пролив Босфор. Черноморцы совершали постоянные поиски неприятельских судов у берегов Анатолии,
Болгарии и Кавказа. 29 августа они овладели приморским городом Мидия
на болгарском берегу.
Султанское правительство увидело реальную угрозу со стороны русского Черноморского флота и в другом. В случае необходимости морские
десанты с его кораблей вполне могли высадиться на берегах Босфора
и захватить стоявшие там береговые артиллерийские батареи и маяки.
В таком случае сильные десантные отряды моряков-черноморцев (и морских солдат) могли поддержать наступление русской армии на столицу
Оттоманской империи с севера.
Еще находясь на пути к Адрианополю, граф И. И. Дибич отправил
предписание генерал-лейтенанту П. Д. Киселеву, командовавшему русскими войсками, расквартированными в Валахии, в котором обязывал его
«из оборонительного положения немедленно перейти в наступательное».
Для этого требовалось перейти Дунай и марш-бросками вести войска
(преимущественно кавалерию) по болгарской земле к Балканским перевалам. Так начинались боевые действия в Западной Болгарии.
Генерал Киселев успешно справился с поставленной ему главнокомандующим боевой задачей. После форсирования Дуная его войска заняли город Врацу и вошли в Балканские горы. После этого авангард
русских войск уже готовился спуститься с перевала в Софийскую долину

184

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

и совершить марш-бросок к Софии, которой в будущем суждено было
стать столицей Болгарии, освобожденной от турецкого ига.
Но в ту войну русские войска Софию не увидели. Им неожиданно
пришел приказ главнокомандующего «приостановить движение» ввиду
начавшихся мирных переговоров с посланцами султана Махмуда II.
Впоследствии бывший командир 4-го резервного кавалерийского
корпуса П. Д. Киселев с сожалением записал по этому поводу в своих
мемуарах такие слова:
«Казаки мои были в двух маршах от Софии, и через три дня я занял
бы сей замечательный и важный для нас город…
Я уже был в горах и в крае прелестном, болгары встречали нас приятельски…»
Чуть позднее войска генерал-лейтенанта Киселева очистили от разрозненных турецких отрядов почти всю обширную область от Искыра до
Янтры. Русские занимают города Центральной Болгарии — ​Ловчу, Плевну, древний Габрово и исключительно важный для ведения дальнейших
военных действий перевал Шипку.
В результате этих действий остатки разгромленной в войне султанской
армии, собравшиеся в долине реки Марицы, оказались под ударом многочисленной, маневренной русской конницы. Что касается Софии, то ее
займет уже после заключения Адрианопольского мира отряд генераллейтенанта барона Ф. К. Гейсмара.
1829 год принес русскому оружию много славных побед. Но все же
главным в успехах полководца Ивана Ивановича Дибича являлось следующее. Ведомая им русская армия в боевом составе встала на «пороге»
столицы враждебной Российскому государству восточной империи.
В результате успеха войск генерала от инфантерии графа Ивана Федоровича Паскевича-Эриванского на Кавказе и искуснейшего маневра
2-й полевой действующей армии на Балканах Стамбул оказался без защиты. Главные силы султанской армии «засели» в крепостной Шумле
и были «привязаны» к Кавказу.
Сильная в военном отношении Блистательная Порта, державшая на
границах с Россией две огромнейшие армии, не могла оборонять собственную столицу. Такого поворота военных событий в султанском окружении не могли даже предполагать. Да и в столице Российской империи
тоже. Русская армия стояла от древнего византийского Царьграда всего
в каких-нибудь 60 километрах, то есть на расстоянии одного суточного
марш-броска!
Современник тех событий замечал: «С этого момента слава графа
Дибича как полководца окончательно утвердилась, а завистники и недоброжелатели его умолкли надолго».

185

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

Держава султана Махмуда II стояла на пороге краха. За военной
катастрофой как ее неизбежная грань следовала катастрофа социальная.
Регулярная армия распалась, иррегулярные войска разбежались, голодные бунты и вооруженные мятежи прокатились и по европейской части
Турции, и по внутренней Анатолии. Они подавлялись обычно военной
силой, но с большим трудом. При всем этом картина бедствий вырисовывалась под пером исследователей таким образом:
«…Население Европейской Турции, не подлежавшее выселению, было
обязано содержать находившиеся там войска. Определенный успех оборонительных действий армии в первой кампании сопровождался большими жертвами со стороны местных жителей — ​и христиан, и мусульман. Все способные носить оружие мусульмане-мужчины были призваны
в армию, христиане выполняли тяжелые работы по укреплению крепостей
и строительству оборонительных сооружений.
В результате многие селения обезлюдели. Люди уходили в Константинополь, Смирну, другие города Западной Анатолии. Однако и там
положение значительно ухудшилось, особенно после того как царское
правительство запретило вывоз в Турцию хлеба из южнорусских портов,
равно как и транзит зерна и муки через Проливы. При этом суда, груженные чаем, сахаром, кофе, пряностями, другими дорогостоящими
продуктами питания, а также предметами роскоши, пропускались
беспрепятственно».
Султан Махмуд II и его министры понимали, что надо делать все
возможное для сохранения спокойствия в собственной столице. В противном случае социальный взрыв сделал бы ее самым слабым местом для
власти в идущей войне. На первом месте стоял вопрос с продовольствием.
Чтобы избежать голодного бунта в Стамбуле, принимаются не самые
популярные, но поучительные меры.
Султанскими чиновниками жители столицы и ее пригородов заносятся в особый реестр (дефтер). В нем в итоге оказалось около 359 000 имен,
что намного меньше действительного населения Стамбула. От имени
султана стали выдавать в неделю на взрослого человека примерно по три
килограмма различных продуктов (что имелось в наличии). Но выдавалось
только мусульманам. Христианам — ​грекам, армянам, болгарам и иным,
проживавшим в Константинополе, от властей не выдавалось ничего.
Властью они отдавались на самообеспечение пропитанием.
Зимой, наступившей в конце 1828 года, эта продовольственная выдача была уменьшена наполовину. Показательно, что стамбульские власти
достаточно строго контролировали вес, цену и количество выпекавшегося в столице хлеба. Распределение продовольствия среди населения столицы производилось имамами в мечетях.

186

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Немалую часть мусульман, состоящих на продовольственном обеспечении в Стамбуле, составляли войска столичного гарнизона. Чтобы
уменьшить население столицы, султанские власти пошли на такую меру,
как вывод иррегулярных войск за городскую черту, отправив их туда,
если так можно выразиться, на самообеспечение провиантом. Как оно
добывалось, властей совсем не интересовало.
Затем султан Махмуд II подписал фирман, который был сразу же
оглашен в его столице. Правитель Блестящей Порты повелел выселить из
Константинополя всех не призванных в армию холостяков из числа мусульман. Таких набралось более 30 000 человек. На такую цифру «едоков»
уменьшалось выдаваемое властями продовольствие.
Подобные меры подкреплялись угрозами наказания. Но жизнь показала неэффективность всего, о чем говорилось выше. Турецкая столица,
большая часть ее населения испытывала крайнюю нужду в продовольствии, которое поступало в город с частыми перебоями и в малом количестве. Зимой ситуация в столице с продовольствием стала близкой к критической.
Государственные запасы исчерпались. Сообщение с городом Смирной,
центром избыточного земледелия, по суше стало нерегулярным. Несколько долгожданных караванов из английских и австрийских судов, доставивших в Стамбул пшеницу из Египта, не изменили тяжелую ситуацию.
Сборы продуктов питания в европейских и арабских провинциях ожидаемого результата не дали.
Подобная информация о положении дел в стане неприятеля стекалась
в штаб русской действующей армии по разным каналам и от разных источников. В агентурном донесении из Константинополя от 6 февраля 1829 года
говорилось следующее:
«Люди состоятельные удовлетворяют свои потребности, невзирая
на дороговизну. Бедные же в жалком положении — ​хлеба с января не видели; многие от голода умерли. Вследствие повеления султана полиция
в столице усилена. Строгость и подозрения умножаются. Запрещается
даже говорить о войне и политике. Хотя спокойно ныне, но многие ропщут. Нечто мрачное существует, и возможен взрыв».
Султанские власти все же сумели предотвратить в столице и социальный взрыв, и голодный бунт. Но не во всех случаях. В марте 1829 года
Константинополь стал свидетелем необычного проявления протеста — ​
массового шествия женщин по городским улицам. Очевидец тех событий
писал:
« Они предавались своеволию, кричали и порицали правительство,
что под предлогами и под видами ограждения лишены они всего насущного и доведены до последней крайности, что отцы, мужья и сыновья их
на войне гибнут, а семейства без защиты остались и без призрения».

187

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

Властями для разгона такого шествия бунтующих женщин был отправлен отряд регулярных войск, но «отчаяние женщин было столь велико, что солдаты отступились». Не помогли и приказы их офицеров.
Тогда к протестующим прибыло несколько высокопоставленных чиновников (везиров), которые начали раздавать женщинам деньги и уговаривать их разойтись по домам. Их бунт удалось подавить без обычного
в подобных случаях применения военной силы.
Султан Махмуд II требовал продолжать войну любой ценой. Но в тех
условиях, когда войска Дибича вышли на прямые подступы к Константинополю, даже в среде высшего духовенства (среди улемов) война не находила полной поддержки. Владыка Оттоманской Порты на это отреагировал указом такого содержания:
«…Довольствие выдавать только тем улемам, которые состоят
при армии или же, не воюя, молитвами либо увещеваниями действуют
в ободрение мусульман».
В окружении Махмуда II устали бороться с дезертирством, которое
приняло массовый характер, с резким упадком воинской дисциплины,
с удручающим разложением иррегулярных войск и местных ополчений.
Султан стал требовать «изгонять из армии каждого, кто заикнется
о мире». Но такой приказ на деле оказался трудно исполнимым, в чем
армейских пашей убеждать не приходилось.
Чтобы поднять дух султанского воинства, турецкий монарх издал
указ (хатт-и-шериф), в котором говорилась, что «священная война» против «неверной» России продолжается и что султанская армия готовится
к новым наступательным действиям, которые принесут ей победный успех.
Информация такого рода появлялась в штаб-квартире главнокомандующего русской армией регулярно и без особых задержек. Среди прочего из Константинополя сообщалось, что окружение султана «надеялось,
что упорным сопротивлением турки добьются расположения западных
держав». С сообщениями такого рода И. И. Дибичу в его решениях приходилось считаться и всегда иметь их в виду. Между тем обстановка
в турецкой столице подходила к критической отметке: противник зримо
стоял на ее пороге.
Паника, охватившая Стамбул, не миновала и европейские посольские
дворы, расположенные в одном из константинопольских районов — ​на
Пере. Из Стамбула в Адрианополь и обратно по древней Царьградской
дороге один за другим поскакали дипломатические курьеры, запылили
посольские кареты.
Дворец султана в Эски-Сарае, построенный еще могущественным
Селимом III, занятый под штаб-квартиру графа Дибича, превратился
в приемную для дипломатов, аккредитованных в столице Оттоманской
Порты. В первый же день пребывания здесь русского главнокомандую-

188

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

щего его посетили гонцы от британского посла Гордона, французского — ​
Гильямино, чрезвычайного представителя Пруссии — ​генерала Мюфлинга.
Все они были на удивление единодушны в своих пожеланиях и стремлениях. Полномочные послы европейских держав считали своей первейшей задачей до начала мирных переговоров во что бы то ни стало задержать выход русской армии к стенам Константинополя и на берега проливов Босфор и Дарданеллы.
Султанские же полномочные посланцы, ободренные такой дипломатической поддержкой, не торопились прибыть в лагерь русской армии.
Султан Махмуд II все еще надеялся на то, что Великобритания и Франция
введут свои сильные военные флоты в Мраморное море и защитят оттоманский трон от «неверных». На свои разгромленные войска он уже
рассчитывать просто не мог. Для создания новых действующих армий
времени не было, подготовленные армейские резервы отсутствовали.
Военные расходы опустошили султанскую казну, пополнение которой
резко сократилось.
Дибич, серьезно встревоженный отсутствием турецких парламентеров,
хотел уже было «придвинуться» к Стамбулу и грозно встать военным
лагерем на расстоянии видимости с крепостных стен вражеской столицы,
которыми в свое время так гордился византийский Константинополь. Там
можно было поставить для устрашения на батарейных позициях десятки
пушек.
Находившийся тогда в Адрианополе при штаб-квартире русского
главнокомандующего военный историк генерал-лейтенант А. И. Михайловский-Данилевский, знавший Дибича еще по «грозе 12-го года», рассказывал потом:
«Мысли всех были обращены на вопрос — ​брать ли Константинополь
или нет? Завладение его не представляло затруднений, авангард левой
колонны армии, расположенный в Визе, находился в самом близком расстоянии от водопроводов, снабжающих Константинополь водою, которую можно было бы в несколько часов пресечь, и следственно принудить
жителей, в случае сопротивления, к минутной сдаче.
Сверх того, по достоверным сведениям, которые мы из сей столицы
имели, мы знали, что в случае приближения нашего к оной мы не встретили бы никакого сопротивления, ибо город не был укреплен, султан не
имел при себе войск, и жители его до такой степени ненавидели за его
нововведения и за войну с нами, что они желали нашего вступления
в Константинополь как единственного средства избавиться от его
владычества…»
Автор официальной истории Отечественной войны 1812 года, удостоенный за свои исторические труды генеральского чина и многих иных

189

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

почестей, Михайловский-Данилевский заключает: «Мы были готовы
идти к Константинополю…»
Только 16 августа к русскому главнокомандующему в Эски-Сарай
прибыли снабженные полномочиями самого султана Махмуд-Садыкэфенди и Абдул-Кадыр-бей. Блистательная Порта теперь искренне искала мирных переговоров с Российской империей. В султанском дворце
осознали, что теперь время работает против Блистательной Порты.
Султан Махмуд II, его министры и советники при этом держались
в известной степени самоуверенно, ощущая поддержку посольств Вены
и Лондона. Дипломаты Австрии и Британии не скупились на обещания
и заверения. Оттоманская Порта была согласна заключить мирный договор с Россией на следующих условиях:
1) Признание Лондонского договора и предоставление грекам автономии с территорией Морейского полуострова (Пелопоннеса) и Кикладских островов;
2) Подтверждение ранее заключенных с Россией договоров;
3) Возвращение Оттоманской империи всех территорий в Европе
и Азии, занятых русскими войсками, и неприкосновенность и целостность
турецких владений в будущем;
4) Отказ России от любых военных контрибуций, которые могли быть
наложены на побежденную Османскую державу.
При всем при том в султанском дворце на берегах бухты Золотой Рог
больше не помышляли о продолжении бесперспективной во всех отношениях войны, но надеялись на самый благоприятный для турок исход
в «проигранной ситуации». Война считалась в Стамбуле окончательно
проигранной только на поле брани, но не за столом дипломатических
переговоров.
Однако официальные мирные переговоры в загородном султанском
дворце начались только через несколько дней. В город Адрианополь еще
не прибыли уполномоченные послы всероссийского императора Николая I — ​опытные дипломаты граф А. Ф. Орлов и граф Ф. П. Пален. Они
задерживались в пути из-за «противных ветров», так как следовали к месту переговоров морем из Одессы. Им удалось прибыть в армейскую
штаб-квартиру генерал-адъютанта Дибича только к вечеру 20 августа.
Можно считать, что главной фигурой среди двух послов являлся генерал-адъютант граф А. Ф. Орлов, «человек надежный, умный и русский
по имени» и тайный советник графа Ф.П. Палена. Послов перед отъездом
инструктировал самолично государь, который пожелал им скорейшего
заключения мира с султаном Махмудом II.
На начавшихся переговорах султанские послы даже не подумали
приступить к обсуждению первых предложений российской стороны. Это
было признание неприкосновенности турецких владений в Европе и уступ-

190

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

ка некоторых земель в Азиатской Турции с доплатой за убытки, причиненные России войной, которую она не начинала. По поведению послов
султана Махмуда II было видно, что они имели задачу намеренно затягивать переговоры как можно дольше.
Тогда генерал-адъютант российского государя И. И. Дибич как человек военный решил повлиять на султанских послов, да и на самого
Махмуда II с его диваном (высшим совещательным органом) демонстративным движением русской армии к Стамбулу. 25 августа русским главнокомандующим было объявлено о возобновлении боевых действий.
Так смотрелась вынужденная акция устрашения разбитого неприятеля
силой.
Через день русские армейские войска заняли Визе и установили непосредственный контакт с десантным отрядом моряков-черноморцев,
овладевших портовым городом Мидией. Тогда же армейцы вступили
в Люлебургас, выдвинув сильный авангардный отряд к городу Чорлу.
Высылаемые отсюда для наблюдения кавалерийские разъезды охватили
уже совсем близкий Стамбул по линии турецких селений на расстоянии
в 60 километров.
Султанские войска не препятствовали таким действиям противника,
чтобы не провоцировать боевые столкновения, которые к успехам привести уже никак не могли. Такое поведение турок придавало Дибичу
и российским дипломатам лишнюю уверенность.
Продвигаться ближе к столице Турции приказов не поступило. Граф
Дибич со своим штабом рассчитали, что именно такая зона безопасности
должна была на время разделять русские войска со стамбульским гарнизоном. Тот теперь мог усилиться только за счет необученных и плохо
вооруженных пеших ополчений из Анатолии. Но это было мало вероятно:
местные ополчения даже по гневным султанским требованиям, «извергавшим» все земные небесные кары, собирались медленно.
Особый отряд русской конницы, направленный к югу по долине реки
Марицы, 26 августа вышел к берегу Эгейского моря и занял город Энос
в 75 километрах от пролива Дарданеллы. Во всех случаях турецкие войска
нигде не смогли оказать сколько-нибудь серьезного сопротивления.
Однако последние действия русской армии, больше напоминавшие
дипломатические маневры, в действительности никак не угрожали неприятелю взятием их огромной и многолюдной столицы. Брать военной силой
Стамбул (Константинополь) император Николай I Павлович своему решительно настроенному полководцу просто не разрешил. В Санкт-Петербурге серьезно опасались политических осложнений, ибо «выгоды
сохранения Оттоманской империи в Европе превышают его невыгоды».
Донесение о взятии Адрианополя пришло в Санкт-Петербург лишь
27 августа после семнадцати дней ожидания очередного курьера из дей-

191

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

ствующей армии. На следующий день, 28-го числа, император Николай I
писал главнокомандующему:
«После семнадцати тревожных дней я получил вчера, любезный друг,
ваше бесподобное письмо от 9-го числа из Адрианополя…
Бог да наставит вас и поддержит в последних трудах ваших и да
сподобит вас, сколько возможно, скорее подписать прекрасный Адрианопольский мир…
Одобряю во всех отношениях принятые вами меры, но настаиваю,
чтобы в том случае, если переговоры прервутся, вы направили отряд
войск к Дарданеллам, дабы быть уверенным, что незваные гости не
явились там для вмешательства и вреда делам нашим…
Наконец, если вы у Дарданелл, то положительно откажите в пропуске всякому иному флоту, кроме нашего. Если же употребите силу,
то ответите пушечными выстрелами. Но от сего да оборонит нас Бог!»
В то время, когда мирные переговоры в Адрианополе уже приближались к своему логическому завершению, в столичном городе на Неве не
могли еще быть уверены в их благополучном исходе. «Ветер неуверенности» дул из Вены и Лондона. В Санкт-Петербурге понимали, что нужно
было готовиться к любым случайностям.
Все решалось в далеком Адрианополе, в стане русской действующей
армии полководца И. И. Дибича-Забалканского. Его поредевшие полки
и батареи победно стояли под стенами Царьграда. Поэтому император
Николай I в следующем письме от 1 сентября коснулся Константинополя
(Стамбула), о чем ранее не писалось:
«…Перейдем теперь к случайностям, осуществления которых молю
Бога не допустить! Это — ​увидеть нас владыками Константинополя
и тем вызвать, следовательно, исчезновение Оттоманской империи
в Европе.
Однако я не хочу оставить вас без некоторых общих указаний на
случай, если бы действительно дошло уже до этого. При неуспешных
переговорах следует вам немедленно двинуться к Константинополю,
обеспечив себя со стороны Дарданелл. Не обращайте внимания на ваши
недостаточные численные силы, они более чем уравновешиваются вашим
моральным превосходством.
Овладев Константинополем, вы будете ожидать новых приказаний,
до получения коих вы положительно откажитесь войти в какие бы то
ни было переговоры, какого рода они бы ни были и с кем бы то ни было.
Тем более вы не дозволите никакому иностранному флоту войти в Дарданеллы впредь до приказания…
Полученные мною сегодня утром с курьером известия из Лондона
положительно утвержают, что английское министерство совершенно
поражено успехами нашего оружия до такой степени, что (лорд) Абер-

192

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

дин сказал нашим: “Ради Бога, не обходитесь с нами по-дибически и пощадите нашу честь”…
Словом сказать, это — ​полное торжество. Итак, если все кончено,
возвращайтесь, если же нет, вперед».
Древний Константинополь, ставший Стамбулом при турках-османах,
оказался под прямым ударом русской армии, да еще с заблокированными
российскими эскадрами проливами Босфор и Дарданеллы. Картина для
султана и его придворных министров вырисовывалась, прямо говоря,
совершенно безрадостная. Если не гораздо хуже.
Султанское войско насчитывало в столице и ее окрестностях около
30 000 человек. Оно состояло преимущественно из мало обученных новобранцев и совсем необученных ополченцев. Те и другие были к тому же
деморализованы всевозможными тревожными слухами не менее столичного населения. О воинственных настроениях и религиозном фанатизме
новобранцев и стамбульских ополченцев речь даже не шла. Дворцовая
стража при своей многочисленности реальной боевой силой не обладала.
О хорошем вооружении этих столичных войск тоже не было речи.
Современные ружья имелись только в пехотных батальонах регулярной
армии великого визиря, которая находилась совсем далеко от Стамбула,
за Балканскими горами. Армия (вернее то, что от нее осталось) великого
визиря Решид-Мехмед-паши в финале войны оказалась, как говорится,
вне игры.
Ко всему прочему при султанском дворе признавали, что лучших
полководцев Блистательной Порты, да еще к тому же разгромленных,
в столице не было. А на дворцовых вельмож в ранге пашей положиться
в деле обороны столицы было нельзя.
Крепостной артиллерии в турецкой столице оказалось численно много, но вся она являлась давно морально устаревшей и совсем не годилась
для действия в полевом бою. Многие пушки стреляли мраморными ядрами как в прошлые столетия. Запасы боевых зарядов не впечатляли. К тому
же и обслуживать эту артиллерию было почти некому.
В целом организовать оборону Стамбула в такой ситуации оказалось
делом почти невозможным. Полное поражение турецких армий на Балканах, Кавказе и действительная угроза, нависшая над Стамбулом, стали
очевидными. И султанское правительство под влиянием посла всерьез
обеспокоенной Великобритании, опасавшейся захвата русскими столицы
Оттоманской Порты и Черноморских проливов, согласилось пойти на
мир с Российской империей и прекратить против нее «священную войну».
Теперь султанские посланники, которые вели мирные переговоры
в Адрианополе, имели личное предписание своего горестного повелителя:
заключить мир на условиях России, не допускать наступления русских

193

Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы

войск на турецкую столицу. Блистательная Порта страшилась ее потерять,
поскольку в таком случае рушилась сама держава турок-османов.
Султан Махмуд II не мог тогда знать, чего больше всего опасался в те
дни русский «Белый Падишах». В письме к главнокомандующему И. И. Дибичу от 12 сентября император Николай I называл взятие Константинополя (Стамбула) «случайностью, осуществления которой молил Бога
не допускать».
В высочайшей инструкции от 13 сентября 1829 года, присланной генерал-адъютанту графу фон Дибичу словами государя самодержца подчеркивалось и предупреждалось: «Мы не хотим Стамбула (Константинополя). Это было бы самым опасным завоеванием, которое мы могли
сделать…»
Переговоры между Россией и Турцией на уровне полномочных представителей быстро возобновились. Они, как и ожидалось, закончились
мирным договором победителя с побежденным. Причем на условиях
первого. И без долгих споров, обсуждений и дипломатических интриг.

Триумф в Адрианополе.
Фельдмаршальский жезл и слава
полководца
2 сентября 1829 года в древнем Адрианополе (ныне город Эдирне,
Турция) высокими договаривающимися сторонами был подписан мирный
трактат между Россией и Турцией, известный в отечественной и мировой
истории как Адрианопольский мирный договор. Этот документ начинался словами:
«Божиею поспешествующею милостью мы, Николай Первый, император и самодержец всероссийский, московский, киевский, владимирский,
новгородский, царь казанский, царь астраханский, царь польский, царь
сибирский, царь Херсонеса-Таврического, государь псковский и великий
князь смоленский, литовский, волынский, подольский и финляндский,
князь эстляндский, лифляндский, курляндский и семигальский, самогитский, белостокский, карельский, тверский, югорский, пермский,
вятский, болгарский и иных; государь и великий князь Нова-города низовские земли, черниговский, рязанский, полоцкий, ростовский, ярославский, белозерский, удорский, обдорский, кондийский, витебский, мстиславский и все северные страны повелитель и государь иверские, карталинские, грузинские, кабардинские земли и области арменские, черкасских
и горских князей и иных наследий государь и обладатель; наследник
норвежский, герцог шлезвиг-голштинский, стормарнский, дитмарсенский
и ольденбургский и проч. и проч. и проч. …
Объявляем чрез сие, кому о том ведать надлежит, что 2-го числа
сентября месяца 1829 г., между нашим императорским величеством
и е. в. императором оттоманским, преизрядных султанов великим и почтеннейшим, королем лепотнейшим меккским и мединским и защитником святого Иерусалима, королем и императором пространнейших
провинций населенных в странах европейских и азиатских и на Белом
и на Черном море, светлейшим, державнейшим и великим императором,
султаном, сыном султанов, и королем и сыном королей, султаном Магмуд-ханом, сыном султана Абдул-Гамид-хана, в силу данных с обеих
сторон полномочий, а именно:
с нашей — ​сиятельнейшему и высокопревосходительному графу
Ивану Ивановичу Дибичу-Забалканскому, нашему генерал-фельдмаршалу и генерал-адъютанту, главнокомандующему нашей 2-й армией, шефу
пехотного имени своего полка, члену Государственного совета и кавалеру всех орденов наших, а также императорско-австрийских: Марии-

195

Триумф в Адрианополе. Фельдмаршальский жезл и слава полководца

Терезии меньшего креста, равно Леопольда большого креста и королевско-прусских Черного Орла, Красного Орла 1-го класса и военного Достоинства; имеющего золотую шпагу, украшенную алмазами, с надписью
«За храбрость», медали: за кампанию 1812 г., за взятие Парижа 1814 г.
и за Персидскую войну 1826, 1827 и 1828 гг.;
а со стороны е. в. императора оттоманского превосходительным
и высокопочтенным господам: Мегмед-Сакид-ефендию, действительному великому дефтердарю Блистательной Порты Оттоманской и Абдул-Кадир-бею, кази-аскеру анатолийскому
поставлен и заключен договор вечного мира между обеими империями,
состоящий в шестнадцати статьях…»
По Адрианопольскому мирному трактату Россия получала от Оттоманской Порты устье Дуная с прилегающими островами. Река Дунай
полностью открывалась для русского судоходства, но военные корабли
России могли входить в ее воды только до устья реки Прут, которая продолжала оставаться европейской границей между двумя странами.
Стамбул полностью отказывался от своих притязаний на кавказское
Черноморское побережье, и к Российскому государству окончательно
переходило все восточное побережье Черного моря от устья реки Кубань
до портового года Поти в Грузии, а также ряд кавказских территорий.
Благодаря этому Северный Кавказ закрывался для враждебного турецкого влияния на его мусульманские народы. Это было особенно важным
в ходе идущей Кавказской войны.
Черноморские проливы Босфор и Дарданеллы (Константинопольский
канал и Дарданельский пролив) объявлялись открытыми для прохождения
русских судов, равно и иностранных судов, следовавших в российские
порты и из них. Эта статья Адрианопольского мирного трактата давала
«новую жизнь» черноморским портовым городам России и стимулировала экономическую жизнь на его хлебородном юге.
По Адрианопольскому мирному договору Османская империя должна была выплатить России 10 миллионов дукатов в качестве возмещения
военных расходов и 1,5 миллиона дукатов за убытки, понесенные русской
торговлей, прежде всего в Черном море. Но, конечно же, эти суммы никак
не покрывали все траты российской казны на Турецкую войну.
Русско-турецкая война 1828–1829 годов во многом содействовала
национальному освобождению греческого и других православных народов Балканского полуострова. Об этом говорится в отдельном акте Адрианопольского трактата.
Греция получила (в 1830 году) полную политическую самостоятельность и государственную независимость пока только на части ее современной территории. Но перспектива единения Древней Эллады уже хорошо просматривалась в будущем.

196

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Предоставление автономии Греции (в ограниченных пределах) вызвало возмущение кабинета министров Великобритании. По поводу 10-й
статьи Адрианопольского мира глава кабинета Веллингтон высказался
так: «…Поджог и взятие Константинополя в тысячу раз менее затруднили бы английское правительство, нежели такой результат».
Сербии и дунайским княжествам — ​Валахии и Молдавии — ​султанской Турцией предоставлялась более широкая внутренняя автономия, что стало большим шагом к приобретению ими полной независимости.
Надежда на избавление от векового османского рабства с помощью
русских «братушек» утвердилась в сердцах болгар. Но это произойдет
только через полвека, в результате Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, когда Русская Императорская армия совершит новый прорыв через
заснеженные Балканские горы. Тогда самые жаркие схватки разгорятся
на исторически знаменитом Шипкинском перевале.
Победа над султанской Турцией в 1829 году подняла престиж Российской державы среди балканских христианских народов. Тому в истории государства Российского и Балканских государств есть более чем
достаточно убедительных свидетельств.
Тринадцатая статья Адрианопольского трактата предоставляла подданным турецкого султана добровольное право в течение 18 месяцев
(полтора года) переселиться в пределы России. Эта статья мирного договора касалась прежде всего болгар-христиан, ненавидевших османское
иго и искавших пути полного избавления от него.
Очевидец писал о том, с какой радостью и надеждой на освобождение
встречали русские войска болгары: «Поселяны с крестами, со хлебом,
и с солью, со священниками… толпами навстречу выходят… Везде веселое приветствие и клики, и слезы искренней радости…»
Из города Сливно, где капитан русской службы Георгий Мамарчев
готовил антитурецкое восстание местных жителей, выселилось в Россию
15 000 человек. В городе Ямболе из 300 болгарских семейств решилось
остаться «под Турцией» только 25 семейств. Гарантом безопасности для
них при добровольном уходе в Россию, в новое для себя Отечество, служил Адрианопольский мирный договор и русская армия, не сразу покинувшая болгарскую землю и берега Дуная.
Всего сразу после той Турецкой войны на российскую территорию из
Болгарии переселилось до 25 000 человек. Они осели в основном на плодородных степных землях Южной Бессарабии, где уже были болгарские села
переселенцев. В закрепленном за Россией Северном Причерноморье со
временем появился город Болград (ныне Одесская область, Украина).
Говоря о Адрианопольском трактате, следует сказать об одном важном после его подписания обстоятельстве для николаевской Российской

197

Триумф в Адрианополе. Фельдмаршальский жезл и слава полководца

империи. Этот мирный договор не посмела пересмотреть в своей внешней
политике ни одна западная европейская держава.
Итоги Русско-турецкой войны 1828–1829 годов оказали на европейские
государства сильное впечатление. Тем более что Российская империя
продиктовала условия мира побежденной Турции без участия в этом деле
дипломатов Лондона, Парижа и Вены. Иначе говоря, все лавры и плоды
победы русского оружия достались державе императора Николая I. Английский исследователь Джон Фрили так описал финал той войны:
«…Османская империя терпела поражение за поражением в войне
с Россией, которая началась 7 мая 1828 г. В Азии русские захватили
важную в стратегическом отношении крепость — ​Эрзурум. На европейском же театре военных действий российские войска наголову разгромили в сражении при Кулевче основные силы турецкой армии и, выйдя
в долину реки Марицы, захватили город Эдирне. Под непосредственной
угрозой оказался Стамбул.
Опасаясь захвата русскими турецкой столицы и проливов Босфор
и Дарданеллы, Махмуд II пошел на мирные переговоры. По свидетельству Гельмута фон Мольтке, будущего знаменитого прусского фельд­
маршала, который в то время служил военным советником у турецкого
султана, Махмуд II проливал горькие слезы, подписывая кабальный для
турок мирный договор с Российской империей.
По условиям этого договора Турция отдала русским значительную
часть своих территорий. В Европе граница между этими двумя государствами проходила теперь по реке Прут до ее впадения в Дунай. Россия
получила также острова в дельте Дуная. Турция признала присоединение
к России областей Закавказья, завоеванных Россией. Российские корабли
получили право прохода через проливы.
Дунайские княжества Молдавия и Валахия получили внутреннюю
автономию с правом иметь свое войско-ополчение. Одним из главных
результатов русско-турецкой войны явилось предоставление независимости Греции, которая в 1830 г. была объявлена самостоятельным государством…»
Можно утверждать, что финал той Турецкой войны был впечатляющим
для всех как-то заинтересованных в ней сторон. Лучшее доказательство
тому — ​Адрианопольский трактат, который не обсуждался на европейском
уровне, а выполнялся договаривающимися сторонами. К слову сказать,
султанская Блистательная Порта вполне могла понести потерь и заметно
больше.
Умеренность требований России вынужден был признать такой авторитетный австрийский дипломат, как Ф. Генц, явно не испытывавший
симпатии к победителю в той войне на Балканах, которые Вена считала
зоной своих имперских интересов. Генц писал:

198

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

«В сравнении с тем, чего могли требовать русские и требовать
безнаказанно, они потребовали мало. Я не говорю, чтобы у них достало силы разрушить Турецкое царство в Европе, не подвергаясь европейскому противодействию. Но они могли потребовать уступки
княжеств и Болгарии до Балкан, половины Армении, вместо десяти
миллионов червонцев — ​пятьдесят, причем ни Порта не имела бы
власти, ни кто-либо из добрых друзей ее не смог бы этому воспрепятствовать».
Венское правительство посчитало Адрианопольский мир для себя
«несчастием». Глава внешней политики Австрийской империи Меттерних
высказался так: «Оттоманская империя поколеблена в своей основе. Она
прекратила свое независимое существование. Несчастье произошло.
Потери невозместимы. Будущее существование Оттоманской империи
проблематично».
Мирный договор, заключенный в Адрианополе, не остался без внимания и Военного министерства Австрии. Его глава граф Радецкий в его
содержании увидел прямую угрозу для Австрийской империи, которой
он служил верой и правдой. И он поспешил высказать собственное мнение
по этому событию:
«Адрианопольский мир угрожает самому существованию Габсбургской монархии, низводя ее на степень второстепенных государств и лишая всякой надежды на возможность распространить пределы своего
могущества и влияния на Балканском полуострове или присоединить
его к своим владениям в будущем».
Сказанное фельдмаршалом Радецким, затратившим столь много сил
на удержание Северной Италии в границах Австрийской империи, более
чем откровенно. Россия же в своей внешней политике на Балканах о присоединении к себе хоть малой части тех земель и не помышляла. Не было
таких замыслов и у николаевского полководца И. И. Дибича. Более того,
таких мыслей им не высказывалось.
Известный исседователь той эпохи старой России историк С. С. Татищев в своей работе «Внешняя политика Николая I», обращаясь к позиции Вены по Адрианопольскому миру, отметил, словно вступая в полемику, следующее:
«Австрийская монархия находилась в состоянии полного бессилия
политического, военного и финансового, при которых ей нельзя было
помышлять, без союзников, без войска и без денег, о вооруженном сопротивлении России».
Освобождение Древней Эллады от османского ига было мечтой православного христианского мира. Россия исторически была причастна
к этому делу. Не случайно поэт Александр Сергеевич Пушкин, современник тех событий, писал:

199

Триумф в Адрианополе. Фельдмаршальский жезл и слава полководца

«В 1829 году внимание Европы было обращено на Адрианополь, где
решалась судьба Греции, целые восемь лет занимавшей помышления
всего просвещенного мира. Греция оживала, могущественная помощь
Севера возвращала ей независимость и самобытность».
Один из двух классиков научного коммунизма Фридрих Энгельс известен и своими работами по военной истории. Говоря об освобождении
Греции из-под власти империи турок-османов, о роли в том России и ее
полководца Дибича-Забалканского, он писал следующее:
«А кто решил исход борьбы во время греческого восстания? Не янинский паша Али со всеми его заговорами и мятежами, не битва при Наварине, не французская армия в Море, не лондонские конференции и протоколы, а русская армия Дибича, перешедшая Балканы и вступившая
в долину Марицы».
Сам греки признают и не оспаривают этот исторический факт. Более
того, они гордятся Россией, в то время николаевской, как своей защитницей. И русской армией, впервые перешагнувшей через Балканы. Греческий исследователь той эпохи Кордатос писал:
«Русско-турецкая война независимо от целей и побудительных мотивов царской России явилась неожиданным даром для греков. Без русской
победы Греция не стала бы независимой».
Победа же эта была добыта воинами России под знаменами генералфельдмаршала графа И. И. Дибича-Забалканского, и этой заслуги перед
Древней Элладой умалить нельзя. Даже если обличать полководца в «царизме», «бесталанности» и в «гонениях на декабристов». Но это все
приходящее, дань времени и политическим страстям. Можно умалить
победу при Кулевче и падение Силистрийской крепости, но что-то вычеркнуть и забыть в Адрианопольском мирном договоре уже нельзя.
Известно, что имперскую Вену и правящую там династию Габсбургов
в Адрианопольском мире всерьез возмутила десятая статья о предоставлении древней, првославной Элладе автономии. Более того, автономии
с несомненным объявлением в самое ближайшее время национальной
независмости, что и случилось уже в следующем году.
Негодование официального Лондона было вызвано другой статьей — ​
четвертой. Правительство Великобритании посчитало присоединение
к России приграничного Ахалцихского пашалыка и кавказского побережья Черного моря ни много, ни мало «нарушением европейского равновесия».
Более того, английский МИД отправил своим коллегам в Санкт-Петербург ноту по поводу необходимости пересмотра Адрианопольского
мирного договора. Под этим настойчивым пожеланием Лондона ясно
просматривались британские интересы на Кавказе и близлежащих к нему
землях.

200

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Российский МИД, естественно, ответил на такую ноту с достоинством.
А по поводу «равновесия» на границах Европы и Азии едко заметил, что
«если присоединением некоторых турецких городов с окрестностями…
Россия нарушила европейское равновесие, то английское правительство
своими завоеваниями в Индии с 1814 года систематически его нарушало».
Но перед тем, как был подписан Адрианопольский мирный договор,
на его главного «виновника» — ​полководца николаевской России Ивана
Ивановича Дибича пролился не дождь, а ливень наград и почестей, вполне заслуженных на той войне. И без обидных кивков на его близость как
царедворца к особе императора Николая I. Последнее, впрочем, никем
из историков и не оспаривается.
Исследователи констатируют следующее. Убедительная победа на
Балканах в ходе Русско-турецкой войны 1828–1829 годов и подвиги русской армии, совершенные под водительством полководца И. И. Дибича
всего за три (!) месяца, не могли не принести ее талантливому главнокомандующему новых высоких наград
Наград было много. Прежде всего к фамилии Дибича высочайшим
указом было прибавлено славное проименование — ​Забалканский. И отныне он стал именоваться графом Дибичем-Забалканским, войдя с такой
двойной фамилией в военную историю России. Император Николай I
в восторге писал ему 4 августа:
«Любезный друг, с какой радостью я могу сказатт вам: “Спасибо,
Забалканский”. Название это принадлежит вам по праву, и я даровал его
вам от всего сердца».
Отечественная история уже знала А. В. Суворова-Рымникского, князя Италийского, графа Алексея Орлова-Чесменского, светлейшего князя
М. И. Голенищева-Кутузова-Смоленского и графа И. Ф. Паскевича-Эриванского. Их ряды достойно пополнил граф И. И. Дибич-Забалканский.
Этот список полководцев и государственных деятелей со временем будет
пополняться, но не большим числом. Биография каждого из них — ​это
отдельная страница истории государства Российского, читаемая уже не
одно столетие.
К многочисленным боевым орденским наградам полководца добавились алмазные знаки к ордену Святого апостола Андрея Первозванного
и военный орден Святого великомученика и победоносца Георгия высшей,
1-й степени.
В то время еще действовал Статут военного ордена Святого великомученика и победоносца Георгия, учрежденный императрицей Екатериной Второй 26 ноября 1769 года. В нем говорилось касательно награждения полководца И.И. Дибича-Забалканского высшей степенью следующее:
«…Как Российския Империи слава наипаче распространилась и возвысилась верностию, храбростию и благоразумным поведением воинско-

201

Триумф в Адрианополе. Фельдмаршальский жезл и слава полководца

го чина, то из особливой Нашей Императорской милости к служащим
в войсках Наших, в отмену и награждение им за оказанную от них во
многих случаях Нам и Предкам Нашим ревность и службу, также и для
поощрения их в военном искусстве, восхотели Мы учредить новый военный орден и снабдить оный всеми теми преимуществами, кои споспешествовать будут сему Нашему предприятию, что Мы сим и учреждаем, принимая на Себя и Преемников Наших сего ордена гроссмейстерство, и жалуем сему ордену на всегдашние времена нижеследующие статьи,
преимущества и выгоды:
1. Сей орден должен почитаться учрежденным с 1769 года, месяца
ноября с 26 числа, в который день Мы знаки оного на Себя возложа,
пожаловали чрез долгое время с отличностию Нам и Отечеству служащих, и впредь ежегодно сей день празднован будет, как при Дворе Нашем,
так и во всех местах, где случится кавалер большого креста.
2. Именоваться будет орден сей: Военным Святого Великомученика
и Победоносца Георгия орденом; оным же от Нас пожалованные называться будут кавалерами Святого Георгия. Знак сего ордена получающим
оный да пребудет пред светом доказательством милостивого Нашего
благоволения за службу и доброе их поведение на все времена.
3. Ни высокая порода, ни полученные пред неприятелем раны не дают
права быть пожалованным сим орденом, но дается оный тем, кои не
только должность свою исправляли во всем по присяге, чести и долгу
своему, но сверх того отличили еще себя особливым каким мужественным
поступком, или подали мудрые и для Нашей воинской службы полезные
советы.
4. В числе могущих получить сей орден суть все те, кои в сухопутных
и морских войсках Наших добропорядочно и действительно штаб и оберофицерами службу исправляют, а из генералитета те, кои в войске
действительно служа, противу неприятеля отменную храбрость или
военное отличное искусство показали.
…6. Точного числа кавалерам сего воинского ордена не определяем,
ибо в оный принимано будет столько, сколько достойными себя окажут.
а. Первый класс большого креста. Сим носить ленту чрез правое
плечо, на камзоле, и звезду на кафтане, на левой стороне…
Сей орден никогда не снимать, ибо заслугами оный приобретается.
7. Знаки сего Военного ордена следующие:
Звезда четвероугольная, золотая, посреди которой в черном обруче
желтое или золотое поле, а на оном изображено вензелом имя Св. Георгия, а в черном обруче золотыми литерами и надпись: за службу и храбрость.
Крест большой, золотой, с белою с обе стороны финифтью, по
краям с золотою каймою, в средине которого изображен царства Мос-

202

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

ковского герб на финифти ж, то есть в красном поле, Св. Георгий, серебряными латами вооруженный, с золотою сверх оных висящею епанчею,
имеющий на главе златую диадиму, сидящий на коне серебряном, на
котором седло и сбруя золотая, черного змия в подошве щита золотым
копьем поражающий; на задней стороне в средине, в белом поле, вензелевое сего Св. Георгия имя.
Лента шелковая, о трех черных и двух желтых полосах…
8. Особливыя заслуги нашего Генералитета и прочих офицеров, имея
в Нашей памяти, восхотели Мы оных не только сими знаками для оказания чести пожаловать, но еще к сему присовокупляем старшим офицерам каждого класса ежегодные пенсии, а именно:
Первоклассным по семи сот рублей, второго класса по четыреста
рублей, третьего класса по двести рублей, четвертого класса по сту
рублей…
9. Каждый кавалер первых двух классов имеет при Дворе Нашем и во
всех публичных местах и торжествах вход с генерал-майорами…
13. Орденский крест дозволяется употреблять кавалерам в гербах
и печатях.
14. Оставшиеся после умерших орденские знаки наследникам, или
кому оные по смерти кавалеров в руки достанутся, отданы или присланы быть должны в Нашу Военную коллегию, где и списки кавалеров
держаться будут.
15. Також Всемилостивейше постановляем, чтоб по смерти каждого женатого кавалера, получающего пенсию, еще один год вдова умершего пользовалася его пенсиею.
16. Всякий класс сего ордена считает своих кавалеров старшинство
со дня пожалования…
19. Не дозволяется никому из кавалеров орденские знаки украшать
каменьем…»
Император Николай I в 1833 году подпишет новый Статут ордена
Святого Георгия, в основу которого ляжет орденский Статут Екатерины
Великой. Что касается награждения полководца И.И. Дибича-Забалканского высшей степенью, то в николаевской редакции этого документа
будут такие строки об «удостоении орденом Святого Георгия за отличные
воинские подвиги»:
«…Удостоивается же онаго единственно тот, кто не только обязанность свою исполнил во всем по присяге чести и долгу, но сверх сего
ознаменовал себя на пользу и славу российскаго оружия особенным отличием…»
К слову сказать, при награждении Дибича особого описания совершенного им подвига во славу оружия Российской империи не было. Говорилось просто о том, что Дибич-Забалканский Иван Иванович, граф,

203

Триумф в Адрианополе. Фельдмаршальский жезл и слава полководца

генерал-адъютант, генерал (от) инфантерии, главнокомандующий действующей армией 12 сентября 1829 года награжден (пожалован) военным
орденом Святого Георгия 1-й степени за успешное окончание войны
с Турцией в 1829 году.
Ранее, 27 июля того же года и за ту же Турецкую войну, был награжден
орденом Георгия Победоносца 1-й степени главнокомандующий Кавказской армией генерал-адъютант, генерал от инфантерии граф И.Ф. Паскевич-Эриванский.
В истории старой России награждение И. И. Дибича-Забалканского
четвертым по счету орденом Святого Георгия высшей степени примечательно еще одним. За всю 148-летнюю историю этой высшей полководческой награды он замкнул собой четверку ее полных кавалеров. Имена их
составляют гордость русской армии: генерал-фельд­маршалы М. И. Голенищев-Кутузов-Смоленский, М. Б. Барклай-де-Толли, И. Ф. ПаскевичЭриванский и И. И. Дибич-Забалканский.
Первые два прославили себя получением большого орденского креста
и звезды Георгия Победоносца 1-й степени в войнах против наполеоновской Франции. Два последних — ​решающими победами в Русско-турецкой
войне 1828–1829 годов. То и другое говорило о значимости тех войн для
судьбы России в первой половине XIX века. Но если первых двух полководцев через столетие в Отечестве как-то чтили, то двух последних — ​
«николаевских сатрапов и царедворцев» не вспоминали по «идейным
соображениям».
Искренне благодарный император Николай Павлович восторженно
писал полководцу Дибичу: «Победоносная армия, предводительствуемая
Вами, с самого открытия кампании не переставала ознаменовывать себя
блистательными победами…»
В дальнейшем российский государь Николай I не раз и по самым
разным случаям будет произносить слова: «Велик русский Бог, и спасибо
Забалканскому…»
Всероссийский император Николай Романов был исключительно щедр
для своих фаворитов, в чем ему отказать нельзя. 22 сентября 1829 года
генерал-адъютанту графу Ивану Ивановичу Дибичу-Забалканскому высочайшим указом был пожалован драгоценный фельдмаршальский жезл.
Он стал генерал-фельдмаршалом Российской империи всего на 45-м году
от рождения.
Победитель турок на Кавказе генерал-адъютант граф Иван Федорович Паскевич-Эриванский получил генерал-фельдмаршальство позднее,
через три дня — ​25 сентября.
Сверх того российский самодержец соблаговолил пожаловать супругу графа Дибича, графиню Анну Егоровну, в статс-дамы. Так именовался
титул старшей придворной дамы в свите императрицы или великой кня-

204

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

гини династии Романовых. Для четы Дибичей это было во всех отношениях высокой честью и гордостью.
И сверх всего новоиспеченный обладатель драгоценного фельдмаршальского жезла получил от императора Николая I из казны империи
огромнейшую по тому времени сумму в миллион рублей.
Производство И. И. Дибича-Забалканского в генерал-фельдмаршалы
произошло в самой торжественной, праздничной обстановке. После
получения императором Николаем I, находившимся в Царском Селе,
Адрианопольского мирного договора, было приказано 22 сентября собрать
на Царицынском лугу войска (прежде всего гвардию), расположенные
в столице и ее окрестностях.
Посреди этого гигантского плаца воздвигли высокий и обширный
амвон для членов императорской фамилии, духовенства и двора Романовых. Ступени амвона были украшены турецкими знаменами, взятыми на
Балканах и Кавказе. Собранные войска расположились кругом в густых
колоннах.
По команде государя императора все головы обнажились, и началось
благодарственное молебствие. После его окончания загремели пушечные
залпы, и раздалось многотысячное «ура». Затем войска, полк за полком,
прошли перед царствующим Романовым церемониальным маршем.
В заключение государственного торжества трофейные знамена турецкой армии были не менее торжественно перенесены в Преображенский
собор. Впоследствии, после Польской войны, ограда собора украшена
была еще другими турецкими трофеями с Балкан, а именно орудиями,
взятыми в крепости Варна. Они были подарены Николаем I полякам в лице
их национальной армии (части армии России) и отбиты снова у них русской
гвардией во время подавления мятежа 1831 года.
Одновременно в честь высоких заслуг признанного Европой полководца России издается императорский указ о переименовании Черниговского полка, считавшегося одним из лучших в русской армии. Он был со
всеми церемониальными торжествами переименован в полк генералфельдмаршала графа Дибича-Забалканского.
Так в Русской Императорской армии появился, просуществовав до
конца Первой мировой войны (до начала 1918 года), 29-й пехотный Черниговский генерал-фельдмаршала графа Дибича-Забалканского полк. Он
вел свое старшинство с 25 июня 1700 года. Полковой праздник отмечался
25 декабря в Рождество Христово. Полк квартировал в столице Царства
Польского городе Варшаве.
Черниговский пехотный полк вел свою родословную от одного из
старейших полков петровской армии, который был сформирован в 1700 году
как «солдатский Вильяма Ивановича фон Швейдна полк». Его созданием
занималась Преображенская комиссия, производившая набор в создава-

205

Триумф в Адрианополе. Фельдмаршальский жезл и слава полководца

емую Петром I регулярную армию из «вольницы», то есть из лично свободных людей.
В Северной войне против королевской Швеции полк «примерно»
действовал в 1700 году под Нарвой, в 1701 году — ​под Ригой, в 1701–1703 годах — ​в Ингерманландии и Эстляндии (Эстонии), в 1704 году — ​под Нарвой и Дерптом (ныне Тарту, Эстония). В 1709 году отличился в битве под
Полтавлой. В 1711 году участвовал в Прутском походе. В 1711–1714 годах
воевал в Померании (ныне Северная Польша).
Полк, носивший имя генерал-фельдмаршала графа Ивана Ивановича
Дибича-Забалканского, среди прочих почетных регалий имел три боевые
коллективные награды, что было не частым случаем в русской армии. Это
были:
Почетное Георгиевское знамя с надписью: «За отличие при поражении
и изгнании неприятеля из пределов России в 1812 году и за Севастополь
в 1854 и 1855 годах».
«Поход за военное отличие» (полковой марш), данный за Отечественную войну 1812 года.
«Знаки отличия» за Русско-турецкую войну 1828–1829 годов. Офицерские знаки носились на груди, для нижних чинов — ​на головных уборах.
Высокую честь герою Русско-турецкой войны, столь быстро и успешно завершенной, оказал и король Пруссии. Он удостоил русского генерал-фельдмаршала алмазными знаками к ордену Черного Орла и богато
украшенной алмазами шпагой с вензелем. В Германии не забыли заслуг
своего бывшего соотечественника силезского барона и графа И. И. Дибича в освобождении Прусского королевства и других немецких государств
от наполеоновского владычества…
Все участники военных действий в очередной схватке России и Турции
сразу на трех театрах — ​Балканах, Кавказе и Черном море награждались
специальной серебряной медалью, носимой на приметной Георгиевской
ленте. Она имела диаметр 26 мм, а для кавалеристов (традиционно) чуть
меньше — ​22 мм. Наградная медаль была учреждена императорским указом от 1 октября 1829 года.
Этой медалью, кстати, награждались не только военнослужащие
(командный состав и нижние чины) армии и флота, участники добровольческих ополчений в войну 1828–1829 годов, но и участники Наваринского морского сражения, произошедшего в 1827 году. Считалось, что Наварин стал прологом той Турецкой войны.
Относительно участников морской баталии в Наваринской бухте
в высочайшем указе от 6 октября 1829 года было специально сказано, что
медалью награждаются и «…участвовавшие в военных действиях, возникших в Средиземном море до объявления войны Портой Оттоманской…»

206

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

На аверсе наградной медали был изображен православный шестиконечный крест в лучезарном сиянии, стоявший на поверженном мусульманском полумесяце, по обе стороны которого указаны даты: слева — ​
«1828», справа — ​«1829». На реверсе (оборотной стороне) медали в лавровом венке, перевязанном внизу лентой, шла трехстрочная надпись:
«За — ​турецкую — ​войну».
За ту Турецкую войну награждались не только военачальники, командиры и нижние чины Русской Императорской армии, но и воинские
коллективы — ​полки, артиллерийские бригады и батареи, отдельные
саперные батальоны. Историк А. А. Керсновский в своем труде «История
Русской армии» дал полный список таких награждений воинских частей
за обе Балканские кампании (1828 и 1829 годов):
1-й пехотный Невский полк, 2-й пехотный Софийский полк и 4-й
пехотный Копорский полк — ​Георгиевские знамена за Кулевчу;
15-й пехотный Шлиссельбургский полк, 16-й пехотный Ладожский
полк и 17-й пехотный Архангелогородский полк — ​знаки на шапки за
отличие 1828–1829 гг.;
21-й пехотный Муромский полк — ​поход за отличие;
24-й пехотный Симбирский полк — ​серебряные трубы;
25-й пехотный Смоленский полк — ​серебряные трубы за Варну;
26-й пехотный Могилевский полк — ​серебряные трубы;
28-й пехотный Полоцкий полк — ​Георгевские знаки за оборону Правод;
29-й пехотный Черниговский полк — ​знаки на шапки за отличие (и наименован «Забалканским» в честь шефа — ​Дибича);
35-й пехотный Брянский полк — ​знаки на шапки;
38-й пехотный Тобольский полк — ​поход за отличие;
39-й пехотный Томский полк и 40-й пехотный Колыванский полк — ​
знаки на шапки;
41-й пехотный Селенгинский полк, 42-й пехотный Якутский полк
и 43-й пехотный Охотский полк — ​знаки на шапки;
45-й пехотный Азовский полк, 46-й пехотный Днепровскй полк и 47-й
пехотный Украинский полк — ​поход за отличие;
48-й пехотный Одесский полк — ​серебряные трубы;
64-й пехотный Казанский полк — ​поход за штурм Браилова;
4-й драгунский Новотроицко-Екатеринославский полк — ​знаки на
шапки;
5-й драгунский Каргопольский полк — ​знаки на шапки;
1-й уланский Санкт-Петербургский полк — ​Георгиевские трубы;
2-й уланский Лейб-Курляндский — ​знаки на шапки.
7-й уланский Ольвиопольский полк — ​надпись на штандарт за взятие
Эносы;

207

Триумф в Адрианополе. Фельдмаршальский жезл и слава полководца

5-й гусарский Александрийский полк — ​Георгиевский штандарт;
12-й гусарский Ахтырский полк — ​Георгиевские трубы;
Донские казачьи полки: 17-й (Рыковского), 18-й (Ильина), 19-й (Чернушкина), 21-й (Борисова), 23-й (Бакланова) и 24-й (Бегодова) — ​надписи
на знамена, а 26-й — ​Георгиевский штандарт;
1-й Полтавский полк (Кубанского казачьего войска) — ​Георгиевский
штандарт за разбитие турецкой флотилии под Браиловом;
6-я артиллерийская бригада — ​золотые петлицы;
8-я артиллерийская бригада — ​серебряные трубы и золотые петлицы;
9-я артиллерийская бригада — ​серебряные трубы;
11-я и 12-я артиллерйские бригады — ​Георгиевские трубы;
1-я конная батарея — ​знаки на шапки и золотые петлицы;
3-я конная батарея — ​серебряные трубы, 14-я конная батарея — ​знаки на шапки, 19-я конная батарея — ​серебряные трубы;
2-я Донская казачья артиллерийская батарея — ​знаки на шапки;
4-я Донская казачья артиллерийская батарея — ​серебряные трубы
и 8-я Донская казачья артиллерийская батарея — ​знаки на шапки;
Лейб-Гвардии саперный батальон — ​Георгиевское знамя за Варну;
Гренадерский саперный батальон — ​Георгиевское знамя за Браилов
и Силистрию;
4-й саперный батальон — ​серебряные трубы за Силистрию;
5-й саперный батальон — ​Георгиевское знамя за переход Балкан;
6-й саперный батальон — ​Георгиевское знамя за Варну и 11-й саперный батальон — ​Георгиевское знамя за переход Балкан.
…Балканский прорыв русской армии под командованием генералфельдмаршала графа И.И. Дибича-Забалканского вошел в сокровищницу
мирового военного искусства. Но признание этого шло, как это ни странно, с большим трудом. Помехой тому оказался сам Дибич — ​николаевский
царедворец, «гонитель» свободомыслия и участник суда над заговорщиками-декабристами.
Остается только сожалеть, что в советской военной истории имя
этого человека если и вспоминали, то в основном только как одного из
деятельных участников разгрома движения декабристов. Его полководческая деятельность и боевые заслуги перед Россией начисто перечеркивались. Из-за имени главнокомандующего в ХХ веке постарались во
многом забыть и саму Русско-турецкую войну 1828–1829 годов. Ее, правда, не причислили к разряду малых войн, но старались лишний раз о ней
не вспоминать. Если и говорили о ней, то без имен участвовавшего в ней
царского генералитета…
Между тем небезызвестный Фридрих Энгельс, серьезный исследователь военного дела, анализируя историю борьбы греческого народа за
свою национальную независимость, подчеркивал роль России в ней, хотя

208

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

к российскому самодержавию он относился резко негативно. Ф. Энгельс
писал:
«…А кто решил исход борьбы во время греческого восстания?.. Не
битва при Наварине, не французская армия в Морее, не Лондонские конференции и протоколы, а русская армия Дибича, перешедшая Балканы
и вступившая в долину Марицы».
Герцог Артур Уэлсли Веллингтон, победитель Наполеона Бонапарта
в сражении при Ватерлоо, генерал-фельдмаршал Великобритании и Российской империи, в то время главнокомандующий армией британской
короны дал самую высокую оценку действиям Дибича-Забалканского.
По словам Веллингтона, Балканская операция кампании 1829 года дает
Ивану Дибичу право на звание великого полководца.
О «качестве» забалканского прорыва русской армии можно сказать
и словами германского фельдмаршала и одного из крупнейших военных
теоретиков Хельмута Карла Мольтке-старшего. По его справедливой
оценке, полководец Дибич, имея в своем распоряжении относительно
слабые средства (в сравнении с противной стороной), предпринимал лишь
то, что при данной обстановке было существенно необходимо для достижения конечной цели войны.
Действительно, Дибич в той войне дал только одно большое сражение — ​при Кулевче — ​и взял только одну действительно сильную крепость — ​Силистрию. Но именно эти успехи сломили сопротивление превосходящей неприятельской армии и способствовали почти беспрепятственному переходу русских войск через Балканы, считавшиеся доселе
неприступными. Хотя в том деле боев местного значения набралось немало.
Именно эти два больших успеха привели русскую армию к взятию
одного из важнейших исторических центров Оттоманской Порты — ​города Адрианополя. Но не просто большого города, стоявшего на важных
путях-дорогах, а известного как «порог» византийского Константинополя — ​столичного для османов Стамбула.
Смелые и решительные действия генерала от инфантерии И.И. Дибича у стен Царьграда (в прямом, а не в переносном смысле) ускорили заключение выгодного для России Адрианопольского мирного договора,
заключенного под угрозой возобновления боевых действий на суше и на
море, да еще на берегах Босфора и Дарданелл.
Император Николай I, вольно или невольно выражая мнение самой
широкой российской общественности, благодарно писал 12 сентября
1829 года своему генерал-адъютанту графу Ивану Ивановичу Дибичу:
«…Победоносная армия, предводительству Вашему вверенная с самого открытия кампании, не переставала ознаменовывать себя блистательными подвигами. Совершенное разбитие главных сил Верховного

209

Триумф в Адрианополе. Фельдмаршальский жезл и слава полководца

Визиря при селении Кулевчи, покорение крепости Силистрии, незабвенный переход Балканских гор, овладение всеми крепостями Бургазского
залива и занятие второстоличного города Адрианополя — ​суть дела,
покрывшие ее неувядаемою славою. Но не довольствуясь сим, отличные
воинские дарования Ваши явили свету события, превосходящие даже
меру ожидания.
Вы не замедлили перенести победоносные знамена Наши пред врата
самой Столицы неприятеля, и, опершись правым флангом на морские
силы Наши, в Архипелаге находившиеся, а левым на Черноморский Наш
флот, принудили наконец Оттоманскую порту торжественно признаться в бессилии своем противостоять Российскому оружию и решительно
просить пощады…»
К чести полководца Дибича-Забалканского надо сказать, что все
созвездие наград, полученных им за Турецкую войну, он относил прежде
всего к заслугам «храбрых соратников своих, достойных воинов второй
армии». Иван Иванович Дибич сам не скупился на наградные представления императору, прося государя по достоинству оценить мужество
и храбрость других на поле брани, на поле воинской чести. Или, как
тогда говорили, за «примерные подвиги».
Весь смысл этого понятия в русской армии во все времена сводился
к следующему: совершенный подвиг был ценен тем, что он служил примером для других.
…Новоиспеченный генерал-фельдмаршал с триумфом возвратился
в столицу России, вновь оказавшись на берегах Невы. Там он был встречен с большими почестями не только в Зимнем дворце. Граф И. И. ДибичЗабалканский вновь оказался в кругу тех царедворцев, которые занимались государственными делами под пристальным оком императора Николая I.
Здесь надо заметить, что самодержец, за исключением немногих любимцев (которых считал своими друзьями на словах и на деле), никогда
не любил и не жаловал бездельников. Он любил тех приближенных к нему
людей, которые действительно с полной отдачей сил, знаний и энергии
трудились на благо Российской империи. В данном случае на благо Николаевской империи. К числу таких приближенных (вернее, наиболее
близких к государю людей) и принадлежал генерал-адъютант граф Дибич.
Возвращение с войны в Санкт-Петербург изменило его жизнь. Теперь
он стал именитым сановником. Генерал-фельдмаршал граф Иван Иванович Дибич-Забалканский привлекается самодержцем к решению самых
различных государственных, часто неотложных дел. Поручений и дел для
него хватало. Так же, как и в кампанию 1828 года (на Дунае, под Шумлой
и Варной), он почти безотлучно находился при государе на всех официальных церемониях и на неофициальных приемах.

210

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Поэтому победителя в Турецкой войне можно с полным на то основанием отнести к числу николаевских сановников-государственников,
определявших не только военную и внешнюю политику Российской державы, но и ее «внутреннее поведение». Дибич был здесь, как говорится,
на своем месте. Здесь уместо привести слова генерал-адъютанта Бенкендорфа, высказанные им без всякой лести адресату в одном из личных
писем генерал-фельдмаршалу графу Дибичу-Забалкаскому:
«Я не припомню зимы в Петербурге, которая была бы более наполнена балами, празднествами и удовольствиями. Благодаря вашим победам и мудрым распоряжениям, приведшим к ним, мы наслаждаемся здесь
истинною радостью: в целой Европе — ​внушительным положением,
а внутри — ​спокойствием и доверием к правительству, которые могут
привести лишь к хорошим результатам.
Теперь мы свободны от каких бы то ни было помех, сильны более чем
когда бы то ни было в мнении всех народов; ничто не мешает отдаться
с последовательностью улучшениям, новым реформам, в которых нуж­
дается Россия».
Бенкендорф, проницательный глава жандармского ведомства, в вышесказанном ошибался в одном: великого реформатора из императора
Николая I не получилось. Отмену тягостного для Российской державы
крепостного права провел не он, а его сын Александр II. Николаевский
полководец и царедворец И. И. Дибич-Забалканский, что бы ни писали
о нем, к «консервации крепостничества» отношения не имел.

Мирная передышка для России.
Мятеж в Царстве Польском
…Еще до создания в мае 1826 года Особого комитета по рассмотрению
учебных вопросов в военно-учебных заведениях России, император Николай I поручил своему генерал-адъютанту Антуану Анри (Генриху Вениаминовичу) Жомини изложить свои соображения на предмет преподавания военных наук. Речь шла об улучшении профессиональной подготовки офицерских кадров для русской армии и флота. Генерал
Жомини, француз на русской службе, успевший до России послужить
в швейцарской и наполеоновской армиях, сыграл большую роль в становлении системы военного образования в своем новом Отечестве.
8 апреля 1830 года генерал Жомини представил монарху новый проект
военной академии (будущей Николаевской академии Генерального штаба). Но и новый вариант подвергся решительной переработке. В комиссию
по рассмотрению представленного проекта по высочайшему приказу были
включены известные своей опытностью генералы Чернышев, Нейгард
и генерал-фельдмаршал Дибич-Забалканский. Последний, видя перспективность академического образования офицерских кадров, внес в проект,
который изучил со всем вниманием, свои дельные соображения.
Дибич, в частности, предложил обязательно включить в учебную
программу курс древней военной истории. Ранее же предполагалось ограничиться изучением военной истории только от эпохи Петра Великого.
Дибич сумел объяснить своим коллегам по Особой комиссии, что истоки
современного им военного искусства зародились не в период петровских
военных реформ, а в далекой древности.
Одобрено было и суждение о необходимости награждения специальными медалями (наградными, золотыми) наиболее успешно окончивших
Военную академию. Такое награждение стало традиционным для российских военно-учебных заведений, сохранившись по сей день.
Положение о первой Военной академии в истории России появилось
в печати под названием «Устав военной академии» 4 октября 1830 года.
На нем значилась высочайшая собственноручная резолюция:
«Быть по сему. Николай».
Николаевская академия Генерального штаба будет существовать
в России до самого окончания Гражданской войны и закончит свой исторический путь в 1920 году на острове Русский под городом Владивостоком.
Ее последние преподаватели и слушатели станут белоэмигрантами…
С именем Дибича связано издание ряда документов, определявших
внутренню жизнь русской армии. Так, его одобрение получили «Прави-

212

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

ла», изданные в 1830 году по повелению командира Гвардейского корпуса великого князя Михаила Павловича. В «Правилах» указывалось, как
«должен был держать себя солдат на службе и вне оной». Вот лишь некоторые выдержки из этого документа:
…Пристойная осанка не требует, чтобы солдат держался принужденно и казался одеревенелым; напротив того, он должен стоять и ходить
ловко, свободно, сообразно естественному сложению тела; должен стараться вести себя так, чтобы в разговоре, взгляде, во всех действиях
и движениях его выражалась некоторая, относительно к собственному
званию его, уверенность, смелость без наглости, откровенность с благопристойностью, твердость без самонадеянности и нахальства и, наконец,
ловкость и вежливость.
Кто во время разговора опускает глаза вниз, тот навлекает на себя
подозрение в лукавстве, боязни и нечистой совести. Люди, с хладнокровием взирающие на смерть, должны смело смотреть в глаза каждому,
какого бы звания он ни был, но притом не показывать наглости.
Разинутый рот безобразит лицо и вообще означает глупость.
Неприлично сопровождать разговоры движением рук, подбочениваясь, и расставлять ноги слишком широко.
Ничто так не безобразит, как тяжелая и вялая походка. Солдат никогда не должен ходить с согнутыми коленями и носками внутрь или
вверх.
Некоторые смотрят на всякий новый предмет, останавливаясь для того
на улице или по неосторожности и рассеянности задевают прохожих.
Непристойно не давать никому дороги, а также есть на улице.
Отвечать на вопросы солдат должен, повторяя слово, означающее
действие, о котором его спрашивали. Например: «Был в таком-то месте?»
«Был, господин капитан» или «Не был, господин поручик». Унтер-офицерам и старшим себя нижним чинам солдат должен был в вышеприведенном случае отвечать: «был-с» или «не был-с».
При разговоре с начальником следовало говорить «не слишком громко и не слишком тихо».
Пение солдату рекомендовалось, так как оно «сокращает приятным
образом свободное время, облегчает тягость походов и нередко заменяет другие удовольствия жизни».
В одежде требуется чистота и соблюдение формы, а усы и бакенбарды, «украшающие военного человека», не должны быть длинны, «ибо
тогда они, напротив того, безобразят лицо и дают ему вид зверский
и часто даже отвратительный».
Для отдания чести офицерам солдат, если он без ружья, должен был,
остановившись в десяти шагах, сделать фронт, а если в фуражке, то снять
ее левой рукой. Проходя мимо унтер-офицера, только снимать фуражку

213

Мирная передышка для России. Мятеж в Царстве Польском

и поворачивать к нему голову и глаза. Перед часовым он также снимает
фуражку «в доказательство, что чувствует всю важность часового
и уважает звание его столько же, сколько и свое собственное».
Идя рядом с начальником, солдат должен был находиться с левой
стороны, ибо правая сторона почитается почетной.
Возвратясь по исполнении поручения и входя с ответом в комнату
своего начальника, солдат должен осторожно отворить дверь, сделать
два шага вперед, остановиться и тихо доложить.
Посланный с бумагами или письмами должен стараться не замарать
их; для сего он должен завернуть их в особую бумагу или чистый платок
и на пути тщательно сохранять в своем ранце или под мундиром.
В «Правилах» были изложены также: обращение с товарищами, поведение при постое на квартире, в отпуске, в публичных местах и во время богослужения…
Подобные поручения занимали немалую часть служебного времени
возвратившегося в столицу генерал-фельдмаршала Дибича-Забалканского, не считая, разумеется, служебных совещаний по самым разным вопросам и аудиенций у государя, который часто беседовал с ним с глазу
на глаз, как со своим советником по военным вопросам.
В начале 1830 года в семью графа И. И. Дибича-Забалканского приходит большое несчастье. От «нервической лихорадки» на 31-м году жизни
скончалась его супруга Анна Егоровна (Женни фон Тарнаув), с которой
он прожил недолго, но счастливо. Супруги детей не имели, что, однако,
не сказывалось на их семейных отношениях, которые современники называли «примерными». Врачи при всех их стараниях были бессильны
помочь тяжело заболевшей женщине, хотя муж тратил на них денег
столько, сколько называлось.
При этом горестном известии отчаявшийся от ожидания улучшения
состояни здоровья жены генерал-фельдмаршал в минуту глубокой печали воскликнул:
— И так отныне я весь буду принадлежать России!..
Слова эти вошли в биографию полководца, стали достоянием историков. Второй семьи у императорского генерал-адъютанта с графским
титулом, состоятельного человека не сложилось. Возможно по той причине, что через год он сам уйдет из жизни.
…Ивану Ивановичу Дибичу-Забалканскому в отличие от многих прославленных полководцев Российской империи (за исключением, пожалуй,
одного генералиссимуса А. В. Суворова-Рымникского, князя Италийского) не довелось много и долго заниматься государственной, управленческой деятельностью. Такой род служения России и не привлекал его. Лишь
военное поприще с небольшими перерывами во времени было и оставалось
главным для него полем жизнедеятельности.

214

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Война с Оттоманской Портой только-только успела закончиться. На
Северном Кавказе уже второе десятилетие шла Кавказская война в райо­
нах, населенных племенами горских народов Чечни, горного Дагестана
и Черкесии. Но она не отвлекала значительных военных сил Российского
государства и не требовала какого-либо напряжения сил работников
Главного штаба. Тем более что Кавказская война то вспыхивала, то затухала, чтобы вновь запылать в горах.
Для полководца такого масштаба, каким был генерал-фельдмаршал
граф И. И. Дибич-Забалканский, боевого поприща на Кавказе не находилось. Это, собственно говоря, было мнением и государя. Судьба же уготовила полководцу иное дело жизни, которое стало для него последним
испытанием.
Грозные события для Российской империи стали вызревать на ее
западном порубежье. Они вылились в скором времени в настоящую войну в Царстве Польском, царском наместничестве с известной внутренней
автономией в составе самодержавной России. Дело начиналось так.
Вспыхнувшая в 1830 году во Франции революция, отделение «взбунтовавшейся» Бельгии от Голландии побудили императора Николая I
(к которому по сей день клеится ярлык «жандарм Европы») послать
графа И. И. Дибича-Забалканского в Берлин. Там царскому посланцу,
пользовавшемуся большим доверием своего монарха, предстояло провести переговоры с прусским королем Фридрихом Вильгельмом III. Разговор за закрытыми дверями велся относительно тех мер, которые российский самодержец предлагал принять для обуздания революционного
движения в Европе.
Однако к немалому удивлению в официальном Санкт-Петербурге
миссия николаевского царедворца и полководца при всех его немалых
дипломатических способностях в Берлине не удалась. Причина неудачи
большого секрета не составляла. Российскую империю в неофициальном
звании континентального жандарма побаивались не только революционеры всех мастей. Побаивались и в семье европейских монархий.
Стремление Николая I восстановить прежний порядок не нашло себе
сочувственного отголоска ни в Берлине у прусского короля Фридриха
Вильгельма III, ни в Варшаве у цесаревича, пусть и бывшего, Константина Павловича. Первый остался верен своей осторожной, выжидательной
политике. Второй продолжал по-прежнему предостерегать младшего
брата-государя от опрометчивых решений. О такой позиции Константина Павловича в истории почему-то забывается.
О достаточно длительном «переговорном» пребывании генерал-фельд­
маршала графа И. И. Дибича-Забалканского в столице Прусского королевства можно сказать одно. Он настолько разочаровался в своих воинственных ожиданиях, что вызвал открытое неудовольствие своего госу-

215

Мирная передышка для России. Мятеж в Царстве Польском

даря. Тот ожидал от миссии своего доверенного посланника реальных
результатов.
Пока в столице Пруссии шли долгие доверительные переговоры на
различных уровнях, революционное брожение спонтанно перешагнуло
границы Франции. Европейские монархи в отличие от прозорливого императора Николая I поздно осознали всю опасность, грозящую их династиям и странам. Среди них оказался и король Пруссии.
События на континенте, в его западной части, развивались в самом
начале 30-х годов XIX века, можно сказать, стремительно. Успехи революционных выступлений в Бельгии и настойчивые просьбы о помощи
короля Нидерландов вызвали необходимость мобилизации Русской
Императорской армии. Войска крупнейшей в Европе армии России
стали постепенно сосредотачиваться на западных государственных
границах.
Николай I писал генерал-адъютанту графу И. И. Дибичу в Берлин:
«…Наши военные приготовления… идут хорошо, и что 10-го декабря
мы можем выступить с корпусами: 1-м, 2-м и Литовским, с польскими
войсками, с гренадерами и резервною кавалериею; а дабы устранить
всякое сомнение в том, что мною твердо и бесповоротно решено, я приказал все это обнародовать в газетах.
Я более, чем когда-либо, убежден, что если есть еще средство предотвратить войну, то оно состоит в том, чтобы доказать якобинцам
всех стран, что их нисколько не боятся, что всюду стоят под ружьем…»
Однако случилось так, что подготовляемый военный поход далеко на
запад европейского континента не состоялся. Он «приказал долго жить»
по весьма веской причине. Революционное возмущение, и сильное, началось в самой Российской империи. В исторически самом слабом ее звене — ​в Царстве Польском. Там вспыхнул военный мятеж или бунт.
Определение бунта во время правления императора Николая I Романова давалось в статье 177 «Военно-уголовного уложения». В нем говорилось достаточно ясно и кратко:
«Бунтом называется восстание скопом и заговором против Государя и государства, сопряженное с вооружением войска и насильственными
действиями, как то: грабежом, убийством, зажигательством, взломом
тюрем и освобождением преступников или с намерением учинить преступления такого рода».
…Польское восстание 1830–1831 годов имело глубокие корни и длинную предысторию. Первый польский бунт еще в XVIII веке русская армия
подавила во многом благодаря чудесам храбрости, которые творили
екатерининские генералы и солдаты, среди которых своей разумностью
и успехами выделялся молодой Александр Суворов, получивший на польской земле свой первый генеральский чин.

216

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Разделы Польши, которые творили монархи России, Пруссии и Австрии, три державы, исторически окружавшие территорию тогдашней
Польши, оказались в исполнении совсем нетрудными. Гораздо труднее
оказалось сделать эти разделенные земли своими.
Польша исторически была всегда хаотична в своем развитии. Королевская власть в ней почти всегда была поразительно слаба. А шляхетская
вольность или, говоря иначе, шляхетская демократия во все времена
лишала страну твердых государственных устоев. Ко всему прочему Польша не раз была козырной картой в политических играх европейских
держав.
Пожалуй, больше всего в этом преуспел император французов Наполеон I Бонапарт, венценосный полководец. Сначала он использовал польские легионы, созданные во Франции под командованием генералов
Домбровского и Княжевича. Поляки воевали и умирали за наполеоновскую
Францию в Италии и Испании. Их отправляли для подавления восстания
чернокожих рабов в Вест-Индии (между прочим, оттуда вернулся только
один из каждых двенадцати легионеров). Наконец, поляки в своем большинстве поддержали императора Наполеона в его войнах против анти­
французских коалиций европейских монархов.
В рядах Великой армии под знаменами полководца Бонапарта в его
Русском походе 1812 года находился польский корпус под командованием генерала князя Юзефа Понятовского. Всего в рядах наполеоновской
армии храбро сражалось около 80 000 польских войск.
В «обмен» на это в 1807 году поляки получили от императора Наполеона I некое государственное образование под названием «Княжество
Варшавское» или «Великое герцогство Варшавское», несколько лет просуществовавшее на политической карте Европы. Княжество, оно же
герцогство в королевство не превратилось и о какой-то его независимости
от Парижа говорить много не приходилось.
На этот герцогский престол в Варшаве императором французов был
посажен Фридрих Август, до недавнего времени бывший курфюрстом
Саксонии, а в том же 1807 году ставший королем Саксонии. В истории
прецеденты такой унии Польши с Саксонией были и ранее; вспомним
союзника царя Петра I (императора Петра Великого) в Северной войне
Августа Сильного.
В 1809 году это польское государственное образование по воле Наполеона увеличилось за счет уступки ему побежденной Австрией галицийских
земель. Но тем не менее действительно самостоятельным этот польский
анклав не стал, да и не мог стать в той нестабильной политической ситуации
на европейской политической арене. Да и к тому же император французов
Наполеон I и слышать не хотел о Великой Польше (новой Речи Посполитой)
«от моря и до моря». От моря Балтийского до моря Черного.

217

Мирная передышка для России. Мятеж в Царстве Польском

Как уже говорилось, польские воины, надеясь все же получить долгожданную свободу для своего отечества, храбро сражались за великого
французского завоевателя по всей Европе. Командир наполеоновского
польского корпуса Юзеф Понятовский был даже пожалован в маршалы
Французской империи. Произошло это во время «Битвы народов» под
Лейпцигом, в которой свежеиспеченный маршал и погиб, утонув при
бегстве из плена в реке.
Поражение наполеоновской Франции и отречение Бонапарта от престола привело к последнему в истории разделу Польши. Границы польских
земель в очередной раз получили новые очертания.
После этого раздела Прусское королевство сохранило за собой только Великое княжество Познанское и «вольный» город Данциг (современный Гданьск), порт на Балтике. Некоторые из земель собственно Польши
по-прежнему остались за Австрией. Затем в число этих австрийских земель
войдет старинная польская столица город Краков.
Основные же польские земли, включая созданное Наполеоном Великое герцогство Варшавское, достались Российской империи и вошли в ее
состав под названием Царства Польского. Царствующий Романов стал
короноваться польской королевской короной.
В рамках Российской империи было образовано восемь воеводств
с польским населением — ​Августовское, Калишское, Люблинское, Мазовецкое, Плоцкое, Радомское, Сандомирское и Краковское. Сам Краков
станет «вольным городом». Столицей образованного Царства (его называли и Королевством) Польского стал город Варшава.
Особенностью западных российских губерний (современные Литва,
Западная Белоруссия и Западная Украина — ​Волынь, Подолия, Галиция)
было то, что значительную долю местных помещиков составляла польская
шляхта. Естественно, что она исторически тянулась собственно к Польше,
что создавало известный в истории старой России внутриполитический
дискомфорт и нестабильность.
В мае 1815 года в ходе Венского конгресса император России Александр I подписал «Основы конституции» Королевства Польского. Их
подготовили польские авторы под руководством князя Адама Чарторыйского (Чарторыжского).
Польские земли Российской империи не были пасынками в ее составе.
Санкт-Петербург на основе российского законодательства заботился
о спокойствии и порядке, материальном благополучии на присоединенных
к России территориях.
Не забывалось и о народном образовании и культуре в Царстве Польском. В Варшаве были учреждены университет, две военные академии
(юнкерские училища. — ​А.Ш.), женский институт, школа земледелия
и сельского хозяйства и другие учебные заведения. Такого не знал кроме

218

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

северной и первопрестольной столиц России (Санкт-Петербург и Москва)
ни один другой крупный город.
Князь Адам Чарторыйский в 1815 году осуществил свою давнюю идею:
соединить Россию и Польшу личной унией. Как когда-то объединились
в одно государство Польша и Литва, и на свет появилась Речь Посполитая.
Согласно основному положению конституции Королевства Польского
оно навсегда присоединялось к России и связывалось с ней личной унией.
То есть всероссийский император автоматически становился и польским
монархом — ​королем.
В силу этого теперь российской частью Польши стал управлять царский
наместник. Польское наместничество имело свою национальную армию
(она считалась частью Русской Императорской армии), свою столицу.
Первым царским наместником в Варшаве стал генерал Юзеф Зайончек,
участник Польского восстания 1794 года и бывший тогда заместителем
Костюшко. Зайончек был прощен российской властью. Главнокомандующим польской армией был высочайше назначенный наследник-цесаревич великий князь Константин Павлович. Младший брат императора
Александра I стал наследником престола династии Романовых по той
причине, что его старший венценосный брат Александр I наследника по
мужской линии не имел, а единственная его дочь умерла в раннем возрасте.
Надо признать, что полякам с Константином Павловичем очень повезло, поскольку официальный наследник российского престола смог
полюбить Польшу. Он, сидя в Варшаве, стал лично много делать для
процветания Царства Польского, возможного в тех условиях. Сами поляки говорили о том времени с большим удовлетворением.
Сегодня забытый историк К. Елпатьевский в «Учебнике русской истории», который в 1904 году выдержал свое десятое издание, говоря о Царстве Польском Российской империи, писал следующее:
«…Польша никогда не была так счастлива, как во время Александра I,
и если бы продолжала идти по этому пути, то скоро забыла бы 200 лет
своей анархии и стала бы наряду с образованнейшими государствами
Европы».
Как известно, незадолго до событий декабря 1825 года наследникцесаревич Константин Павлович добровольно отказался от законно
принадлежавшей ему короны Российской империи в пользу младшего
брата, великого князя Николая Павловича (самым младшим из четырех
братьев был Михаил Павлович). Причиной такого редкого в истории
отказа была, в частности, и пылкая его страсть к польской красавице
Иоанне Грудзинской, ставшей его второй супругой в 1820 году и получившей от императора Александра I титул княгини Лович.

219

Мирная передышка для России. Мятеж в Царстве Польском

Документы по делу о смене наследника российского престола были
заблаговременно изготовлены императором Александром I и в большой
тайне хранились по одному экземпляру в Священном Синоде, Правительствующем Сенате и в Успенском соборе Московского Кремля. На запечатанных гербовыми печатями конвертах стояла собственноручная надпись государя-самодержца:
«…Хранить до моего востребования, а в случае моей кончины раскрыть, прежде всякого действия, в чрезвычайном собрании».
Документ обнародован не был, что явилось едва ли не самой главной
причиной вспышки хорошо известных событий на Сенатской площади
столицы. Члены тайного Северного общества поспешили заполнить вакуум междуцарствия в династии Романовых, что привело к выступлению
с оружием в руках части императорской лейб-гвардии.
Воцарение «на крови» Николая I перечеркнуло все надежды патрио­
тически настроенных поляков, мечтавших о возрождении польской государственности и связывавших эти свои надежды с личностью цесаревича Константина Павловича. Новый самодержец с первых дней своего
пребывания на троне стал заботиться о прочности врученной ему судьбой
империи — ​«единой и неделимой России». О каком-то отделении от нее
польских территорий (Царства Польского) не могло быть и речи.
Тайные националистические организации самых различных толков
существовали на польской земле во все времена. Эти организации единомышленников всегда рано или поздно приводили Польшу к восстаниям,
к мятежам, к бунтам, к неповиновению властям. И никогда к достижению
поставленной перед собой главной цели.

Мятежная Польша.
Последняя кампания
фельдмаршала Забалканского
Подготовка второго Польского восстания (первое было в 1793–1794 годах, третье будет в 1863–1864-х) началось, по сути дела, с того, что в декабре 1828 года восемь подхорунжих польской армии под руководством
инструктора муштры Петра Высоцкого организовали тайное военное
общество. Оно, численно возросшее, и стало ударной силой в начале
второго Польского восстания 1830–1831 годов, начавшегося в Варшаве.
Цесаревич Константин Павлович, который после отречения от восшествия на престол Российской империи стал просто одним из великих
князей династии Романовых, не предпринимал никаких серьезных мер
против заговорщиков, ряды которых множились. Информацию о том он
имел достоверную. В худшем случае расправа (наказание) над выявленными заговорщиками из числа молодых людей поручалась университетским властям, которые были настроены националистически.
Однако всесильное Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии располагало неопровержимыми сведениями о существовании в Царстве Польском «мятежной» тайной организации.
Ее раскрытие и санкции против нее требовали решения царского наместника и того же великого князя Николая Павловича, стоявшего во главе
польской национальной армии.
Можно утверждать, что генерал-фельдмаршал граф И. И. Дибич-Забалканский в силу своего положения при государе был знаком с такой
информацией. Но тогда в окружении императора Николая I тревогу по
такому поводу не били. Хотя в судебном разбирательстве по делу тайных
обществ декабристов «польский след» был установлен. Речь шла о связях
с заговорщиками в Царстве Польском.
К тому времени в Польшу начинают стягиваться русские войска (так
называемый Литовский корпус), которые император Николай I намеревался послать в поход против революционной Франции и для поддержки
монархии в Нидерландах. Однако почти все эти войска еще только выдвигались из мест расквартирования в назначенные им места и на польские
земли пока не прибыли.
В состав этих экспедиционных войск должна была войти и регулярная
армия Королевства Польского. Уход ее в намеченный монархом России
европейский «карательный» поход сразу же лишал местных заговорщиков организованной и хорошо вооруженной силы. Действительно, в рядах

221

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

польской армии оказалось немало членов тайных обществ, особенно
среди младшего офицерского состава и кандидатов в офицеры (подпрапорщиков).
Варшавские газеты в один голос сообщали, что русские войска на
границах Царства Польского находятся в состоянии боевой готовности.
Поэтому столичные (варшавские) журналисты ставили на газетных страницах «большой» вопросительный знак: против кого же будут использованы полки русской армии, сосредотачиваемые (пока еще весьма медленно) на западных границах Российской империи?
После «вспрыскивания» в головы поляков такой тревожащей умы
информации почти 100-тысячная Варшава загудела, как потревоженный
пчелиный улей: она в опасности!
Была и еще одна веская причина для польских революционеров-заговорщиков, требовавшая скорейшего выступления с оружием в руках.
Подготовка к «возмущению» в Королевстве Польском стало перезревать.
Это выразилось прежде всего в том, что начались доносы на участников
военного заговора, за которыми следовали их аресты и ведение следствия.
Могло вполне реально случиться так, что подготовляемый бунт царские
власти подавили бы еще до того, как он начался.
Государь Николай I, знавший истинное положение дел на польских
землях, 23 ноября 1830 года решает наделить своего старшего брата Константина Павловича, фактического наместника и главнокомандующего
армией Королевства Польского, чрезвычайными полномочиями. Вместе
с тем в столичном городе на Неве всем было хорошо известно, что Константин Павлович врагом Польши не был, что он любил эту страну и что
он вряд ли в данной ситуации проявит особую решительность.
Такой императорский указ подтолкнул заговорщиков к началу восстания. Некоторые историки склонны считать этот николаевский указ
крупной политической ошибкой. Но, как говорится, что было, то было.
Восстание началось в Варшаве вечером 17 ноября, когда великий князь
Константин Павлович лег спокойно спать в своем столичном дворце
Бельведер. Сигналом к варшавскому «возмущению» послужило хорошо
видимое в городе пламя подожженной пивоварни в предместье Сольце,
стоявшей на возвышенном месте.
Вооруженное выступление в столичном городе на Висле началось
в школе подхорунжих (готовившей офицеров для польской армии) с убийства ее начальника генерала Требицкого. Он оказался верен данной им
присяге на верность России и не отказался от нее даже под угрозой насильственной смерти.
После убийства своего начальника по призыву Петра Высоцкого
школа подхорунжих в наступившей темноте дружно двинулась к русским
казармам. Но там не спали и мятежникам-подпрапорщикам ни одну роту,

222

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

ни один эскадрон из находившейся там пехоты и кавалерии гвардейского
отряда разоружить не удалось.
Одной из причин общей неудачи действий повстанцев на этом этапе
стало то, что прибежавший в казармы Волынского полка подпрапорщик
Аксюк предупредил о грозящей опасности. К русскому гвардейскому
отряду, находившемуся в казармах, отрядам вооруженных заговорщиков
не удалось даже подступиться. Не смогли повстанцы захватить и две
артиллерийские батареи русских, квартировавшие неподалеку от Варшавы.
Тем временем толпа вооруженных повстанцев — ​сторонников тайного Патриотического общества — ​под предводительством Людвика Набеляка и Северина Гоциньского с яростными криками «Смерть тирану!»
напала на… дворец Бельведер. Ворвавшись в него, восставшие (преимущественно студенты и подхорунжие) стали искать по коридорам спальню
великого князя Романова.
Константина Павловича, пораженного происходящим, от смерти спас
камердинер Фризе, отведя брата императора в маленькую комнатушку
под дворцовой крышей. Великий князь и переждал там погром своего
дворца. Жертвами нападавших на дворец Бельведер заговорщиков стали
только те русские люди, кто в ту ночь оказался там и не успел спрятаться.
Повстанцам вскоре самим пришлось поспешно бежать из великокняжеского дворца, когда на его защиту подоспело несколько егерских рот
и гвардейский польский конно-егерский полк под командованием Курнатовского. На следующий день вокруг Бельведера сосредоточились
русские гвардейские пехотные и кавалерийские полки, оставившие свои
казармы. Командование над ними взял польский генерал Жимирский.
Поздно вечером второго дня «возмущения» положение в Варшаве
по-прежнему оставалось неясным. Русские войска повстанцам разоружить
не удалось, высшие офицеры польской армии не поддержали восстание,
в самой польской армии произошел раскол. Остались верны присяге и были
убиты, не считая генерала Трембицкого, генерал граф Потоцкий, начальник штаба польской армии Семионтковский, военный министр граф Гауке и другие начальники.
Единственным серьезным успехом восставших в ту ночь стал захват
варшавского арсенала с его значительными запасами огнестрельного
оружия и боеприпасов к нему. Ружья, пистолеты, сабли, патроны стали
в большом числе раздаваться всем желающим горожанам. Раздача оружия
из арсенала повстанцам из числа горожан сопровождалась провокационными криками: «…что русские режут поляков и жгут город».
После захвата арсенала и настоящего опустошения его хранилищ
Варшава превратилась в огромный военный лагерь. По ее улицам повсеместно передвигались отряды вооруженных людей, преимущественно

223

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

гражданских. Польская регулярная армия в первые дни восстания в своем большинстве оставалась нейтральной к происходящим в Варшаве событиям. Сказывалось то обстоятельство, что ее главнокомандующий
находился в польской столице и не отдавал никаких приказов. Но продолжаться так долго не могло.
Спасшийся от верной гибели великий князь Константин Павлович,
хотя и наделенный чрезвычайными полномочиями, не стал в Варшаве
использовать против бунтовщиков военную силу и решил бескровно покинуть Польшу. Он вывел верные ему войска из Варшавы сначала к Мокотовской заставе, а потом вообще ушел с польских земель. При переходе границы королевства с российскими губерниями Константин Павлович
бросил полякам небезосновательный упрек в неблагодарности.
Когда император Николай I получил от него донесение о «возмущении» в Варшаве, то Романову стало ясно, что вслед за столичным городом
начнет бунтовать и все Царство Польское. 26 ноября на Дворцовой площади Санкт-Петербурга во время развода лейб-гвардии Преображенского полка монарх сообщил офицерам о восстании в Варшаве. Он сказал,
что уже двинул войска в польские пределы и надеется, что «если будет
нужно, то пойдете и вы, моя гвардия, пойдете наказывать изменников
и восстановить порядок и оскорбленную честь России».
При своем «убытии» с польской территории великий князь Романов
сделал то, чего никак нельзя было делать. Он считал, что «всякая пролитая капля крови только испортит дело», и, будучи в ранге главнокомандующего, отпустил оставшиеся ему верные войска польской регулярной армии назад в Варшаву. И ее полки, фактически, а не на словах освобожденные от воинской присяги, только усилили собой ряды
бунтовщиков.
С собой в Россию, за границу Королевства Польского, Константин
Павлович, несостоявшийся всероссийский император, увел только русский
гвардейский отряд, стоявший в польской столице (всего 7000 человек).
Мятежники в Варшаве так и не смогли ни разоружить хотя бы часть его,
ни нанести военного поражения на городских улицах и в пригородах,
когда гвардейцы покидали восставшую против России польскую столицу.
Более того, временному польскому правительству под главенством
князя Адама Чарторыйского (близкого друга и единомышленника императора Александра I, его министра) были переданы сильные крепости
Модлин и Замостье. В них имелась сильная артиллерия, находились арсеналы и войсковые запасы. К тому же Модлин и Замостье в случае начала настоящей войны, «польской драки», занимали выгодное стратегическое положение.
Начались переговоры Варшавы с Санкт-Петербургом насчет будущего российской части Польши и восстановления ее в границах 1772 года (!).

224

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Для ведения переговоров на берега Невы из польской столицы прибыли
князь Любецкий и депутат Сейма Езерский. Фактический варшавский
диктатор генерал Юзеф Хлопицкий твердил своим сторонникам:
— Не можем драться с Москвой, ничего не сделаем. Император
в таком положении, что должен будет согласиться на мои предложения…
Предложения посланцев генерала Хлопицкого, польского Сейма
и варшавского правительства поражали всех официальных лиц в СанктПетербурге своей действительной «предерзостью». Такое же «возмущенное» состояние испытывал в их числе и граф И. И. Дибич-Забалканский,
находившийся в то время в Берлине, где он по поручению своего государя занимался «сколачиванием» союза с Прусским королевством для
борьбы «со всякими революциями». Дибич регулярно общался через
курьеров с Санкт-Петербургом и был в курсе происходящих событий.
Помогали ему в этом и королевские чиновники.
Генерал-фельдмаршал узнал о случившейся четыре дня назад революции в Варшаве 21 ноября. Он все еще выжидал в Берлине положительного окончания переговоров, которые прервались самым неожиданным
образом. Король получил сообщение от своего варшавского консула
Шмидта. В тот же день король Фридрих Вильгельм III пригласил графа
Дибича-Забалканского к себе на обед в Шарлоттенбург.
Прусский монарх подтвердил гостю сообщения из Варшавы и обратился к нему с взволновавшим его вопросом: «Где же теперь 160 тысяч
человек, обещанные нам Россией?»
Обеспокоенность короля Фридриха Вильгельма III была вполне понятна всем, сидевшим за обеденным столом. Для этого было достаточно
в мыслях взглянуть на политическую карту Европы той поры: граница
Пруссии с «мятежным» Царством Польским впечатляла по своей протяженности, а в королевстве тоже были местности, населенные поляками.
Дибичу-Забалканскому пришлось поспешить с возвращением в Россию.
Взбунтовавшаяся Польша поразительно самонадеянно требовала
своего восстановления в границах до ее первого раздела (еще при Екатерине II), то есть присоединения к ней «западнопольских областей». Российский монарх сразу же твердо и ясно заявил посланникам Любецкому
и Езерскому:
«…что он обещает амнистию полякам, если они немедленно покорятся; но если они дерзнут поднять оружие против России и законного
своего Государя, то сами они и их пушечные выстрелы ниспровергнут
Польшу».
Император Николай I на все последующие предложения противной
стороны отвечал только одним настойчивым требованием о капитуляции
мятежников. Главной их военной силой стала вскормленная великим
князем Константином Павловичем польская национальная регулярная

225

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

армия, обученная и вооруженная как русская. В Санкт-Петербурге не
считаться с нею не могли.
В силу этого обстоятельства подавление второго Польского восстания
в Российской империи исторически правильнее называть не разгромом
царскими войсками польского бунта, а Русско-польской (или Польской)
войной. В ней на поле брани с большим кровопролитием сражались две
немалые регулярные армии. Одинаково обученные. Одинаково вооруженные. С одинаковой организацией и едиными воинскими уставами.
Пока шел непростой переговорный процесс и беспрерывно заседал
польский Сейм (парламент), восставшая Польша фактически жила в условиях личной диктатуры 60-летнего генерала Юзефа Хлопицкого, героя
Наполеоновских войн. Отказавшись от должности главнокомандующего,
он фактически стал им, будучи советником у князя Михаила Радзивилла.
Военачальник бодрый и энергичный, хороший политик, он сумел «прибрать» к рукам официальную Варшаву и ее власти. Он был схож с образом
«теневого диктатора».
Но даже ему, человеку огромной личной популярности, в начале
января 1831 года пришлось ретироваться с политической арены в Варшаве. Ветеран армии Наполеона Бонапарта, отлично воевавший за Францию в Испании, а затем командовавший пехотной дивизией в русской
армии, оказался решительным врагом всего революционного. От политических дел Юзеф Хлопицкий оказался оттесненным только на военное
поприще.
В конце января закрытое было генералом Хлопицким, но не прекратившее свое существование Патриотическое общество потребовало разрыва всех отношений с императором России и лишения его польской
королевской короны. То есть убрать из его полного императорского
титула два слова: «царь польский».
Одновременно по-прежнему звучал призыв к провозглашению государственной независимости Польши в границах 1772 года. Последнее
требование являлось откровенной политической химерой, лишенной в то
время всякой состоятельности и исторической реальности. Польская
шляхта требовала восстановления своей исторически давно утраченной
власти на украинских, белорусских, литовских и даже польских (?) землях.
Но об этом уже давно не могло быть и речи.
Восставшие выдвинули и такой радикальный лозунг, обращенный
к русскому народу: «За нашу и вашу свободу!». Русские войска в начале
1831 года часто и во многих местах встречали флажки с этими словами,
которые втыкались в снег на их пути. Большинство исследователей считают автором этого нашумевшего лозунга профессора истории Виленского университета Иоахима Лелевеля, активного участника Польского
восстания.

226

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Известно, что в свое время руководители Южного общества декабристов Пестель, Бестужев-Рюмин и Муравьев-Апостол предлагали в 1824–
1825 годах руководству польского Патриотического общества совместную
борьбу с царским самодержавием. Однако от таких предложений собеседники «южан» — ​Кшижановский, Яблоновский и Гродецкий — ​тогда
деликатно отказались. Их пугал, видимо, прежде всего демократизм
воззрений российских подпольных республиканцев из дворянского, правящего в России сословия.
Однако теперь в Варшаве состоялась массовая демонстрация в память
пяти казненных почти пять лет назад декабристов, руководителей тайных
дворянских обществ. В знак солидарности с их освободительными идеями по казненным российским заговорщикам в варшавских костелах демонстративно были отслужены панихиды.
Чаще всего упоминался отставной поручик Каховский, в котором
текла кровь польского шляхтича. При этом не говорилось, что именно он
на Сенатской площади 14 декабря нанес пистолетным выстрелом в спину
смертельное ранение генералу от инфантерии А.М. Милорадовичу, герою
Отечественной войны 1812 года, человеку редкой личной популярности
в русской армии.
В это время сейм решал вопрос о польской короне. Среди его депутатов особенно ярую антироссийскую позицию занимали братья Немоевские.
После многодневных дебатов было решено лишить династию Романовых
в лице императора Николая I польского трона. Или, говоря иначе, большая часть парламентариев Царства (теперь Королевства) Польского
встала на сторону восставших. Теперь уже не могло быть и речи о какихлибо переговорах между официальным Санкт-Петербургом и сеймом
мятежного наместничества.
Дальнейшие события разворачивались быстро. Всего через две недели русская армия начала первые военные действия против бунтовщиков.
Лишение всероссийского императора Николая I польской королевской
короны переполнило чашу монаршего терпения.
В Санкт-Петербурге обнародуется высочайший манифест императора Николая I от 25 января 1831 года. В нем говорилось:
«…13-го сего месяца, среди мятежного противозаконного сейма,
присваивая себе имя представителей своего края, дерзнули провозгласить,
что царствование наше и дома нашего прекратилось в Польше и что
трон, восстановленный императором Александром, ожидает иного
монарха.
Сие наглое забвение всех прав и клятв, сие упортство в зломыслии
исполнили меру преступлений. Настало время употребить силу против
незнающих раскаяния, и мы, призвав в помощь Всевышнего Судию дел
и намерений, повелели нашим верным войскам идти на мятежников.

227

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

Россияне!
В сей важный час, когда с прискобием отца, но со спокойной твердостью царя, исполняющего священный долг свой, мы извлекаем меч за
честь и целость державы нашей, соедините усердные мольбы свои с нашими мольбами пред алтарем Всевидящего, Праведного Бога.
Да благословит он оружие наше для пользы и самих наших противников! Да устранит скорою победою препятствия в великом деле успокоения
народов, десницею его нам вверенных, и да поможет нам, возвратив России мгновенной отторгнутый от нее мятежниками край, устроить будущую судьбу его на основаниях прочных, сообразных с потребностями
и благом всей нашей империи, и положить навсегда конец враждебным
покушениям злоумышленников, мечтающих о разделении…»
После того как в Варшаве прозвучали первые выстрелы, судьба автономного в рамках Российской империи Королевства Польского была
решена. Теперь оно могло быть только наместничеством — Царством
Польским без конституции, без «особых» гражданских прав и, конечно
же, без собственной регулярной армии. Таково было бесповоротное
решение государя России, в землях которого начался самый что ни на
есть вооруженный бунт.
Войска для подавления Польского восстания в своем большинстве
благодаря «французскому обстоятельству» были уже собраны в действующую армию. Требовался человек с полководческим дарованием, опытный и проверенный делом, который смог бы возглавить эту полевую армию
и действовать решительно и смело. И самое главное — ​победно.
Выбор императора Николая I пал на победителя в недавней войне
с султанской Турцией, кавалера всех орденов Российской империи, генерал-фельдмаршала графа Ивана Ивановича Дибича-Забалканского. Думается, что у людей, стоявших у власти, другой достойной кандидатуры
не виделось. Да и к тому же он находился в зените своей полководческой
славы.
Дибич срочно вызывается из Берлина, где он уже несколько месяцев
находился с упоминавшейся выше дипломатической миссией, на берега
Невы и предстает перед государем. Полководец был в курсе всех событий,
ведя обширную переписку с Санкт-Петербургом. Скорее всего, он догадывался о столь срочном вызове в Отечество, когда вопрос союзничества
с прусским королем еще витал в воздухе, не принимая пока форму договоренности двух монархий. Даже при том, что их «роднила» не одна
война против наполеоновской Франции.
Император Николай I вверяет молодому по возрасту генерал-фельд­
маршалу Дибичу многотысячные войска. Целую полевую действующую
армию. Она предназначалась для подавления мятежа против его личной
власти вооруженной рукой. Высочайший указ о назначении был подписан

228

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

и обнародован 1 декабря 1830 года. Все надежды образумить варшавскую
власть переговорным путем ни к чему не приводили, а лишь усложняли
ситуацию.
На приеме в Зимнем дворце его хозяин в окружении высших сановников империи выслушал ответное, благодарственное слово своего генерал-адъютанта. Тот обещал самодержцу покончить с «возмущением» на
польских землях в срок, в самом его начале, не дав ему развернуться во
всех воеводствах. Другого обещания от полководца Николай I услышать
не мог, не хотел и не ожидал: «Война была решена, генерал Дибич уехал
в армию, и Россия с нетерпением ждала результатов».
Забегая вперед, скажем: да, Польское восстание в самом деле было
подавлено, но все-таки не так быстро, как обещал в Зимнем дворце граф
И. И. Дибич-Забалканский. Обязательство блиц-разгрома, данное им
государю императору, оказалось невыполненным по одной лишь причине, которая заставляет историков по-иному посмотреть на личность
полководца.
После убедительной победы в сражении под Гроховом русские войска
могли, но не стали преследовать армию польских повстанцев. Она находилась в том состоянии, когда ей можно было без особых потерь нанести
теперь уже полный разгром, после которого она не «восстала бы из пепла».
И сделать такое можно было совсем не обязательно у стен Варшавы.
Сейчас уже трудно установить (остается только гадать, реконструируя те события), чем более всего руководствовался при этом Дибич-Забалканский: благородством или надеждой на здравомыслие поляков,
которые, почувствовав силу русских войск, прекратят бессмысленное
сопротивление и кровопролитие. И в том, и в другом случае николаевский
полководец ошибался.
Тогда поляки расценили подобное поведение противника по-своему:
как драгоценное время, полученное для передышки в войне, для переформирования своих сил и продолжения военных действий. Как бы это не
проговаривалось и не описывалось тогда и сегодня, но под Гроховом был
упущен верный шанс покончить с польским бунтом решительно и быстро,
как обещалось.
По-видимому, со стороны русского командования это была все-таки
фатальная ошибка, прежде всего самого генерал-фельдмаршала ДибичаЗабалканского. Указать же на такую ошибку никто из подчиненных ему
генералов тогда не решился. Хотя все знали, что их главнокомандующий
в недавней Турецкой войне поступал с неприятелем совсем иначе.
На положении Дибича-Забалканского и государственной власти
сказывалось состояние российского общества, которое в оценках событий
в Царстве Польском как бы раскололось во мнениях. Об этом особо не
пишется, но здесь стоит привести выдержку из ежегодного аналитиче-

229

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

ского отчета III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии «Картина общественного мнения в 1831 году»:
«… Революция в Варшаве пробудила все временно заглохшие споры
и возбудила самые разнообразные чувства в разных слоях населения.
Большинство становилось на сторону русских патриотов, которые
жаждут не только пролития крови, но и истребления части польской
нации и полнейшего порабощения последней.
Принадлежащие к этой партии военные были в восторге от слов,
с которыми к ним обратился монарх, но партия либералов защищала
поляков под тем условием, чтобы они не смели нападать на нашу границу или просить об отдаче им наших провинций. Некоторые молодые
дипломаты и несколько учащихся французов приняли сторону оппозиции
исключительно из желания досадить правительству. Мы были очень
удивлены, слыша из уст русских речи, достойные самых экзальтированных поляков.
Рассуждения эти основывались обычно на нарушении конституции,
как было и во Франции. Нам пришлось даже встречать сумасшедших,
утверждавших, что Польша в данный момент находится в таком же
положении, в каком находилась Россия во времена Владислава, и что
памятник Пожарскому и Минину воздвигнут в честь подвигов, подобных
тем, которые теперь ставятся в упрек полякам.
Следует, впрочем, заметить, что подобные рассуждения диаметрально противоположны чувствам массы, и, будучи развиваемы некоторыми безумцами из высших сфер, они могут произвести впечатление
только на неуравновешенные головы каких-нибудь скверных либералов.
В тот момент, когда мы воспроизводим эту картину, настроение
общества настолько успокоилось и устоялось, что дает нам возможность отметить три господствующих мнения.
Первое мнение — ​неумолимых русских патриотов, желающих суворовской резни, уничтожения конституции, разделения королевства на
русские провинции и раздачи имений участников восстания и старост
генералам и другим русским чиновникам.
Второе мнение — ​умеренных, имеющее многочисленных сторонников,
особенно в Петербурге, жители которого больше европейцы, чем русские;
это мнение высказывается за водворение мира. Эта партия рассуждает
так: холера свирепствует в России, армия понесла большие потери во
время последних турецких кампаний, наборы представляют большие
затруднения, налоги поступают туго, поэтому было бы лучше избежать
войны.
Наконец, третье мнение — ​мнение либералов, людей, пропитанных
политическими принципами на французский манер; эти желают или
войны, предполагая, что она вскоре станет европейской и что консти-

230

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

туционная Франция одержит победу и возмутит все народы в Европе,
или — ​мира, при условии восстановления конституции в Польше, не из
любви к этой стране, а из любви к конституции. Это самая скверная
партия, потому что она грозит заразить общество.
Согласно правдивой информации настроение на местах в польских
провинциях тревожное, но хорошее.
Все испытывают страх и опасения за будущее. Все с удовольствием
и нетерпением ждут возвращения прежней русской администрации, под
управлением которой провинции эти были настолько же счастливы,
насколько несчастными они оказались потом…»
…Для действий против мятежной Польши выделялась большая полевая
действующая армия. Ее численность могла быть (как оказалось потом — ​на
бумаге) доведена до 183 000 человек боевого и вспомогательного состава.
Это были войска: столичная гвардия, Гренадерский корпус, квартировавший тогда в Новгородских военных поселениях, 1-й и 2-й армейские корпуса из состава 1-й русской полевой армии, отдельный 6-й армейский
корпус (бывший Литовский), 3-й и 5-й резервные кавалерийские корпуса.
Каждый корпус отправлялся в Польшу вместе со своей штатной артиллерией — ​пешей и конной. Тылам ставились соответствующие задачи.
Государственная казна теперь «работала» на Польскую войну. Общественное мнение было на стороне своего Отечества.
Сила действительно была внушительная, но… на ее сбор воедино по
составленным планам требовалось свыше четырех месяцев. В действительности же для подготовки русской действующей армии к военным
действиям хватило трех с половиной месяцев. Но массовое восстание
в Царстве Польском разлилось гораздо раньше этого срока. Более того,
оно перекинулось на литовские и западные белорусские земли, где проживало много поляков, и где польская шляхта оказалась внутренне готовой к «возмутительным поступкам».
Каждому из вышеназванных корпусов пехоты и кавалерии приходилось прибывать на театр военных действий из различных мест. Так, Гвардейский корпус под командованием великого князя Михаила Павловича
и 2-й армейский корпус графа П.П. Палена могли прибыть в Польшу лишь
к весне 1831 года.
Картина с полной готовностью русской армии к настоящей войне
в Польше могла быть совсем иной. Но «возмущение» такой силы оказалось
полной неожиданностью для официального Санкт-Петербурга. Не верил
в его серьезность прежде всего великий князь Константин Павлович,
постоянно сносившийся с младшим братом, который был обязан ему
императорской короной. Фактический наместник Царства Польского
упорно не хотел видеть крамолы в умонастроениях сограждан в Варшаве
и воеводствах, хотя чуть не поплатился за это собственной жизнью.

231

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

А пока что в Царстве Польском — ​у городов Брест-Литовск и Белосток
находился всего лишь один 6-й армейский (Литовский) корпус численностью около 45 000 штыков и сабель. Им командовал генерал барон Г.В. Розен, человек не всегда склонный к решительным и, что еще хуже, к самостоятельным действиям.
Оказавшись на переднем крае войны с мятежниками, генерал Розен
сразу же утратил инициативу, думая только об отражении то там, то здесь
нападений польских повстанческих отрядов. О каких-то ответных ударах
корпусной начальник даже и не помышлял. Он отдавал инициативу в руки
противной стороны.
Подчиненные барону Г. В. Розену сводные воинские отряды, плохо
управляемые из корпусного штаба, под напором поляков раз за разом
сдавали свои позиции. Правда, русские войска не терпели при этом ощутимых военных поражений и не несли заметных потерь в людях. В Варшаву с востока приходили победные реляции, но к удивлению варшавского командования, парламентариев и горожан не доставлялись никакие
взятые трофеи. Полки и отряды бывшего Литовского корпуса только
медленно отходили назад.
В декабре 1830 года еще только на марше находился Гренадерский
корпус под командованием генерала от инфантерии князя И. Л. Шаховского и 1-й армейский корпус генерала от кавалерии графа П.П. фон дер
Палена 1-го. Он шел с резервной кавалерией из военных поселений на
юге России. Оба корпусных командира имели богатый боевой опыт.
Однако в ходе ускоренного походного движения их тылы заметно
отставали от войск, что создавало немалые трудности с обеспечением
походных колонн провиантом. Местные губернские власти оказались не
готовыми решать проблему обеспечения такого числа войск продовольствием и фуражом из собственных запасов.
Поэтому прибывший 28 декабря в город Гродно на новую и, как потом
оказалось, последнюю для него войну граф Дибич-Забалканский получил
под свое непосредственное командование первоначально совсем мало
войск. Приходилось маневрировать этими силами, поторапливать подходившие корпуса, «шевелить» тылы.
Но генерал-фельдмаршалу повезло в самом начале боевых действий
с начальником армейского штаба. На эту должность был назначен его
надежный соратник по Турецкой войне, прекрасно знавший Польшу,
опытнейший генерал от инфантерии Карл Федорович Толь, теперь уже
граф Толь. В Отечественную войну 1812 года он был генерал-квартирмейстером у М. И. Голенищева-Кутузова и его любимцем. Толь был признанным героем и Бородинского сражения, и той войны в целом.
Генерал-квартирмейстером армейского штаба был назначен генераладъютант А. И. Нейдгарт, которого Дибич-Забалканский знал как ценно-

232

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

го оперативного работника. Генерал-лейтенант Нейгард пришел в действующую армию с должности генерал-квартирмейстера Главного штаба
Гвардейского корпуса.
Главнокомандующему русской полевой действующей армией высочайшим указом Николая I были подчинены западные губернии: Гродненская, Виленская, Минская, Подольская, Волынская и Белостокская.
Последний раз подобная ситуация сложилась для воюющей России в «грозу 12-го года», когда император Александр I подобные права без сомнений дал главнокомандующему М. И. Голенищеву-Кутузову. Все выше
перечисленные губернии объявлялись находящимися на военном положении.
Теперь западные губернии становились ближним тылом действующей
армии, в котором теперь властвовали законы военного времени. Граф
Дибич-Забалканский получил от государя кроме командования действующей армией еще и огромные права по поддержанию законности и порядка на этих территориях Российской империи.
С началом бунта польская регулярная армия состояла из гвардии
(около 4000 человек) и собственно полевой армии. Последняя включала
в себя две пехотные и две кавалерийские (уланскую и конно-егерскую)
дивизии. Почти все армейские войска стояли гарнизонами вне столичной
Варшавы, будучи расквартированы в нескольких городах наместничества.
Пехотная дивизия состояла из трех бригад (двух пехотных и одной
егерской); бригада — ​из двух полков, линейных или егерских; полк — ​из
двух батальонов. Кавалерийская дивизия состояла из двух бригад. В каж­
дой из них было по два полка, по четыре эскадрона в каждом. Пехотные
дивизии имели по одной артиллерийской бригаде (три батареи по 12 орудий). Кавалерия имела конные 8-орудийные батареи.
Общая численность польских вооруженных сил состояла из 29 батальонов пехоты, 38 кавалерийских эскадронов при 106 полевых орудиях.
Всего 28 000 пехоты и 7000 кавалерии. Эти регулярные войска были хорошо обучены, дисциплинированы и имели профессионально подготовленный командный состав. Почти все старшие военачальники регулярной
армии в свое время прошли поучительную школу Наполеоновских войн,
сражаясь на той и другой стороне. Воевавшие на стороне Наполеона
после краха созданной им империи получили от России амнистию.
Пока Россия собиралась с силами, в Варшаве спешно усиливали свою
регулярную армию. Ее численность с 35 000 человек была быстро доведена до 130 000. Польский сейм и генерал Хлопицкий в первую очередь
поставили под ружье всех отставных военнослужащих, как солдат, так
и офицеров. Таких набиралось достаточно много.
Офицерский состав увеличенной польской армии пополнился и за
счет недоучившихся выпускников школы гвардейских подпрапорщиков

233

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

и Калишского кадетского корпуса. И хотя в армейский строй встало немало отставных и безусых новоиспеченных офицеров, все же проблема
с младшими командными кадрами разрешалась с трудом. Варшавское
правительство не пошло на такой необходимый и казавшийся очевидным
шаг, как производство в младший офицерский чин наиболее опытных
армейских служак из старших унтер-офицеров. А это была традиция
почти для всех европейских армий, в том числе и для русской.
Причина была в одном: польским офицером мог быть только дворянин-шляхтич, но не выходец из простонародья. То, что было уже обычным явлением в русской армии и армии наполеоновской Франции (у Бонапарта многие маршалы имели самую простую родословную), в «свободной» Польше совершенно запрещалось на правительственном
уровне.
Оружия же у поляков для такой большой численно армии имелось
вполне достаточно. Артиллерийские орудия были взяты из крепостей
Модлин и Замостье (там оказались на хранении даже трофейные турецкие пушки). В Польше была налажена и собственная отливка артиллерийских орудий. На крепостных складах хранилось немало огневых припасов — ​патронов и различных снарядов.
Труднее у поляков обстояло дело с формированием новых кавалерийских полков. Недостатка в людях здесь не было, но этого нельзя было
сказать о верховых лошадях. Сначала в кавалерийских обратили обыкновенных упряжных и обозных лошадей, а затем стали довольствоваться
и крестьянскими, на которых пахались поля и убирался урожай. Помещики-шляхтичи расставались со своими верховыми конями и упряжками
карет и дрожек без особого энтузиазма.
В результате в организационном отношении состав новой польской
«революционной» армии получился довольно пестрым. Так, из жителей
Варшавы был составлен егерский и уланский полки, которые назывались
полками «варшавских иношей». Было два батальона волонтеров-стрелков
из Подляхии и Сандомира. Из польских жандармов сформировали два
батальона карабинеров, а из шести кавалерийских батальонов (по два
эскадрона в каждом), состоявшие из выходцев из Подолии, Галиции
и Сандомира, сформировали так называемый «легион Вислы». Совсем
как в наполеоновской Великой армии.
Однако действительно регулярными войсками, способными к ведению
войны в поле было только 60 000. Остальные воинские силы представляли
собой местное, в основном сельское ополчение, воодушевленное на вооруженную борьбу лишь патриотическими призывами и проповедями
католических ксендзов, настроенных действительно воинственно.
В итоге всеобщей мобилизации польская армия состояла из четырех
пехотных дивизий генералов Круговецкого, Жимирского, Скржинецкого

234

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

и Шембека и четырех кавалерийских дивизий. Конницей командовали
генералы Янковский, Сухоржевский, Томицкий и Лубенский. Итого —
восемь полноценных дивизий, не считая многочисленных отдельных отрядов разного состава и численности.
В рядах армии варшавского правительства блистали женщины-волонтеры: «польским героиням не надо было скрывать свой слабый пол».
Пожалуй, самыми известными в 1831 году были две «амазонки». В рядах
повстанцев воевала Эмилия Платер, которая не без успеха командовала
ротами в 1-м Литовском и в 25-и линейных полках в корпусе генерала
Парчевского. Она пала в бою, когда ей шел двадцать пятый год.
Ее не менее известная соотечественница аристократка Мария Рашанович стала поручиком конно-стрелкового полка (конных егерей). За
доблесть в последних боях она была награждена военным орденом «Виртути милитари» 5-й степени.
Войска варшавского правительства заблаговременно расположились
эшелонами на дорогах из Ковно и Брест-Литовска к польской столице.
Прикрытие ее являлось главной задачей регулярной армии мятежной
Польши. Во всех трех Польских восстаниях битва за Варшаву становилась
эпицентром тех событий.
Генерал-фельдмаршал И.И. Дибич-Забалканский начал осуществлять
выработанный им план «замирения» Царства Польского без излишних
трат времени на его подготовку. 24 и 25 января 1831 года русская действующая армия в количестве 80 000 человек вступила в пределы восставших
польских земель сразу в нескольких пунктах. Часть войск еще находилась
на марше, всего вместе с подходящими полками набиралось 122 500 человек. Войска наступали одиннадцатью походными колоннами, что оказалось
большой неожиданностью для командования противной стороны.
Полководец императора Николая I реально оценивал свои и неприятельские силы и возможности. Может быть, поэтому, хорошо помня
недавние события войны на Балканах, Иван Иванович Дибич-Забалканский
большую ставку сделал на мужество, стойкость и неприхотливость в боевых условиях простого русского солдата. Ведь он всего во второй раз
в своей полководческой карьере получал действующую армию, состоявшую именно из таких людей.
Не отличавшийся большим расположением к России, прусский генерал от инфантерии Брандт посетил во время польской кампании штабквартиру русского главнокомандующего в качестве «заинтересованного
гостя». В своих мемуарных записках Брандт делится личными впечатлениями о воинах русской армии:
«…Русские солдаты принадлежат к любопытнейшим явлениям.
Правда, они не развиты, угловаты, но одушевлены своего рода поэзией.

235

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

Непритязательные, полные веры, проникнутые любовью к своему
монарху, самоотверженные, храбрые, мужественные, послушные, понятливые, проворные — ​они первые солдаты в мире.
Их простота и естественность, их преданность тем офицерам,
которые сумели привязать их к себе, их хладнокровие, непоколебимость,
их грозная решительность в бою и вслед за тем детская мягкость и восприимчивость, когда они собирались вокруг балагура-рассказчика, — ​все
это богатый материал для настоящего психолога».
Главнокомандующий надеялся закончить наступательную операцию
одним решительным ударом. Поэтому он не обратил должного внимания
на устройство продовольственного снабжения войск. По его приказу
провианта было взято с собой всего на 15 дней, а фуража для многих
тысяч лошадей — ​всего на 12 дней. На деле такое решение вылилось в серьезный просчет.
Чтобы не стеснять армейские силы, Дибич-Забалканский решил не
обременять себя в наступательном движении и артиллерийскими парками. В артиллерии была оставлена на сходных местах третья часть
орудийных расчетов батарей. Таким образом, в «облегченных» батареях значилось не 12, а всего 8 орудий. Пехотные полки состояли из
двух батальонов. Запасные батальоны оставлены были в местах постоянной дислокации полков и дивизий, то есть далеко от театра войны.
Как умелый полководец, генерал-фельдмаршал граф И. И. ДибичЗабалканский «географически» правильно расположил свои силы. Местоположение армейских отрядов в случае необходимости давало возможность всего за 20 часов (менее суток!) русской армии соединиться
с главными силами и нанести сильный удар по появлявшимся перед ней
«скопищам» повстанцев.
Главные силы русской полевой армии — ​1-й и 6-й пехотные, 3-й резервный кавалерийский корпуса — ​главнокомандующий двинул вперед
между реками Западный Буг и Нарев. Там находились достаточно удобные для маршей дороги, и путь на Варшаву был спрямлен.
Чтобы отвлечь внимание варшавского главного командования, 5-му
резервному кавалерийскому корпусу под командованием генерала Крейца поручалось начать демонстративное наступление на город Люблин.
Была надежда тем самым обмануть многочисленных вражеских лазутчиков, чья информация незамедлительно стекалась в Варшаву.
На самом крайнем правом (северном) фланге, вдоль границ с Восточной Пруссией наступал Гренадерский корпус генерала от инфантерии
князя И. Л. Шаховского, который получил от главнокомандующего свободу в действиях. Гренадерский корпус в своем движении «нависал» над
Варшавой и имел дружественные прусские тылы.

236

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Однако наступившая непогода расстроила решительные замыслы
русского генерал-фельдмаршала. Начавшиеся оттепель и дожди, таяние
снегов сделали непроходимыми Буго-Наревский край. К тому же он
изобиловал болотами, плохо замерзавшими в теплые зимы и потому обманчивыми под тонким льдом. Такие непредвиденные обстоятельства
вынудили Дибича-Забалканского сосредоточить большую часть действующих войск у Венгрова и оттуда свернуть на ухоженное Брестское шоссе.
Русско-польская война разворачивалась на широком фронте. Поляки
после отступления перед их натиском корпуса барона Розена расположились двумя большими группировками войск. Первая сосредоточилась
в районе Остроленки, Пултуска и Рожан, вторая — ​около Минска, Калиша
и Станислава. Такое расположение второй группировки было связано
с немаловажным обстоятельством: значительную часть белорусских дворян-помещиков составляла польская шляхта, активно участвовавшая в бунте.
Дибич-Забалканский, естественно, располагал разведывательной
информацией о таком расположении главных сил варшавского правительства. Разведка являлась одной из главных забот начальника армейского штаба генерала Толя. Поэтому главнокомандующий решил одним
наступательным движением разобщить силы противника. Главные силы
русской армии быстрым маршем, насколько это позволяли превратившиеся в грязь дороги, двинулись к реке Западный Буг. Встречные польские
отряды в этом им не препятствовали, издалека наблюдая за действиями
русских и стараясь разгадать цель такого маневра.
Задуманный полководцем И.И Дибичем-Забалканским план вполне
удался, что подтвердилось последующими событиями в войне. Естественно, что война вносила коррективы в любые планы.
30 января русские войска сделали общее фланговое движение влево
и, несмотря на скверную погоду, начали переправляться через реку Западный Буг одновременно в двух местах. Чтобы сдержать их наступление,
польские повстанцы уничтожили мосты через реку: их сжигали или разрушали на них настил. Однако из этой затеи получилось мало путного.
Когда русские саперы приступили к восстановлению разрушенных
мостов, поляки попытались пушечным огнем помешать начатым работам.
Однако ответный артиллерийский огонь и ввод в бой на противоположном
берегу егерской бригады заставил неприятеля отвести свои батареи подальше и в итоге отойти от речных берегов. Наступательное движение
войск русской армии продолжилось.
Форсировав реку Западный Буг, русские таким тактическим приемом
разделили силы польской армии на две части, удачно вклинившись между ними. При этом Дибич-Забалканский отрезал путь к отступлению для

237

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

южного, правого фланга польской армии. Такой маневр русских сразу
дал им в руки боевую инициативу, которую они умело сохранили и в последующих действиях.
Показательно, что в те дни мятежные поляки сколько-нибудь серьезного сопротивления наступающим русским войскам не оказывали, не
считая мелких, зачастую случайных стычек. Местная шляхта заметно
сократила свои «диверсии» в тылах противника: с казачьими разъездами
ей тягаться не приходилось.
На следующий день после переправы авангардный отряд корпуса
генерала графа П. П. Палена занял город Венгров. При этом неприятельский заслон, состоявший из легкой уланской кавалерии под командованием генерала Сухоржевского, был сбит и отброшен в западном направлении. От продолжения боя поляки отказались.
Из-за сильной распутицы, когда подвоз припасов, особенно фуража,
был затруднен, граф Дибич-Забалканский разрешил запасаться продовольствием и фуражом на местах. Его закупали у местных жителей и владельцев поместий на деньги, которые брались из полковых касс и у армейского интендантства. К реквизициям продовольствия и фуража даже
на польской земле главнокомандующий обращался только в самых крайних случаях.
Пока шло форсирование через Западный Буг, крупные силы польской
армии сосредоточились на удобных для боя позициях под местечком
Калушином: шесть полков пехоты, четыре — ​кавалерии, четыре артиллерийские батареи и другие войска. Проведя разведку, генерал-фельдмаршал приказал атаковать бунтовщиков. Назначенные войска под командованием великого князя Михаила Павловича и начальника главного
армейского штаба генерал-адъютанта графа К. Ф. Толя быстро двинулись
к этому небольшому городку.
Поляки были беспечны и с большим опозданием узнали о подходе
больших сил русских. И поэтому они не смогли ни усилиться численно,
ни заблаговременно отступить. Им пришлось принимать оборонительный
бой, в ходе которого их ожидал полный разгром. Бежавших из Калушина
бунтовщиков еще долго преследовали в направлении города Минска и по
дороге на Якубово.
Атаковавшим Калушино русским войскам победа досталась совсем
малой кровью: убитых и раненых насчитали всего 50 человек. Такая виктория окрыляла и обязывала относиться к противнику с уважением и вниманием. Реляция, ушедшая из армейского штаба в далекий город на Неве,
отличалась сдержанностью: основные столкновения с варшавскими войсками были еще впереди.
Однако у императорской армии в Русско-польской войне были не
только легкие победы. Особенно когда она вошла в непосредственное

238

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

соприкосновение с главными силами польской национальной регулярной
армии. Та начала отход к Висле для прикрытия столичного района и самой
Варшавы. Таким поражением русских стал кавалерийский бой у селения
Сточек.
Здесь наступала конно-егерская дивизия генерал-адъютанта барона
Ф. К. Гейсмара, который не позаботился ни о разведке, ни об организации
взаимодействия своих полков на случай встречи с крупными силами поляков. Недавний герой Русско-турецкой войны в данном случае сплоховал. Поправить его на походном движении оказалось некому.
О такой непростительной на войне беспечности стало известно польскому генералу Дверницкому, набравшему опыт ведения боевых действий
еще под знаменами императора Наполеона I. Он сразу осознал, какая
удача идет ему в руки. Дверницкий умело воспользовался тем, что его
соперник раздробил на марше свои войска, сильным атакующим ударом
опрокинул один за другим два полка конных егерей кавалерийской дивизии русских.
Расположение на походе этих двух конно-егерских полков и условия
местности привели к тому, что атакованные конные стрелки не смогли
перейти в рукопашный бой на саблях. Конным егерям у селения Сточек
пришлось под натиском атакующего неприятеля отступить: огневой бой
они проиграли. Их потери при этом составили 280 человек убитыми и ранеными, а дивизия барона Гейсмара лишилась батареи из восьми орудий
при девяти зарядных ящиках, которые стали трофеями поляков.
Генерал-адъютант Гейсмар, на котором лежала личная вина за понесенное дивизией поражение, обвинил подчиненных ему конных егерей
в «подлой трусости и распущенности». Поляки же, по показаниям генерала Дверницкого, потеряли в том бою всего 87 человек убитыми и ранеными.
Кавалерийское дело у Сточека, разумеется, не могло повлиять существенным образом на ход польской кампании. Но одержанная победа
заметно подняла боевой дух польских войск и вызвала ликование в Варшаве. Это насторожило Дибича-Забалканского как армейского главнокомандующего по той причине, что некоторые его генералы видели в походе на Варшаву «легкую прогулку». Лучшим примером мог служить
Гейсмар.
На правом фланге линии русской армии генерал барон Розен выдержал трехчасовой бой с поляками дивизии под командованием генерала
Яна Скржинецкого. В итоге столкновения повстанцы бежали после того,
как русская пехота начала штыковую атаку на село Добре. В том бою
погиб командир Волынского уланского полка полковник Филимонов, чьи
командирские способности высоко ценил Дибич-Забалканский, проча
ему скорый генеральский чин.

239

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

6 февраля русский главнокомандующий приказал возобновить общее
наступление на позиции польской армии. В солдатских ранцах велено
было иметь провианта на пять дней: поскольку хлебных запасов не оставалось, то сухари заменили картофелем. Он был собран у местного населения путем реквизиции по законам военного времени, в залог под «квитанции». Солдатам вместо одного фунта хлеба выдавали четыре фунта
картофеля, отчего их ранцы заметно потяжелели.
Приостановленное наступление русской армии продолжилось. Левая
колонна генерал-лейтенанта графа Палена без особых усилий взяла
в 8 часов утра город Минск, стоявший на важном перекрестке дорог.
Польские повстанцы поспешили отступить от него, стремясь не ввязываться в бой за обладание Минском.
Успешно действовали и наступающие войска генерал-адъютанта барона Г. В. Розена, которым пришлось выдержать сильный, но непродолжительный бой при Вавре. В том бою приняли участие и войска генерала
Палена. Противник понес тогда большие потери в людях. Только в одном
4-м линейном (пехотном) полку варшавской армии было взято в плен до
200 человек. Всего в плен к русским у Вавра попало 600 человек солдат
и офицеров противника.
Поражение варшавских войск могло быть гораздо ощутимым, если
бы русские войска довели ваврский бой до конца и пошли на штурм Ольховой рощи, где первоначально скопился разбитый неприятель. Потери
русских войск в том бою убитыми и ранеными составили 3700 человек,
в том числе сто офицеров. Урон бунтовщиков был, несомненно, большим,
хотя точных цифр нет.
Бой при Вавре имел очевидные политические последствия. Весть о поражении польской армии произвела самое неблагоприятное впечатление
на сейм Польши. Теперь он поверил в возможность потери Варшавы в войне с Россией и без долгих прений принял необычную резолюцию. Согласно
этой резолюции при потере столицы 11 собравшихся в ином месте сенаторов и 33 депутата от не занятой еще русским войсками польской территории сохраняли за собой законодательную и иную власть сейма.
Чтобы отразить натиск наступающей армии Дибича-Забалканского,
польское командование в лице генералов князя Михаила Радзивилла
и Юзефа Хлопицкого стало быстро стягивать свои армейские войска
в единый кулак. Они собирались у селения Грохово дать сражение: гроховская позиция непосредственно прикрывала прямой подступ к близкой
Варшаве и была удобной во многих отношениях. Выбранная позиция была
хороша прежде всего тем, что подходившая армия императорского главнокомандующего не могла охватить ее с флангов.
В состоявшемся 13 февраля 1831 года большом сражении при Грохове первоначально участвовало 40 000 польских войск и 27 000 — ​русских.

240

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Остальные войска были на подходе: плохое состояние дорог сказывалось
на походнм движении пехоты и артиллерийских упряжек. Начавшие
сражение были, по сути дела, лучшими силами воюющих сторон.
Гроховское сражение первоначально складывалось не в пользу русских
войск. Поляки силами двух дивизий — ​пехотной и кавалерийской при
поддержке огня 40 орудий решительно атаковали авангард походных
колонн корпусов генералов Розена и Палена. Это были три кавалерийские
бригады — ​уланская, гусарская и конно-егерская, а также один егерский
полк. Русским авангардным силам пришлось отступить от гроховской
позиции неприятеля на расстояние до двух верст по дороге к Молосне.
Прибывший к месту завязавшегося сражения генерал-фельдмаршал
Дибич-Забалканский сразу поставил все на свое место. Он немедленно
приказал начальнику армейской артиллерии генерал-лейтенанту Н. О. Сухозанету (будущему военному министру России) без промедлений вводить
в дело подходившие к Грохову батареи. Они сразу же становились на
указанные им позиции и начинали обстрел расположения неприятеля,
стремясь в первую очередь подавить огонь польских батарей.
Пока шла артиллерийская дуэль начальник штаба армии генерал от
инфантерии Карл Федорович Толь провел личную рекогносцировку вражеской позиции. Он смог со всей достоверностью установить, что поляки все основные силы сосредоточили против правого фланга русских, где
находился авангардный отряд колонны графа П. П. Палена. Именно там
приходилось ждать атакующего удара варшавской армии. Повторной
рекогносцировки не потребовалось.
Смысл увиденного собственными глазами опытный «кутузовец» генерал-адъютант К. Ф. Толь разгадал сразу. Поляки хотели помешать
корпусу Палена соединиться с походной колонной Розена и нанести ему,
лишенному таким образом поддержки, поражение. По совету начальника армейского штаба, главнокомандующий за счет резервных войск усилил корпус Палена на том фланге, которому угрожала опасность.
Сражение разгоралось быстро. В первых же атаках отличились русские
конные егеря, которые горели желанием взять реванш за обидное поражение у Сточека. Они провели, невзирая на сильный ружейный и пушечный огонь, несколько лихих атак на каре польской пехоты, расстроили
их ряды и нанесли им потери в несколько сот человек.
Ситуация на поле Гроховского сражения стала меняться в пользу
русского оружия с подходом 2-й пехотной дивизии. Генерал-фельдмаршал Дибич-Забалканский поспешил ей навстречу, одновременно приказав
своему личному конвою атаковать в конном строю двинувшихся в атаку
поляков. Те намеревались овладеть высотой у самого шоссе, чтобы перекрыть путь подходившей русской пехоте. Поляки были наслышаны о подходе полков Гренадерского корпуса. Однако варшавской инфантерии,

241

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

сдержанной лихой атакой немногочисленных конвойцев, не удалсь задуманное. Занять командную «точку» на шоссе неприятель не смог.
Спешившая к Грохову на звуки битвы 2-я пехотная дивизия с ходу
развернулась и сразу же пошла в атаку. Ее заразительному примеру последовали и другие полки, даже те, кому пришлось отступить в начале
битвы под натиском противника. Колонны генералов Палена и Розена
наконец-то вошли в прямое соприкосновение друг с другом и составили
единый фронт. Началась общая атака гроховской позиции регулярной
армии мятежной Варшавы.
В итоге этой атаки польские войска были выбиты с занимаемых
позиций и большей частью бежали в направлении близкой Варшавы.
Там стали энергично готовиться к обороне столицы. Варшавское предместье Прагу на правобережье Вислы заняла бригада генерала Малаховского, изготовившаяся там для встречи русских. Однако те вопреки
всем ожиданиям не подступили к берегу реки, и смятение в рядах поляков улеглось.
Гроховское сражение закончилось полным поражением польской
армии. В тот день пушечная пальба не утихала. На огневую поддержку
атакующих армейских сил русская артиллерия израсходовала 10 000 бое­
зарядов. Считается, что для такого большого на войне дела это было
сравнительно немного. Не жалели артиллерийского огня и побежденные
мятежники. У тех и других зарядные ящики орудийных расчетов «просили» наполнения из армейских тылов.
Военный историк старой России А. К. Пузыревский в известном своем труде «Польско-русская война 1831 года», удостоенном почетной
Макарьевской премии и изданном в 1890 году, так пишет о финальной
части сражения при Грохове:
«Жители Варшавы, следившие с возвышенного берега реки за ходом
сражения, были устрашены постепенным приближением гула канонады;
множество приносимых с поля сражения раненых, рассказы беглецов — ​все
это повергло их в ужас и смятение, национальная гвардия побросала
мундиры и смешалась с населением; не много нужно было усилий, чтобы
привести город в повиновение русскому правительству; но когда гроза
притихла — ​все постепенно успокоились, и настроение быстро изменилось.
Потери поляков простирались до 12 000 человек с 3-мя орудиями;
наши до 9400 (по другим данным, гораздо меньше. — ​А.Ш.)…»
Сражение под Гроховом в Русско-польской войне было значимо не
только своим кровопролитием и напряжением сил, войск и воли главнокомандующего, но и тем, что оно проходило всего в четырех верстах от
варшавского пригорода Праги на правом берегу реки Вислы. До столицы
Царства Польского было, как говорится, рукой подать.

242

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Варшавское командование ввело в Гроховское сражение почти всю свою
регулярную армию, состоявшую тогда из 80 000 человек пехоты и кавалерии
при 80 орудиях. Командовавшие польскими войсками князь Радзивилл
и генерал Хлопицкий тяжелым поражением дискредитировали себя в глазах
армии и сейма, не говоря уже о жителях Варшавы. Потери поляков были
огромны, только в плен победителями было взято до 500 человек.
Генерал-фельдмаршал граф И. И. Дибич-Забалканский, в отличие от
своих соперников, бросил в тот день в сражение меньше половины подчиненных ему войск. Он удержал в резерве гвардию, 3-ю кирасирскую
дивизию и Гренадерский корпус, то есть самые ударные силы русской
действующей армии.
Интересно, что некоторые европейские исследователи довольно свое­
образно трактуют события под Гроховом. Так, в словаре известного английского историка Томаса Бенфилда Харботла «Битвы мировой истории»,
впервые увидевшем свет в 1904 году, о гроховской баталии говорится
следующее:
«Место сражения 25 февраля 1831 года между 90 000 поляками под
командованием князя Михаила Радзивилла и 120 000 русскими под командованием генерала Дибича. После кровопролитного сражения русские
были разбиты, потеряв 10 000 человек убитыми и ранеными. Поляки
потеряли около 5000 человек».
Невольно напрашивается вопрос: откуда Харботл взял такие поражающие воображение цифры? Даже приблизительно таких сил у Грохова быть не могло, равно как и потери были иными.
Гроховская победа, как это ни странно, сделала действия главнокомандующего армией России более сдержанными в проведении «карательных» военных акций. По этой причине, как отмечалось выше, война в Царстве Польском опасно затягивалась.
Один из биографов генерал-фельдмаршала И. И. Дибича-Забалканского отмечал, что «равновесие ума и характера» у полководца императора Николая I в этой войне было нарушено. Он «не умел останавливаться на раз принятом решении; аналитический его ум продолжал работать, недостатки в принятом плане тотчас же создавали другой,
третий, а между тем время уходило».
Откровенной ошибкой армейского главнокомандующего оказалось
решение не преследовать вплоть до самого берега Вислы бежавшую мятежную польскую армию. В ходе своего бегства оказать сколько-нибудь
серьезного сопротивления она уже не могла. Но теперь в результате
промедления русских поляки получили время на приведение своих потрепанных армейских рядов в относительный порядок. Получили и время
на занятие войсками сильных позиций перед варшавским предместьем
Прага и даже продолжить их укрепление.

243

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

Время для нанесения удара по Варшаве действительно было упущено.
Дибича-Забалканского в Гроховском сражении, конечно же, «суворовцем»
назвать было никак нельзя.
Гроховская победа и последовавшее за ней внезапное бездействие
Дибича-Забалканского стали для современников едва ли не самой большой
загадкой в биографии полководца, увенчанного генерал-фельдмаршальскими эполетами и полным бантом военного ордена Святого великомученика и победоносца Георгия. Этот вопрос волновал многих мемуаристов
и историков. Так, Н. К. Шильдер, задаваясь такими вопросами, писал:
«…Спрашивается: в чем заключалась таинственная причина раннего прекращения боя?
Почему граф Дибич отказался от немедленного штурма Праги и на
плечах неприятеля не овладел мостом, представлявшим собою единственный путь отступления для разбитого неприятеля, или же не выставил на берегу многочисленную артиллерию с угрозой бомбардировать
мятежную столицу?
Для объяснения столь странного образа действий фельдмаршала
приводят разные причины: графом Дибичем руководил будто бы ложный
расчет, на основании которого он полагал, что после разгрома польской
армии Варшава покорится без нового кровопролития.
Другие утверждают, что прекращение боя последовало по настоятельному совету графа Толя…»
Из всех суждений современников на сей счет, пожалуй, достовернее
всего является свидетельство К. Х. Бенкендорфа, известного своей близостью к особе государя и Романовым вообще. Он приписывает внезапное
бездействие главнокомандующего Дибича-Забалканского в гроховском
деле неуместным советам цесаревича Константина Павловича, что выглядит вполне реально. Бенкендорф пишет:
«В Варшаве распространился общий ужас. Мост через Вислу был покрыт
бегущими. Беспорядок сделался общим. Мятежная столица уже видела
себя на краю гибели и выбирала депутацию для поднесения победителю
ключей и прошения помилования. Еще одно усилие, чтобы овладеть пражскими укреплениями, — ​Варшава была бы наша и революция окончена.
Но в эту решительную минуту звезда фельдмаршала Дибича померкла. Он заколебался, велел войскам построиться в колонны для атаки,
повел их, но потом сам остановил их порыв и, таким образом, задержал
победу, а с нею и развязку дела. Он утратил свою славу и из экспедиции,
которой следовало быть одним громовым ударом, брошенным рукою
могущественного владыки России на слабеньких мятежников маленького Царства Польского, развил продолжительную и кровавую войну.
С этого времени, убедившись сам, но уже поздно, в неизвинительной
своей ошибке и тщетно искав ее поправить, Дибич потерял всю энергию

244

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

и то, может быть, преувеличенное доверие, которое питал к своим
дарованиям. В упомянутую выше минуту, когда он вел свои колонны на
пражские укрепления, один генерал дал ему совет приостановить нападение, чтобы избежать кровопролития, и он имел слабость его послушаться.
Дибич никогда не хотел назвать этого генерала, но на смертном одре
сказал графу Орлову: “Мне дали этот пагубный совет. Последовав ему,
я провинился перед государем и Россиею. Главнокомандующий один отвечает за все свои действия”. Заслуженная Дибичем укоризна глубоко
отозвалась в благородном сердце его, преданном государю и России,
и погасила его твердость и таланты.
Многие думают, что совет, остановивший карательный меч, принадлежал цесаревичу Константину Павловичу. Вид этого города, где
цесаревич жил и начальствовал в продолжение пятнадцати лет, где
образовались его связи и устроился его брак, где укрепились все его привычки, — ​вид этого города в минуту грозящего ему бедствия мог тронуть
сердце цесаревича и внушить ему мысль о спасении Варшавы.
Если точно им был дан этот совет, то он понес жестокое наказание
в горестях, которые с тех пор его преследовали и низведших его вскоре
в гроб, вдали от сбереженной им Варшавы…»
Как бы там ни было, но полководцу пришлось объясняться перед
государем. В письме Николаю I генерал-фельдмаршал И. И. Дибич-Забалканский ничего не упоминает о данном ему совете и объясняет прекращение им гроховского боя следующим образом:
«Вся линия войск подвинулась вперед, и так как Грохово оказывалось
занятым, то поляки бежали в беспорядке и оставили поле сражения,
покрытое трупами и усеянное ружьями, киверами и даже косами. По
приближении князя Шаховского я построил его батальоны в колонны
к атаке. В это время его артиллерия подбивала последние полевые батареи поляков. Пехота, кавалерия — ​все искали спасение в бегстве.
Но так как наступил вечер, то я не мог штурмовать само предместье,
еще вооруженное многочисленною артиллериею. Я приказал прекратить
огонь. Мятежники отступили к Праге, где расположились под прикрытием орудий этого укрепления. Там они не могли держаться и ночью
очистили это предместье».
Император писал главнокомандующему в ответ: «Докажите, что Вы
тот же старый Забалканский…
…Прощайте, любезный друг, поступите же, наконец, таким образом,
чтобы я мог понять вас».
Но это последнее письмо самодержца Романова генерал-фельдмаршал
И. И. Дибич-Забалканский получить не успел, и оно было прочитано другими людьми, став просто архивным документом.

245

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

…С 8 по 13 февраля в боевых действиях наступило зыбкое затишье.
Поляки днем и ночью усиленно укреплялись перед Прагой: правобережное предместье было связано собственно с Варшавой мостом. Время их
действительно торопило.
Дибич-Забалканский отложил штурм Праги до подхода Гренадерского корпуса генерала от инфантерии князя Ивана Леонтьевича Шаховского, героя Отечественной войны 1812 года и последующих Заграничных
походов русской армии. Шаховской был известен своими решительными
действиями, отличившись когда-то в сражениях под Калишом и Лейпцигом. Свой первый орден Святого Георгия он получил в чине суворовского капитана еще в 1795 году в этих же местах — ​за штурм с СуворовымРымникским все того же варшавского пригорода Праги.
Путь Гренадерского корпуса под стены Варшавы оказался труден.
Его полки в ночь с 11 на 12 февраля с большими предосторожностями
перешли по подтаявшему льду реку Западный Буг. Но при его форсировании русским гренадерам пришлось в рукопашных схватках опрокидывать неприятельские заслоны и преследовать бежавших повстанцев.
Между тем шедший на юге Царства Польского кавалерийский корпус
генерал-лейтенанта барона Ц. А. Креца (24 эскадрона, один казачий полк
и 24 конных орудия) неожиданно для себя без боя занял город Люблин.
После этого корпус переправился через реку Вислу и посланным вперед
летучим отрядом овладел городом Радом. Там был рассеян по окрестностям трехтысячный отряд новобранцев варшавской армии.
Польское командование поняло опасность такого рейда русской
конницы. Дорогу на Варшаву кавалерийскому корпусу Крейца попытались
закрыть отрядами генерала Дверницкого, но те во встречном бою потерпели жестокое поражение. Разбитые поляки частью отступили к северу,
частью рассеялись по окрестным лесам, селам и хуторам.
Стянутая под Варшаву русская полевая действующая армия расположилась на Брестском шоссе перед корчмой Выгодой. Правофланговые
войска разместились на высотах у деревни Кавентинец, левофланговые — ​
перед придорожной корчмой Вавр, упираясь при этом в болото, не проходимое даже для конников.
13 февраля главнокомандующий И. И. Дибич-Забалканский утвердил
общую диспозицию армии перед началом штурма укреплений Праги. То
есть речь шла в конечном итоге о взятии самой польской столицы. Атаку
пражских укреплений начинала пехота, но после артиллерийской бомбардировки вражеской позиции. Вместе с армейской пехотой на приступ
отряжалась 2-я гренадерская дивизия, 3-й резервный кавалерийский
корпус и гвардейский отряд.
В Праге уже не первый день ожидали начало сильного штурма. Варшавские военачальники основную массу своей многочисленной пехоты

246

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

сосредоточили в лесу перед центром позиции русских. У повстанцев
оказалось вполне достаточно времени, чтобы укрепиться там: были вырыты окопы, устроены засеки, отлажена система связи в ходе боя. Пушки стояли на подготовленных позициях.
Штурм городского предместья Праги начался в точном соответствии
с начертанной императорским полководцем диспозиции. Первой пошла
в атаку одна из бригад 24-й пехотной дивизии. Затем в бой втянулись
другие полки инфантерии. Однако атакующие усилия русской пехоты
натолкнулись на стойкое сопротивление поляков. Они по ходу начавшейся битвы для восполнения убыли в людях все время подбрасывали в бой
свежие подкрепления. Поляки старались удержать укрепленный лес во
что бы то ни стало, любой ценой.
Видя безуспешность атак на вражеские позиции в укрепленном лесу,
генерал-фельдмаршал Дибич-Забалканский направляет на помощь 24-й
пехотной дивизии бригаду из 25-й пехотной дивизии. Поддержка оказалась своевременной и весомой, и вскоре атакующие завязали рукопашные
схватки и жаркую перестрелку на самой окраине леса, на передней линии
вражеских окопов.
Одновременно главнокомандующий приказал совершить маневр
с целью охвата флангами леса. Лес представлял собой, конечно, жалкое
зрелище — ​в ходе артиллерийской стрельбы многие деревья были разбиты или свалены разрывами или прямыми попаданиями снарядов. Лесной
массив перед Прагой три раза переходил из рук в руки. Уже только одно
это свидетельствовало о крайней ожесточенности завязавшегося боя:
никто никому не хотел уступать.
Лесное «дело» кончилось тем, что русский главнокомандующий подкрепил свой центр резервом из двух бригад 2-й гренадерской дивизии. Их
бесстрашный удар в штыки позволил полностью вытеснить неприятеля
из лесных укреплений с чувствительными для него потерями.
Пока за лес шло небольшое по масштабам, но настоящее сражение,
к главным силам русской армии подошел весь Гренадерский корпус князя Шаховского. Выслушав рапорт корпусного командира, Дибич-Забалканский приказал ему стать с войсками на правый фланг.
Защитники варшавского предместья, вознамерившись всюду отразить
атаки русских, сильно растянули свою боевую линию. Для такого опытного полководца, как герой перехода через Балканы, не составляло больших усилий «узреть» такую тактическую слабость вражеской позиции.
Он, наблюдая за ходом сражения, скоро усмотрел реальную возможность
нанести полякам решительный удар. То есть прорвать их боевой порядок
и отбросить неприятельский правый фланг через шоссе в болото.
Дибич-Забалканский, приняв такое решение, приказал начальнику
Главного штаба армии графу Толю пойти вперед с 3-й кирасирской ди-

247

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

визией 3-го резервного кавалерийского корпуса. При этом тяжелую кирасирскую кавалерию было решено подкрепить легкой — ​лейб-гвардии
Уланским и Украинским уланским полками.
Русская кавалерия, прикрываясь от Праги только что отбитым лесом,
поэскадронно тронулась в бой. Ей в пути пришлось перебраться через три
оборонительных рва поляков, в которых артиллеристы уже успели проделать проходы для орудийных упряжек.
Выйдя в поле, генерал от инфантерии К. Ф. Толь стал строить кирасир
и улан для атаки. Делать перестроение приходилось под сильным огнем
польских пушек. Тем временем четыре конно-артиллерийские роты и пешая батарея полковника Рене, перебравшись через рвы, быстро выдвинулась вперед кавалерии. Они приблизились к польским позициям на расстояние картечного выстрела и устрашающими залпами более чем 30 орудий стали громить батареи и пехоту неприятеля на окраине предместья.
Под прикрытием беглого артиллерийского огня русская кавалерия
выстроилась для атаки в три боевые линии. В первой шел лейб-гвардии
Уланский полк. Фланги многотысячной конной лавы прикрылись гренадерскими бригадами. Правый заняли «литовские» полки генерал-майора
Муравьева, левый — ​полки 1-й и 2-й гренадерских дивизий.
Против русской кавалерии смело выстроилась польская конница. За
ее спиной укрепилась повстанческая пехота — ​в окопах, за каменными
домами и в них самих, за импровизированными баррикадами столичного
предместья. Граф Толь решил сперва сильно атаковать неприятельскую
конницу, опрокинуть ее и в общем замешательстве во вражеском стане
начать неотступное преследование отступающих. И в случае успеха дела
дойти до моста через Вислу.
Однако многообещающего кавалерийского боя под стенами варшавского предместья Прага на этот раз не случилось. Едва русская кавалерия
тронулась вперед, сперва шагом, а затем пошла рысью, как кавалерия,
составленная из польской шляхты, бросилась наутек. Ни один кавалерийский полк, ни один эскадрон армии варшавского правительства не остался на поле для конной схватки.
Этим неожиданным моментом и воспользовались орудийные расчеты
русских конно-артиллерийских рот. Орудийные упряжки со всей лихостью
поскакали вперед на самый близкий картечный выстрел, развернулись,
и пушкари открыли беглый, ураганный огонь по засевшей перед ними
в полевых укреплениях польской пехоте.
В то же самое время уланы и кирасиры атаковали неприятельские
колонны (польская пехота произвела перестроение для контратаки)
с фронта. Конники проскакали через всю их линию и привели колонны
в полное расстройство. Повстанцы, неся потери и не слушая команд своих офицеров, бросая личное оружие, а их артиллеристы — ​зарядные

248

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

ящики, стремглав «обратились» к близкой Праге, ища спасения в городских кварталах, которые находились совсем рядом.
Одновременно с атакой кавалерии графа Толя его сосед генерал граф
Пален начал наступление по Брестскому шоссе. Здесь блестящую атаку
провел Ольвиопольский гусарский полк, который одним ударом загнал
противостоящую ему повстанческую пехоту в болото. Спастись от гусарских сабель и болотной трясины удалось немногим беглецам.
Удар кавалерийской лавы мог окончательно разбить варшавскую
армию. Но польские батареи, успевшие отойти и занять командные
высоты близ Праги и в ее черте, своим огнем не позволили это сделать.
Кирасирским и уланским полкам во избежание неоправданных потерь
пришлось остановить атаку и отойти на расстояние пушечного выстрела.
Идти на вражеские батареи, стреляющие картечью, в условиях пересеченной местности для кавалерии было убийственным делом. Решение
на отход графа Толя сомнений не вызывало и потому встретило одобрение главнокомандующего.
Около шести часов вечера польские войска окончательно оставили
свои позиции перед Прагой и укрылись в правобережном пригороде
столицы. Выдвинутая вперед русская артиллерия произвела страшное
опустошение в рядах повстанцев, столпившихся у Пражских городских
ворот. Ворота оказались не в состоянии пропустить сквозь себя в город
многотысячную массу пеших и конных людей с орудийными упряжками
и обозными повозками.
К вечеру сражение под стенами варшавского пригорода Праги постепенно затихло. С наступлением ночной темноты раздовались только нечастые ружейные выстрелы. Поляки не спали, с тревогой ожидая ночного штурма.
Разрозненная польская регулярная армия всю ночь в большом беспорядке переходила реку Вислу по мосту в саму Варшаву. Там повстанческие
войска не без труда приводили себя в порядок. Но далеко не все беглецы
с поля боя вновь встали в общий армейский строй — ​дезертиров нашлось
немало, благо скрыться было куда.
С наступлением утра следующего дня русские полки по приказу главнокомандующего начали наступление на Прагу. К немалому удивлению
Дибича-Забалканского его войска вступили в пражские кварталы без
всякого сопротивления со стороны неприятеля. Только сильное предмостное укрепление оставалось в руках поляков. Там засело четыре или
пять пехотных батальонов. Сам мост смотрелся без повреждений.
В сражении под Прагой русская армия потеряла до 8000 человек
убитыми и ранеными. В числе последних оказался генерал-майор Александр Иванович Михайловский-Данилевский, великий военный историк

249

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

России. За бой 13 февраля он был награжден золотым оружием — ​шпагой
с почетной надписью «За храбрость», украшенной алмазами.
Огромные потери мятежников не поддавались даже приблизительным
подсчетам. Больше всего их погибло от артиллерийского огня и клинков
конников. Все госпитали, лазареты и многие частные дома в Праге оказались забиты ранеными польскими военнослужащими. В их числе оказались небезызвестные генералы Польши Хлопицкий и Жимирский.
Русскому командованию, получившему от противника такой многолюдный «дар», пришлось заботиться не только о своих раненых (полковые лазареты оказались переполненными), но и о вражеских. Помощь
раненым из-за их числа оказывалась не всегда своевременно.
Варшавское правительство князя Адама Чарторыйского и польский
сейм были в полном смятении. Многие вновь сформированные полки
национальной регулярной армии и отдельные воинские отряды (так называемые кракусы) прекратили свое существование, продолжая числиться только на бумаге. В сохранившихся полках недоставало многих солдат
и офицеров. Много личного оружия оказалось брошенным.
Главнокомандующий польской регулярной армией князь Михаил
Радзивилл, оставшийся без своего надежного помощника и советника
генерала Юзефа Хлопицкого, отказался от своего поста. Он публично
признал собственную несостоятельность как военного вождя Польского
государства. Варшавское правительство назначило главнокомандующим
армией более удачливого бригадного генерала Скржинецкого.
Происходивший из мелкого шляхетского галицийского рода Ян Скржинецкий много повоевал под знаменами императора французов. В Русском
походе 1812 года имел капитанский чин. В 1814 году именно в его батальонном пехотном каре Наполеон в сражении при Арсисе нашел спасение
от русской кавалерии. Поражение Франции тем не менее не стало «поражением» военной карьеры офицера польских легионов наполеоновской
армии.
В созданной цесаревичем Николаем Павловичем польской регулярной
армии полковник Ян Скржинецкий командовал 8-м линейным полком.
С началом «революции» он стал командиром 3-й пехотной дивизии, показав себя во многих делах храбрым военачальником. Цесаревич отзывался о Скржинецком так:
«Этот полковник может рассказать все, что заключается в английских и французских газетах, но ничего не знает о том, что происходит
у него в полку…»
О немедленном штурме самой Варшавы думать не приходилось.
Наступала весна, и лед на Висле уже вскрывался. Генерал-фельдмаршал
Дибич-Забалканский решил дать войскам возможность отдохнуть после
длительного и скорого перехода к польской столице и состоявшегося

250

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

под Прагой сражения. Он лишь возложил на командира 6-го пехотного корпуса генерал-адъютанта барона Розена очищение Плоцкого воеводства от «мятежных партий» и изъятие там оружия у местного
населения.
Три раза в штаб-квартиру русского главнокомандующего прибывали
парламентеры с «надменными условиями» предлагаемого мира. Имея на
то твердую установку императора Николая I, полководец решительно
отвергал их. Он требовал от бунтовщиков только то, что требовал от них
монарх России: покориться…
В ходе такого временного затишья в войне польские повстанцы активизировались в отдаленных от Варшавы областях Царства Польского.
В городе Пулаве они воспользовались беспечностью стоявшего там эскад­
рона Казанского драгунского полка, изменнически напали на него и истребили. Участились нападения на небольшие русские воинские отряды
и команды, на тылы и коммуникации.
Новый польский главнокомандующий генерал Ян Скржинецкий и варшавское правительство решили провести «глубокую диверсию» в тылу
армии России. Генерал Дверницкий с корпусом в 15 000 человек пехоты
и кавалерии неожиданно для противника переправился через Вислу и маршбросками пошел на юг, к городу Люблину. Оттуда Дверницкий намеревался прорваться на Волынь.
Встревоженный таким неожиданным тактическим ходом соперника,
генерал-фельдмаршал И. И. Дибич-Забалканский приказал разгромить
ушедший из-под Варшавы польский армейский корпус. Высланный против
него русский отряд заманил поляков подальше от Вислы, открыл перед
ним путь на Люблин, а затем искусным маневром обошел его левый фланг
и зашел в тыл. Город Люблин пришлось брать приступом, но при этом
неприятельский корпус оказался разгромленным.
Выбитый из Люблина генерал Дверницкий, сохранивший еще значительные силы, остановился у Красностава. Тогда Дибич-Забалканский
направил против него решительного в действиях генерала от инфантерии
графа К. Ф. Толя с гренадерскими полками и сильной кавалерией. Перед
Толем ставилась наступательная задача с целью отрезать разбитый корпус варшавской армии от спасительных для него берегов Вислы.
Узнав о движении крупных сил русской армии, повстанческая группировка на Люблинщине распалась сама собой, без принятия боя. Следовавший за Дверницким с крупным отрядом генерал Серавский спешно
возвратился на противоположный берег Вислы, не успев даже уничтожить
за собой паромы.
Корпус Дверницкого отступил к Замосцу, где остановился под стенами этой старинной крепости. Против него встал русский наблюдательный
отряд, а главные силы графа Толя перекрыли дороги к Висле и в Волынскую

251

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

губернию. Дверницкий стоял в бездействии, не зная куда двинуться, время же играло против него.
Снега совсем сошли. Уровень воды по весне в Висле стал падать. Русский главнокомандующий стал готовиться к переправе главных сил своей
армии через Вислу, чтобы двинуться на Варшаву по речному левобережью.
Но уже вскоре подготовку к форсированию реки пришлось на время
прекратить. Польские воинские отряды так активизировались в различных
местах, что пришлось задуматься о серьезной борьбе с ними. Главной
целью повстанцев теперь стало избавление столицы Варшавы от неминуемого штурма и взятия.
Генерал-фельдмаршалу Ивану Ивановичу Дибичу-Забалканскому
пришлось менять тактику ведения войны в Царстве Польском. В марте
1831 года генерал-адъютант барон Г.В. Розен получает задачу «наблюдать»
Прагу и прикрывать своими войсками армейские коммуникации. В случае
же нападения превосходящих неприятельских сил ему предписывалось
отходить на восток для соединения с подходившим из России 2-м пехотным корпусом.
В Варшаве скоро заметили изменения в действиях русской армии.
14 марта генерал Уминский, имея под командованием 9000 повстанцев,
преимущественно пехоты, попытался атаковать противника у моста под
Остроленкой. Его отбили удачным артиллерийским огнем. Бежавшее
польское войско преследовали по шоссе батареями конной артиллерии,
которые раз за разом разворачивались и, сделав несколько залпов, вновь
продвигались вперед.
Через несколько дней, 19 марта, крупные силы польской регулярной
армии у Праги решились напасть на корпус барона Розена. Произошел
жаркий и упорный четырехчасовой бой. Розен решил особенно не упорствовать и, сообразуясь с предписанием главнокомандующего, как действовать в подобном случае, отошел по шоссе от Вислы в направлении на
Минск. В ночь на 20 марта его корпус занял крепкие позиции на речке
Ливице.
Наступательное движение польской регулярной армии, увенчавше­еся
таким тактическим успехом, спутало все планы Дибича-Забалканского.
Отход от Праги корпуса генерал-адъютанта Розена заставил его отложить
подготовку переправы через Вислу на самое неопределенное время. Или,
как говорится, до лучших времен.
Воодушевленные отступлением русского 6-го армейского корпуса
поляки стали накапливать против него значительные повстанческие силы.
Главнокомандующий варшавского правительства генерал Скржинецкий
спешно высылает из столицы к реке Ливице свежие подкрепления. На
берегах небольшой речушки начались бои, которые продолжались несколько дней. Русские войска со всем мужеством отбивались от атакую-

252

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

щих, удерживая за собой занимаемые позиции. Розен оказался в той
ситуации совершенно безынициативным генералом.
И, наконец, в последних числах марта русская действующая армия
получила сильный удар с самой неожиданной стороны. Давно появившиеся перебои со снабжением войск провиантом стали хроническими. Весной ситуация осложнилась еще тем обстоятельством, что в тыловой Волынской губернии возникло «беспокойство». А именно через эту губернию
поступали главные припасы для действующей армии.
Взвесив все «за» и «против», русский главнокомандующий счел нужным на какое-то время сосредоточить действующую армию поближе
к границам самой Российской империи. Это был своеобразный тактический
прием с маневрированием, каким богаты истории многих больших войн.
Дибич-Забалканский же как большой полководец таким высоким тактическим искусством владел отменно.
Армейские корпуса начали отход от подступов к Варшаве, надежно
прикрывшись от неприятеля сильными арьергардными отрядами. В ночь
на 30 марта главные силы русской полевой армии прибыли к городу Седлецу. Однако на этом бои в Царстве Польском не прекратились. Стычки
происходили почти повсеместно, где стояли русские войска.
Закончился март. Дороги подсохли и стали хорошо проходимы для
гужевого транспорта. В это время снабжение провиантом действующей
армии стало заметно улучшаться. В армейских магазинах были сделаны необходимые запасы продовольствия и фуража на ближайшее
время.
В следующем месяце, в апреле, генерал-фельдмаршал И. И. ДибичЗабалканский вновь стал проводить операции по разгрому крупных отрядов мятежников, которые «расползались» по Царству Польскому от
Варшавы. Такие наступательные операции сразу же принесли несколько
крупных успехов. У местечка Лива был разбит 12-тысячный корпус генерала Уминского. Гренадеры генерал-майора Угрюмова овладели вражескими полевыми укреплениями на речке Ливец, перебив в штыковом бою
около 500 польских солдат и взяв в плен 300 человек.
В нескольких боях оказался разгромленным беспрепятственно переправившийся через Вислу 10-тысячный корпус генерала Серавского.
Главнокомандующий варшавской армией генерал Скржинецкий отправил
его в район Люблина на соединение с генералом Дверницким. В последнем
случае только в плен попало 56 польских офицеров и свыше 2000 нижних
чинов, солдат и унтер-офицеров.
Свой план «замирения» Царства Польского Дибич-Забалканский
проводил последовательно и с завидной напористостью, не будучи дружен
только с обещанным им же временем. После отхода от Варшавы ему приходилось на поле боя «оправдываться» перед императором Николаем I. До

253

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

полководца, конечно же, доходили критические монологи недоброжелателей из Санкт-Петербурга.
Хорошо наладив ведение конной и агентурной разведки (польская
сторона тоже преуспевала в этом важном на войне деле), генерал-фельд­
маршал владел обстановкой и во многих случаях действовал теперь на
редкость оперативно. И даже на предупреждение замыслов соперника,
каким для него теперь являлся генерал Ян Скржинецкий.
Русские войска под началом старого соратника Дибича генерала
Ф. В. Ридигера нанесли ряд атакующих ударов по наиболее крупному
корпусу польской регулярной армии генерала Дверницкого. Тот смог
усилиться на юге Царства Польского за счет присоединения к себе многих
небольших повстанческих отрядов и местной шляхты.
Основательно пополнив таким образом свой корпус, генерал Дверницкий попытался было закрепиться у местечка Баромеля (Боремля).
Однако его позиции и устроенный походный лагерь атаковали войска
противника. Укрепления корпусного стана берутся здесь самой решительной и эффективной атакой у русских — ​ударом в штыки.
Бой у Баромеля заканчивается тем, что пехота (в основном ополченцы) неприятельского корпуса рассеивается по окрестностям, в плен взято 200 человек. В конном бою уничтожены два дивизиона лучшей польской
кавалерии — ​регулярной, а не шляхетской. Генерал Дверницкий в том
бою теряет до полутора тысяч человек и почти все свои пушки. Теперь
ему приходилось спасать то, что у него еще осталось.
Разбитый польский корпус так поспешно бежал за Берестечко, что
действовавший против него отряд генерала Ридигера не смог его догнать.
Причины тому в Польской войне были самые «уважительные»: русским
войскам в ходе преследования приходилось «на каждой версте» заниматься починкой разрушаемых беглецами любых мостов и мельничных плотин.
Преследование остатков корпуса генерала Дверницкого закончилось
тем, что ему пришлось перейти границу с австрийской Галицией у деревни Люлинцы. Там поляки разоружились перед австрийцами в количестве
4000 человек. Многие из них не пожелали стать эмигрантами и разными
путями возвратились на родину, чтобы вновь вступить в армию варшавского правительства или венуться к мирной жизни.
Теснимые со всех сторон повстанческие войска в своих главных силах
стали сосредоточиваться между Ливом, Калушином, Шеницею и Минском.
Там же находился и польский главнокомандующий генерал Ян Скржинецкий. Получив такие данные от разведки и еще раз перепроверив их,
русский главнокомандующий 12 апреля двинулся туда. Он был готов дать
неприятелю еще одно большое «Гроховское» сражение.
14 апреля идущий впереди марш-бросками 1-й пехотный корпус под
командованием генерал-адъютанта графа П. П. Палена настиг главные

254

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

неприятельские силы, при которых находился и варшавский главнокомандующий. Генерал Скржинецкий имел под ружьем более 15 000 человек
вместе с хорошими шансами заметно увеличить свои силы. Но у села
Торгувки в равном поначалу бою поляки были наголову разбиты и бежали в город Минск. Там они попытались закрепиться и дать русским оборонительный бой.
Однако граф Пален не дал неприятелю время на возведение полевых
укреплений — ​окопов, батарейных позиций, засек. Быстро появившись
со своим корпусом перед городом, он взял Минск решительным приступом и прогнал войска Яна Скржинецкого еще дальше, в сторону Царства
Польского.
Новый сильный бой произошел у села Стоядлы, где польские повстанцы заняли весьма выгодную позицию. Она позволяла им надеяться на хотя
бы временный успех в боях. Проведя рекогносцировку, граф П. П. Пален
отказался от мысли провести лобовую атаку. Русские полки удачно обошли неприятеля с правого фланга и прогнали его с укрепленной самой
природой позиции штыковой атакой.
Польский армейский корпус, не рассеиваясь по окрестным лесам,
отступил к селу Дембелевке. Генерал Скржинецкий смог удержать в корпусе дисциплину и организованность благодаря тому, что значительная
часть нижних чинов и офицеров были кадровыми военнослужащими, а не
повстанцами. Отступавший от города Минска корпус варшавского правительства, как говорится, по пятам преследовали два гусарских полка
и две сотни казаков-черноморцев.
Потери русского 1-го армейского пехотного корпуса во всех этих
боях с войском генерала Скржинецкого не превышали 300 человек убитыми и ранеными, включая десять офицеров. Это свидетельствовало
о скоротечности боевых столкновений, об искусстве их ведения и о том,
что такого упорства, как было на подступах к Варшаве, поляки на окраинах своих «исторических земель» должным образом не проявляли.
Подобные донесения корпусных начальников не вызывали беспокойства у генерал-фельдмаршала Дибича-Забалканского. Он уже давно
свыкся с тем, что на войне потери потерям рознь. Потеря же одного
человека из числа армейских военачальников сильно огорчила главнокомандующего, знавшего на войне цену бесстрашным и умелым командирам.
Начальнику 2-й пехотной дивизии храбрецу генерал-лейтенанту
Ивану Никитичу Скобелеву в последнем бою у селения Стоядлы вражеским ядром оторвало руку по локоть. Человек большого мужества, он
выдержал операцию, сидя на барабане, перед рядами своих бойцов-пехотинцев, находившихся в том бою в резерве, и окруженный полковыми
песенниками.

255

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

Через два часа после операции изувеченный воин в генеральском чине
продиктовал свой последний приказ по 2-й пехотной дивизии. В нем он
являл искреннее сожаление, что «гневная судьба» принудила его расстаться с ними. Дивизионный начальник благодарил подчиненных ему
офицеров за «пламенное усердие» их к службе государю и Отечеству.
Скобелев просил их передать добрым, славным, храбрым солдатам намерение старого инвалида, получеловека по выздоровлении немедленно
примкнуть к рядам друзей чести. Если, разумеетя, его бойцы будут продолжать с такой же готовностью сражаться за «правое дело батюшки,
Царя нашего».
После выздоровления генерал-инвалид Георгиевский кавалер И.Н. Скобелев останется в армейских рядах, но строевых должностей занимать
уже не будет. За Польскую войну 1831 года будет награжден вторым
орденом Святого Георгия, теперь 3-й степени. Послужит комендантом
Санкт-Петербургской (Петропавловской) крепости, директором Чесменской военной богадельни (для военных инвалидов) и членом Комитета
о раненых. Станет генералом от инфантерии и военным писателем, сказавшем о полководце Дибиче-Забалканском добрые слова, с которым
прошел две войны: Турецкую и Польскую.
Скобелев был дедом одного из самых известных военачальников
старой России генерала от инфантерии Михаила Дмитриевича Скобелева, героя Плевны и Туркестанских походов. Известный в рядах русской
армии «как белый генерал» (за цвет мундира и любимого коня) своей
редкой храбростью в бою и бесстрашием, Скобелев-внук гордился родословной.
Полки 1-го пехотного корпуса, рассеяв окончательно польских мятежников по белорусским лесам, возвратились в город Минск. Однако
доклад корпусного командира графа Палена о полном «замирении»
здешнего края далеко не соответствовал реальности. Речь в данном случае
могла идти только о том, что местное население не поддерживало и не
собиралось поддерживать бунтующую польскую шляхту…
В российской столице начали высказывать все бóльшую озабоченность
ходом событий в Царстве Польском, то есть их непредсказуемой затяжкой. Военный историк генерал-майор Генерального штаба А.К. Пузыревский писал в одной из своих работ о плане войны, «указанном Императором Николаем»:
«Когда таким образом обстоятельства как бы издевались над всеми
усилиями фельдмаршала, и он в своих действиях постоянно встречался
с неожиданными препятствиями, разрушавшими все его расчеты и предположения. Император Николай Павлович, тревожно и заботливо следивший за ходом кампании, сам решился дать главнокомандующему
указания относительно плана дальнейших военных действий.

256

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Государь полагал: водворение порядка в пограничных с Царством
Польским губерниях и хранение тыла действующей армии — ​возложить
на 1-ю и вновь сводимую резервную армии; части 2-го пехотного корпуса и 1-й уланской дивизии — ​присоединить по принадлежности к действующей армии и тогда двинуть ее для переправы не на верхнюю, а на
нижнюю Вислу, обеспечив продовольствием первоначально покупкою
запасов в Пруссии и впоследствии подвозами из России через Данциг.
Фельдмаршал, оставив свои намерения, обратил с этой минуты все
усилия к скорейшему, насколько от него зависело, выполнению воли
Государя…»
Со стратегической точки зрения план завершения польской кампании,
высказанный императором Николаем I, возможно, был хорош. Но на
развертывание резервной армии, переброску подкреплений требовалось
немалое время, когда счет шел не на недели, а на месяцы. Война же на
польских территориях не только не затухала, а даже, наоборот, расширяла свои границы, «разливалась» все дальше от Варшавы. Такого предвидеть в окружении самодержавного монарха не смогли. Касалось этот
и главнокомандующего действующей армией.
Сложность задачи генерал-фельдмаршала графа И. И. Дибича-Забалканского по «замирению» Царства Польского, так доверительно возложенная на него императором Николаем I, заключалась в следующем.
Разбитые в больших и малых боях польские повстанцы рассеивались по
крестностям, спасаясь от гибели и плена, как правило, с целью вновь
собраться в воинские отряды. Этому способствовали густые леса и самая
деятельная помощь местных жителей.
Мятежники почти никогда не выдерживали даже первого удара полков, батальонов и эскадронов русской регулярной армии. С приближением лета, когда полевые дороги окончательно просохли, весь смысл
борьбы с вооруженными формированиями варшавского правительства
стал сводиться к неотступному преследованию их и навязыванию боевых
столкновений в любой обстановке. К тому же польские повстанцы повели настоящую партизанскую войну против царских войск.
Военная кампания по подавлению Польского восстания затягивалась
на целых семь месяцев. Хотя Дибич-Забалканский и командиры корпусов,
дивизий, полков действовали достаточно решительно, войска совершали
длительные и быстрые марши, полной победы впереди все не просматривалось. И это притом, что зачастую противник устрашался одного лишь
намека на атаку в штыки.
Весь апрель прошел в преследовании по пятам крупных числом отрядов генералов Дверницкого, Серавского, польского главнокомандующего Скржинецкого, других военачальников варшавского правительства.
Те, постоянно преследуемые или теснимые русскими войсками, старались

257

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

оторваться от них и где можно закрепиться. Генералы польской армии
регулярно получали подкрепления из столичной Варшавы и могли с большой надеждой опираться на местную шляхту.
Неизвестно, как долго продолжалась бы такая «игра в кошки-мышки»,
если бы не произошло крупное сражение под Остроленкой. В нем генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский наконец-то встретил и наголову разбил главные силы польской регулярной армии. Причем
самоуверенный соперник сам напросился на эту встречу.
Произошло это так. В ночь с 5 на 6 мая генерал Ян Скржинецкий
с войском в 20 000 человек смело перешел реку Западный Буг. Теперь
русский главнокомандующий имел перед собой почти всю польскую регулярную полевую армию. Однако на то время главные силы русских
оказались разбросанными по воеводствам, и требовалось какое-то время,
чтобы собрать большую их часть в районе Остроленки. Генерал Скржинецкий это тоже понимал и потому первым атаковал русские войска
превосходящими силами.
Для начала вокруг Остроленки началась нешуточная «маневренная
война». Противники по лесным, песчаным дорогам производили перемещения и марш-броски с целью занять более выгодную для решающего
сражения позицию по отношению друг к другу. Разведка велась усиленная на все четыре стороны света. Соперники старались перехитрить друг
друга, чтобы в скорой решающей схватке не упустить свой победный
шанс.
Впрочем, такое маневрирование шло с самого начала войны в Царстве Польском. Историограф лейб-гвардии Семеновского полка капитан
Н. Зноско-Боровский писал в своем труде (полковой истории) о боевом
пути измайловцев в 1831 году:
«…25 февраля измайловцы (1-й и 3-й батальоны; командир полка — ​
генерал-майор Анненков 1-й. — ​А.Ш.) выступили за Неман и вступили
в пределы Царства Польского.
Огранчиваясь наблюдением за неприятелем, войска гвардии, перейдя
Неман, расположились у города Ломжи, куда измайловцы пришли 11-го
марта.
Вообще эта кампания не дала возможности отличиться измайловским
батальонам в полном составе, так как и весь гвардейский корпус не
участвовал в делах. Вся же кампания прошла в бесцельных передвижениях, наступлении и отступлении, в маршах и контр-маршах, пока, наконец, все войска не сдвинулись к Варшаве.
В частности передвижения полка были следующие:
14 марта, 1-я фузилерная рота ходила к Остроленке, для конвоирования гвардейской батарейной № 3 роты и по исполнении этого поручения возвратилась назад.

258

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Вслед затем, оба батальона были продвинуты к Остроленке, к местечку Мостково.
25-го числа полк вступил в город Остроленки, а к 30 числу снова
воротился в Мостково.
6-го апреля гвардия выступила к Нуру и, дойдя до этого пункта,
снова воротилась в Ломжу.
В апреле месяце, ввиду выступления Скржинецкого, гвардия продвинулась вперед, и при этом измайловцы были расположены между Вонсевом и Замбровом.
5 мая вся гвардия начала отступление к границам России, в направлении к Белостоку и двинулась через Гоч, Рудки, Менженин и Тикочин
к р. Нареву, через которую и переправилась 9 мая.
12-го числа, вся гвардия перешла снова в наступление и после разбития армии Скржинецкого у Остроленки, присоединилась к главным силам
фельдмаршала Дибича-Забалканского. Затем, в составе прочих войск,
измайловцы прошли Маков, Цехановец, Плоцк и Липно до Осьека и, переправившись через Вислу, продолжили марша через Рационжек, Лович,
Блонье и 8 августа дошли до Надоржина.
Таким образом, весь этот период кампании прошел в бесцельных
переходах с отдного пункта до другого; но вот наконец, вся русская
армия оказалась под стенами возмутившейся Варшавы…»
От таких маневров больше всего выиграл главнокомандующий русской
армией. К вечеру 7 мая ему удалось-таки собрать воедино весь Гвардейский
корпус — ​отборнейшие, элитные войска России. К берегам Западного
Буга спешили и другие русские войска. Имевший о том от своих добровольных лазутчиков самую достоверную информацию, генерал Ян Скржинецкий решил ускорить события. Со всей полевой армией противника он
биться совсем не собирался.
8 мая крупные силы поляков (до восьми батальонов пехоты) с приданной артиллерией попытались со всей решительностью уничтожить в лесу
у села Рудки лейб-гвардии Егерский полк под командованием генералмайора С. Г. Полешки, удостоенного ордена Святого Георгия в 1814 году
за бои на земле Франции. Поляки знали, что в той ситуации полку гвардейской пехоты помощи ждать не приходилось.
Егеря лейб-гвардии мужественно удерживали занимаемые позиции
в течение долгих восьми часов. Им пришлось сражаться под залпами
вражеских орудий. В рукопашных схватках они отбили все атаки вражеской инфантерии, которая в несколько раз превосходила их числом.
Более того, егеря умудрились взять в плен 140 человек нападавших на них.
Бой в Рудкинском лесу не утихал почти всю ночь. Русские стрелки
расстреляли почти все имевшиеся у них патроны. На другой день, 9-го числа,
в 5 часов утра лейб-гвардии Егерский полк вышел («каждый шаг был оспа-

259

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

риваем» у неприятеля) к главным силам русской армии и соединился
с Гвардейским корпусом. При этом гвардейские егеря вынесли всех своих
раненых и привели с собой всех плененных в бою поляков. Бой у села
Рудки для варшавского главнокомандующего генерала Яна Скржинецкого оказался подлинным поражением.
Гвардейский корпус, соединившись со своим Егерским полком, начал
наступательное движение к селу Жолтку, где скопились значительные,
но не главные силы поляков. Те в ночь с 10 на 11 мая поспешно отступили,
не принимая боя. Преследовать уходящих повстанцев отрядили казачьи
полки и регулярную кавалерию.
Получив известие, что варшавская регулярная армия во главе со своим главнокомандующим движется на Гвардейский корпус, оказавшийся
в одиночестве, генерал-фельдмаршал граф И. И. Дибич-Забалканский
скорее обрадовался, чем встревожился. Он незамедлительно выступил
10 мая навстречу Скржинецкому, ведя за собой передовой отряд русской
армии. Поляки, узнав об этом, решили не избегать на сей раз решительного дела в поле и изготовились к сражению.
Можно утверждать, что стороны желали генеральной баталии. Полководец России не замедлил с нанесением атакующего удара по бунтовщикам. Удар пришелся по позиции, занимаемой войсками генерала Лубинского. Поляки занимали на местности очень выгодное место в двух
верстах от местечка Нур. Здесь их позиция хорошо прикрывалась с флангов труднопроходимым лесом, поэтому обходного маневра русских поляки могли не опасаться.
Польское командование сосредоточило у Нура 12 кавалерийских эскад­
ронов и 10 батальонов регулярной, хорошо обученной пехоты. В боеприпасах поляки нужды не испытывали. Артиллерийская их позиция у местечка выглядела вполне надежной и удобной для ведения огневого боя.
Бой у Нура начался с того, что шедшие в авангарде русские уланы
опрокинули кавалерийские аванпосты поляков. Те не стали упорствовать
и поспешно отошли к своим главным силам. Дальше продвижение вперед
замедлилось: засевшие на лесных опушках вражеские стрелки повели
прицельный огонь по подходящим войскам противника. При этом они
хорошо маскировались и были малозаметны, выдавая себя только выстрелами из ружей.
Продвижение походной колонны замедлилось. Тогда генерал-фельд­
маршал Дибич-Забалканский приказал карабинерам выбить из леса засевших там вражеских стрелков. После жаркой перестрелки в лесной
чаще и на полянах карабинеры одержали верх, и движение армейских
войск по дороге к Нуру возобновилось.
Приближаясь к местечку, русский главнокомандующий выслал в авангард артиллерийские батареи. Им предстояло в самом начале боя накрыть

260

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

огнем неприятельскую позицию и внести замешательство в ряды ее защитников. Если потребуется, то начать артиллерийскую дуэль с вражескими
батареями, узнав их местоположение по первому вражескому залпу.
Одновременно с выдвижением в первые ряды полевой артиллерии
генерал-фельдмаршал озаботился чужими флангами у Нура. В обход
левого фланга польских войск двинулись три кирасирских полка и один
уланский. Генерала Скржинецкий не мог даже предположить, что его
соперник двинет тяжелую кавалерию для атаки во фланг через труднопроходимый лес, закрывавший собой местечко.
Генерал Лубинский, старший на позиции у Нура, завидя, какие крупные силы пробившейся через лесные заросли русской кавалерии показались перед ним на лесной опушке, приказал своим батальонам и эскадронам свернуть боевые порядки и уходить по дороге к самому местечку,
благо оно было совсем недалеко. Варшавский военачальник Лубинский
на бой на обжитой позиции не отважился.
Однако перестроение из боевого в походное положение привело
к потере драгоценного в таких случаях времени. Польский генерал, отказавшись от боя, явно недооценил скоростные возможности кавалерии
противной стороны. Да к тому же тяжеловооруженные кирасиры старались не отстать от легкоконных улан при виде мятежников, вознамерившихся бежать от их палашей.
Кирасирские эскадроны по бездорожью перерезали торопливо отходившему неприятелю прямую дорогу на Нур и с налета ударили по вражеской колонне. Под натиском тяжелой кирасирской кавалерии походная
колонна поляков «сломалась». Развернуться же для встречного боя пехоте и кавалерии генерала Лубинского не позволила дорога, извилистая
и неширокая. Потеряв до 150 человек только пленными, польские войска
расстроились и стали привычно рассеиваться в лесу во все стороны от Нура.
В той схватке на дороге больше всего пострадал бывший гвардейский
конно-егерский полк Королевства Польского, гордость его устроителя
наследника-цесаревича Константина Павловича. Еще совсем недавно
гвардейские конные егеря надежно охраняли царского наместника из
Романовых от восставших варшавян. Но тот, покинув восставшую Варшаву, освободил их от воинской присяги на верность России.
Получив донесение о боевом столкновении перед местечком Нур,
генерал-фельдмаршал И.И. Дибич-Забалканский высказал благодарность
кирасирам и уланам за их «примерную храбрость». Еще бы, их потери
в победном бою на четыре кавалерийских полка убитыми и ранеными
составили всего около 50 человек.
Бой на дороге и преследование разбитых мятежников прекратилось
с наступлением полной темноты. Русские гренадеры без боя заняли местечко Нур, которое было заблаговременно оставлено польскими вой-

261

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

сками. Они лесами и проселочными дорогами, имея знающих проводников
из местных жителей, уходили на соединение со своими главными силами.
Следуя «золотому» суворовскому правилу, что на войне «время дороже всего», Дибич-Забалканский усиленными переходами спешил на
соединение с Гвардейским корпусом, которым, напомним, командовал
великий князь Михаил Павлович, младший брат императора Николая I. Главнокомандующий русской армией уже знал, что две польские
дивизии — ​генералов Хлаповского и Гелгуда — ​зашли в тыл Гвардейскому корпусу и были готовы его атаковать.
За тридцать часов русская армия в главных силах прошла по плохим
дорогам 70 верст! При этом она «сохранила отличный порядок, бодрость
духа и пылкое стремление схватиться с неуловимым врагом». 13 мая
русские войска встретились и соединились. Вышедшие к ним навстречу
авангардные силы варшавской армии предпочли спешно отойти к городу
Остроленке, расположенному на перекрестке нескольких важных дорог,
в том числе Ковенского шоссе.
После ночевки у деревни Пыски генерал-фельдмаршал И. И. ДибичЗабалканский двинул армию вперед. Теперь для главнокомандующего
варшавской армией стала складываться непростая ситуация, в которой
он лишался свободы маневра. Его отдельные отряды, всюду сбиваемые
с мест наступавшими русскими, вынужденно собирались вокруг Остроленки. В считанные дни под этим городом оказалась сосредоточенной не
по собственной воле чуть ли не вся польская полевая действующая армия.
Генерал Ян Скржинецкий решил дать сражение на как можно более
выгодной позиции. Местность такое дело вполне позволяла. Главные силы
варшавской армии встали на защиту дороги, которая вела к Остроленке.
Удобное место здесь нетрудно было найти: прямая дорога с обеих сторон
хорошо прикрывалась перед выбранной позицией болотистым кустарником и была окружена песчаными курганами. На них поляки устроили
батарейные позиции и поставили 12 полевых орудий.
Шедший впереди русской армии передовой отряд своими конными
дозорами вовремя заметил неприятеля. Командовавший им генерал-лейтенант князь Горчаков сразу же выдвинул вперед артиллерию. В завязавшейся артиллерийской дуэли польские орудийные расчеты на песчаных
холмах оказались прогнанными с батарейных позиций, настолько меток
оказался огонь русских пушкарей.
После этого Дибич-Забалканский, прибывший к месту завязавшегося
боя, приказал провести кавалерийскую атаку вражеской позиции. Гвардейские конные егеря зашли, преодолев заросли кустарников, во фланг
повстанческой пехоте, а уланские эскадроны атаковали ее в лоб. Отстреливаясь из ружей, поляки бросили свои окопы и бежали в тыл, в чем
и преуспели.

262

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

На пути бежавшие подожгли село Лаву в надежде на то, что пламя
горящих крестьянских изб преградит путь преследовавшей их коннице
русских. Поляки успели даже частично разрушить (сняли часть дощатого настила) мост через тинистую речку и бежали в город Остроленку. Там
они стали укрепляться в каменных домах, баррикадами из подручного
материала перегораживая улицы.
Итогом того боя на прямой дороге в город Остроленку стало пленение
русскими более полутысячи неприятельских солдат и офицеров. Было
собрано много брошенного на дороге личного оружия. Теперь предстояло с боя брать сам город. И делать это быстро, без раскачки и ожиданий,
иначе войска генерала Скржинецкого могли отступить еще дальше, немалой частью «растворившись» в окрестных лесах.
Проведя рекогносцировку расположения армии варшавского главнокомандующего в Остроленке, Дибич-Забалканский приказал атаковать
город с возведенными в нем укреплениями. Уличные бои обещали быть
ожесточенными и кровопролитными. С другой стороны, неприятель мог
оставить город только с известными трудностями и не сразу.
На штурм Остроленки пошли прославленные в русской армии Астраханский и Фанагорийский генералиссимуса князя Суворова-Рымникского гренадерские полки (2-я бригада 3-й гренадерской дивизии). Ими командовал генерал-майор Николай Петрович Мартынов (кавалер двух
орденов Святого Георгия и дважды награжденный золотым оружием «За
храбрость»), которому главнокомандующим была предоставлена честь
своими действиями начать большое сражение.
С появлением русской пехоты на подступах к городской окраине
завязалась частая ружейная пальба. Вражеские стрелки, засевшие за
кирпичными стенами домов, открыли частый огонь по атакующим гренадерам. Замаскированные среди городских строений польские батареи
открыли огонь картечью. Однако такой огневой вал возник перед нападавшими со спасительным для них опозданием.
Гренадеры — ​астраханцы и фанагорийцы-суворовцы — ​творили действительно чудеса. Под градом свинцовых пуль и чугунной картечи они
шестирядной колонной в полном порядке перебежали по наполовину
разобранному мосту на противоположный речной берег. Там гренадеры
ворвались в ближайшие городские улочки, выбили оттуда польских стрелков и захватили семь стреляющих орудий неприятеля. Ведя рукопашный
и огневой бой на улицах Остроленки, два русских гренадерских полка
стали одновременно закрепляться в занятой ими части города.
Вслед за первой атакующей колонной в Остроленку двинулись другие
войска, почти не встречая вражеского огня. Теперь бой на городских
улицах стал откатываться от речного берега все дальше и дальше. Не в силах более стойко сопротивляться, польская армия по приказу генерала

263

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

Скржинецкого начала отход из Остроленки. Но под натиском атакующей
русской пехоты отход скоро превратился в настоящее бегство. Польские
регулярные войска в беспорядке отступали по шоссе вдоль реки Нарев.
Заметив это, начальник Главного армейского штаба граф К. Ф. Толь
приказал стянуть к речным берегам как можно больше артиллерийских
батарей. Гром пушечной пальбы и метко выпущенные по толпам людей
в военной форме ядра и гранаты довершили разгром отступавшей варшавской армии, разрушив ее организованность.
Генерал-фельдмаршал Дибич-Забалканский и его генеральское окружение собиралось было отпраздновать знатную победу. Он решил дать
отдохнуть в городе Остроленке полкам, утомленным быстрыми маршбросками последних дней. Но заслуженного отдыха русская армия не
получила.
Польский главнокомандующий генерал Ян Скржинецкий не случайно
славился своей кипучей энергией и организаторским талантом, способностью не теряться в самых сложных ситуациях. На удивление и своему
штабу, и противнику он сумел остановить бежавшую варшавскую армию,
навести в ней прежний порядок и… повернуть ее назад, на Остроленку.
Хладнокровие и распорядительность Скржинецкого воодушевили его
войска на продолжение сражения с царской армией.
Ко всему прочему генерал Ян Скржинецкий хорошо знал местность
и поэтому для начала приказал сбить передовые полки противника. И что
самое главное, уничтожить полуразрушенный мост — ​в таком случае
русская армия оказывалась разорванной на две неравные части. Одна
оставалась в черте городской ограды, другая — ​по ту сторону заболоченной реки. Перейти вброд Нарев, да еще под пушечным и ружейным огнем,
не представлялось возможным.
Атака на сторожевое охранение, поставленное у исправленного русскими саперами моста (поляки об этом не знали), поручалась генералу
Красицкому. Эту задачу ему предстояло выполнить с регулярной кавалерией, тремя линейными полками пехоты и с той артиллерией, которая
еще оставалась у польской армии. Это были значительные силы, и варшавский главнокомандующий мог реально уповать на успех задуманного
предприятия.
Когда первые пушечные и ружейные залпы возвестили о возвращении
разгромленной было вражеской армии к Остроленке, полководец ДибичЗабалканский встревожился. Он сразу «почувствовал» превосходство
атакующих, рвущихся прежде всего к исправленному мосту. Бой за него
начался при явном неравенстве сил сторон. Генерал-фельдмаршал своевременно поставил задачу командиру 1-го пехотного корпуса поддержать
в это время стойко сражавшиеся на городских окраинах гренадерские
полки.

264

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Русские гренадеры, первыми принявшие на себя сильный атакующий
удар польской пехоты и кавалерии, защищали самые близкие подступы
к Остроленке. Пехота варшавской армии шла вперед с патриотическими
песнями, которыми подбадривала себя и соседей. Командир гренадерской
бригады генерал-майор Мартынов перед каждой неприятельской атакой
не уставал повторять своим бойцам:
— Помни присягу и честь! Смотри, ребята, крепче держитесь, не
отступай к реке, человек по пяти на штык сади!..
Генерал Красицкий, увлекшись атаками на позиции русских гренадер,
не заметил готовящейся контратаки другой пехоты противника. Он опоздал что-либо предпринять в ответ. Поднявшиеся в атаку 2-й и 4-й морские
и 2-й егерский полки дружно бросились вперед и в считанные минуты
штыковым ударом опрокинули польскую пехоту. Той пришлось в беспорядке покинуть занятые с налета пригороды Остроленки.
Тогда Красницкий направил против контратакующих его морских
солдат с Балтики и егерей все свои кавалерийские эскадроны. Те в лихой
атаке ворвались в городские предместья. От отчаянных наскоков конников русская пехота отбивалась штыками и ружейной пальбой. Ее командиры сумели выстроить, где смогли, небольшие каре или просто сбивали
в кучки солдат у стен домов или заборов. После этой яростной кавалерийской атаки поляки снова отхлынули от города, оставив в нем в руках
победителей 250 человек пленными.
Атака варшавской армии захваченного русскими города Остроленки
в итоге была отражена во всех местах. Столь важный мост через реку
Нарев остался в их руках. На успех повлияло то обстоятельство, что
польская артиллерия по числу стволов заметно уступала противнику.
Атакующих поляков опрокинули и всюду преследовали до близкого
и спасительного для них леса. Среди прочих в плену оказался и бригадный
генерал Красицкий, так и не сумевший выполнить приказ своего главнокомандующего. Мост и город были защищены.
Сражение под Остроленкой между тем продолжилось. Шесть раз
армия варшавского правительства (вернее то, что от нее оставалось)
в сильных штурмовых колоннах пыталась вытеснить русских гренадер
и морские полки на левый берег Нарева. Но каждый раз атакующих
успешно отражали то ружейными залпами, то ударами в штыки (которые
вражеской пехотой не принимались), нанося им большой урон.
Дибич-Забалканский все это время находился на поле боя, стараясь
реагировать на каждый приступ, не забывая посылать подкрепления в те
места, где поляки упорствовали. После сражения под Остроленкой генерал-фельдмаршал скажет, что он давно не видел дела более жаркого
и трудного для себя.

265

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

Поляки действительно упорствовали на редкость. После каждой
проигранной атаки генерал Ян Скржинецкий умело организовывал новую,
лично воодушевляя идущих на штурм Остроленки бойцов варшавского
правительства пламенными словами. Он носился на коне с обнаженной
саблей перед фронтом своих полков, посылая их в бой такими призывными словами:
— Напшуд Малаховски! Рыбиньски напшуд! Вшистски напшуд!
Варшава и Польша смотрят на вас!..
В ходе сражения был критический эпизод, когда Староингерманландский
и Новоингерманландский пехотные полки, не выдержав картечных залпов
польских батарей, начали отступать к наревскому мосту. Только хладнокровие и мужество их офицеров, с саблями в руках загородивших дорогу
бегущим по мосту солдатам, позволило восстановить порядок в этих полках.
Пехотинцы вернулись на оставленные ими позиции и возобновили перестрелку с подошедшими совсем близко цепями неприятельских стрелков.
Упорнейший бой в городских предместьях продолжался с «чрезмерным упорством» от полудня до ночи. Только с наступлением полной
ночной темноты неприятельская армия стала отходить от Остроленки,
стремясь как можно быстрее выйти из зоны стрельбы русских батарей,
которые по приказу главнокомандующего все не умолкали.
Войскам Скржинецкого в тот час повезло. Их отступление удачно
прикрыла картечным огнем конная батарея, командир которой в тот вечер
блеснул мастерством выбора огневых позиций на дороге. Она не позволила русской пехоте повести преследование отступающего неприятеля,
который вскоре скрылся от нее в ночи.
Главнокомандующий польской национальной армией генерал Ян
Скржинецкий покидал поле битвы в экипаже, сразу же отправив в Варшаву донесение о том, что еще «не все потеряно». По пути к столице
Польши «он в слезах все время твердил “конец Польше”, “мы проиграли
постыднейшее сражение”…»
Всю ночь разбитые польские войска проселочными дорогами выбирались на шоссе, которое вело к Варшаве. Их преследовали под покровом
ночи два казачьих полка, «разбрасывая» по лесу отдельные небольшие
числом отряды повстанцев.
В донесении одного из офицеров Генерального штаба, прикомандированного к штаб-квартире действующей в Царстве Польском полевой
армии, говорилось следующее:
«…Польская армия не отступает, а бежит; обоз был послан уже
14 мая, а также 16 орудий. В 3 часа ночи Скржинецкий с эскадроном
кракузов (кракусов. — ​А.В.) прибыл в Рожан, где оставался 2 часа…
Здесь в Рожане собралась часть его войска, но когда в 9 ч. вечера показались оба казачьих полка на Млинаржной высоте, в 4-х верстах от

266

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Рожан, все обратились в бегство, предполагая, что это наступает вся
русская армия. Жители сознаются, что армия их прошла в величайшем
беспорядке; солаты прибывали кучками в 3, 5 и 10 чел.; все было в совершенном расстройстве, многие разбежались по лесам, ни одного полка не
было в порядке.
Повсюду видны упадок духа, уныние на лицах… усталых и больных,
а также и раненых оставили на дороге…»
На рассвете следующего дня вдогонку отступавшей от Остроленки
регулярной польской армии, хотя и понесшей серьезные потери, но сохранившей некую стройность в своих рядах, двинулся кавалерийский
авангард русской армии. Неприятелю нельзя было давать возможности
ни закрепиться на новой позиции, ни времени на отдых и усиление за счет
резервов и пополнений.
После сражения под Остроленкой городские окраинные улицы были
усеяны телами погибших воинов двух сразившихся армий. Множество
польских пехотинцев в атаках и бегстве потонуло в наревских водах.
Победители взяли более 2000 пленных, треть из которых составляли
раненые. Им была по возможности оказана медицинская помощь.
Трофеями стали три орудия, остальные поляки постарались спасти.
Они были по приказам польских военачальников заблаговременно сняты
с огневых позиций и вместе с зарядными ящиками увезены в тыл. Так что
в голове отступающей варшавской армии тянулись не первые группы
беглецов, а артиллерия.
Общие потери армии варшавского правительства составили свыше
8000 человек. В пехоте, пострадавшей больше всего, выбыла из строя
почти половина офицеров и треть нижних чинов, не считая большого
числа дезертиров. Те разбежались по окрестным лесам и хуторам, где
находили временный кров и не возвращались обратно в армейский
строй.
Потери русской полевой армии в сражении под Остроленкой тоже
оказались немалыми. Погибло 37 офицеров и 915 нижних чинов. Было
ранено три генерала, 125 офицеров и 2919 солдат и унтер-офицеров.
Особенно тяжелые потери в людях понесли гренадерские Астраханский
и Фанагорийский генералиссимуса Суворова-Рымникского полки. Они
первыми со всей воинской отвагой пошли на штурм укрепленного города
и выдержали все вражеские атаки на Остроленку.
Последствия этой упорной и ожесточенной битвы в Русско-польской
войне оказались огромны. После понесенного тяжелого поражения в полевой баталии рухнули последние надежды польского высшего командования на возможность открытого противоборства с армией России. В Варшаве росло число еще совсем недавно самоуверенных сановитых людей,
осознающих свое бедственное положение.

267

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

Более того, в Варшаве окончательно убедились в той опасности, которую несет мятежной Польше личность прославленного полководца
императора Николая I графа И. И. Дибича-Забалканского. Его военные
дарования сводили на нет все замыслы главного командования польской
регулярной армии. Среди варшавского генералитета равного ему соперника не находилось.
Отводя разбитую регулярную армию к Варшаве, энергичный генерал
Ян Скржинецкий не смирился, однако, с понесенным поражением. Он
решил изменить ход событий на войне «диверсией» на Литву. Туда была
двинута дивизия генерала Гелгуда, состоявшая из 12 000 бойцов. Ошибка
польского главнокомандующего в этом случае состояла в том, что Гелгуд
как военачальник не обладал военными дарованиями и на руководство
такой операции никак не годился.
Война в Царстве Польском, хотя и шла на видимый спад, все не утихала. Отступавшая дивизия генерала Гелгуда по пути сумела нарастить
свои силы почти вдвое. Когда она вошла в литовские земли, в ее рядах
насчитывалось уже 24 000 человек. То есть это был целый и немалый армейский корпус. Пополнение состояло в своем большинстве из местных
повстанцев под началом Сераковского. Настроены они были патриотично, но плохо организованы и совсем плохо вооружены.
Польские повстанцы в Литве отличались от повстанцев в Царстве
Польском. Это были в своей массе так называемые косиньеры, то есть
люди из крестьянства, вооруженные косами, переделанными в подобие
пик. К слову сказать, косиньеры были заметны и в предыдущем Польском
восстании под руководством Т. Костюшко.
Русских войск в Литве оказалось ровно столько же. Генерал Гелгуд
смело атаковал город Вильно (Вильнюс) и попытался было его захватить.
Но русские войска под командованием генерала Сакена разбили польскую
дивизию на Понарских высотах, и той, преследуемой по пятам победителями, пришлось отступить на территорию близкой Восточной Пруссии.
Оказавшись на чужой земле, дивизия регулярной варшавской армии
сразу перестала существовать как таковая. Повстанцам, оказавшимся
в отступлении в Восточной Пруссии, пришлось сложить оружие перед
королевскими властями, которые в противном случае угрожали незамедлительно применить военную силу. Такая сила у них действительно имелась.
Всего перешло границу Прусского королевства во главе с генералами
Хлаповским и Роландом 635 офицеров, 6041 человек из числа нижних
чинов при 25 полевых орудиях с зарядными ящиками при каждом из них.
«По словам немцев, лошади были хорошо кормлены, а люди обладали
достаточными физическими силами, но были деморализованы».
Сам генерал Гелгуд был застрелен на государственной границе своим
же польским офицером. Когда мимо командира дивизии проходил один

268

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

из пехотных полков, из его рядов выехал полковой адъютант (начальник)
штаба капитан Скульский (или Скальский) и выстрелом в грудь из пистолета убил своего генерала.
Из всех польских военачальников в Литве вернуться в Варшаву удалось
только одному генералу Дембинскому. Во главе отряда в 3800 человек
(на треть состоявшего из кавалерии) он совершил марш-маневр через
Беловежскую Пущу, удачно обойдя крепкие заслоны противной стороны.
В этом ему помогла местная польская шляхта, пополнявшая его отряд,
будучи при этом прекрасным проводником по лесным и проселочным
дорогам.
Дембинский «прославился» в том походе еще и тем, что взял с жителей белорусского городка Сморгони военную контрибуцию сапогами,
в которых так нуждался его отряд. Однако когда войско генерала Дембинского со всей торжественностью вступило в Варшаву, население которой восторженно приветствовало польских храбрецов, немалая часть
его пехоты оставалась босоногой.
На Волыни восстание поляков, прежде всего их шляхетской части,
было разгромлено почти сразу. Здесь царские военачальники действовали очень решительно. Генерал Л. О. Рот в одном бою полностью разгромил
более чем 5-тысячный отряд повстанцев под началом пана Колышко
у Дашева. Здесь погибла бóльшая часть польского родовитого дворянства Водыни.
В том бою у Дашевки у победителей отличились Одесский, Воскресенский и Харьковский уланские полки, которые вместе с четырьмя конными орудиями и составляли ударную силу отряда генерала Рота. После
получения такого печального известия варшавские власти, в том числе
военные, расстались с последними надеждами на «возмущение» на российской Волыни.
К концу весны 1831 года «замирение» Царства Польского подходило
к логическому завершению. Слишком неравны оказались силы противоборствующих сторон. И не только в регулярных действующих армиях, но
и в «качестве» командования ими. После сокрушительного разгрома
упорно сражавшейся под Остроленкой армии варшавского правительства оставалось только взятием столичной Варшавы завершить военную
кампанию. Однако захватить ее «кавалерийским наскоком» возможности
не виделось.
Русская полевая действующая армия стала для непродолжительного
отдыха походными лагерями у городов Пултуск, Макова и Голымина
у берегов реки Нарев. Для «наблюдения» за главными силами неприятеля, ушедшего к Варшаве, разворачивается линия конных пикетов из «образцового» Атаманского полка донских казаков и Новоархангельского
уланского полка.

269

Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского

Требовалось пополнить опустевшие армейские магазины провиантом
и фуражом, вновь создать «сухарные запасы» — ​главной, а зачастую
единственной еды для русского солдата в походных условиях. Несколько
десятков печей в городе Гродно днем и ночью изготовляли сухари. Для
перевозки армейского провианта нанимались многие сотни «обывательских» подвод — ​пароволовых и пароконных. Из них составлялись огромные обозные караваны, сопровождавшие действующую армию по всем ее
путям в Царстве Польском.
Главнокомандующий граф Дибич-Забалканский перед задуманным
походом на Варшаву стягивал к Пултуску, где находилась его штаб-квартира, главные армейские силы. Он вызвал на соединение из Седлеца
корпус генерала Ц. А. Крейца и войска генерала Ф. В. Ридигера, находившиеся в «замиренной» Волынской губернии. Те спешили на вызов.

Смерть на войне. Слово
о полководце николаевской России
Войска нуждались в заслуженном и крайне необходимом отдыхе. На
нем настаивали и военные медики — ​в полках после первых вспышек
заболеваний началась настоящая эпидемия холеры. Она грозила, если не
принимать срочных мер для ее локализации, уложить в лазареты целые
батальоны и эскадроны.
В середине мая в армейских госпиталях оказалось свыше 25 000 (!)
офицеров и нижних чинов. По распоряжению главнокомандующего были
устроены новые большие госпитали в городах Остроленке, НовгородВолынском и Пинске. Одновременно расширялись старые. В армию набирались новые медики, но их хронически не хватало.
Для той эпохи холера считалась очень опасным заболеванием с большой смертностью. Немалое число военных людей, выписанных из госпиталей после излечения, к полевой военной службе, равно как и строевой,
уже не годились. В лучшем случае они считались годными только к «инвалидной службе» в частях армейского обеспечения, к службе в различных гарнизонных командах, ротах и батальонах.
Эпидемия холеры весной 1831 года распространилась на многие
воеводства Царства Польского. Но для полевой действующей армии
она стала настоящим бедствием, лишая ее тысяч и тысяч людей, отвлекая на обслуживание госпиталей тоже немалое число служащих.
Армейский штаб на время передышки в ходе Польской войны разместился в небольшой мызе села Клещевки, всего в трех верстах от города
Пултуска. Дом из пяти маленьких комнат занял главнокомандующий со
своим начальником штаба и генерал-квартирмейстером. Офицеры армейского походного штаба, давно привыкшие к бивачной жизни, расположились в длинном сарае шляхетской усадьбы, который одновременно
служил им рабочим местом.
Каждый день в штабе с раннего утра шла усиленная разработка планов дальнейших действий для армии, ее отдельных корпусов, дивизий
и отрядов, тылов и коммуникаций. По замыслу главнокомандующего,
последующие боевые операции должны были в начале лета победно завершить польскую кампанию, которая уже «забрала» многие тысячи
жизней людей военных и средств из государственной казны.
К тому же из Санкт-Петербурга, из Зимнего дворца не раз напоминали, что «замирение» мятежного Царства Польского затягивается дольше обещанного графом Дибичем-Забалканским срока. Речь шла и о пре-

271

Смерть на войне. Слово о полководце николаевской России

стиже Российской империи в Европе, где о монархе-самодержце Николае I
судили прежде всего как о государе мощной в военном отношении державы. А тут затянулась «внутренняя» Польская война.
Несмотря на все перенесенные тяготы и вспышку эпидемии холеры,
настроение в русском походном лагере у Пултуска было предпраздничное.
Это чувствовалось в настроении генералитета, офицеров и нижних чинов.
Приближались дни 30 и 31 мая, отмеченные в недалеком прошлом
(в 1829 году) знатной Кулевчинской победой и последующим блистательным переходом через неприступные до сих пор для больших армий Балканы. В армии Дибича-Забалканского находилось немало участников
минувшей Русско-турецкой войны даже среди рядовых: эти памятные
даты были для них подлинным праздником.
Утром 28 мая генерал-фельдмаршал почувствовал, по его словам,
«дурноту». Однако он переборол себя и неожиданно навалившуюся на
него физическую слабость. Полководец в привычном ритме работал весь
день, а вечером беседовал с пленными офицерами и нижними чинами. Его
интересовал прежде всего дух «сегодняшнего дня» в рядах армии варшавского правительства, а также, в каком настрое людей военных из
противного стана будет защищаться столица Царства Польского.
В 10 часов вечера при свете свечей Иван Иванович Дибич-Забалканский
еще подписывал различные служебные документы, подготовленные в армейском походном штабе. Лег спать, но уже вскоре его разбудил дежурный штаб-офицер: курьеры доставили срочные документы, знакомство
с которыми требовалось безотлагательно.
В два часа ночи генерал-фельдмаршал проснулся от сильной боли
в желудке. Он попросил дежурного прислать к нему лейб-медика и больше никого не тревожить. Срочно прибывший военный врач сразу поставил
диагноз — ​в русских войсках свирепствовала холера, уже унесшая немало человеческих жизней.
Причину своих болей понял и сам больной. Главнокомандующий
запретил находиться возле себя всем, кроме медиков, опасаясь передать
кому-либо из окружавших его людей смертельную заразу. В армейском
штабе после такого приказания установилась тревожная тишина.
Дибичу-Забалканскому становилось все хуже и хуже. Обращаясь
к генерал-адъютанту графу А. Ф. Орлову, только недавно прибывшему
в действующую армию по личному распоряжению императора (Николай I
хотел через доверенное лицо знать истинное положение дел на войне
в Царстве Польском), умирающий полководец сказал:
— Сообщите его величеству все, что вы видели; скажите ему, что
я охотно умираю, потому что я честно исполнил возложенные на меня
обязанности, и был, наконец, так счастлив, что запечатлеваю своею
смертью верность моему государю…

272

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Под утро 29 мая жизнь славного боевыми подвигами полного Георгиевского кавалера графа Ивана Ивановича Дибича-Забалканского оборвалась. В этом повествовании мы не раз обращались к жизнеописанию
полководца, вышедшему в «Биографиях российских генералиссимусов
и генерал-фельдмаршалов» известного отечественного историка Л.М. Бантыш-Каменского. Вот как в этом труде описаны последние часы жизни
и смерть Дибича-Забалканского:
«Около десяти часов вопль страдальца, — ​писал государю граф
К. Ф. Толь в своем донесении на высочайшее имя 29 мая, — ​несколько
уменьшился, но силы жизненные видимо ослабевали; дыхание делалось
постепенно труднее; вскоре наступил род безжизненности, прерываемой
лишь редким движением головы; взгляд совершенно потух, и, наконец,
в 11 часов с четвертью невозвратная потеря наша совершилась, и Всевышнему промыслу угодно было лишить Армию ее Предводителя».
Эпидемия холеры в рядах русской полевой действующей армии вскоре унесла из жизни еще одного человека, чья судьба была напрямую
связана с «возмущением» Царства Польского и последующими кровопролитными событиями в нем. В городе Витебске от той же холеры скончался бывший наследник-цесаревич великий князь Константин Павлович.
С несостоявшимся всероссийским императором Константином I Ивана Ивановича Дибича-Забалканского связывало давнее знакомство и совместная боевая работа в годы войн с наполеоновской Францией. Последний раз жизнь столкнула их в начале 1831 года в Царстве Польском.
Тогда покинувший мятежную Варшаву великий князь с верными России
полками отступил к городуБелостоку. Там он соединился с подошедшими войсками генерал-фельдмаршала Дибича-Забалканского. Романов
оказался в формальном подчинении у главнокомандующего полевой
действующей армией.
В феврале великий князь участвовал в сражениях при Клушине и Грохове, но в первых действующих лицах Романов там не ходил. В силу многих причин советником полководца Дибича-Забалканского он быть не
мог, равно как и командовать значительными силами. После Гроховской
баталии Константин Павлович отправился к заболевшей жене в Белосток:
в действующей армии его уже ничто не удерживало.
Отношения его с венценосным братом стали натянутыми. Великого
князя Романова открыто обвиняли в сочувствии полякам, что являлось
истиной. Император Николай I распорядился удалить старшего брата из
действующей армии, чтобы избежать осложнений разного рода. Когда
над городом Белостоком нависла реальная угроза захвата его повстанцами, Константин Павлович покинул его и с супругой княгиней Лович
9 мая отправился в город Минск, не помышляя, однако, показываться
в Санкт-Петербурге.

273

Смерть на войне. Слово о полководце николаевской России

По пути бывший царевич и главнокомандующий польской армией
заболел холерой: ее эпидемия перешла черту государственной границы.
Супруги остановились в городе Витебске, где 15 июня великий князь
Романов скоропостижно скончался, после чего его тело доставили в столицу на берегах Невы. Был похоронен в Петропавловском соборе СанктПетербургской (Петропавловской) крепости, в усыпальнице Романовых.
Уместно заметить, что в отечественной истории цесаревич Константин
Павлович остался таким, каким он был в жизни. Историки его не отбеливали и не чернили. Польские историки его «на руках не носили» за родословную. В семействе Романовых этот брат императора Николая I лавров
при жизни и после смерти не носил.
Но об этом генерал-фельдмаршал граф И. И. Дибич-Забалканский не
знал. Эпидемия холеры безжалостно, в два дня «скосила» и его. Так русская полевая действующая армии в Царстве Польском осталась без главнокомандующего. Но его место не пустовало ни одного дня.
На основании «учреждения об управлении большой действующей
армией» место главнокомандующего временно занял начальник армейского штаба генерал от инфантерии граф Карл Федорович Толь, боевой
соратник Дибича-Забалканского по двум войнам — ​Турецкой и Польской.
Позже Толя заменит в этой должности генерал-фельдмаршал граф
Иван Паскевич-Эриванский, который на той войне станет князем Варшавским. Ему суждено будет закончить Русско-польскую войну победно
и получить новые лавры. Паскевич-Эриванский отодвинет своего предшественника в «тень» отечественной военной истории.
Войска, которые еще совсем недавно ведомые Дибичем-Забалканским,
в двухдневном штурме 25 и 26 августа 1831 года взяли мятежную Варшаву. Генерал-фельдмаршал граф И. Ф. Паскевич-Эриванский, которому
достались все лавры той Польской войны, доносил императору Николаю I
долгожданное:
«Варшава у ног Вашего Императорского Величества».
По приказу К. Ф. Толя тело покойного генерал-фельдмаршала графа
И. И. Дибича-Забалканского было набальзамировано и отправлено в Россию, в ее северную столицу сначала сушей под надежной охраной двух
кирасирских эскадронов с двумя конными орудиями. Затем морем, по
Балтике в город на берегах Невы…
Останки прославленного николаевского полководца Российской
империи погребли 14 сентября 1831 года в Санкт-Петербурге со всеми
воинскими почестями, которые полагались его высокому воинскому званию и положению в Русской Императорской армии.
Похороны состоялись на столичном Волковом лютеранском кладбище. Свое последнее пристанище победитель в Русско-турецкой войне
1828–1829 годов нашел возле могилы любимой супруги графини Анны

274

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Егоровны Дибич (Жени фон Торнау), племянницы генерал-фельдмаршала М. Б. Барклая-де-Толли, ушедшей из жизни в 32 года.
Смерть главнокомандующего действующей в Царстве Польском русской армией И. И. Дибича-Забалканского и само его пребывание там
вызвало широкий резонанс в российском обществе. На этот счет интересно «профессиональное» мнение 3-го отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, высказанное в представленном на
высочайшее имя «Обозрении происшествий и общественного мнения
в 1831 году».
В этом интересном во всех отношениях аналитическом материале
с грифом особой секретности, который лег на рабочий стол императора
Николая I, в самом его начале писалось:
«1831 год был изобилован важными событиями; событиями несчастными для Отечества нашего и которыми мнение общее, дух народный
сильно и разительно был колеблем. В начале года всеобщее всех сословий
внимание обращено было на мятеж, в Царстве Польском произшедший,
и на движение войск наших к усмирению оного.
Все, кроме весьма немногих, были уверены, что одного появления
российской армии будет достаточно для прекращения возникшего в Варшаве беспорядка и своевольства, уверены были, что армия наша без
всякого сопротивления достигнет Варшавы и сим положен будет мятежу конец; граф Дибич, недавно пред тем совершивший с толикою славою
поход в Турции, внушал всеобщее доверие; но вопреки всех соображений
явились трудности непреоборимые, сопротивление неожиданное, неудачи, и граф Дибич начал терять в мнении общественном; узнали о недостатках, претерпеваемых войсками, и общий голос обвинял главнокомандующего в непринятии надлежащих мер к обеспечению продовольствия армии.
Сражение 7 февраля под Прагою, непременным поседствием которого по общему всех ожиданию долженствовало быть покорение Варшавы, нанесло в общем мнении всех сословий сильный удар славе графа
Дибича. Как нарочно в это самое время появилось в журнале «Сын Отечества» описание взятия Праги Суворовым. Сия статья произвела
толки и сравнения в крайнюю невыгоду настоящих событий. Народ по
обыкновению своему видел измену. Класс более образованный охуждал
(осуждал. — ​А.Ш.) распоряжения главнокомандующего.
По мере продолжения кампании и новых неудач неудовольствия возрастали; наконец, вторжение мятежников в наши границы, восстания
в губерниях, от Польши присоединенных, навели уныние на всех благомыслящих людей. Уже многие рассуждали, что Россия не только не достигнет усмирения мятежа в Царстве Польском, но и лишится Литвы,
Волыни и Подолии.

275

Смерть на войне. Слово о полководце николаевской России

Поражение мятежников при Остроленке ободрило несколько унывающих, но и сия победа, оставаясь без всяких видимых последствий, не
остановила ропота и всеобщего неудовольствия против главнокомандующего. Восхищались неимоверною храбростию войск наших, но обвиняли фельдмаршала в том, что он не хотел воспользоваться поражением мятежников.
Неожиданное прибытие в Санкт-Петербург графа Паскевича возбудило надежды всей публики. На него обратились все взоры; с нетерпением ожидали отъезда его в армию, но отправление его замедлялось; недоумевали, к чему сие приписать. Многие начали обвинять правительство
в том, что оно общую пользу подчиняет каким-то соображениям деликатности: но внезапная смерть графа (Дибича) Забалканского и немедленное отбытие к армии (Паскевича) Эриванского всем сомнениям и толкам положили конец.
Мудрено ли, что при таковых обстоятельствах смерти фельдмаршала Дибича все порадовались, в этом событии видели явное действие
Всемогущего провидения, которое неисповедимыми путями своими
в течение многих веков ведет отечество наше к славе, величию и могуществу.
О причинах смерти графа Дибича разные произошли толки; немногие
верили, чтоб он умер от холеры. Иные полагали, что он сам посягнул на
свою жизнь; что поводом к тому был приезд к нему генерал-адъютанта
графа Орлова; некоторые даже заключали, что он был отравлен и что
правительство не чуждо было сего действия; но все, знающие благородство, возвышенность души нашего Государя, гнушались мысли сей и отвергали ее как нелепую; одни неблагомыслящие люди, которых при неудачных событиях всегда является много, давали веру такой небылице…»
…В уважение полководческих заслуг ушедшего из жизни император
Николай I высочайше повелел пехотному генерал-фельдмаршала графа
Дибича-Забалканского полку сохранить и впредь свое почетное наименование. Военному человеку это была высокая честь.
Современники полководца, прежде всего из числа тех, кто был доброжелательно настроен к личности блистательного армейского главнокомандующего и царедворца в генерал-фельдмаршальских эполетах,
оставили о нем немало лестных характеристик. Но многие мемуаристы
той эпохи по разным причинам говорят о И. И. Дибиче-Забалканском как
бы вскользь, словно не прощая ему близость к императору Николаю I,
взошедшему на престол Романовых с кровопролитием на Сенатской
площади.
Среди высказываний мемуаристов встречаются и такие фантастические
характеристики, не имеющие под собой ничего реального, как, например,
эта: «Дибич был назначен генерал-губернатором в Польшу с неограничен-

276

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

ными полномочиями. Дибич был страшный пьяница, и за ним ехал постоянно казак с холодным пуншем наготове…»
В известной Военной энциклопедии И. Д. Сытина статья о ДибичеЗабалканском, графе Иване Ивановиче заканчивается переводной выдерж­
кой из книги Ганзена, где полководцу императора Николая I дается не
самая лестная личностная характеристика:
«При неоспоримо высоком военном даровании Дибича, — ​говорит
Ганзен, — ​ему недоставало качеств, которые привлекают и греют серд­
ца солдат. Он слишком редко входил в сношения с войсками и не владел
словом и языком солдат.
При этом ему недоставало внешних достоинств полководца: маленькая, приземистая фигура, короткая шея, безобразно большая голова, темно-багровое лицо, длинные рыжие волосы, грубый, крикливый
голос и неряшество в одежде, доходившее до неопрятности…»
В фундаментальном военно-историческом труде старой России — ​
«Столетие Военного Министерства» генерал-фельдмаршал граф Иван
Иванович Дибич-Забалканский характеризуется такими словами:
«Граф Иван Иванович умер на 47 году от роду. Он был малого росту,
имел большую голову, быстрый взгляд, разговор несвязный и отрывистый,
затруднявший людей, редко к нему обращающихся. Характер его был
вспыльчив до самозабвения, но и также быстро отходчив. За кипучесть
нрава его называли иногда “самоваром”.
Стоило ему только вспылить, как он уже не сдерживался, и из уст
его слышалось: “под арест, на гауптвахту, под суд, расстрелять…”
С последними словами Иван Иванович скрывался обыкновенно в палатку свою или кабинет, хлопнув при этом дверью. Но минут через пять
появлялся снова уже совершенно успокоившимся и отменял наложенные
им кары.
Он был добр, справедлив, внимателен к подчиненным и чрезвычайно
религиозен, с непоколебимою твердостью полагаясь на определенную
ему Богом судьбу: в этом главный источник его необыкновенной храбрости. Потребности его жизни были очень умеренны; он пил всякое вино
и насыщался всяким кушаньем без разбора; одевался без всякой роскоши
и неги. Густые волосы его росли без всякой прически до тех пор, пока они
его не беспокоили, тогда их вновь коротко постригали.
На письменном столе все было, казалось, разбросано в беспорядке.
Карманные книги, кошельки с деньгами и без денег, несколько часов,
телескопы, термометры, бумаги, планы, ассигнации, серебро, золото,
математические инструменты — ​все это лежало без всякого разбора
и порядка, хотя он отличался известным педантизмом…»
У супругов Дибичей не было детей. Но генерал-фельдмаршал понимал
важность правильного воспитания молодого поколения. Тот же историк

277

Смерть на войне. Слово о полководце николаевской России

Д. М. Бантыш-Каменский приводит прекрасное по изложенным мыслям
письмо Дибича-Забалканского своему племяннику барону Тизенгаузену
при его выпуске из военного училища:
«Будь всегда добрым сыном, и тогда ты с веселым духом и твердостью преодолеешь все препятствия, которые, встречаясь более или
менее на всяком пути, лишь сильнее укрепляют истинного Христианина и сына Отечества к исполнению долга. Лучшего я не могу желать тебе
по моему убеждению; все прочее есть только суетный блеск, дело постороннее.
Прости. Будь добр и счастлив».

Литература
Бантыш-Каменский Д. Н. Биографии российских генералиссимусов и генералфельдмаршалов. Ч. I–IV. СПб., 1840–1841.
Бенкендорф Х. К. О России в 1827–1830 гг. // Красный архив. 1930. Т. 1.
Благодатских И.М. Суворовский план 1793 г. наступательной войны с Турцией // Век Екатерины II. Россия и Балканы. М., 1998.
Богданович М. И. История Отечественной войны 1812 г. по достоверным источникам. Т. I–III. СПб., 1859–1860.
Булгарин Ф., Броневский С. Картина войны России с Турцией в царствование
Николая I. СПб., 1830.
Бутурлин Д. П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 г.
Ч. I, II. СПб., 1823–1824.
Валлоттон А. Александр I. М., 1966.
Веригин А. Военное обозрение похода российских войск в Европейской Турции
в 1829 году. СПб., 1846.
Военная энциклопедия. Т. IX. СПб., 1912.
Военный орден Святого великомученика и победоносца Георгия. Библиографический справочник. М., 2004.
Воробьев Г. А. Место первоначального погребения фельдмаршала графа И.И. Дибича // Исторический вестник. 1911. № 4.
Воспоминания о кампании 1829 года в Европейской Турции. М., 1867.
Восточный вопрос во внешней политике России. Конец XVIII — ​начало XX в. М.,
1978.
Гейсман П. Генеральный штаб в Русско-турецкой войне 1828–1829 гг. // Военный
сборник, 1910. № 3–4.
Глинка В. М. Пушкин и Военная галерея Зимнего дворца. Л., 1988.
Глинка Ф. Н. Письма русского офицера. М., 1987.
Глиноецкий Н. П. История русского Генерального штаба. Т. 1, 2. СПб., 1883–1894.
Давыдов Д. В. Воспоминания о польской войне 1831 г. // Русская старина. 1872.
№ 7.
Действия Праводского отряда в 1828–1829 гг. // Военный сборник, 1875. № 2–3.
Державин Н. С. Болгарские колонии в России. Т. 1. София, 1914.
Дирин П. История л.-гв. Семеновского полка. Т. 1–2. СПБ, 1882.
Достопамятные черты из жизни генерал-фельдмаршала, князя Варшавского,
графа Ивана Федоровича Паскевича-Эриванского, и храбрых его сподвижников, заключающие в себе все военные события трех достопамятных кампаний:
Персидской, Турецкой и Польской, прославивших русское оружие. С присовокуплением исторического обозрения польской революции, разных высочайших рескриптов, приказов фельдмаршала. Ч. I–VI. М., 1833.

279

Литература

Дубровин Н.Ф. История войн и владычества русских на Кавказе. Т. VI. СПб., 1988.
Елпатьевский К. Учебник русской истории. СПб., 1904.
Епанчин Н. Очерк похода 1829 года в Европейской Турции. Ч. 1–3. СПб., 1905–1907.
Епанчин Н. Тактическая подготовка русской армии перед походом 1828–1829 гг.
СПб., 1904.
Ермолов А. П. Записки генерала А. П. Ермолова, начальника Главного штаба 1-й
Западной армии, в Отечественную войну 1812 года. Ч. II. М., 1868.
Ермолов А. П. 1777–1861. Биографический очерк. СПб., 1912.
Ермолов, Дибич и Паскевич на Кавказе в 1826–1827 гг. Донесения и письма // Русская старина. 1872. № 7, 9.
Еропкин В. М. Из воспоминаний: Поход 1831 г. // Русский архив. 1878. № 2.
Жигарев С. Русская политика в восточном вопросе. Т. 1. М., 1896.
Жилин П. А. Контрнаступление русской армии в 1812 г. М., 1953.
Жмодиков Ю. Л. Успех без побед. Полоцкая наступательная операция русских
войск 4–16 октября 1812 г. // Бомбардир. 1998. № 7.
Звавич И. С. Как была заключена Таурогенская конвенция? // Ученые записки
МГУ. Вып. 14. 1957.
Игнатьев Н.И. Взгляд на постепенные изменения в образе действий русских войск
против турок. СПб., 1852.
Император Николай Павлович и гр. Дибич-Забалканский. Переписка 1828–
1830 гг. // Русская старина. 1880. Т. 27, 28, 29; 1881. Т. 30, 32.
Исторический очерк российских орденов и сборник основных орденских статутов.
СПб., 1892.
История внешней политики России. Первая половина XIX века. М., 1995.
Кабузан В.М. Заселение Новороссии в XVIII — ​первой половине XIX века. М., 1976.
Карнович Е. П. Цесаревич Константин Павлович. СПб., 1899.
Керсновский А. А. История русской армии. Т. II. М., 1993.
Киняпина Н. С. Русско-австрийские противоречия накануне и во время русскотурецкой войны 1828–1829 гг. // Ученые записки МГУ. Вып. 156. М., 1952.
Кривченкова О.В. Войска П.Х. Витгенштейна: корпус или армия? // Отечественная
война 1812 г. Источники. Памятники. Проблемы. Можайск, 2000.
Кулевчинский бой и его стратегическое значение в турецкую кампанию 1829 года //
Военный сборник. 1880. Т. 131. № 1–2.
Лебедев А. И. Боевые действия на Черном море в войну с Турцией 1828–1829 гг. //
История русской армии и флота. Вып. 9. М., 1913.
Леер Г. А. Обзор войн России от Петра Великого до наших дней. Ч. 1. СПб., 1886.
Леер Г. А. Энциклопедия военных и морских наук. Т. III. СПб., 1888.
Лукьянович. Описание Турецкой войны 1828 и 1829 гг.: В 3 ч. СПб., 1844, 1847.
Ляхов В. А. Русская армия и флот в войне с Оттоманской Турцией в 1828–1829 годах. Ярославль, 1972.
Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 9.
Мелихов В. И. Описание действий Черноморского флота в продолжение войны
с Турцией в 1828–1829 гг. // Морской сборник. 1860. Т. 3. № 1.
Меньков П. А. Записки: В 3 т. Т. III. Очерки Польской кампании князя Варшавского, графа Паскевича-Эриванского. Б. м., б. г.

280

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Михайловский-Данилевский А. И. Описание войны 1813 г. Ч. I–II. СПб., 1840
Михайловский-Данилевский А. И. Описание Отечественной войны в 1812 г. Ч. I–
IV. СПб., 1839.
Михайловский-Данилевский А. И. Описание похода во Францию в 1814 г. Ч. I–II.
СПб., 1836.
Неелов Н. Д. Воспоминания о польской войне 1831 г. Исторический вестник. 1882.
Т. IX.
Николай Михайлович великий князь. Генерал-адъютанты императора Александра I. СПб., 1913.
Отечественная война 1812 года. Энциклопедия. М., 2004.
Отзывы и мнения военачальников о Польской войне 1831 г. СПб., 1867.
Пестриков Н. С. История лейб-гвардии Московского (лейб-гвардии Литовского)
полка. Т. 1–2. СПб., 1903–1904.
Подгорная Н. И. Кавалеры Императорского Военного ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия I и II степеней (1769–1916). Рига, 1993.
Под стягом России: Сборник архивных документов. М., 1992.
Полевой Н. А. Русские полководцы, или Жизнь и подвиги российских полководцев со времен императора Петра Великого до царствования императора Николая I. СПб., 1845.
Политковский В. Г. Поход и путевые записки, веденные во время польской кампании 1831 г. СПб., 1832.
Полководцы, военачальники и военные деятели России в «Военной энциклопедии»
Сытина. СПб., 1997.
Последняя война с Турцией, заключающая в себе кампанию 1828 и 1829 гг. в Европейской и Азиатской Турции и на Кавказе. Ч. 1–2. СПб., 1830.
Потто В. А. Кавказская война в отдельных очерках, эпизодах, легендах и биографиях. СПб., 1885–1887. Т. 2. Вып. 1–4. Тифлис.
Поход русской армии против Наполеона в 1813 г. и освобождение Германии.
Сборник документов. М., 1964.
Пузыревский А. К. Польско-русская война 1831 г. Т. 1–2. СПб., 1890.
Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Т. 7. М., 1958.
Пущин П. С. Дневник Павла Пущина. Л., 1987.
Россия под надзором. Отчеты III отделения 1827–1869. М., 2006.
Сен-Сир Г. Записки генерала Сен-Сира о войнах во время Директории, Консульства и Империи. Т. 3. СПб., 1838.
Сироткин В. Г. Наполеон и Александр I. Дипломатия и разведка Наполеона
и Александра I в 1801–1812 гг. М., 2003.
Словарь русских генералов, участников боевых действий против армии Наполео­
на Бонапарта в 1812–1815 гг. // Русский архив. М., 1996. Т. 7.
Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. Т. Х. СПб., 1895.
Столетие Военного министерства. 1802–1902. Т. III. Отд. V. Военные министры
и главноуправляющие военной частью в России с 1701 по 1910 год. СПб., 1911.
Татищев С. С. Внешняя политика Императора Николая Первого. СПб., 1841.

281

Литература

Тарапыгин Ф. А. Известные русские военные деятели. Краткое их жизнеописание.
СПб., 1911.
Уманец Ф. М. Проконсул Кавказа. СПб., 1912.
Фельдмаршал граф И. И. Дибич-Забалканский в его воспоминаниях // Русская
старина, 1881. Т. 69, 70.
Фиске Б.А. Искусство ведения войны. Эволюция тактики и стратегии. М., 2013.
Французы в России. 1812 г. По воспоминаниям современников-иностранцев. М.,
1912.
Фрили Дж. Тайны османского двора. Частная жизнь султанов. М., 2004.
Харкевич В. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников.
Вып. III: Корпус Витгенштейна. Вильна, 1904.
Шеремет В. И. У врат Царьграда: кампания 1829 г. и Адрианопольский мир // Военно-исторический журнал. 2000. № 2.
Шильдер Н. К. Адрианопольский мир 1829 г. Из переписки графа Дибича. СПб.,
1879.
Шишов А. В. «Балканский узел» в судьбе России. Связь времен. М., 2011.
Шишов А. В. Дибич-Забалканский Иоганн Карл Фридрих Антон // Имена русских
побед. М., 2014.
Шишов А. В. Орден Святого Георгия. «За службу и храбрость». Все о самой почетной награде Российской империи. М., 2013.
Шишов А. В. Русские генерал-фельдмаршалы Дибич-Забалканский, ПаскевичЭриванский. М., 2001.
Шишов А. В. 100 великих военачальников. Любое издание.
Шишов А. В. Фельдмаршалы России. М., 2007.
Шпаро О. Б. Освобождение Греции и Россия. М., 1965.
Щербатов А. П. Генерал-фельдмаршал князь Паскевич: его жизнь и деятельность.
Т. 1–7. СПб., 1888–1904.
Юзефович Т. Договоры России с Востоком, политические и торговые. СПб., 1869.

Приложения
Статут
Военного ордена
Святого Великомученика и Победоносца Георгия,
учрежденного императрицей Екатериной II
26 ноября 1769 года
Божиею поспешествующею милостию Мы, Екатерина Вторая, Императрица и Самодержица Всероссийская и прочая, и прочая, и прочая.
Как Российския Империи слава наипаче распространилась и возвысилась верностию, храбростию и благоразумным поведением воинского
чина, то из особливой Нашей Императорской милости к служащим в войсках Наших, в отмену и награждение им за оказанную от них во многих
случаях Нам и Предкам Нашим ревность и службу, также и для поощрения их в военном искусстве, восхотели Мы учредить новый военный орден
и снабдить оный всеми теми преимуществами, кои споспешествовать
будут сему Нашему предприятию, что Мы сим и учреждаем, принимая на
Себя и Преемников Наших сего ордена гроссмейстерство, и жалуем сему
ордену на всегдашние времена нижеследующие статьи, преимущества
и выгоды:
1. Сей орден должен почитаться учрежденным с 1769 года, месяца
ноября с 26 числа, в который день Мы знаки оного на Себя возложа,
пожаловали чрез долгое время с отличностию Нам и Отечеству служащих,
и впредь ежегодно сей день празднован будет, как при Дворе Нашем, так
и во всех местах, где случится кавалер большого креста.
2. Именоваться будет орден сей: Военным Святого Великомученика
и Победоносца Георгия орденом; оным же от Нас пожалованные называться будут кавалерами Святого Георгия. Знак сего ордена получающим
оный да пребудет пред светом доказательством милостивого Нашего
благоволения за службу и доброе их поведение на все времена.
3. Ни высокая порода, ни полученные пред неприятелем раны не дают
права быть пожалованным сим орденом, но дается оный тем, кои не только должность свою исправляли во всем по присяге, чести и долгу своему,
но сверх того отличили еще себя особливым каким мужественным поступком, или подали мудрые и для Нашей воинской службы полезные советы.
4. В числе могущих получить сей орден суть все те, кои в сухопутных
и морских войсках Наших добропорядочно и действительно штаб и оберофицерами службу исправляют, а из генералитета те, кои в войске дей-

283

Приложения

ствительно служа, противу неприятеля отменную храбрость или военное
отличное искусство показали.
5. Но как не всегда всякому верному сыну Отечества такие открываются случи, где его ревность и храбрость блистать может, то разсудили
Мы за благо не исключать из сего милостивого установления и тех, кои
в полевой службе двадцать пять лет от обер-офицерства, а в морской
осьмнадцать кампаний офицерами служили.
6. Точного числа кавалерам сего воинского ордена не определяем, ибо
в оный принимано будет столько, сколько достойными себя окажут.
а. Первый класс большого креста. Сим носить ленту чрез правое плечо, на камзоле, и звезду на кафтане, на левой стороне.
б. Второй класс носит звезду на кафтане, на левой стороне, и большой
крест на шее.
в. Третий класс носит малый крест на шее.
г. Четвертый класс носит малый крест в петлице, на кафтане.
Сей орден никогда не снимать, ибо заслугами оный приобретается.
7. Знаки сего Военного ордена следующие:
Звезда четвероугольная, золотая, посреди которой в черном обруче
желтое или золотое поле, а на оном изображено вензелом имя Св. Георгия, а в черном обруче золотыми литерами и надпись: за службу и храб­
рость.
Крест большой, золотой, с белою с обе стороны финифтью, по краям
с золотою каймою, в средине которого изображен царства Московского
герб на финифти ж, то есть в красном поле, Св. Георгий, серебряными
латами вооруженный, с золотою сверх оных висящею епанчею, имеющий
на главе златую диадиму, сидящий на коне серебряном, на котором седло
и сбруя золотая, черного змия в подошве щита золотым копьем поражающий; на задней стороне в средине, в белом поле, вензелевое сего Св. Геор­
гия имя.
Лента шелковая, о трех черных и двух желтых полосах.
Крест для кавалеров третьего и четвертого классов во всем подобен
большому, кроме того, что несколько меньше; равномерно ж и лента
с такими ж полосами, только поуже первой.
8. Особливыя заслуги нашего Генералитета и прочих офицеров, имея
в Нашей памяти, восхотели Мы оных не только сими знаками для оказания чести пожаловать, но еще к сему присовокупляем старшим офицерам
каждого класса ежегодные пенсии, а именно:
Первоклассным по семи сот рублей, второго класса по четыреста
рублей, третьего класса по двести рублей, четвертого класса по сту рублей.
На каждый класс от Нас определено: на первый восемь тысяч четыреста, а на прочие по десяти тысяч рублей, что учинит на все классы
тридцать восемь тысяч четыреста рублей.

284

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Суммы же одного класса никогда не смешивать с суммою другого
класса.
Сии пенсии каждый кавалер по смерть свою получать будет, хотя бы
кто из них и особливое жалованье имел.
И сию сумму для раздачи ежегодно в Военную коллегию отпускать
повелеваем, вместе с определенною от Нас ниже сего для секретаря сего
ордена и на прочие по ордену расходы, всего по сороку тысяч рублей.
Ежели кавалеров случится столько, что определяемой на пенсии
суммы некоторым из них, сирочь младшим, не достанет, то кавалеры
младшие будут сии пенсии получать только тогда, когда вакансия в числе
пенсионеров сделается, и вступают к получению пенсии по старшинству
принятия их в каалеры, не смешивая класса с классом, но каждый класс
особо. Ежели кто, например, получит знак третьего класса, не имея знак
четвертого, тот на вакансию своего класса вступит, а до пенсионной вакансии четвертого класса ему дела нет.
9. Каждый кавалер первых двух классов имеет при Дворе Нашем и во
всех публичных местах и торжествах вход с генерал-майорами; двух же
последних классов кавалеры имеют вход в вышеписанных местах и случаях с полковниками.
10. Двум Нашим коллегиям, то есть Сухопутной и Морской, повелеваем, по окончании военной кампании, представлять нам роспись тех
военнослужащих, кои во время кампании отличились, по предписанию
третьей и четвертой статьи сего учреждения, прописав в оной каждого
поведения и дела. И для того оным коллегиям наперед непременно должно сделать сии три необходимо нужные вещи:
1) Подробное описание храброго подвига, подающего причину ко
внесению того воина в роспись.
2) Собрание достаточных доказательств к учреждению сего описания.
3) Рассмотрение, нет ли недостатка в доказательствах.
Которые же по двадцатипятилетней службе от вступления в оберофицерский действительный чин и должность к получению сего ордена
надежду имеют, в силу пятой статьи сего учреждения, тем присылать по
командам прошения, с засвидетельствованием всех тех штаб-офицеров
и генералов, у кого они в команде, что показуемое в челобитной истинно,
что просящий доброго поведения, что двадцать пять лет в службе от оберофицерского чина состоит, и во всю свою службу не бывал в таких погрешениях, за которые разжалован был чином.
11. Хотя и неудобно вступать в подробное описание многочисленных
воинских подвигов, при разных в войне случаях и различными образы
бываемых, однако не меньше нужно положить некоторые правила, по
коим бы отменные действия от обыкновенных отличены были: чего для
Мы Военным Нашим коллегиям некоторые примерные подвиги здесь

285

Приложения

предписать за благо рассудили, дабы они на сем основании рассуждения
свои постановляли.
Достоин быть написан в подносимой Нам росписи офицер тот, который, ободрив своим примером подчиненных своих и предводительствуя
ими, возьмет, наконец, корабль, батарею или другое какое занятое неприятелем место.
Если кто в укрепленном месте выдержал осаду и не сдался, или с отменною храбростию защищал и вылазки делал, храбро и разумно предводительствовал, и чрез то победу одержал, или способы подавал к приобретению оной.
Ежели кто себя представит и возьмется за опасное предприятие, которое ему совершить удастся.
Ежели кто людей своих паки соединит.
Ежели кто был первый на приступе, или на неприятельской земле, при
высаживании людей из судов.
Но как дисциплина есть душа военной службы, того для не можно
здесь преминуть, чтоб не приметить, что во всех сих и других подобных
случаях оная постановляется быть совершенно сохраненною.
12. Естьли кто из военнослужащих Наших находиться будет при союзнических войсках, то считать его дела по вышеписанному же.
13. Орденский крест дозволяется употреблять кавалерам в гербах
и печатях.
14. Оставшиеся после умерших орденские знаки наследникам, или
кому оные по смерти кавалеров в руки достанутся, отданы или присланы
быть должны в Нашу Военную коллегию, где и списки кавалеров держаться будут.
15. Також Всемилостивейшее постановляем, чтоб по смерти каждого
женатого кавалера, получающего пенсию, еще один год вдова умершего
пользовалася его пенсиею.
16. Всякий класс сего ордена считает своих кавалеров старшинство
со дня пожалования, на которого кавалера наперед орден надет, естьли
в один день два или больше получить оный удостоятся.
17. В несчастливом случае, чего Мы, однако, не надеемся, если кто из
кавалеров в такие попадет погрешности, которые чести офицерской противны, или естьли противу неприятеля торопливым окажется, либо и самым робким, такового, по донесении Нам, и на предварительном военном
суде по ясном изобличении, из ордена исключаем, и знаки ордена от него
отобрать повелеваем.
18. В казначеи и секретари сего ордена повелеваем избирать из отставных от службы кавалеров заслуженного человека, которому и быть
при Военной коллегии, и как положенную на пенсию сумму принимать,
так и кавалерам пенсии доставлять, и иметь книгу шнуровую за скрепою

286

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

членов коллегии, которому жалованья производить по четыреста рублей
в год; на прочие же по ордену расходы определяем по тысяче по двести
рублей в год. И так всей суммы на пенсионы и на расходы по сороку тысяч
рублей.
19. Не дозволяется никому из кавалеров орденские знаки украшать
каменьем.
20. В заключение повелеваем сии статьи во всей силе усерднейшим
образом без малейшей отмены наблюдать и каждому кавалеру оный экземпляр вручать, дабы все и каждый ведали о самом Всемилостивейшем
Нашем учреждении ордена и данных кавалерам оного преимуществах. Во
утверждение чего Мы сие Нашею рукою подписали и государственную
Нашу печать приложить повелели. Дано в Санкт-Петербурге, от Рождества Христова тысяща седмь сот шестьдесят девятого года, месяца ноября,
двадесять третьего дня, государствования Нашего в осьмое лето.
На подлинном собственною Ея Императорского Величества рукою
написано:
Екатерина.

Всеподданнейший доклад
начальника Главного штаба И. И. Дибича цесаревичу
Константину
Павловичу и великому князю Николаю Павловичу
о раскрытии
заговора тайных обществ в армии
Получен в Санкт-Петербурге 12 декабря 1825 года
Шильдер Н. К. Николай I. Его жизнь и царствование: иллюстрированная история.
«…В прошедшее лето 3-го Бугского уланского полка унтер-офицер
Шервуд в письме, на высочайшее имя и в собственные руки писанном,
объявил, что он имеет открыть важный секрет. Будучи по высочайшему
повелению, по распоряжению графа Аракчеева, привезен в С.‑Петербург
в конце июля сего года, показал, что он узнал случайно, что в некоторых
полках Первой и Второй армий существует секретное общество, которое
от времени до времени увеличивается, и что оно имеет особенные связи
в 4-м резервном кавалерийском корпусе, и что он уверен, что служащий
в конно-егерском полку прапорщик Вадковский (выписанный за дерзкий
разговор из Кавалергардского полка) есть один из главнейших членов.
По знакомству его с принадлежащими, по мнению его, к тому же обществу, живущими в Харькове, графами Яковом и Андреем Булгари, он
надеялся быть введенным в сие общество и открыть секреты и членов
оного.
Положено было дать ему отпуск на год, будто бы за то, что он привезен был в С.‑Петербург по подозрению по делу поручика Сивиниса,
в которое замешан был также граф Булгари, и что он себе выпросил
в вознаграждение годовой отпуск, когда сие подозрение найдено было
неосновательным. Он обещал уведомить графа Аракчеева, коль скоро
найдет возможность к большему открытию, с тем, чтобы тогда был прислан
надежный чиновник с полномочием для пособия ему.
От 20-го сентября писал он письмо к графу Аракчееву из Карачева,
в коем объясняет, что по приезде в Харьков был у графа Якова Булгари,
у коего застал и племянника его, графа Андрея, что он объявил им о взятии его по подозрению по делу Сивиниса, что граф Яков Булгари жаловался, что он по тому же делу не имеет ответа на три просьбы, на высочайшее имя поданные, но что на вопрос его, Шервуда, об обществе отозвался граф Булгари незнанием; напротив того, когда сей вышел из
комнаты, то племянник его, граф Андрей Булгари, спрашивал его, как
идут дела сего общества, объявил ему, что он знает чрез графа Николая

288

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Булгари, служащего в лейб-кирасирском его величества полку поручиком,
что прапорщик Вадковский в сем обществе.
Шервуд поехал прямо к Вадковскому в Курск. 9-го сентября, в полночь,
нашел его спящим в своей квартире, но разбудив, объявил о случившемся
с ним, и что он выпросил себе годовой отпуск единственно, чтобы действовать в пользу известного ему общества. Вадковский вскочил с пастели,
обнимал его и спросил, сколько он имеет членов. На сие объявил ему
Шервуд: два генерала и 47 штаб- и обер-офицеров. Вадковский обрадовался сей лжи, просил при вторичном приезде в Курск привести список,
каких именно они полков и сколько именно принято по поселению; считая
сие весьма важным, хвастал, что предприятие их идет сверх чаяния хорошо, что из корпуса генерал-адъютанта Бороздина есть две значительные
особы и довольное число прочих, принадлежащих их обществу, и что он
почитает только труднейшим в их предприятии истребить вдруг всю августейшую фамилию, что, впрочем, надеется также в сем на содействие
поляков столько же хорошо, как собственно на своих.
Шервуд после всех сих ужасных объяснений Вадковского, человека,
которого он прежде вовсе не знал, обещался ему доставить список, который Вадковский вместе со своим хотел в половине ноября доставить через
поручика графа Николая Булгари в С.‑Петербург. Посему просил Шервуд,
в вышеупомянутом письме к графу Аракчееву, послать к нему в половине
ноября надежного чиновника в Харьков, который после объяснения с ним
мог бы перехватить Булгари с бумагами. Его величество, вручив мне сие
письмо по дороге в Новочеркасск, изволил выбрать для сего назначения
лейб-гвардии казачьего полка полковника Николаева с тем, чтобы ни ему,
ни кому другому не объявить до возвращения из Крыма.
Между тем приехал, по высочайшему соизволению в Таганрог, 18-го
октября, генерал-лейтенант Витт и объявил, что существует такое общество, которое значительно увеличилось в обеих армиях и старалось, но
тщетно, с помощью генерал-майора Михаила Орлова и сыновей генерала
Раевского заразить и Черноморскй флот, что бывают часто подобные
собрания в фамилии Давыдовых, кои все заражены сим духом, и что из
числа деятельнейших членов объявлены ему гвардейского Генерального
штаба капитан Муравьев, гвардейский офицер Бестужев, служивший
прежде на флоте, некто Рылеев (вероятно, секундант покойного поручика Чернова на дуэли с флигель-адъютантом Новосильцевым), что 18-я
пехотная дивизия в особенности заражена сим духом, и что в оной играет главную роль командир Вятского пехотного полка полковник Пестель,
что адъютанты графа Витгенштейна Крюков и генерал-лейтенанта Рудзевича Шишков — ​также члены, и что, наконец, один из главных членов — ​
подпоручик квартирмейстерской части Лихарев, который недавно женился на дочери сенатора Бороздина.

289

Приложения

Все сии известия даны графу Витту одним членом, и недовольной еще
основательности оных надеялся он получить вернейшие на киевских
контрактах, ибо давал им надежду склониться на их сторону по неприятностям, имевшимся между ним, Виттом, и графом Аракчеевым. Граф
Витт при сем прибавил, что он надеется, что можно получить также сведение от гвардейского генерального штаба штабс-капитана Корниловича,
принадлежащего сему обществу, но раскаявшегося, увидя бездну ужасную,
в которую оно может ввести; равномерно доставил граф Витт письмо от
неизвестного, который, объявляя об обществе и огромности оного, остерегает его о личной опасности тем, что заговорщики хотели его сделать
одной из первейших жертв замыслов своих.
Его императорское величество приказал графу Витту продолжить
открытия свои и изволил отправиться в Крым; радостный прием всех
чинов 20-й пехотной дивизии, совершенно по духу, издревле свойственному российскому воинству, и уверения генерал-лейтенанта Рудзевича
в таковом же духе вверенных ему войск, хотя и успокоили его величество
насчет общего распространения подобного зла, но тем не менее приказал
мне еще 10-го ноября отправить полковника Николаева по прежнему
предположению в Харьков, дабы он, по указанию унтер-офицера Шерведа, схватил вышеупомянутые бумаги, посланные прапорщиком Вадковским через поручика графа Николая Булгари в С.‑Петербург, принимая
при том в соображение советы и объяснения Шервуда с должной осторожностью.
15-го ноября полковник Николаев увидел в предназначенном в письме Шервуда трактире сего унтер-офицера и, призвав его к себе, получил
от него объяснение, которое Шервуд повторил письменно ко мне, и главное содержание коего следующее: после некоторого пребывания Шервуда в Орле и окружности до 26-го октября (он не объясняет — ​с какого
числа), во время которого хотя и был два раза у генерал-адъютанта Бороздина, но, как он говорит, по краткости времени, ничего касающегося
до общества открыть не мог, поехал он, Шервуд, в Курск, где застал
прапорщика Вадковского, возвратившегося от поездки к ротмистру
Кавалергардского полка графу Захару Чернышеву, в 80-ти верстах от
Курска.
Вадковский принял его с восхищением, рассказал ему об успехе их
дела, что он получил из С.‑ Петербурга известие, что 10 офицеров гвардии
приняты в их общество. Он жаловался на ветреность поручика графа
Николая Булгари, который с графами Спиро и Андреем Булгари поехал
в Одессу, и через то промедлил с доставлением списка в С.‑ Петербург
и особливо с требованием от главных членов общества заведения секретной типографии для напечатания сочинений в их духе и присылки трех
экземпляров их конституции, из коих один хотел дать Шервуду.

290

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Шервуд предлагал себя для посылки в С.‑Петербург, но Вадковский
отклонил сие, сказав, что поручик граф Булгари уже на сие определен
и имеет для сего подорожную на всю империю. Шервуд дал ему список
мнимых членов, завербованных им будто в поселении, и разные замечания
о способностях их. Вадковский спрятал оный в скрипичный футляр, где
еще хранятся другие бумаги, с тем что человек Вадковского может их
сжечь, когда предстанет в том надобность.
Дивизионный начальник 1-й конно-егерской дивизии, генерал-майор
Засс, оставил Вадковского в Курске в караульных эскадронах еще в другую очередь. Шервуд был у него в гостях в карауле, куда приходил Северского конно-егерского полка майор Гофман, от которого Шервуд
услышал весьма неприличные разговоры насчет правительства. Шервуд
писал из Курска к графу Андрею Булгари, чтобы поручик граф Николай
Булгари воротился скорее. Сие письмо повезет в Одессу ротмистр кавалергардский граф Чернышев, который ожидает из главной квартиры 1-й
армии отпуск, будучи предварительно отпущен в Курск.
Вадковский рассказал Шервуду следующее. В обществе состоят: Кавалергардского полка ротмистр Захар Чернышев, действующее лицо
в С.‑ Петербурге, того же полка Свистунов (вероятно, корнет, выпущенный из камер-пажей); лейб-гвардии Конного полка офицер Бураков,
недавно женившийся на фрейлине Ушаковой, принят в общество Вадковским, равно как юнкер Скарятин, приехавший из Киева (неизвестно какого полка), который объявил, что он недавно к сему приуготовлен был
своим учителем; граф Бобринский (Шервуду неизвестно, который) пожертвовал 10 тыс. рублей на заведение секретной типографии; полковник
Павел Пестель, бывший адъютант графа Витгенштейна (командир Вятского пехотного полка), ни Вадковскому, ни Шервуду неизвестно, где он
квартирует и каким именно полком он командует, почему Вадковский
просил Шервуда узнать вернее о сем, и Шервуд просил о том уведомления
от знакомого ему адъютанта генерал-лейтенанта Рудзевича, капитана
Шишкова, и состоящего по особым поручениям у генерал-адъютанта
Киселева, майора Пущина. Наконец, считает в числе членов генерал-интенданта Второй армии Юшневского.
Шервуд получил все сии известия от Вадковского, обещал заехать
к нему, когда поедет в Москву и С.‑Петербург в начале декабря.
В доказательство связей своих представил два собственноручных
письма Вадковского, которые по двусмысленности своей довольно ясно
доказывают непозволительные их связи. Шервуд полагал во время вторичного своего свидания с Вадковским, в начале декабря, уговорить
препоручить ему отвезти список членов, если не приедет Булгари.
По получении сих известий, по важности скорейшего открытия столь
ужасного зла, в особенности в нынешних обстоятельствах, коими, веро-

291

Приложения

ятно, зломыслящие желают воспользоваться для распространения этого,
я приказал полковнику Николаеву, если он в том надеется иметь успех,
отправиться с Шервудом или вслед за оным в Курск, под видом отпуска,
и, притворяясь, вступить через Шервуда в их общество, стараться выманить секреты Вадковского и лично удостовериться в оных. Буде же успех
в сем, смотря по обстоятельствам, или арестовать Вадковского и бумаги
его, и сообщников, буде есть таковые, или же меня заранее уведомить для
принятия должных мер.
Я получил рапорт полковника Николаева, что он отправился 20-го
ноября в Курск для исполнения сего.
В ожидании дальнейших известий, получил я 1-го декабря с прибывшими сюда, в Таганрог, адъютантом генерал-лейтенанта Рота, поручиком
гусарского Оранского полка графом Штейнбоком, от сего генерала рапорт
и письмо, писаное рукою начальника корпусного штаба генерал-майора
князя Горчакова, и при них письмо Вятского пехотного полка капитана
Майбороды на высочайшее имя.
Капитан Майборода говорит в письме сего, что, подозревая давно
полкового своего командира, полковника Пестеля, в незаконных связях
к нарушению общего спокойствия, дабы лучше о том узнать, поддавался
притворно и тем открыл, что в России существует уже более десяти лет
и все более увеличивается общество либералов, корень которого в России
и в некоторых прилегающих местах ему, Майбороде, известен. Сие общество даже знало предварительно, когда в начале сего года послан был
в Харьков генерал-майор Шеншин для захвата бумаг графа Булгари.
Он просит послать доверенную особу в квартиру роты его, Липовецкого повета, в село Балабановку, которой откроет он, где сохраняются
бумаги сего общества и приготовленные уже какие-то законы под именем
«Русской правды», сочинением коих занимаются генерал-интендант
Юшневский, полковник Пестель и в С.‑Петербурге гвардейского генерального штаба капитан Никита Муравьев. (Я при сем должен добавить,
что граф Витт мне сказал, что он имеет подозрение на генерал-интенданта Первой армии Пирогова.) Шервуд же и Майборода говорят о генералинтенданте Второй армии Юшневском и не упоминают о Пирогове.
В том же письме просит Майборода представиться лично государю
императору, с тем чтобы препоручено было доверенной особе привезти
его сюда. Он считает жизнь свою в опасности и посему, не решаясь открыться своему высшему начальству, просит перевода из Второй армии,
куда угодно будет. В случае же, что теперь увидит себе опасность, намерен спастись у генерал-лейтенанта Рота.
Генерал Рот в письме своем ко мне прибавляет, что Майборода, явившись к нему в Житомир, объявил ему еще лично при просьбе о доставлении открытого упомянутого письма, что общество, о котором он говорит,

292

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

было составлено под именем общества просвещения, что впоследствии
многие от него отклонились, между прочим, командиры полков: Украинского пехотного полковник Бурцов и Казанского пехотного полковник
Аврамов, а также квартирмейстерской части полковник Комаров, и что
они, верно, не отказались бы в открытии дальнейших сведений, особливо
Комаров (который находится ныне при 5-м пехотном корпусе и во временном отпуске).
Сверх всего объявил Майборода, что денщик полковника Пестеля
Савенко, ему совершенно преданный, знает много подробностей и где
важнейшие бумаги, кои хранятся частью в двух зеленых портфелях. Майборода уехал обратно в свой полк, и надеется, что скроет поездку свою
в Житомир.
По важности сих показаний и согласности их с трех разных мест
и в разные времена, казалось необходимым приступить к решительным
мерам; по отсутствию Вашего Императорского Величества, я полагаю,
буде не получу другого приказания на завтрашний день, в который я ожидаю фельдъегеря из С.‑Петербурга, отправить генерал-адъютанта Чернышева прямо в Тульчин, где он, откроясь одному главнокомандующему,
приступит к должным мерам для ареста полковника Пестеля и показанных бумаг.
Я уведомляю равно главнокомандующего Первой армии о принятых
против прапорщика Вадковского мерах, и что они казались тем необходимыми, что по получении известия сие зло распространено не только во
Второй армии, но и в Первой, особливо по 4-му резервному кавалерийскому корпусу.
Что же касается до чинов гвардейского корпуса, замешанных по показаниям, в сем докладе объясненными, то обстоятельство сие передаю
на благоусмотрение Вашего Императорского Величества…»

Ответное письмо
великого князя Николая Павловича
начальнику Главного штаба генерал-адъютанту
И. И. Дибичу
от 12 декабря 1825 года
«…Я открыл пакеты и в вашем докладе видел дело ужасное, но которое меня не страшит, ибо я на все готов.
Обязанность моя — ​не теряя ни минуты, приступить к делу, для общего блага касающегося, а потому и приступлю к назначению мер, мною
принятых. В секрете — ​генерал Милорадович, как военный генерал-губернатор и который все здесь делает; князь Голицын, потому что он заведует почтами и пользовался доверием покойного государя; генерал
Бенкендорф, как человек надежный и посредник по делам военным и граж­
данским, быв военным губернатором и командуя полками, в коих, полагать
должно, может быть зараза.
Третьего дня видел в первый раз графа Аракчеева. Он мне в разговоре упомянул об этом деле, не зная, на чем оно остановилось, и говоря мне
об оном, потому что полагает его весьма важным. Я тогда же сообщил об
этом генералу Милорадовичу, который хотел видеться с графом Аракчеевым, но как граф принял за правило никого у себя и нигде не видеть,
даже и по службе, то и не пустил к себе Милорадовича, хотя он и велел
сказать, что он от меня послан к графу. Это было вчера.
Получив ваши бумаги, я тотчас уведомил о том графа Милорадовича
и условился с ним и Голицыным обратить непременно бдительное внимание на некоторых лиц, здесь находящихся. Выслать навстречу Булгари
и Чернышеву фельдъегерей для взятия их под арест за городом и сюда
доставить в крепость. Генерала Милорадовича адъютант, граф Монтейфель, поедет сегодня же на Житомир, в село Балабановку, Липовецкого
повета, для доставления сюда капитана Майбороды. Так как штабс-капитан Муравьев уже уехал в отпуск в Орел на четыре месяца, то для
ареста его на дороге, где встретится, посылается фельдъегерь к князю
Голицыну в Москву.
Теперь нужным считаю ждать известий: 1) от Чернышева, 2) от вас,
ибо Фредерикс говорил мне, что полковник Николаев ехал к вам обратно.
Это одно может определить дальнейшие меры. Если Шервуд сюда будет,
мы возьмем меры, чтоб его спрятать. Если Николаев не один к вам воротится, то нет сомнения, что вся шайка догадается об открытии вполне или
отчасти заговора, а потому тогда уже нечего медлить всех их забрать. Те,
которые здесь, то есть Борисов и Свистунов, оба дураки. За ними будут
смотреть. Про Корниловича я еще ничего не узнал.

294

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Как по всему делу видно, что в Одессе должно быть гнездо заговора,
ибо здесь в инспекторском депараменте известно, что Чернышев отпущен
на 28 дней в Курск и Одессу, то я считаю необходимым чтобы вы переговорили о сем с графом Воронцовым, дабы и там принять нужные меры.
Во всяком случае не оставьте меня в неизвестности о вашем на сей счет
распоряжении. Сейчас слышу, что Шишков, адъютант Рудзевича, здесь,
под предлогом просьбы в отставку. Я за ним тоже присмотрю.
Я считаю нужным, любезный Иван Иванович, чтобы вы, испросив
приказания государыни Елизаветы Алексеевны, дозволит ли она открыть
кабинет Его Императорского Величества, забрали, как можно скорее, все
бумаги, в нем хранящиеся, и доставили их ко мне как можно скорее с на­
дежным человеком.
Сами же, если присутствие ваше в Таганроге не необходимо, приезжайте сюда, где вы весьма мне нужны, и тогда вам нужно будет ехать на
Могилев на Днепре, чтоб условиться с генералом Сакен о многом, до сего
и до будущих обстоятельств касающемся, считаю, что вы там, может
статься, и прежде получите известия, что все здесь в порядке кончено,
или иначе я жив не останусь.
Да поможет вам Бог, к чести Отечества и нашей совести, все хорошо
привести к заключению…»

Н. К. Шильдер

Николай I
Его жизнь и царствование
Иллюстрированная история
…В то время, когда Москва готовилась к коронационным торжествам,
император Николай озабочен был новыми и совсем для него неожиданными происшествиями, случившимися на отдаленных окраинах империи:
получены были известия о вторжении персиян в наши пределы. По мере
получения тревожных донесений из Тифлиса, неудовольствие и недоверие государя против Ермолова возрастали, можно сказать, с каждым днем
и часом.
Впрочем, здесь следует заметить, что нерасположение императора
Николая к Ермолову началось уже прежде. Ранее было упомянуто, что
еще в день своего воцарения, 12-го декабря 1826 года, Николай Павлович
писал генерал-адъютанту барону Дибичу, что не будет спокоен, пока не
получит присяги Ермолова и кавказских войск, присовокупив роковые
для Алексея Петровича слова: «Я, виноват, ему менее всего верю».
Вообще в Петербурге были недовольны Ермоловым. «В военном кругу говорили, — ​пишет Е. П. Ковалевский, — ​что он распустил войска, что
в них нет порядка, знания службы, выправки, нет даже дисциплины, что
и одеты они не по форме и с виду не походят на солдат. В Министерстве
иностранных дел упрекали его в крайне жестоких мерах с персиянами,
а равно и с владетелями покоренных народов. Приписывали ему планы,
которых он никогда не имел. Наконец, упрекали его в том, что он не принял никаких мер на границах, не успел соединить разрозненных постов,
не усилил гарнизонов в приграничных крепостях».
Наконец дошло до того, что даже барону Дибичу пришлось защищать
Ермолова от возводимых на него напрасных подозрений. Тем не менее,
несмотря на защиту, оказанную Ермолову со стороны начальника Главного штаба, известные впечатления вызваны были там, где следует, и ко
всем действиям кавказского начальства начали относиться с предвзятой
критикой.
По мере того как запутывались дела в Грузии, император Николай
Павлович стал помышлять если не о замене Ермолова другим лицом, то,
по крайней мере, о необходимости иметь теперь на Кавказе человека,
которому он мог бы вполне доверять. Его мысли остановились на своем
бывшем отце-командире, генерал-адъютанте Паскевиче. «У меня не было
людей преданных, — ​признавался в 1851 году император Николай Ивану
Федоровичу Паскевичу, тогда уже ставшему фельдмаршалом и князем

296

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Варшавским. — ​Дела на Востоке требовали назначения человека твоего
ума, твоих военных способностей, твоей воли! Я остановился на тебе, само
Провидение мне указало на тебя».
Новое назначение, полученное генерал-адъютантом Паскевичем
в 1826 году, состоялось следующим образом.
В числе лиц, приглашенных по случаю коронации в Москву, находился также командир 1-го пехотного корпуса, генерал-адъютант, генераллейтенант Паскевич.
«За несколько дней до коронации получил я вечером записку от генерал-адъютанта Дибича, — ​пишет Паскевич в своих записках. — ​Он
уведомлял меня, что государь император приказал мне быть у него на
другой день и просил, если угодно, зайти предварительно к нему.
“Государь желает, — ​сказал мне Дибич, — ​чтобы вы ехали на Кавказ
командовать войсками”. При этом Дибич присовокупил, что и покойный
император Александр Павлович был недоволен Ермоловым и хотел отозвать и назначить на его место Рудзевича, ибо поступки Ермолова самоуправные. Войска распущены, в плохом состоянии, дисциплина потеряна,
воровство необыкновенное, люди несколько лет неудовлетворены и во
всем нуждаются, материальная часть в запустении и прочее, что, наконец,
он действительно не может там оставаться.
Я отвечал Дибичу: “Как я поеду на Кавказ и что буду делать, когда там
Ермолов? В чем могу помочь дурному положению дел, если там нет сил?
Да зная тамошний климат по примеру Молдавии и Валахии, где я был пять
лет, думаю, что его не выдержу”.
Мы говорили с Дибичем еще раз, на другой день рано утром, до представления моего государю. Я повторил ему, что, кроме болезни, я встречу другие важнейшие затруднения: я знаю Ермолова; он мне не даст и роты
в команду. Дибич отвечал, что будет дан приказ о назначении моем командовать под начальством Ермолова войсками в Грузии.
Являюсь к государю. Он принял меня в кабинете, наедине.
“Я знаю, — ​говорит мне его величество, — ​что ты не хочешь ехать на
Кавказ. Мне Дибич все рассказал. Но я тебя прошу, сделай это для меня”.
Когда повторил я те причины, о которых сказал Дибичу, и добавил
к тому, что я буду в подчинении у Ермолова и потому никакого распоряжения сделать и отвечать за исполнение его не могу, тогда государь начал
говорить так:
“Неужели я так несчастлив, что едва я коронуюсь, и даже персияне
уже взяли несколько наших провинций; неужели в России нет людей,
которые бы могли сохранить ее достоинство? Я тебя прошу, поезжай, для
меня и для России. Видишь ли ты, — ​около меня 40 генералов, и покаж
мне хоть одного, которому я мог бы доверить это поручение, на кого бы
я мог вполне положиться. Я знаю, ты любил моего брата, тень его лежит

297

Приложения

между нами; и он просит тебя ехать. Ты говоришь о затруднениях от
Ермолова. Все это правда, но я посылаю ему указы, чтобы он ничего без
совещания с тобою не предпринимал, никаких распоряжений военных
и по гражданской части не делал, а тебе дам особый указ о смене его
в случае беспорядков, или если бы он умышленно стал противодействовать
и не исполнял моих указов о том, чтобы действовать вместе с тобою”.
Указ этот его величество написал собственноручно и сам мне отдал.
Таким убеждениям не мог я противиться и принял предложение»…
…Ненормальное положение дел, созданное появлением в Тифлисе
генерал-адъютанта Паскевича, достигло в начале 1827 года своего апогея.
При воцарившемся тогда двоевластии дела не могли идти в должном
порядке, а к тому же среди этих неурядиц России предстояло еще вести
наступательную войну против Персии для окончательного обеспечения
переделов империи от вторжений вероломного соседа. Нельзя было далее
откладывать решения вопроса: кому оставаться на Кавказе — ​Ермолову
или Паскевичу. От их дальнейшей совместной деятельности «самая служба государя императора потерпит». Так выражался в то время Паскевич.
Ввиду этих обстоятельств император Николай повелел начальнику
Главного штаба, генерал-адъютанту барону Дибичу, отправиться в Тифлис. Во время его отсутствия графу П. А. Толстому поручено было заведовать делами Главного штаба. Вместе с тем 3-го февраля 1827 года граф
Чернышев назначен был товарищем начальника Главного штаба. Они
должны были вместе докладывать государю дела. По данной Дибичу
инструкции, он после совершенной уверенности в неспособности или
в «дурной воле Ермолова» имел право уволить его от управления краем
и от командования кавказскими войсками.
20-го февраля 1827 года барон Дибич прибыл в Тифлис и немедленно
приступил к допросам как Ермолова, так и Паскевича.
8 марта император Николай признал полезным прислать Дибичу
письменное предостережение против возможных с его стороны увлечений.
«Я надеюсь, — ​писал государь, — ​что вы не позволите себя обмануть
этому человеку, для которого ложь, как только она ему полезна, становится добродетелью и который ни во что ни ставит получаемые им повеления. Наконец, да поможет вам Бог и да внушит вам быть справедливым!»
Император Николай не напрасно предупреждал Дибича: произошло
нечто удивительное! Не скрывая нисколько от государя собранных им
разнообразных сведений о положении дел на Кавказе и образе действия
как Ермолова, так и Паскевича, барон Дибич начал незаметно склоняться в пользу оставления в Тифлисе Ермолова и отозвания Паскевича. Сила
ума Ермолова могла торжествовать победу: она начинала увлекать Дибича на совершенно иной путь, чем тот, который был намечен в Петербурге.

298

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

«Дибич, — ​писал Паскевич в сохранившемся отрывке его дневника, — ​
стал удивляться, как это я не сошелся с Ермоловым и дурно об нем отзываюсь. Я ему отвечал, что, все что я писал о Ермолове, во сто раз лучше
того, что он мне о нем в Москве говорил, но как бы то ни было, сказал
я, и кого бы из нас не считали в том виновным, я ни в коем случае с Ермоловым служить не могу и не буду».
Дибич писал государю 21-го февраля, на другой день после своего
приезда: «Паскевич с благодарностью уважил мои резоны, однако остался я непоколебим». «Резоны» Дибича клонились к тому, чтобы убедить
Паскевича оставаться «вернейшим помощником Ермолова», а Паскевич,
хотя и принял их с благодарностью, однако остался «непоколебимым»
в намерении не служить с Ермоловым. При этом, как пишет Дибич, Паскевич объяснил свое непоколебимое решение тем, что, по его убеждению,
«Ермолов фальшив и показывает неспособность как при военных действиях, так и при управлении войсками».
В последующих донесениях Дибич, высказывая различные поводы
к обвинению Ермолова, представлял вместе с тем и весьма веские соображения, клонившиеся к его оправданию.
Наконец, во всеподданнейшем письме от 28-го февраля Дибич
с крайней осторожностью старался внушить государю необходимость
оставить Ермолова на Кавказе, но опасаясь, что недоверие императора Николая к Ермолову может пересилить его доводы, предлагал заменить его графом Витгенштейном, а Паскевича выставлял, как еще не
подготовленного и вообще не способного для первостепенного места,
причем, конечно, принимая в соображение личные отношения государя к Паскевичу, он превозносил рыцарски благородные его чувства,
может быть, только, по его мнению, слишком пылкие для государственного деятеля.
Но внушения не привели Дибича к желаемой цели. 12-го марта император Николай сообщил Дибичу следующее решение, положившее конец
осадному положению, в котором находился Ермолов:
«…Зрело взвесив все и продолжая ожидать вашего второго курьера,
если он не доставит мне иных данных, чем те, которые вы уже дали мне
возможность предвидеть, я не усматриваю иного исхода, как поручить
вам воспользоваться полномочиями, предоставленными вам для смещения
Ермолова. Его преемником я предназначаю Паскевича, потому что из
ваших донесений я не усматриваю, чтобы он хоть в чем-либо нарушил
обязанности, налагаемые самой строжайшей дисциплиной. Опозорить
же этого человека отозванием его при подобных обстоятельствах было
бы несогласно с моей совестью…
Прежде всего, поставьте Паскевича на должную ногу и дайте ему
понять всю важность поста, на который я призываю его в данном случае,

299

Приложения

и внушите ему всю цену моего доверия. Он человек чести и мой прежний
начальник, он сумеет, я отвечаю за него, выполнить мои желания».
В том же письме император Николай сообщал еще, что он предназначил генерал-лейтенанта Сипягина для занятия места военного губернатора в Тифлисе.
Начальнику Главного штаба оставалось только сообщить Ермолову
высочайшее повеление об увольнении и о замене его генерал-адъютантом
Паскевичем.
Между тем генерал Ермолов, благодаря своей проницательности, уже
со своей стороны, ранее Дибича, верно оценил истинное положение дел.
«Старый лев не пожелал тянуть агонию своей власти на Кавказе». 3-го
марта Ермолов отправил в Петербург всеподданнейшее письмо, идущее
совершенно вразрез с инсинуациями, сделанными уже государю в пользу
проконсула Кавказа начальником Главного штаба.
«Не имея счастья заслужить доверенность Вашего Императорского
Величества, — ​писал Ермолов, — ​должен я чувствовать, сколько может
беспокоить Ваше Величество мысль, что при теперешних обстоятельствах
дело здешнего края поручено человеку, не имеющему ни довольно способностей, ни деятельности, ни доброй воли…
В сем положении, не видя возможности быть полезным для службы,
не смею, однако же, просить об увольнении меня от командования кавказским корпусом, ибо в теперешних обстоятельствах может это быть
приписано желанию уклониться от трудностей войны, которых я совсем
не почитаю непреодолимыми, но, устраняя все виды личных видов, всеподданнейше осмеливаюсь представить Вашему Императорскому Величеству меру сею, как согласную с пользою общею, которая всегда была
главной целью всех моих действий».
Это письмо, однако, не решило собою участи Ермолова; оно пришло
в С.‑Петербург, когда уже велено было Дибичу уволить проконсула…

В. А. Потто

Кавказская война
Т. 2
Ермолов в Персидской войне
(Паскевич и Дибич)
Летом 1826 года внезапно началась персидская война, и с тем вместе
звезда Ермолова склонилась к горизонту. У Ермолова, как у человека
замечательного и своеобразного, было всегда много врагов. Раз как-то
ему высказал это великий князь Константин Павлович, с которым он был
в дружеских отношениях. «Я считал их, когда их было много, но теперь
их набралось без счету, и я перестал о них думать», — ​ответил Ермолов.
«Ермолов был неуступчив и шероховат в сношениях с высшими сановниками, — ​говорил о нем один из современников его, — ​резко писал
и еще резче говорил им свои убеждения, шедшие нередко вразрез с петербургскими взглядами, а сарказмы его, на которые он не скупился,
задевали за живое многих сильных мира сего». «Только враг отечества
мог присоветовать такую меру!» — ​писал он, например, по одному случаю
в Петербург, как будто не зная виновника этой меры и метко попадая
в одно важное тогда лицо — ​меттерниховскую креатуру.
Но пока жив был император Александр, Ермолов был неуязвим, и враги его молчали. Государь, еще перед Отечественной войной пославший
сказать ему, что «отныне все назначения его будут зависеть прямо от
него» и что «он ни в ком не нуждается», имел к Ермолову неограниченное
доверие. Но переменилось царствование — ​и враги Ермолова подняли
голову. В молодом государе уже были задатки недоверия к нему, а тут
как раз случились такие обстоятельства, которыми интрига могла воспользоваться с тем, чтобы набросить тень и на личность Ермолова и на
его действия и намерения.
Известия о внезапной кончине императора Александра, присяга цесаревичу Константину, отречение его от трона и присяга новому государю — ​следовали так быстро одно за другим, что, может быть, и заставили Ермолова, никогда не чуждого осторожности, промедлить с присягой
императору Николаю несколько дней в ожидании подтвердительных
известий; полагают, что он даже посылал нарочного в Крым к Воронцову
узнать вернее о происшествиях. Но это промедление, находящее себе
оправдание, даже в смысле государственного благоразумия, сильные
враги Ермолова могли истолковать иначе, особенно ввиду последовавших
за восшествием на престол императора известных декабрьских событий.
Так или иначе, но положение Ермолова в высших петербургских
сферах круто изменилось, и над головой его стали собираться черные

301

Приложения

тучи. По словам того же современника, «стало распространяться мнение,
будто ермоловская слава, в которую до того верили, — ​только “славны
бубны за горами”, что в управлении его много произвола, что министерских предписаний он редко слушается и на составленные в Петербурге
проекты пишет резкие возражения, а что военные его подвиги — ​сущий
дым: с нестройной толпой полудиких горцев всегда можно справиться».
В доказательство же приводили, что он унимает и держит горцев
в страхе при помощи такого запущенного и плохо обученного войска, как
кавказские солдаты; говорили также, что он окружил себя преданными
ему людьми, как в гражданском, так и в военном управлении, которые
трубят про его славу и делают между тем большие злоупотребления.
По рукам ходила в Петербурге карикатура, изображающая кавказского солдата в изодранном мундире нараспашку, в синих холщовых
широких шароварах, заправленных в сапоги, в черкесской папахе на голове, с маленьким котелком сбоку и с травянкой вместо манерки. Карикатура эта была подослана Ермолову из Петербурга в конверте от неизвестного лица.
Есть много темного, неразъясненного в этих обстоятельствах, и неизвестно, насколько имели успеха и силы интриги против Ермолова у самого государя. Но полгода спустя, в марте 1827 года, император уже
выражает в письме к Дибичу надежду, что он «не позволит обольстить
себя этому человеку (Ермолову), для которого ложь составляет добродетель, если он может извлечь из нее пользу, и который пренебрегает
полученными приказаниями».
И этих одних слов, которые не объясняются ни донесениями Паскевича, ни письмами Дибича, совершенно достаточно, чтобы показать, как
глубоко интрига подкопала Ермолова в глазах государя. Положение его
становилось для проницательного глаза настолько непрочно, что летом
1826 года, еще до персидской войны, его близкий друг статс-секретарь
Кикин, приехавший лечиться на кавказские воды, предсказал ему близкое
падение. «Вы настращали меня вашими пророчествами, — ​писал ему
Ермолов год спустя, — ​вы предсказали мне удаление или справедливее
назвать, изгнание из службы».
При таких неблагоприятных для Ермолова обстоятельствах открылась
персидская война, и открылась внезапно, во время мирных переговоров
о границах, когда в Тегеране был чрезвычайный русский посол, и уже по
этому, казалось бы, не могла угрожать нашим пределам никакая опасность.
На первых порах война приняла стремительный и угрожающий характер
вторжения.
Девятнадцатого июля весь Тифлис как громом поражен был вестью,
что персияне уже в пределах Грузии, что малочисленные русские войска
отступают и эриванский хан предает мечу и огню все христианское насе-

302

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

ление. И эти вести не были особенно преувеличены. Между тем персияне
шли не со стороны только Эривани. В это же время сорокатысячная персидская армия, под личным начальством Аббас-Мирзы, вступила в Карабаг.
Ермолов дал приказание войскам отступить и сосредотачиваться
к Тифлису, но и это приказание уже не поспело вовремя: стоявший в Карабаге сорок второй егерский полк был отрезан и заперт в Шуше, один
батальон его, захваченный в Горюсах, истреблен и потерял орудия. Персияне обложили Шушу, заняли Елизаветполь и отделили часть своих сил
для возмущения мусульманских провинций; конные партии неприятеля
проникали в самую Иверию и предавались грабежу в семидесяти верстах
от Тифлиса. В Тифлисе началась паника.
Не ожидая внезапного нападения, по-азиатски, без объявления разрыва, Ермолов, однако, вопреки петербургским взглядам, давно уже
видел неизбежность войны с Персией. Еще при императоре Александре
он неоднократно писал в Петербург, что Персия воспользуется первым
случаем, чтобы попытаться возвратить от России мусульманские провинции, просил подкреплений и в этой переписке вооружил против себя
тогдашнего министра иностранных дел графа Нессельроде резкой критикой его взглядов на азиатские дела.
Император, упоенный мировой славой в стенах Парижа, был теперь
противником всякой войны, и Ермолов благодаря министерству получил
вместе с отказом в подкреплениях предписания сохранять мир с Персией,
хотя бы даже и ценою некоторых уступок. При новом царствовании
взгляды министерства получили еще большую устойчивость, и поведение
Ермолова по отношению к нему подверглось резкому осуждению; отсюда-то именно и выходили обвинения его в произволе, в неисполнении
министерских предписаний и в резкости возражений на петербургские
проекты.
Теперь, когда персидское вторжение, совершившееся так внезапно,
оправдало предвидения Ермолова, он, естественно, должен был вернуться к старым своим соображениям. Нет сомнения, что можно было открыто и прямо встретить врага с теми силами, какие у него были под рукою,
и рядом побед над нестройными персидскими полчищами рассеять надвигающуюся опасность, но эти победы достались другому, а он вновь
и вновь просил подкреплений.
В воззрениях Ермолова необходимо допустить роковую ошибку,
которая не могла не привести его к крупнейшим недоразумениям. Персидская армия, сильная только численностью, представлялась ему опасной, требующей для отпора сильного численностью же русского войска.
Поверенный в делах при персидском дворе, любимец Ермолова, Мазаревич, писал ему постоянно, что персидские войска сейчас уже не те, кото-

303

Приложения

рые так легко били Цицианов и Котляревский, что под влиянием Англии
они превратились в настоящие европейские войска, стройно двигавшиеся
и снабженные превосходной артиллерией; можно было ожидать, что
английские офицеры будут руководить действиями этих войск, и малочисленные русские батальоны, разбросанные на обширном пространстве,
рисковали бы очутиться в положении весьма непрочном и тяжком.
С другой стороны, край, в который вступили неприятельские войска,
тот край, где столько было еще враждебных нам элементов, где сам Ермолов испытал столько предательств и возмущений, не внушал ему доверия; можно было думать, что с появлением персиян одна за другой отстанут провинции — ​и борьба еще более усложниться.
Ермолов под влиянием преувеличенной осторожности, на которую,
без сомнения, имела влияние и шаткость его собственного положения, не
вышел, как бы следовало, сам навстречу неприятелю, а напротив, в своих
донесениях государю представил наступившие обстоятельства в виде
несоразмерно опасном. И скоро дела приняли такой оборот, что их легко
уже было повернуть против Ермолова.
Первые известия о персидском вторжении со стороны Эривани император получил в Москве, которая готовилась тогда к торжеству коронования. Известие это поразило его. Ермолов писал, что защищать обширные границы, не раздробляя войска и не подвергая их опасности,
решительно невозможно, что нужно внести войну в собственные земли
персиян, а для этого необходимо в скорейшем времени усиление Кавказского корпуса еще двумя пехотными дивизиями и, по крайней мере, шестью
казачьими полками.
Но император Николай, находясь еще под впечатлением, что дерзкое
вторжение есть только следствие своевольства сардаря, действовавшего
без воли своего правительства, смотрел на дело иначе. Да и свободных
войск под рукою не было.
«Ни положение политических дел, ни самое расквартирование русских
армий, — ​писал Ермолову начальник Главного штаба Дибич, — ​не позволяют в полной мере удовлетворить ваших требований и отделить к вам
столь значительные подкрепления».
В результате решено было послать на Кавказ только одну двадцатую
дивизию из Крыма и шесть казачьих полков из Донского войска. Но вместе с тем государь, ссылаясь на то, что собственно в Грузии и на границах
Эриванского ханства находится до пятнадцати тысяч войск, требовал,
чтобы Ермолов немедленно образовал из них действующий корпус и занял с ним Эриванское ханство, а в случае упорства персиян двигался бы
дальше — ​к Тавризу.
«Государь, — ​писал Ермолову Дибич, — ​не сомневается, чтобы под
предводительством вождя столь опытного, столь отличного и в столь

304

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

высокой степени имеющего доверенность своих подчиненных, как ваше
высокопревосходительство, этих войск было недостаточно для ниспровержения всех сил, которые персияне только могли бы противопоставить
вам».
В то же время в частном собственноручном письме, в котором соблюдены все признаки высочайшего доверия, быть может, тогда еще и не
совершенно пошатнувшегося, государь писал Ермолову:
«Ожидаю скорого извещения вашего, что нет уже сардаря и Эривань
с ее областями заняты вами. Вы и пятнадцать тысяч русских — ​для меня
достойный залог успеха…
За сим Бог с вами! Был бы Николай Павлович прежний человек, может
быть, явился бы к вам, у кого в команде первый раз извлек из ножен шпагу. Теперь мне остается только радоваться известиям о ваших подвигах
и награждать тех, которые привыкли под вашим начальством пожинать
лавры. Еще раз — ​Бог с вами!»
Но за первыми известиями пришли другие, нарисовавшие мрачную
картину начинавшейся войны. Не один эриванский хан, как полагали,
действовал с толпою своих буйных подданных, — ​сам наследник персидского престола, со значительной армией, вступил в Карабаг и обложил
Шушу. Ханства, занятые персиянами, были в возмущении, мелкие русские
отряды во многих местах истреблены, другие сидели в осаде.
Ермолов писал, что единственно возможный образ действий для него,
пока не подойдут подкрепления — ​только оборонительный, а блокада
Шуши ставит его в крайнее затруднение, так как освобождение ее требует раздробления сил, чрезвычайно опасного, могущего открыть персиянам
путь в Грузию, с другой же стороны, идти на помощь Шуше необходимо — ​иначе крепость погибнет от недостатка продовольствия.
В еще более мрачных красках обрисовывает он свое положение в отзыве к начальнику Главного штаба; он извещает его, что со взятием персиянами Балыкчайского поста дорога в татарские дистанции открыта,
что война, возбужденная религией и фанатизмом, вооружила против нас
всех мусульман, и нам не остается ничего, кроме Грузии.
Чтоб хоть сколь-нибудь отстранить от себя упрек за эти тяжкие обстоятельства, Ермолов в письме к государю ссылается на то, что печальные события, которые уже совершились, были им предвидены за несколько лет, что он писал о них покойному императору Александру, извещал
графа Нессельроде — ​и не был удостоен доверия только потому, что граф
Нессельроде был убежден в невозможности войны со стороны персиян.
Но государь, естественно, мог ответить ему, что «там, где ждались военные обстоятельства, нужно было к ним и приготовиться».
«С душевным прискорбием и, не скрою, с изумлением, — ​писал ему
государь, — ​читал я донесения ваши о тех неблагоразумных частных

305

Приложения

распоряжениях, по каким частицы российских войск подвергались не­
удачам и потерям от неприятеля, доселе ими всегда презираемого…
Русских превосходством сил одолевали, истребляли, но в плен не
брали. Сколько из бумаг понять могу, везде в частном исполнении видна
оплошность неимоверная, и никаких приготовлений к предвиденным
военным обстоятельствам».
Государь не видел, однако, причины изменять своих первоначальных
предначертаний и, считая Ермолова достаточно сильным, чтобы хотя бы
на время перейти в наступление, требовал от него быстрых и решительных
действий. «Они тем необходимее, — ​писал государь, — ​что после несчастного начала надо ободрить войска блестящим успехом».
Но судьба Ермолова была уже предрешена. Ввиду неудовлетворительных известий из Грузии у государя является мысль послать на Кавказ
Котляревского, но так как израненный страдалец не мог исполнить державной воли молодого императора, то выбор государя остановился тогда на Паскевиче.
«Для подробнейшего изъяснения вам моих намерений, — ​писал он
Ермолову, — ​посылаю к вам генерал-адъютанта Паскевича. Это мой
бывший начальник, пользующийся всей моей доверенностью, и он лично
может объяснить вам все, что по краткости времени и по безызвестности
не могу я вам приказать письменно. Я уверен, что вы употребите с удовольствием сего храброго генерала, лично вам известного, препоручив
ему командование войсками под главным начальством вашим».
Так является на Кавказ Паскевич.
Между тем в Грузии сами обстоятельства слагались так, что исправляли невольную ошибку Ермолова. Тифлис, взволнованный слухами об
угрожающей стране опасности, глухо протестовал против излишне осторожных действий Ермолова. Рассказывают, что приближенные главнокомандующего, преданные ему лица, предвидя исход его медлительности
и не будучи в состоянии сами подвинуть его к более энергичным действиям, упросили престарелую княгиню Бебутову (мать князя Василия
Осиповича) объяснить Ермолову ропот и боязнь тифлисского населения.
Княгиня была не изнеженная, робкая женщина мирной страны; туземная армянка, она видела в молодости разорение Тифлиса агой Мохаммед-ханом, на глазах ее совершилось много кровавых сцен при грузинских царях, когда лезгины рыскали по всей несчастной стране и, врываясь в самое предместье Тифлиса, Авлабар, резали жителей. И когда эта
женщина, освоившаяся с опасностями вечно тревожной жизни, с горечью
стала говорить Ермолову об ужасе, господствовавшем в Тифлисе и во
всей Грузии в ожидании тех же бедствий, каким уже подверглись немецкие колонии и армянские деревни, передала толки и ропот народа на его
нерешительность и никогда не бывалое прежде домоседство, Ермолов

306

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

понял необходимость действовать немедленно, не поджидая уже подкреп­
лений.
К этому времени как раз приехал из Пятигорска Мадатов. Ермолов
поручил ему передовой отряд, и князь Мадатов второго сентября под
Шамхором наголову разбил десятитысячный персидский корпус: русские
заняли Елизаветполь, персияне сняли блокаду Шуши. Шамхорская победа, по самому характеру персиян, была фактом, предрешавшим исход
войны; весы склонились на русскую сторону, и будущее обещало только
новые и новые победы.
Но время для Ермолова уже прошло безвозвратно. На сцене стоял
Паскевич — ​и вслед за Шамхором, тринадцатого сентября вся огромная
персидская армия была разбита под Елизаветполем кавказскими войсками, под начальством того же Паскевича. Это обстоятельство окончательно решило судьбу Ермолова. По справедливому выражению одного из
современников, «через Елизаветполь Россия лишилась в Ермолове фельд­
маршала с замечательными способностями».
Есть положительные свидетельства, что Паскевич обязан елизаветпольской победой исключительно настоянию ермоловских генералов.
Увидев перед собой тучу персидской конницы, он был смущен этой тяжелой надвигающейся массой неприятельских войск и хотел отступить, но
Мадатов и Вельяминов настоятельно доказали ему необходимость принять
сражение, и полная победа была результатом. Не будь тут Паскевича,
персияне одинаково были бы разбиты ермоловскими генералами, и новая
справедливая слава покрыла бы Ермолова. Теперь победные лавры лежали на голове Паскевича, открыв ему полную возможность повернуть дело
в ту сторону, в какую он хотел.
И в то время как совершились эти знаменательные события, давшие
войне такой счастливый исход, когда Ермолов сам грозно шел по возмутившимся ханствам, и как по мановению волшебного жезла перед
ним восстанавливались спокойствие и безопасность, между императором Николаем и Паскевичем шла деятельная переписка: Паскевич
набрасывал на Ермолова и на всю его деятельность на Кавказе черные
тени.
Паскевич прибыл в Тифлис, облеченный обширными полномочиями.
Едва ли справедливы известия, что государь дал ему право объявить Ермолову о его смещении и самому занять его место; здесь, вероятно, современники смешивают Паскевича и Дибича. Но не подлежит сомнению,
что государь был встревожен неудачами, говорил Паскевичу, что тот
встретит Ермолова, быть может, уже на Кавказской линии, и под влиянием этой тревоги дал Паскевичу обширные полномочия и право писать
обо всем непосредственно ему.
И Паскевич широко воспользовался этим правом.

307

Приложения

Облеченный конфиденциально чрезвычайной властью, он видел в Ермолове падающего соперника. Ермолов, со своей стороны, отлично понимал это и смотрел на Паскевича, как на случайного временщика, старавшегося возвыситься за его счет. И уже от седьмого сентября, немедленно по получении известия о Шамхорской победе, он писал Мадатову:
«Как хорошо случилось, что вы, любезный князь, сделали начало
совершенно в подтверждение донесения моего, что распорядил я наступательные действия прежде прибытия генерала Паскевича. Думали, что
мы перепугались и ничего не смели предпринять! …
Происшествие сие порадует столицу, а я ожидаю донесения о взятии
Елизаветполя, где, может быть, также случится попугать мошенников.
дай Бог!»…
Естественно, что отношения между Ермоловым и Паскевичем сразу
установились натянутые, а после елизаветпольской победы, в которой
неприятеля не «попугали» только, а разбили начисто, они окончательно
испортились. Паскевич мог теперь открыто поставить перед государем
вопрос о действиях Ермолова. Ермолов же, казалось, самими обстоятельствами обвинялся в бездействии и ошибках, как бы опровергнутых действиями Паскевича, и не мог ничего сказать против фактов.
Скоро обстоятельства еще более обострили дело. Паскевич, мало
знакомый со страной, но окрыленный успехом, стремился внести войну
в пределы Персии. Ермолов не признавал это возможным до прибытия
новых сил, и Паскевич прямо приписал все зависти Ермолова, желанию
помешать ему.
В то же время Паскевич сумел оскорбить и войска высокомерным
отношением хотя и боевого, но парадного генерала к честному трудовому кавказскому солдату. Накануне елизаветпольского боя он их учил
маршировке и построениям и, недовольный выправкой, говорил шамхорским победителям, что ему «стыдно показать их неприятелю». Воротившись из-под Елизаветполя в Тифлис, он занялся разводами и парадами,
в которых боевые, закаленные в походах и сражениях войска были с петербургской точки зрения далеко не сильны, — ​и довольными ими Паскевич не оставался.
Памятна старым кавказцам первая встреча Паскевича со знаменитым
Ширванским полком, с этим «десятым римским легионом», как называл
его Ермолов. Возвращавшийся в то время после многолетних походов по
горам Дагестана и лесам Чечни и Черкесии, полк вступил в Тифлис, как
вступал всегда и всюду, с музыкой и песнями. Веселые, бодрые, уверенные,
что получат похвалу, проходили ширванцы мимо дворца главнокомандующего, с балкона которого смотрел на них Паскевич.
Вглядевшись в одежду солдат, из которых многие вовсе не имели
панталон и были в лаптях или в азиатских чувяках — ​дело весьма обык-

308

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

новенное для тогдашних кавказцев, — ​Паскевич пришел в такое негодование, что прогнал полк долой со своих глаз, и ширванцы никак не
могли уяснить себе, что такое случилось. Уже готовился грозный приказ
по корпусу с объявлением строжайших взысканий полковому начальству.
К счастью, Ермолов в качестве главнокомандующего признал за самим
собою право отдать приказ и в самых сильных выражениях благодарил
Ширванский полк за оказанные им в боях чудеса храбрости и за твердость
в перенесении необычайных трудов и лишений, выпавших на его долю.
Вернувшись из похода, Паскевич не ограничился одними только военными делами, он почел себя вправе вмешиваться по всем частям управления и принялся разыскивать повсюду злоупотребления. При самом
внимательном изучении документов того времени и донесений самого
Паскевича невозможно найти даже намека на серьезное исследование им
кавказских обстоятельств, — ​он просто ловил слухи и сплетни, притом
от личностей, совершенно не заслуживающих доверия, и этим еще более
вооружал против себя всех. Неудивительно поэтому, что он писал государю: «Я одинок, совершенно одинок»… Но приписывал он свое одиночество интригам Ермолова.
Обо всех будто бы найденных им беспорядках и злоупотреблениях
он, нужно думать, сообщал государю в общих чертах и прежде, но в рапорте от одиннадцатого декабря он почел возможным уже создать против
Ермолова целый ряд обвинительных пунктов. Все они в сущности представляют, однако, только повторение того, в чем уже обвиняли Ермолова в Петербурге, — ​подтверждение тамошних слухов и толков о Кавказе,
появившихся в новое царствование.
Кавказские войска, по этому донесению, находились в совершенном
беспорядке: они представляются необученными, оборванными, грязными,
в ветхих, покрытых заплатами мундирах без пуговиц, в брюках разного
цвета (в Ширванском полку не было даже и таковых), с изорванными
ранцами, вместо портупей — ​веревочки…
«Выучки от них нельзя требовать, ибо они ничего не знают», — ​говорит Паскевич. Здесь он подвергает поверхностной критике установившийся десятилетиями и обусловленный вечной войной обычный порядок,
который остался на Кавказе и при нем и после него. Но, преувеличивая
перед государем значение его отрицательных сторон, он идет еще далее,
и даже боевые качества победоносных кавказских войск, покрывших под
Елизаветполем славою того же Паскевича, не внушают ему большого
доверия.
«Войска храбры, но не стойки… Сохрани Бог быть с такими войсками
в первый раз в деле», — ​пишет он государю. «В походе моем за Аракс, — ​
говорится в другом донесении, — ​ничего замечательного не случилось,

309

Приложения

я заметил только, что войска не привыкли драться в горах»… (Это — ​
ширванцы-то!?)
Сделав такую характеристику войск, Паскевич старается уронить
в глазах государя и признанную всеми высокую репутацию Ермолова,
и его военные дарования, и даже его политическую благонадежность.
«Кампания кончена — ​кампания испорчена!» — ​восклицает он в одном
из своих писем ему и бросает в противника своего резкое обвинение в том,
что он помешал ему продолжить войну до Тавриза из личных видов. «Не
доброе желание к общему благу я встречаю здесь на каждом шагу», — ​
говорит Паскевич.
Приготовление к новой кампании также возбуждает в нем большие
опасения, и главным образом опять со стороны медлительности того же
Ермолова. «Время уходит, — ​пишет Паскевич, — ​а с ним весьма опасное
для здоровья наших войск лето приближается. (Это одиннадцатого декабря-то!?). В другой раз он ядовито замечает: «Что можно было сделать
при Цицианове, того нельзя сделать при генерале Ермолове».
Вся политика Ермолова в ханствах, веденная, конечно, с высочайшего соизволения, служит новым поводом для Паскевича к тяжким обвинениям Ермолова, который выставляется жестоким угнетателем ханов,
возбудившим через то во всем мусульманском населении ненависть к русскому имени.
По этим донесениям выходило так, что Измаил-хан шекинский был
отравлен Ермоловым, что Мустафа бежал, опасаясь для себя той же самой
участи, и если Мехти-хан держался долее других, несмотря на оскорбления, наносимые ему Мадатовым, «о чем он сам говорил персидскому
шаху, — ​добавляет Паскевич, — ​то только благодаря подаркам, которые
он делал Мадатову землею и крестьянами. И несмотря на то, Мадатов
все-таки подсылал людей отравить его, а когда это не удалось, он приказал татарину выстрелить в Джафар-Кули-агу, и поступок этот был приписан хану, который вследствие того, опасаясь ссылки, бежал… Мадатов, — ​добавляет Паскевич — ​весьма легко мог поймать его, но, видно,
опасался улики, чтобы хан не вывел все их действия наружу».
Впрочем, не один Ермолов, вообще политика деятельных и сильных
кавказских главнокомандующих встречала в Паскевиче строгого порицателя и представлялась ему неуместной. «Честолюбие здешних начальников, — ​говорит он, — ​дорого стоило России. Честолюбие Цицианова,
который с большими ухищрениями приобрел под покровительство России
четыре провинции, стоило десятилетней войны. Честолюбие нынешнего
начальника произвело новую войну».
И в доказательство последнего Паскевич наивно приводит то, что
«персияне сие утверждают». «Аббас-Мирза, — ​говорит он, — ​к коему
я посылал предложение о размене пленных, тоже сие утверждает… Здесь

310

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

вообще согласны в том, что генерал Ермолов — ​причина войны разными
ухищрениями. Угурлу-хан елизаветпольский мне также это сказал и, обнадеженный в секрете, диктовал сие показание…»
Таким образом, свидетельства врагов России, ненавидевшие в лице
Ермолова силу и твердость русской политики, являются единственными
авторитетными доказательствами его виновности. И Паскевич вместе
с Амбургером, секретарем посольства, думает, что если бы предложены
были с нашей стороны какие-либо уступки (чего, конечно, не допускал
и в мыслях Ермолов), то и война не возгорелась бы.
Наконец, последние обвинения сосредоточены на личных отношениях Ермолова к Паскевичу. «С приезда моего в Тифлис, — ​пишет последний, — ​я заметил, что генерал Ермолов не будет ко мне расположен».
И после разъяснения мелочных фактов несвоевременного отправления
к нему адъютантов и тому подобное, он говорит: «К стыду русских я узнал от грузина, армянина-переводчика Корганова, который со страхом
объявил мне, что я окружен шпионами и интриганами, что князь Мадатов,
в то же самое время как делает мне уверение в дружбе, бранит меня,
окруженный всеми старшими чиновниками в лагере». Паскевич не мог не
знать, что Корганов ненавидел Ермолова и Мадатова по личным причинам
(Ермолов всегда называл его Ванькой-Каином), и тем не менее считает
нужным доверять его словам безусловно.
Раздражительный характер Паскевича заставлял его всюду видеть
себе недоброжелателей, и он писал Дибичу, что ему нельзя оставаться
с Ермоловым, «с самым злым и хитрым человеком, желающим даже в реляциях затмить его имя»… «Государь император, — ​писал он, — ​найдет
другого, который угодит Ермолову, а я не могу, он будет мешать всем
моим операциям, отчего все военные действия могут остановиться»…
И Паскевич просил доложить государю о своем желании быть вызванным в Петербург. Он предлагал, другими словами, выбирать между
ним, победителем под Елизаветполем, и Ермоловым, которого он так
чернил.
Но Паскевич и сам чувствовал полную возможность и естественность
заподозрить в его действиях и донесениях желание занять место Ермолова, и спешит заранее возразить на это. «Не думайте, — ​пишет он, — ​
чтобы я играл комедию: кто здесь останется, будет в весьма трудных
обстоятельствах»…
Доносы Паскевича не ограничились одним Ермоловым, а захватили
и его ближайших помощников. Удары их прежде всего обрушились на
Мадатова и Вельяминова, на тех самых лиц, которым Паскевич был обязан и самой победой под Елизаветполем.
«Более всего лживее, — ​писал он Дибичу своим неправильным языком, — ​и обманчивее его (Ермолова) генерал-лейтенант князь Мадатов…

311

Приложения

Генерал Вельяминов его поддерживает: они все друг друга поддерживают,
и ничего нет труднее, как узнать истину». Брошено было сомнение в самих
способностях Мадатова. «В распоряжениях своих он способностей не
имеет, а только храбрый гусар», — ​писал о нем Паскевич. Наконец, он
прямо обвинял его в незаконном захвате имения в ханствах, при содействии Ермолова, несмотря на то что имение это досталось тому с высочайшего соизволения императора Александра, засвидетельствованного
особым рескриптом. На Вельяминова возведено было обвинение в смерти казачьего офицера.
Эти тайные доносы стояли в прямом противоречии с его же открытым
поведением, и он опять спешит оговорить и это обстоятельство. «Прошу
ваше высокопревосходительство, — ​пишет он Дибичу, — ​не взять в другое,
что есть некоторые противоречия между моим поведением с некоторыми
людьми и что после я про них говорю, но это оттого, что я о них не знал
и после уже получил о них сведения»…
В письме от девятого февраля Паскевич доносит Дибичу, будто бы
Ермолов домогался «иметь от всего грузинского дворянства прошение
к императору, дабы его здесь, как хорошего начальника, оставить; они
в собрании отказали, но он, не удовольствовавшись этим отказом, велел
своим приближенным носить по домам подписку, надеясь, что общество
хотя вместе и отказали, но поодиночно сего не осмелятся сделать, ибо
всякий из них будет ему известен, но несмотря на все сие ему еще отказали. Негодование противу его велико!!!»
Было впоследствии мнение, что Паскевич будто бы искренне находил
в управлении Ермолова Кавказом беспорядочность и искренне писал
о враждебности к нему главнокомандующего, а что впоследствии он понял ошибочность своих воззрений и требований. Трудно, однако, допустить, чтобы опытный генерал не видел неизбежности, в тяжелое боевое
время, тех мелочных неисправностей, которые он раздувал в обстоятельства огромного значения; непонятно, зачем было бы ему тогда грязнить
Ермолова такими донесениями, как последнее.
К тому же вслед за отъездом Ермолова, одерживая свои знаменитые
победы, он уже не предъявлял к войскам тех требований, о которых теперь
сильно хлопотал, хотя войска эти оставались совершенно все в том же
положении. Но, расхваливая их в письмах к государю он нигде, даже
намеками, не говорит об ошибочности его первоначальных взглядов на
деятельность Ермолова. Как только Ермолов сошел со сцены, он перестал
существовать для Паскевича.
Но, так или иначе, жребий был брошен, и теперь все зависело от воли
государя.
Император Николай был смущен и встревожен доносами Паскевича,
в которых сквозило слишком пристрастное отношение к делу, и чтобы

312

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

приличным образом положить конец этой распре, столь неудобной в военное время, был послан на Кавказ Дибич. Государь поручил ему в случае
необходимости объявить Ермолову отставку и назначить на его место
Паскевича.
В собственноручном письме (от девятого марта) сильно предубежденный государь пишет Дибичу: «Да поможет вам Господь и да вразумит Он
вас, чтобы быть справедливым», — ​но эта справедливость как бы предрешается им самим не в пользу Ермолова непосредственно предшествующими словами: «Надеюсь, что вы не позволите обольстить себя этому
человеку, для которого ложь составляет добродетель, если он может
извлечь из нее пользу»…
Ермолов был, по-видимому, доволен вмешательством третьего лица.
Навстречу подъезжавшему Дибичу, в ответ на его письмо из Владикавказа, он выслал следующее короткое письмо от десятого февраля:
«Милостивый государь, барон Иван Иванович! В коротких словах дам
себя выразуметь: рад душевно, что вы едете сюда, и знаю, сколько облегчены будут мои действия. Имею честь быть и проч. Алексей Ермолов».
Дибич приехал в Тифлис двадцатого февраля 1827 года прямо в квартиру Ермолова, и отношения между ними обещали быть хорошими. Скоро пришлось Дибичу убедиться и в блестящих свойствах кавказских войск
ермоловской школы, по крайней мере, уезжая недолго спустя с Кавказа,
он говорил встретившемуся ему на линии генералу Сабанееву: «Я нашел
там войска одушевленные духом екатерининским и суворовским; с такими войсками Паскевичу одерживать победы будет не трудно». Но надеждам
и ожиданиям Ермолова сбыться было все-таки не суждено.
Некоторые из современников думали, что Дибич сам был не прочь
занять пост главнокомандующего Кавказским корпусом — ​этот пост, на
котором так «нетрудно было одерживать победы» благодаря войску,
подготовленному Ермоловым; и весь смысл и характер его донесений
может служить подтверждением этого. В них он не подтверждает совершенно донесений Паскевича.
Злоупотреблений он не нашел; по поводу доносов на жестокость Ермолова он пишет, напротив, что «строгость его имела, без сомнения, хорошее влияние на скорое покорение взбунтовавшихся»; упущения дисциплины он «нигде не заметил» и не мог ни в чем найти «упорства или нежелания Ермолова выполнять волю государя»; он говорит также, что «сколь
не значительны его (Ермолова) ошибки по военной части и вероятно большие упущения по гражданской, но, не менее того, имя его страшно для
горских народов», что «нынешнее время, мне кажется, столько же уважительно, как и десятилетнее сношение его с разными особами в Персии»…
Наконец, Дибич снимает с Ермолова и тяжкое оскорбительное обвинение хотя бы даже косвенного участия его в декабрьских событиях.

313

Приложения

Когда разговор коснулся этого предмета, Ермолов, по словам Дибича,
с полной откровенностью жаловался на свое несчастье, что некоторые
ошибки его молодых лет — ​никогда против правительства, но против
начальников, которые казались ему несправедливыми, а более всего врож­
денное ему снисходительное обращение с молодыми людьми, в которых
он замечал дарования, — ​дали повод к оскорбительному заключению, что
он может быть причастен подобным мыслям; что ему кажется, что самое
знание и лета его должны были бы защищать его от подозрений такого
рода, тем более что ни один из его окружающих в этом отдаленном краю
и даже ни один из корпуса не был замечен в политических замыслах:
Якубович, вовлеченный в заговор Волконским, в то же время удалился из
корпуса; Кюхельбекера — ​он выслал с Кавказа сам.
«Я удостоверился, — ​пишет в заключение Дибич, — ​что обвинение
генерала Ермолова в сем отношении есть совершенно неосновательное».
Но вместе с тем, отстраняя от Ермолова тени, наброшенные Паскевичем, он сгущает в нем другие. Он пишет государю, что Ермолов «признает себя виновным в том, что после елизаветпольского сражения не
решился идти к Тавризу», — ​вероятно, присоединяя слово «виновный»
к простому объяснению Ермолова, не считавшего при данных обстоятельствах, как тут же сказано, «выгодным переправиться через Аракс до
прибытия новых подкреплений, не усмирив прежде Ширвана».
Он объясняет медлительные действия, со слов Ермолова, «неточными
сведениями о силе и свойствах неприятеля» и «боязнью распространения
бунта в горских народах», — ​доводы, полные убедительности, — ​но придает всему этому характер «значительных упущений».
Любопытно, однако, что в другом письме он говорит о большом некомплекте кавказских войск и необходимости его пополнить, и тем не
менее все-таки находит возможным прямо обвинить Ермолова в нерешительности и в недостатке предприимчивости. Он категорически заявляет,
что «от генерала Ермолова нельзя ожидать блистательных действий».
Этот вопрос о самой способности Ермолова вести военные действия,
вопрос так поздно поставленный, постоянно привлекает к себе Дибича.
В ряде писем он говорит государю, что на вопросы генералу Ермолову:
«Не чувствует ли он себя менее противу прежнего способным? Уверен ли
он, что исполнит точно высочайшие предположения?» — ​тот отвечал, что
«чувствую себя еще при прежних своих силах и способности», но что
«мысль о неполном доверии к нему государя приводит его к нерешительности». Словом, выходило так, что хотя донесения Паскевича на Ермолова и несправедливы, но заменить Ермолова было бы лучше.
Дибич защитил и Мадатова с Вельяминовым, но защитил условно
и уклончиво. По объяснению его, «Вельяминов — ​человек с познаниями
и здравыми военными мыслями, но, кажется, по весьма холодному харак-

314

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

теру и систематическому образу суждений, более склонен к верным,
нежели блистательным действиям». В другом донесении он говорит,
впрочем, что «лишиться Вельяминова было бы жаль», вероятно, не желая
лишиться его совсем, если бы он, Дибич, сам был назначен на место Ермолова.
В отношениях к Паскевичу Дибич обнаруживает ту же нерешительную
уклончивость. Он говорит о «благородном, но чрезвычайно чувствительном и недоверчивом характере его»; отдает ему «совершенную справедливость насчет откровенности и справедливости его видов».
«Хотя, — ​говорит он, — ​я не могу разделить мнение его о причинах
действий генерала Ермолова, которые он полагает зловредными и упрямыми, но весьма понимаю, что в положении генерала Паскевича оные
могли ему представиться в таком виде»…
Но в то же время Дибич осторожно старался показать, что Паскевич
неудобен на месте кавказского главнокомандующего. Он медлит заместить
им Ермолова и пишет государю, что он «не считал себя вправе решиться
переменить посредственное положение дел (то есть при Ермолове) без
верной надежды лучшего (то есть при Паскевиче). Предлагая назначить
на Кавказ генерал-фельдмаршала Витгенштейна, он выражает надежду,
что Паскевич будет с усердием служить под его командой, и вместе с тем
подвергает сомнению и кандидатуру Витгенштейна, как незнакомого
с краем.
И в то же время Дибич усиленно разрабатывает в своих донесениях
план предстоящей кампании в Персию, как бы именно с целью показать
свои личные способности к управлению Кавказским краем и военными
действиями.
Ермолов скоро понял свое положение. Измученный интригой, сплетавшейся вокруг него, он третьего марта, две недели спустя после прибытия в Тифлис, Дибич пишет следующее открытое, полное достоинства
и никого не задевающее письмо государю об увольнении.
«Не имея счастья заслужить доверенность Вашего Императорского
Величества, — ​говорится в нем, — ​должен я чувствовать, сколько может
беспокоить Ваше Величество мысль, что при теперешних обстоятельствах
дела здешнего края поручены человеку, не имевшему ни довольно способности, ни деятельности, ни доброй воли. Сей недостаток доверенности
Вашего Императорского Величества поставил и меня в положение чрезвычайно затруднительное: не могу я иметь нужной в военных делах решительности, хотя природа и не совсем отказала мне в оной. Деятельность
моя охлаждается той мыслью, что не буду я уметь исполнять волю Вашу,
всемилостивейший государь.
В сем положении, не видя возможности быть полезным для службы,
не смею, однако же, просить об увольнении от командования Кавказским

315

Приложения

корпусом, ибо в теперешних обстоятельствах может быть приписано
желанию уклониться от трудностей войны, которых я совсем не считаю
непреодолимым; но, устраняя все виды личных выгод, всеподданнейше
осмеливаюсь представить Вашему Императорскому Величеству меру сию
как согласную с общей пользой, которая была главной целью моих действий».
Между тем император, тщетно ожидая более категорических донесений Дибича, уже перестал, насколько можно судить по его действиям,
вполне доверять его беспристрастию и готовности без всяких видов исполнять его волю, в письме от двадцать седьмого марта сам разрешил все
недоумения и вопросы.
«Я снова убедился, — ​писал он, — ​в полной невозможности оставить
дело в прежнем положении, то есть видеть вас и Паскевича вне этого края,
а следовательно, себя, отданного на жертву недоумениям, беспокойствам
и так далее, как это было по командировки вашей и Паскевича. Я радуюсь,
что дал назначение Паскевичу, ибо я вижу из вашего письма, что если мой
выбор остановится на нем, вы не считаете необходимым продлить ваше
отсутствие»…
Вместе с этим косвенным отзывом Дибича в Петербург государь уведомлял его: «Паскевича я приказом завтрашнего числа назначаю вместо
Ермолова, со всеми его правами…
Уполномочиваю вас, — ​говорит он далее, — ​удалить Мадатова, Вельяминова, одним словом, всех лиц, коих вы признаете вредными».
Государь позаботился и о том, чтобы все сделалось спокойно. «Только без шума и скандала, — ​писал он, — ​я воспрещаю всякое оскорбление
самым положительным образом и делаю вас всех в том ответственными;
пусть все совершится в порядке, с достоинством и согласно точному порядку службы».
Дибичу оставалось теперь только исполнять волю императора. Но он
предвидел ранее исход этого дела, поняв наконец, какое полное доверие
питает государь к Паскевичу, и высочайшее повеление двадцать седьмого марта застало уже свершившиеся факты. По странному стечению обстоятельств, двадцать восьмого числа, в тот самый день, когда в Петербурге печатался приказ о назначении Паскевича, в Тифлисе Дибич имел
серьезные объяснения с Ермоловым по этому же самому предмету и объявил ему высочайшую волю об отозвании его в Россию.
Двадцать восьмого марта 1827 года Ермолов сошел со сцены кавказских
войн.

Прокламация султана Махмуда II
с объявлением войны «неверной» России
1828 год
Всем здравомыслящим людям известно, что как всякий мусульманин
естественно есть смертельный враг неверных, так и неверные суть равномерно смертельные враги мусульман, и что наипаче Двор Российский есть
непримиримый враг народа мусульманского и Оттоманской империи.
Сия держава, возымев нелепую мысль произвесть в действо неблагонамеренные и презрительные предположения, издавна ею замышляемые
против мусульманского народа и империи Магометанской, пользуясь,
в продолжение пятидесяти, или шестидесяти лет всяким случаем, а в последнее время покорностью проклятых разбойников янычар, объявляла
войну под малейшим предлогом.
По несчастию, она не раз покоряла под власть свою мусульманские
области. С другой стороны, при возрастающей ежедневно горести и высокоумии своем, и в вероломном намерении успеть без труда в безумном
своем замысле против Блистательной Порты, она подвигла на бунт Греков,
искони ея единоверцев, а сии, в намерении составить особую нацию,
многократно в разных местах возмущавшись, действовали против мусульманского народа с свойственным им коварством, быв уверены, что если
Россия со своей стороны нападет на Оттоманские владения, они погубят
(от чего Боже нас сохрани!) весь верный народ, и удобно сокрушать до
основания Оттоманскую империю.
Но благодарение Всевышнему! С его помощью и с представительством
великого пророка, мятеж неверных был предусмотрен несколько прежде,
нежели он возгорелся, и удар в расплох отвращен; в Константинополе
немедленно приняты были надлежащие меры; все, что сии люди замышляли без затруднения произвесть против Оттоманской империи, было
предупреждено, и предав острию меча значительное число мятежников
Мореи, Негропонта, Карли, или Миссолонги, Афин, и других мест твердой земли, правительство большей части их избавилось.
Не взирая на то, мятежники Мореи, сего гнезда крамолы, и жители
островов, в начале возмущения мучительски предали смерти множество
мусульман, и забрали в неволю жен и детей их, и объявив явную войну
Магометанской нации, дерзнули употребить неслыханную ложь и безчинство для восстановления Греческого правления.
Сколько лет безпрерывно посылались против них сухим путем и морем
сильные армии и флоты! Но сухопутные наши войска, заботясь только
о собирании с них податей, не занимались в сердце и душе настоящим
делом, а флот, по причине господствовавшего в адмиралтействе нашем

317

Приложения

беспорядка, не мог быть полезен, посему-то дело сие и шло с такою медленностью.
Кроме Россиян и другие Франки, побуждаемые корыстолюбием,
тайно оказывали инсургентам всякого рода действительные пособия,
и через то сами были единственною причиною продолжения бунта.
Наконец, через происки России, Франция и Англия вступили с нею
в согласие, и под предлогом ущерба, причиняемого их торговле продолжением столько лет мятежа, они безчисленными ухищрениями покушались
отторгнуть Греков от подданства Блистательной Порты, превратив их
в независимое государство, препятствовать, чтобы Блистательная Порта
ни под каким видом не вмешивалась в их дела, отделить их совершенно
от мусульман, постановить, чтобы они сами себе назначили правителей,
избираемых из среды их, по примеру Валахии и Молдавии, чтобы платили Блистательной Порте некоторую только ежегодную подать, и предлагая множество других нестерпимых условий, требовали от блистательной Порты даровать им независимость.
Очевидно, как ясный день, что в следствие такой независимости неверные захватят под свое владение все Европейские и Азиатские области,
обитаемые Греками, и мало по малу поставят райев (данников) наряду
с мусульманами, и обратно; что может быть, мечети и мольбища наши
обратят они в церкви и станут в них звонить в колокола, и что напоследок,
в короткое время совершенно сотрут мусульман с лица земли.
В сем убеждении, и основываясь на причинах духовных, политических,
гражданских и народных, по которым вышеозначенные предложения
вовсе не могут быть приняты, Блистательная Порта многократно на оные
отвечала, и письменно и словесно, посредством министерских сношений,
ссылаясь на договоры.
Уразумев при самом начале намерения Франков, и зная несомнительно, что ответ на сии предложения должно будет напоследок дать с мечом
в руке, Блистательная Порта, не желая с одной стороны возмущать спокойствия мусульман, а с другой, чтобы успеть сделать надлежащие военные приготовления, старалась выиграть время и употребить все способы
к обороне чрез удовлетворительные ответы и официальные конференции,
не взирая на все то, что в сих предложениях заключалось постыдного
и вредного для Оттоманской империи и для народа мусульманского.
Даже в прошлом году, хотя нелепые предложения, сделанные Россиею в Аккермане о вознаграждениях, а особливо касательно Сербов, по
существу своему не могли быть приняты, Блистательная Порта согласилась однакож на оные против воли, соображаясь с тогдашним своим
положением, и чтобы спасти народ мусульманский в ожидании благоприятнейшего случая; доныне большая часть условий выполнена, а в недавнем
времени открыты были также переговоры касательно вознаграждений

318

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

и дел Сербских и хотя сии два предмета такого рода, что не могли б получить успешного течения, за всем тем, мы и оных не отвергали, как неизбежного зла.
Но Россия, не довольствуясь сим, и устрашаясь воинских уставов,
ныне благополучно в Оттоманской империи учреждаемых, потому что
успехи сии на нее обратили бы те бедствия, кои готовила она мусульманскому народу, решилась не дать на то мусульманам времени.
И так в сем случае Россия, Англия и Франция, составя между собою
союз для вынуждения силою помянутой независимости, стала оной требовать за год перед сим, официально и открыто, посредством взаимных
своих министров, а Блистательная Порта много трудилась и много говорила для убеждения их отступиться от сего домогательства, представляя
им, что причины духовные, политические, гражданские и народные не
дозволяют принять сего предложения, и что восстание всей мусульманской
нации делает таковое событие навсегда невозможным.
Они не хотели внимать ни чему, что можно было им сказать, и гордясь
своим могуществом, тем с большим упорством требовали, чтоб мы насильно приняли их предложения.
В нынешнем году наконец отправили они в Архипелаг эскадры, которые, явно воспротивясь, чтобы флот Оттоманский и Египетские корабли,
назначенные к усмирению разбоев, пристали к островам, принудили, как
оный флот, так и помянутые корабли, войти в Наваринскую гавань и там
ожидать повелений от Блистательной Порты.
Между тем в сию гавань внезапно вступили, под именем друзей, Российская, Английская и Французская эскадры, все три вместе дали сражение, и кому не безъизвестны вероломство, и потери, претерпенные от них
Оттоманским флотом. Сим самым вышеупомянутые три державы явно
нарушили трактат и объявили войну.
Но Блистательная Порта, вместо всякого возмездия, которым она
в праве была отразить нанесенную ей обиду, и поступить совсем иначе,
нежели, как она поступила с их министрами, подданными и купеческими
судами, здесь находившимися, Блистательная Порта, говорю, уступая
обстоятельствам, пребыла в молчании, и решилась обойтись дружественным образом, приняв вид, будто верит сказанному министрами сих трех
держав, якобы Оттоманские военачальники сами были виною сей битвы,
с условием однакож, что не будет более вмешиваться в Греческое дело.
Но сии неверные, забыв всякую умеренность, и не только не отступая
нимало от своего требования признать независимость Греков, но став еще
упорнее в своем домогательстве, обнаружили во всем виде коварные замыслы Франков на счет мусульманского народа.
Из сего видно, что хотя бы только для выигрывания времени до весны,
Блистательная Порта поступала дружески, как в письменных сношениях,

319

Приложения

так и в продолжавшихся несколько недель конференциях, что она неоднократно давала знать министрам, что как скоро Греки захотят покориться, им даровано будет полное и совершенное помилование; что все их
имущество и владения будут им возвращены; что они будут пользоваться
всяким спокойствием и безопасностью; что им прощены будут все недоимки по налогам за все время их возмущения; что сверх всего того, Блистательная Порта, желая единственно сделать трем державам угодное,
освободить еще Греков от платежа подати за целый год; что наконец,
даруются им все преимущества и льготы, совместные с состоянием подданных, платящих дань (райя), но что невозможно будет представить
в пользу их ничего такого, что могло бы вывесть их за пределы сего разряда, и хотя Блистательная Порта приглашала сих министров, в день
свидания с ними, уведомить свои Дворы о таковых дружественных сообщениях и о законном ея извинении, равно как и донести им, что требуемое
перемирие будет наблюдаемо до прибытия их ответов, но сие послужило
только к умножению их гордости и высокомерия.
Они упорствовали в объявлении, что ничего не примут, доколе Грекам
Мореи и Афинских окрестностей, называемых ими землею Эллинов,
также и обитателями Греческих островов, не дарованы будут требуемые
преимущества, и окончательно объявили, что в противном случае все трое
выедут.
В таком положении находится ныне сие дело. Если мы теперь, размышляя о настоящем домогательстве и союзе их, станем избегать войны
(от чего Боже сохрани!), и если признаем за нужное согласиться на независимость Греков (Господь, да помилует нас от того!), в таком случае, по
невозможности остановить язву, она заразит всех Европейских и Азиатских греков, которые в весьма короткое время, объявив себя независимыми, выйдут из состояния подвластных данников, и в год, или два, поработив великодушную нацию мусульман, наступят нам некогда на грудь,
и ясно видно, что следствием того будет, увы! уничтожение нашей веры
и нашего государства.
Дело же состоит в том, что тогда, как, по милости Божией, одни Турецкие области в Европе и Азии наполнены бесчисленным множеством
мусульман, мы поступили бы в противность нашей вере и законоположению, если бы опасаясь войны, соделались виновниками уничтожения
нашей религии. Сие значило бы собственными нашими руками предать
подлым неверным наши области, наших жен, детей и имущество.
При том надлежит помыслить, что когда во времена оные неверные
царствовали по всему миру, тогда, (хвала, да будет Господу!) с появлением нашей веры и при помощи Всевышнего, начиная с блаженных дней
нашего пророка и до наших дней, предшествовавшие нам братия наши,
мусульмане, одушевляемые чуством своей религии и силы, никогда ни

320

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

в каком сражении не обращали внимания на число неверных, и все единодушно подвизаясь, многие сотни тысяч раз предавали мечу целые сотни тысяч неверных, и своим оружием завоевали многие области и страны.
Так будет и ныне, когда соединив сердца наши, мы пойдем на брань
путем Господним, ибо с помощью Всевышнего и его пророка, и следуя по
стопам других святых праведников нашей веры, мы несомненно одержим
знаменитые победы.
Пребудем же тверды в отказе нашем согласиться на нелепые предложения вышепомянутых трех держав, и если признать справедливость
нашего отказа, они сами откажутся от участия в деле Греческом, тем
будет лучше, но если напротив они по прежнему будут настаивать, чтобы
Блистательная Порта приняла сие предложение, то вспомним, что все
неверные составляют только один и тот же народ, и что в таком даже
случае, когда бы все они вместе соединились, мы со своей стороны, в полном уповании на Бога и его пророка, возстанем поголовным ополчением
за веру и империю свою, и все наши улемы, государственные сановники,
и буде должно, все даже мусульмане соединятся тогда в одно тело.
Из сего следует, что война сия отнюдь не походит на все предшествующие ей брани. Она будет уже не война государства с государством для
расширения пределов. Нет! Намерение неверных, как то выше изложено
(и от чего Боже нас избави!) клонится совершенно к тому, чтобы истребить
с лица земли мусульманский народ и попрать религию Магометову, а потому война сия есть война за религию и отечество.
И так, богатые и бедные, знатные и простой народ, словом, всякий
мусульманин, да поставит себе за долг сражаться, и да не дерзнут они
и мыслить о востребовании какой-либо платы. Напротив, не щадя ни
имущества, ни крови своей, да никто из нас не оставит без исполнения
всякого дела, совместного с достоинством мусульманина, да в соединении
сердец наших устремим все свои силы, и искусим самую смерть за веру
свою. Сего требует необходимость, и очевидно, что без сего нет более
спасения для мусульман, ни в сем мире, ни в будущем.
И так, возложим на Бога надежду, что везде сокрушим подлых неверных, врагов нашей веры и империи, и что везде мусульмане увенчаны
будут победою.
В сем состоит положение дел. Да ведают о том все, в чьем сердце сохранилась хотя бы искра веры, и да мужаются. Мы в полной мере удостоверены, что они соединятся сердцем и душею для содействия к сохранению
нашей веры и империи, и к спасению душ наших, и что со всевозможным
рвением подвизаться будут за дело религии. Да поможет нам Господь Бог!

Декларация,
изданная Российским министерством иностранных
дел об объявлении войны Турции
Искреннее желание России оставаться в мире с Турецкою империею
не исполнилось. Тщетно было долговременное терпение нашего правительства, тщетны и тягостные пожертвования, сохранению общего спокойствия им принесенные. Россия наконец видит себя в необходимости
силою оружия обеспечить свои права и пользы на Востоке, и принудить
Оттоманскую Порту к должному соблюдению договоров. Но прибегая
с прискорбием к последнему средству, Государь Император желает,
чтобы причины объявляемой Им войны, равно праведной и неизбежной,
были в полной мере известны свету.
Протекло шестнадцать лет от заключения мира в Бухаресте, и во все
сие время правительство Оттоманское почти непрестанно отступало от
постановлений, им утвержденных, непрестанно изыскивало способы, под
разными предлогами, останавливать, или замедлять исполнение данных
им обещаний. Случаи, доказывающие сие слепо — ​неприязненное стремление Турецкой политики, были многочисленны. Министерство Его Императорского Величества означит их в сей Декларации. Несколько раз,
и особенно в 1821 году, Порта открытыми оскорбительными действиями
изъявила свою ненависть к России. Ныне она снова обнаруживает свои
враждебные чувства всенародными актами, и принятием насильственных
мер, уже известных Европе.
В тот самый день, когда оставляя Константинополь, министры трех
Держав, соединенных бескорыстными, для защищения святой веры и страж­
дущего человечества постановленными условиями, еще объявляли Порте
о живейшем желании своих Монархов не разрывать с нею мирных связей,
и указывали ей верные к сему средства, когда и Порта с своей стороны
также уверяла в миролюбии, в тот самый день она уже готовилась воззвать
все Магометанские народы к восстанию против России, провозглашая,
что наше правительство есть вечный, неукратимый враг мусульманства,
что оно умышляет разрушение Оттоманской империи, и торжественно
признаваясь пред вселенною, что в переговорах о мире она только искала времени и способов к принятию мер для войны, и что решась заранее
не исполнять важнейших постановлений Аккерманской конвенции, заключала ее с тем, чтобы нарушить. Порта не могла не знать, что сим
признанием она уничтожает и все прежние договоры, Аккерманскою
конвенциею подтвержденные. Все показывает, что она предвидела следствия, и соображала с ними свои поступки и намерения.
За воззванием Султана к народу последовали притеснительные для
Русских распоряжения. Нарушены преимущества, присвоенные нашему

322

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

флагу; Русские суда задержаны, и начальники оных силою принуждены
продавать свои захваченные грузы, по ценам, произвольно назначаемым;
даже сии, неисправно платимые, несоразмерные с истинною ценою товаров суммы, еще уменьшены понижением достоинства монеты.
Вскоре потом объявлено всем подданным России, что они должны
быть рабами Порты, или немедленно выехать из владений ее, и закрытием Босфора остановлено всякое движение торговли в Черном море. Цветущие сею торговлею города наши терпят разорительные убытки, и весь
полуденный край империи лишается единственного пути для сбыта своих
произведений, единственного средства выгодными променами умножать
свои богатства и оживлять промышленность жителей.
Но сим еще не ограничились неприязненные действия Турции. В то
самое время, когда в Константинополе принимались меры столь явно
противные пользам России, генерал Паскевич, после ознаменованной
славными успехами войны, вступал в мирные переговоры с Персиею. Двор
Тегеранский уже изъявил согласие на предложенные ему условия, и вдруг,
против всех ожиданий, со стороны полномочных Персии стали оказываться холодность, желание отдалить заключение предназначенного
договора; за отлагательствами следовали споры, затруднения; наконец
обнаружилось и намерение продолжать военные действия. Причины сего
ныне известны России из самых достоверных показаний. Известно, что
паши в соседственных Турецких областях спешили вооружиться, и что
Порта в тайне обощала помощь Персиянам, чтобы занять нашу армию
в том крае.
Таким образом правительство Турецкое, объявляя свету, что оно
решилось расторгнуть узы связующих его с Россиею трактатов, уже на
самом деле ниспровергает все постановления оных, угрожая скорым
начатием войны, уже обременяет всеми ее бедствиями подданных России,
подрывая нашу торговлю, и усиливаясь, хотя без успеха, возжечь снова
пламень сей войны там, где он готов был угаснуть.
Нужно ли доказывать, что Россия не может сносить сих оскорблений
и допускать продолжение столь явно враждебных действий? Отказаться
от естественных выгод своего положения, дозволить лишить себя прав,
приобретенных победами и договорами, равно славными и полезными,
значило бы унизить достоинство державы, изменить чести, изменить
первому долгу правительств.
Права и обязанности России в сем случае тем священнее и очевиднее,
что ее миролюбие и умеренность не могут подлежать сомнению. Сколько
раз с той незабвенной эпохи, как положен конец успехам мятежей и стремлению к завоеваниям, Россия жертвовала своими особенными, драгоценнейшими выгодами для обеспечения тишины всеобщей. Европа отдает
справедливость ее безкорыстию и память действий сей великодушной

323

Приложения

политики, спасительных для света, спасительных для самой Турции, на
веки сохранятся в бытописаниях нашего времени.
Но Турция, не имея прав на снисходительность России, не умеет
и ценить ее. Она не знает, сколь сообразны с собственными ее пользами
постановления главных трактатов ее с нашим Двором, постановления,
коими Россия в Кайнарджи, в Яссах, в Бухаресте, признав и оградив политическое существование Порты и целость владений ее, без сомнения,
способствовали продолжению бытия сей державы.
Но едва был заключен последний из сих трактатов, Порта уже спешила воспользоваться тогдашними, славными по своим последствиям, но
затруднительными для России обстоятельствами, чтобы невозбранно
и безнаказанно изменять обязанностям, лишь только принятым ею. Народу Сербскому было обещано всеобщее прощение, и в противность
данному слову, Турецкие войска вторглись в Сербию, и ознаменовали
свое шествие грабежом и кровопролитием. Княжествам Молдавскому
и Валахскому предоставлялись время, льготы и разные преимущества, но
Порта обременила их новыми налогами, истощила доходы, довершила
разорение сего несчастного края.
Она обязывалась препятствовать набегам закубанских горцев, и напротив, явным образом побуждала к нападениям на Россию. С тем вместе
продолжались споры о владении крепостей, необходимых для безопасности Азиатских границ наших, споры, коих неосновательность Порта
сама признала в последствии положениями Аккерманской конвенции. Не
домогаясь возвращения сих крепостей, она своими действиями доказывала, сколь они нужны России, ибо в самом соседстве нашем, на берегах
Черного моря, заводила, ободряла противоестественный торг невольниками, благоприятствовала грабительствам, беспорядкам всякого рода.
Сего еще было недовольно. И тогда уже, как ныне, остановлены Русские
суда в Босфоре, конфискованы их грузы, нарушены все постановления
торгового трактата 1783 года.
В сие самое время победы, благословенные человечеством, вознаградили подвиги незабвенного Императора Александра чистейшею славою.
Довершив святое дело освобождения Европы, Он мог одним словом
устремить Свое могущественное воинство на Оттоманскую Порту, но
великая, миролюбивая душа Его не знала побуждений мести. Он пренебрег
оскорбления, и не спешил требовать должного удовлетворения за обиды,
чтобы не возмутить всеобщей тишины, водворенной в Европе.
Не пользуясь особенными, бесчисленными выгодами тогдашнего
положения Своего, Император Александр хотел действовать одним убеж­
дением, и в 1816 году вступил с правительством Оттоманским в переговоры, коих целью было только обеспечение порядка, исполнение взаимных обязанностей, продолжение мирных, на обоюдной пользе основанных

324

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

сношений. Залогом твердости сего порядка и мира, Он мог бы искать
силою оружия. Порта была не в состоянии противиться Ему.
Она не умела и постигнуть истинных причин Его умеренности. Во все
время переговоров Турецкое правительство, как будто старалось истощить
великодушное терпение Императора Александра, отвергая с упорством
Его дружественные предложения, изъявляя сомнения в Его миролюбии,
оспаривая права России, даже явно пренебрегая могущество ее, незная,
что действия сего могущества были удерживаемы одною мыслью — ​жертвовать частными пользами общему благу и спокойствию Европы.
Но сие спокойствие едвали могло быть возмущено разрывом с Турциею; им не нарушались связи России с ее союзниками. Турецкая империя
не была ни участницею, ни предметом негоциаций, коими в 1814 и 1815 году,
после стольких раздоров, установлен новый политический порядок для
просвященных народов мира, под щитом правительств, соединяемых
и воспоминаниями общей славы, и соглашением правил и намерений.
В течение пяти лет наш Двор и посланник наш в Константинополе
с неутомимым доброжелательством старались о утверждении мира, не
смотря на нерешимость и умышленную медлительность Порты. Наконец
переговоры о выполнении некоторых статей трактата Бухарестского
приходили к окончанию, как внезапно, восстание Морейских Греков,
и вторжение в Молдавию изменившего долгу своему Русского чиновника,
возбудили в народе и правительстве Турецком слепую, яростную ненависть
ко всем христианам, данникам Порты, без различия виновных и невиновных.
Россия немедленно изъявила, сколь было противно ее видам и правилам безрассудное предприятие князя Ипсиланти. Как держава, покровительница княжеств Молдавского и Валахского, она без затруднения дала
свое согласие на принятие нужных мер для обороны и законного наказания, потребовав от Порты, чтоб народ, ни в чем не преступавший своих
обязанностей, не страдал за виновников беспорядка.
Сии советы благоразумия отвергнуты, презрены. Посланцу Его Императорского Величества, в самом доме его, нанесены личные оскорбления. Почтеннейшие сановники Греческого духовенства, и патриарх, глава их, среди совершения священных обрядов нашей Церкви, преданы
в руки палачей, на смертную позорную казнь, и все знатнейшие христиане, ограбленные, поруганные, без суда и изследования гибли в муках;
немногие спаслись бегством. Сии меры не могли прекратить смятений.
Христиане, гонимые, вооружались; пламя войны распространялось повсюду.
Вотще наш посланник еще старался быть полезен Порте, и в ноте
своей, от 6-го июля 1821 года, означил ее вернейшие, единственные средства для восстановления тишины. Наконец, изъявив праведное негодова-

325

Приложения

ние Двора Нашего против сих действий свирепого изуверства, почти
беспримерных в истории, он исполнил данное ему Высочайшее повеление
и оставил Константинополь.
Тогда все союзные с Россией державы, побуждаемые одним чувством
желания обеспечить всеобщий мир, спешили своим посредством и увещаниями отвратить опасности, грозившие Турции и ослепленному ее правительству. Наше правительство со своей стороны решилось не требовать
немедленного удовлетворения, надеясь еще согласить свои права и достоинства с мерами предосторожности, кои в тогдашнем положении Европы казались необходимыми для сохранения спокойствия ее.
Сии новые знаки снисхождения, сии важные пожертвования России
были напрасны. Усилия наших союзников не могли победить упорства
Турции. Вероятно, обманываясь и на счет истинных побуждений Императора Александра, и на счет своих собственных сил, она неуклонно
стремилась к истреблению христианских народов, ей подвластных.
Война с воосставшими Греками становилась день ото дня кровопролитнее, свирепее, не смотря на старания, и тогда уже употребленные, для
восстановления мира в Греции. Порта угрожала и Сербии, хотя спокойной
и верной в исполнении всех своих обязанностей. Военное занятие Молдавии и Валахии продолжалось, вопреки постановлений об управлении
сих княжеств, вопреки данных Великобританскому послу точных обещаний, и тогда уже, когда Россия, веря сим обещаниям, решилась возобновить свои прежние сношения с правительством Оттоманским.
Столь постоянная неприязненность наконец превзошла меру терпения
Императора Александра. В октябре 1825 года, по Его повелению, вручена министерству Турецкому сильная протестация, против действий его,
и когда смерть безвременная пресекла дни сего обожаемого подданными
Монарха, им было объявлено намерение принудить Порту к уважению
прав России.
Начало нового царствования ознаменовано новыми доказательствами умеренности и любви к миру. Вступая на престол прародителей, Государь Император немедленно пловелел открыть негоцияцию с Портою
для соглашения в тех делах, кои в особенности касались России. Вскоре
потом, 23 марта (4 апреля) 1826 года, Его Величество, вместе с королем
Великобританским, предположили меры для посредничества, коего требовало общее благо Европы.
Всеми поступками, всеми планами Его Императорское Величество
видимо управляло постоянное, ревностное желание избегнуть крайностей.
С одной стороны Государь Император, надеясь, что согластным действием двух могущественных держав легко и скоро будет положен конец
войне, опустошающей восток Европы, отказывался от всякого отдельного, непосредственного участия и влияния в сем важном деле; с другой

326

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

стороны, продолжая особенные переговоры с Портою, Его Величество
старался прекращением наших с нею споров устранить и сие препятствие
к примирению Греков с правительством Турецким.
В сих обстоятельствах и в сем расположеннии открыта негоцияция
в Аккерман. Она заключилась подписанием дополнительной конвенции
к трактату Бухаресткому. Постановления сего акта снова доказали умеренность нашего правительства, всегда подчиняющего расчеты политики
требованиям справедливости, и не дозволяющего себе употреблять во зло
ни выгод положения, ни превосходства сил и средств успеха.
Следствием Аккерманского соглашения, столь полезного Порте, было
назначение постоянной Российской миссии в Константинополе, и вскоре
за тем трактат 24 июня (6 июля) года, явил свету, что Россия не изменяет
правилам бескорыстной политики, кои служили основанием постановлений протокола 23 марта (4 апреля). Предначертанными в сем трактате
мерами соглашаются права и желлания народа злосчастного с целостью,
спокойствием, истинным благом Турецкой империи.
Сии спасительные меры предложены Порте, и Дворы союзные, сильными, но исполненными дружелюбия увещаниями, старались склонить
ее к прекращению кровопролития. Ей с совершенной откровенностью
сообщены все планы союзных держав; объявлено, что в случае отказа,
флоты их будут принуждены остановить продолжение войны, которая
по свойству своему, равно противна и безопасности морей, и потребностям
торговли, и нравственному чувству Европейских народов.
Порта пренебрегла и сии советы и предостережения. Один из ее военачальников, заключив перемирие, внезапно нарушил его и отважился
на битву. Но и сражение Наваринское, необходимое следствие измены
данному слову и нападения без причины, было для держав союзных поводом к новому изъявлению миролюбия, к новом стараниям убедить
Порту в необходимости примирения, доказать, сколь для нее важно утвердить спокойствие Востока взаимными ручательствами, и в то же время, посредством благоразумных, но тягостливых уступок, оградить свою
безопасность в будущем.
На сии представления, на сии усилия доброжелательства, правительство Турецкое отвечало своим воззванием к народу 8 (20) декабря, и принятием мер, из коих каждая есть нарушение договоров и прав России,
и все устремлены ко вреду ей, к возбуждению в соседях ее враждебных
против нее чувств и намерений, к подрыву ее торговли и к уменьшению
благосостояния.
Долг чести, обязанность охранять пользы своих подданных, не дозволяют России оставаться в таких отношениях с Турциею. Государь Император объявляет войну Оттоманской Порте. Он объявляет ее с прискорбием, но с твердою уверенностью, что в течение минувших шестнадцати

327

Приложения

лет истощены все средства для спасения Турции от бедствий, коих она
сама будет виною.
Причины сей войны достаточно показывают, что будет предметом ее.
Она есть следствие политики правительства Турецкого. Сие правительство должно быть обязано удовлетворить Россию за убытки от войны, и за убытки торгующих подданных Его Императорского Величества.
Государь Император предпринимает сию войну для необходимого охранения трактатов, нарушенных, как бы не признаваемых Портою. Успехи
оной должны на будущее время обеспечить надежными ручательствами
действительность и точное исполнение договоров.
Наконец, сей войны требуют важнейшие пользы Черноморской торговли, коей благосостояние зависит от свободы сообщений чрез Босфор,
и одним из предметов усилий и попечения России будет открытие свободного плавания в Босфоре всем народам Европы.
Но и принужденная употребить силу для защиты прав своих, Россия,
вопреки разглашениям Порты, не имеет ненависти к сей державе, не
умышляет ее разрушения. Если бы намерения нашего правительства были
устремлены к войне непримиримой и к сокрушению Турецкой империи,
оно давно бы воспользовалось одним из бесчисленных, непрестанно
представлявшихся случаев к разрыву.
Россия не имеет и видов честолюбия. Довольно предметов для заботливой попечительности ее правительства в обширных странах, ему подвластных. Объявляя войну Порте по особенным, не имеющим связи с трактатом 24 июня (6 июля) причинам, оно не отступает от постановлений
сего договора. Заключая оный, Россия не могла отказаться от охранения
своих собственных прав, или взять на себя обязанность сносить оскорб­
ления и не требовать должных вознаграждений. Но все условия, все
правила, в сем акте начертанные, будут ею в точности соблюдаемы.
Союзники ее всегда найдут в ней готовность, вместе с ними, изыскивать
средства для исполнения положений Лондонского трактата. И долг христианства, и влечение чувств, коими человечество справедливо гордится,
равно требуют совершения взаимно данными союзными державами
обещаниями. Россия во всяком случае будет содействовать им постоянно,
усердно, и выгодами своего особенного положения воспользуется лишь
для того, чтобы скорее достигнуть цели договора 24 июня (6 июля), не
изменяя ни в чем ни свойств, ни действий его.
Государь Император решился не покидать оружия, доколе безопасность
и пользы державы Его не будут обеспечены на основаниях, в сей декларации означенных. Он твердо уповает на помощь Всевышнего. Бог, сильный
в бранях, слышит молитвы чистых сердец и благославит правое дело.
Дан в Санкт-Петербурге, 14 апреля 1828 года.

Адрианопольский мирный договор
между Россией и Турцией
1829 г. сентября 2/14
Божиею поспешествующею милостью мы, Николай Первый, император и самодержец всероссийский, московский, киевский, владимирский,
новгородский, царь казанский, царь астраханский, царь польский, царь
сибирский, царь Херсонеса-Таврического, государь псковский и великий
князь смоленский, литовский, волынский, подольский и финляндский,
князь эстляндский, лифляндский, курляндский и семигальский, самогитский, белостокский, карельский, тверский, югорский, пермский, вятский,
болгарский и иных; государь и великий князь Нова-города низовские
земли, черниговский, рязанский, полоцкий, ростовский, ярославский,
белозерский, удорский, обдорский, кондийский, витебский, мстиславский
и все северные страны повелитель и государь иверские, карталинские,
грузинские, кабардинские земли и области арменские, черкасских и горских князей и иных наследий государь и обладатель; наследник норвежский, герцог шлезвиг-голштинский, стормарнский, дитмарсенский и ольденбургский и проч. и проч. и проч. …
Объявляем чрез сие, кому о том ведать надлежит, что 2-го числа сентября месяца 1829 г., между нашим императорским величеством и е. в.
императором оттоманским, преизрядных султанов великим и почтеннейшим, королем лепотнейшим меккским и мединским и защитником святого Иерусалима, королем и императором пространнейших провинций
населенных в странах европейских и азиатских и на Белом и на Черном
море, светлейшим, державнейшим и великим императором, султаном,
сыном султанов, и королем и сыном королей, султаном Магмуд-ханом,
сыном султана Абдул-Гамид-хана, в силу данных с обеих сторон полномочий, а именно:
с нашей — ​сиятельнейшему и высокопревосходительному графу Ивану Ивановичу Дибичу-Забалканскому, нашему генерал-фельдмаршалу
и генерал-адъютанту, главнокомандующему нашей 2-й армией, шефу
пехотного имени своего полка, члену Государственного совета и кавалеру всех орденов наших, а также императорско-австрийских: Марии-Терезии меньшего креста, равно Леопольда большого креста и королевскопрусских Черного Орла, Красного Орла 1-го класса и военного Достоинства; имеющего золотую шпагу, украшенную алмазами, с надписью «За
храбрость», медали: за кампанию 1812 г., за взятие Парижа 1814 г. и за
Персидскую войну 1826, 1827 и 1828 гг.;
а со стороны е. в. императора оттоманского превосходительным и высокопочтенным господам: Мегмед-Сакид-ефендию, действительному

329

Приложения

великому дефтердарю Блистательной Порты Оттоманской и Абдул-Кадир-бею, кази-аскеру анатолийскому
поставлен и заключен договор вечного мира между обеими империями, состоящий в шестнадцати статьях, которые от слова до слова гласят
тако:
Во имя Бога Всемогущего.
Е. и. в. всепресветлейший, державнейший, великий государь император и самодержец всероссийский и е. в. всепресветлейший и державнейший
великий император оттоманский, движимые равным желанием положить
конец бедствиям войны и восстановить на прочном и незыблемом основании мир, дружбу и доброе согласие между своими державами, кавалера орденов всех российских, императорско-австрийских, единодушно
положили доверить сие спасательное дело смотрению и руководству
обоюдных уполномоченных, а именно:
е. в. император всероссийский — ​сиятельнейшего и высокопревосходительного графа Ивана Ивановича Дибича-Забалканского е. и. в. генерал-адъютанта, генерала от инфантерии, главнокомандующего 2-й армией, шефа пехотного имени своего полка и члена Государственного совета,
кавалера орденов всех российских, императорско-австрийских: МарииТерезии меньшего креста, равно Леопольда большого креста и королевско-прусских Черного Орла, Красного Орла 1-го класса и военного Достоинства; имеющего золотую шпагу, украшенную алмазами, с надписью
«За храбрость», медали: за кампанию 1812 г., за взятие Парижа 1814 г.
и за Персидскую войну 1826, 1827 и 1828 гг., который по силе высочайше
дарованного ему полномочия, назначил и наименовал полномочными от
императорского российского двора сиятельных и высокопочтенных господ:
графа Алексея Орлова, е. и. в. генерал-адъютанта, генерал-лейтенанта, командующего 1-й кирасирской дивизией, кавалера орденов российских:
Св. Анны 1-й степени, алмазами украшенной, Св. равноапостольного
князя Владимира 2-й степени, Св. Великомученика и Победоносца Георгия 4-й степени и золотой шпаги «За храбрость», алмазами украшенной;
императорско-австрийского Леопольда 3-го класса; королевско-прусских:
Красного Орла 1-го класса, «За достоинство» и Железного Креста; королевско-баварского Максимилиана 3-го класса, и имеющего медали
серебряную и бронзовую за кампанию 1812 г. и другую серебряную же за
взятие Парижа 1814 г:
и графа Феодора Палена, тайного советника и кавалера орденов российских: Св. благоверного великого князя Александра Невского, Св. Анны
1-й степени и Св. Иоанна Иерусалимского;
а е. в. император Оттоманский — ​превосходительных и высокопочтенных господ: Мегмед-Садик-ефендия, действительного великого деф-

330

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

тердаря Блистательной Порты Оттоманской, и Абдул-Кадир-Бея, казиаскера анатолийского.
Оные полномочные, собравшись в городе Адрианополе, по размене
своих полномочий постановили нижеследующие статьи.

Статья I
Всякая вражда и несогласия, существовавшие доселе между обеими
империями, отныне прекращаются на суше и на морях; и да будет навеки
мир, дружба и доброе согласие между е. в. императором и падишахом
всероссийским и е. в. императором и падишахом оттоманским, их наследниками и преемниками, а также и между их империями.
Обе высокие договаривающиеся стороны будут особенно пещись
о предупреждении всего, что могло бы возродить неприязнь между обоюдными подданными. Они исполнят в точности все условия настоящего
мирного договора и будут равномерно наблюдать, чтобы оный не был
отнюдь нарушаем ни прямым, ни косвенным образом.

Статья II
Е. в. император и падишах всероссийский, желая удостоверить е. в.
императора и падишаха оттоманского в искренности своего дружественного расположения, возвращает Блистательной Порте княжество Молдавию в тех границах, какие оно имело до начатия войны, настоящим
мирным договором прекращенной.
Е. и. в. также возвращает княжество Валахию и Краповский Банат без
всякого изъятия, Булгарию и землю Добрудже от Дуная до моря и купно
с тем Силистрию, Гирсово, Мачин, Исакчу, Тульчу, Бабадаг, Базарджик,
Варну, Праводы и другие города, местечки и селения, в той земле состоящие, все пространство хребта Балканского от Емине-Бурну до Казана,
и все земли от Балкана до моря, а также Селимо, Ямболи, Айдос, Карнабат, Мисмврию, Анхиали, Бургас, Сизополь, Кирклисси, город Адрианополь, Люле-Бургас, наконец все города, местечки и селения и вообще все
места, занятые в Румелии российскими войсками.

Статья III
Границей между обеими империями по-прежнему будет река Прут,
от самого ее впадения в Молдавию до соединения с Дунаем. Оттоль черта граничная долженствует следовать течению Дуная до впадения Георгиевского гирла в море, так, что все острова, образуемые различными
рукавами сей реки, будут принадлежать России; правый же ее берег попрежнему останется во владении Порты Оттоманской.
Между тем постановляется, что оный правый берег, начиная с точки,
где гирло Георгиевское отделяется от Сулинского, пребудет незаселенным

331

Приложения

на расстоянии двух часов пути от реки и что на нем не будет никаких
заведений; а также и на островах, переходящих во владение двора российского, не будет дозволено устраивать никаких заведений или укреп­
лений, кроме карантинных.
Купеческим судам обеих держав предоставляется свободное плавание
по всему течению Дуная, разумеется, что таковые суда под флагом оттоманским могут не возбранно входить в гирла Килийское и Сулинское и что
гирло Георгиевское остается общим для военного и купеческого флагов
обеих империй.
Однако же российские военные корабли не должны ходить вверх по
Дунаю далее мест его соединения с Прутом.

Статья IV
Грузия, Имеретия, Мингрелия, Гурия и многие области закавказские,
с давних уже лет присоединены на вечные времена к Российской империи;
сей державе уступлены так же трактатом, заключенным с Персией в Туркманчае 10 февраля 1828 г., ханства Ериванское и Нахиванское.
А потому обе высокие договаривающиеся стороны признали необходимым учредить между обоюдными владениями по всей помянутой черте
границу определенную и способную отвратить всякое недоразумение на
будущее время.
Равным образом приняли они в соображение средства, могущие положить неодолимую преграду набегам и грабежам сопредельных племен,
доселе столь часто нарушавших связи дружбы и доброго соседства между обеими империями.
Вследствие сего положено признать отныне границей между владениями в Азии императорского российского двора и Блистательной Порты Оттоманской черту, которая, следуя по нынешнему рубежу Гурии от
Черного моря, восходит до границы Имерети и оттуда в прямейшем направлении до точки, где граница Ахалцыхского и Карсского пашалыков
соединяется с грузинской, таким образом, чтобы города Ахалцых и крепость Ахалкалаки остались на севере от помянутой черты и в расстоянии
не ближе двух часов пути от оной.
Все земли, лежащие на юг и на запад от вышесказанной пограничной
черты к стороне Карсского и Трапезундского пашалыков с большой частью
Ахалцыхского пашалыка, останутся в вечное владение Блистательной
Порты; земли же, лежащие на север и на восток от оной черты к стороне
Грузии, Имерети и Гурии, а равно и весь берег Черного моря от устья
Кубани до пристани Св. Николая включительно, пребудут в вечном владении Российской империи.
Вследствие того императорский российский двор отдает и возвращает Блистательной Порте остальную часть пашалыка Ахалцыхского, город

332

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Карс с его пашалыком, город Баязид с его пашалыком, а также и все места,
занятые российскими войсками и находящимися вне вышепоказанной
черты.

Статья V
Поелику княжества Молдавское и Валахское подчинили себя особыми капитуляциями верховной власти Блистательной Порты и поелику
Россия приняла на себя ручательство их благоденствия, то ныне сохраняются им все права, преимущества и выгоды, дарованные в тех капитуляциях или же в договорах, между обоими императорскими дворами
заключенных, или наконец в хатти-шерифах, в разные времена изданных.
Посему оным княжествам предоставляется свобода богослужения,
совершенная безопасность, народное независимое управление и право
беспрепятственной торговли.
Дополнительные к предшедшим договорам статьи, признанные необходимыми для того, чтобы сии области непременно воспользовались
правами своими, изложены в отдельном акте, который есть и будет почитаем равносильной с прочими частью настоящего договора.

Статья VI
Обстоятельства, последовавшие за Аккерманской конвенцией, не
дозволили Блистательной Порте заняться немедленно приведением в действо постановлений Отдельного акта о Сербии, приложенного к V статье
той конвенции; а потому Порта торжественнейшим образом обязуется
исполнить оные без малейшего отлагательства и со всей возможной точностью, а именно: возвратит немедленно Сербии шесть округов, от сей
области отторгнутых, и таким образом навсегда обеспечит спокойствие
и благосостояние верного и покорного народа сербского.
Утвержденный хатти-шерифом фирман о приведении в действо вышесказанных постановлений будет издан и официально сообщен императорскому российскому двору в течение одного месяца со дня подписания настоящего мирного договора.

Статья VII
Российские подданные будут пользоваться во всей Оттоманской
империи, на суше и на морях, полной и совершенной свободой торговли,
предоставленной им в трактатах, доныне между обеими высокими договаривающимися державами заключенных.
Сия свобода торговли отнюдь не будет нарушаема или стесняема ни
в каком случае и ни под каким предлогом, ни посредством каких-либо
запрещений или ограничений, ниже по поводу каких-либо учреждений
и мер, вводимых по части внутреннего управления или законодательства.

333

Приложения

Российские подданные, их суда и товары будут ограждены от всякого насилия и притязания; первые исключительно будут состоять под судебным и полицейским заведованием министра и консулов российских,
а суда российские не будут подлежать никакому внутреннему досмотру
со стороны оттоманских властей ни в открытом море, ни в гаванях, пристанях или на рейдах Турецкой империи; товары же всякого рода, или
припасы, российским подданным принадлежащие, по очищении установленной тарифами таможенной пошлиной беспрепятственно могут быть
проданы, сложены на берегу в магазинах хозяев или их поверенных, или
перегружены на другое судно, какой бы то державы ни было, так, что
о сем российские подданные не обязаны извещать местные начальства,
а еще менее испрашивать на то их дозволения.
Притом постановляется, что сии преимущества простираются и на
торговлю хлебом, вывозимым из России, и к свободному провозу оного
никогда и ни под каким предлогом не будет делаемо затруднений или
помешательств.
Сверх того, Блистательная Порта обязуется наблюдать тщательно,
чтобы торговля, и особенно плавание по Черному морю, не подвергались
каким-либо препятствиям; на сей конец она признает и объявляет, что
ход через Константинопольский канал и Дарданельский пролив совершенно свободен и открыт для российских судов под купеческим флагом,
с грузом или балластом, имеющих проходить из Черного моря в Средиземное или из Средиземного в Черное.
Сии суда, ели токмо будут купеческие, невзирая ни на величину их,
ни на количество их груза, не будут подвергаться ни остановке, ни притеснению, согласно с тем, как выше постановлено.
Оба императорских двора войдут между собой в соглашение об удобнейших средствах отвратить всякую медленность в снабжении судов
надлежащими видами при их отправлении.
На сем же основании и при соблюдении тех же условий, какие постановлены для судов под российским флагом, ход чрез Константинопольский
канал и Дарданельский пролив объявляется свободным и открытым для
купеческих судов и всех держав, состоящих в дружбе с Высокой Портой,
будут ли оные суда плыть в российские гавани, на Черном море лежащие,
или возвращаться оттуда с грузом или балластом.
Наконец, Блистательная Порта, представляя императорскому российскому двору право пользоваться такой совершенной свободой торговли
и плавания по Черному морю, торжественно объявляет, что со своей стороны никогда не будет тому противопоставлять ни малейшей препоны.
Порта особенно обещает впредь никогда не задерживать или останавливать суда с грузом или балластом, принадлежащие как России, так
и другим державам, с коими Оттоманская империя не состоит в объяв-

334

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

ленной войне, когда оные проходить будут чрез Константинопольский
канал или Дарданельский пролив, из Черного моря в Средиземное или
же из Средиземного в российские черноморские гавани.
И если (от чего Боже сохрани) которое-либо из содержащихся в сей
статье постановлений будет нарушено и на представления о сем российского министра не последует совершенного и скорого удовлетворения,
то Блистательная Порта предварительно признает, что императорский
российский двор имеет право принять таковое нарушение за неприязненное действие и немедленно поступить в отношении к империи Оттоманской
по праву возмездия.

Статья VIII
Постановления, учиненные пред сим в VI статье Аккерманской конвенции касательно определения и удовлетворения требований взаимных
подданных о вознаграждении за потери, в разные времена понесенные
с войны 1806 г., досель не были приведены в исполнение, и российское
купечество, по заключении вышеписаной конвенции, претерпело еще
новые значительные убытки вследствие мер, принятых относительно
плавания по Босфору.
Почему ныне признано и положено, что Порта Оттоманская в вознаграждение за означенные убытки и потери заплатит императорскому
российскому двору в течение 18 месяцев и в сроки, кои вслед за сим имеют быть определены, один миллион пятьсот тысяч голландских червонцев
с тем, что уплата сей суммы положит конец всем взаимным обеих договаривающихся сторон требованиям и домогательствам по поводу помянутых выше обстоятельств.

Статья IX
Поелику продолжение войны, которой настоящим мирным договором
полагается благополучный конец, причинило императорскому российскому двору значительные издержки, то Блистательная Порта признает
необходимым доставить сему двору приличное за то вознаграждение.
А потому сверх сказанной в IV статье уступки небольшого участка
земли в Азии, которую двор российский соглашается принять в счет упомянутого вознаграждения, Блистательная Порта обязуется еще заплатить
оную сумму денег, какая определена будет с обоюдного согласия.

Статья X
Блистательная Порта, объявляя, что она совершенно согласна на
постановление договора, заключенного в Лондоне 24 июня/6 июля 1827 г.
между Россией, Великобританией и Францией, приступает равномерно
и к тому акту, который по взаимному согласию оных держав состоялся

335

Приложения

10/22 марта 1829 г. на основании упомянутого договора и содержит в себе
подробное изложение мер, относящихся до окончательного приведения
оного в действие.
Немедленно по размене ратификаций настоящего мирного договора
Блистательная Порта назначает уполномоченных для соглашения с полномочными дворов императорского российского, а также английского
и французского, о приведении в исполнение помянутых мер и постановлений.

Статья XI
Вслед за подписанием настоящего мирного договора между обеими
империями и по размене ратификаций обоих государей Блистательная
Порта немедленно приступит к скорому и точному исполнению содержащихся в оном постановлений, а именно: статей III и IV относительно
границ, долженствующих разделить обе империи в Европе и в Азии,
и статей V и VI касательно княжеств Молдавии и Валахии, равно как
и Сербии, и коль скоро сии различные статьи признаны будут исполненными, то императорский российский двор приступит к выводу войск
своих из владений империи Оттоманской согласно с начертанными в отдельном акте основаниями, составляющими равносильную с прочими
часть настоящего мирного договора.
До совершенного же очищения занятых земель управление и порядок,
кои там ныне введены под владением императорского российского двора,
останутся в своей силе, и Блистательная Порта Оттоманская отнюдь не
будет в то вмешиваться.

Статья XII
Немедленно после подписания настоящего мирного договора дано
будет начальникам обоюдных войск повеление прекратить на суше и на
морях военные действия.
Те же действия их, кои последуют по подписании настоящего договора, будут почтены как бы не случившимися и не причинят никакой перемены в постановлениях, содержащихся в оном.
Равным образом все, что в сей промежуток времени будет завоевано
войсками той или другой из высоких договаривающихся держав, будет
возвращено без малейшего отлагательства.

Статья XIII
Высокие договаривающиеся державы, возобновляя между собой
союз искреннего дружества, даруют общее прощение и совершенную
амнистию всем своим, какого бы звания они не были, подданным, которые в продолжение войны, ныне благополучно прекращенной, прини-

336

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

мали участие в военных действиях или обнаруживали поведением или
мнениями своими приверженность к которой-либо из двух договаривающихся держав.
А потому никто из таковых лиц за прежние поступки свои не подвергнется беспокойству или преследованиям в отношении ни к личности, ни
к имуществу, но каждому из них предоставляется право снова вступить
во владение прежней своей собственностью, спокойно, под покровительством законов, пользоваться оной или, не опасаясь никаких притязаний
или притеснений, продать оную в течение осьмнадцати месяцев, если
пожелает переселиться со своим семейством и движимым имуществом
в другую страну по его избранию.
Сверх того, обоюдным подданным, жительствующим в областях,
возвращаемых Высокой Порте или уступаемых императорскому российскому двору, дается также осьмнадцатимесячный срок, считая от размена ратификацией настоящего мирного договора, дабы они, если признают нужным, могли сделать распоряжения касательно собственности, ими
приобретенной до войны или после оной, и перейти со своими капиталами и движимым имуществом во владения той или другой из договаривающихся держав.

Статья XIV
Все находящиеся в обеих империях военнопленные, какого бы они не
были народа, звания или пола, немедленно по размене ратификаций настоящего мирного договора должны быть выданы и возвращены без малейшего выкупа или платы.
Из сего исключаются христиане, добровольно принявшие в областях
Блистательной Порты магометанское исповедание, и магометане, также
добровольно принявшие веру христианскую в пределах Российской империи.
Таким же образом будет поступлено и с теми российскими подданными, кои по подписании настоящего мирного договора по какому-либо
случаю попали в плен и находятся в областях Блистательной Порты.
Императорский российский двор то же самое обещает исполнить в отношении к подданным Блистательной Поты.
За суммы, кои употреблены на содержание пленных обеими договаривающимися сторонами, не будет требовано никакого платежа. От каждой
державы они будут снабжены всем нужным на путевые издержки до
границы, где и будут разменены обоюдными комиссарами.

Статья XV
Все договоры, конвенции и постановления, состоявшие и заключенные
в разные времена между императорским российским двором и Блиста-

337

Приложения

тельной Портой Оттоманской, за исключением статей, отмененных настоящим мирным договором, подтверждаются во всей своей силе и пространстве, и обе высокие договаривающиеся стороны обязуются хранить
оные свято и ненарушимо.

Статья XVI
Настоящий мирный договор будет ратифицирован обоими высокими
договаривающимися дворами, и размен ратификаций между их полномочными последует чрез шесть недель или, буде возможно, и прежде.
Настоящий мирный акт, который содержит в себе шестнадцать статей
и который будет окончательно утвержден разменом обоюдных ратификаций в постановленный срок, мы по силе наших полномочий подписали,
печати наши приложили и разменяли оный на другой подобный, который
подписали вышеупомянутые полномочные Блистательной Порты Оттоманской и приложили к оному свои печати.
В Адрианополе, сентября 2-го дня 1829 г.

Подписали: Граф Алексей Орлов

Граф Ф. Пален
Того ради наше императорское в‑во по довольном рассмотрении
вышепрописанного договора вечного мира подтвердили и ратифицировали оный, яко же сим за благо приемлем, подтверждаем и ратифицируем во всем его содержании, обещая императорским нашим словом за нас
и наследников наших, что все, в оном договоре постановленное, наблюдаемо и исполняемо нами будет ненарушимо. Во уверение чего мы, сию
ратификацию подписав своеручно, повелели утвердить государственной
нашей печатью.
Дана в С.‑Петербурге сентября 29-го дня 1829 г. государствования же
нашего в четвертое лето.
Подлинная подписана собственной е. и. в. рукой тако:

НИКОЛАЙ
Контрассигнировал: вице-канцлер граф

Нессельрод

Отдельный акт
Во имя Бога Всемогущего.
Обе высокие договаривающиеся державы, подтверждая все постановленное Отдельным актом Аккерманской конвенции касательно избрания господарей Молдавии и Валахии, признали необходимым дать управлению сих областей прочнейшее основание и наиболее соответствующее
настоящим пользам оных.
На сей конец согласились и положили, чтоб время правления господарей не ограничивалось, как прежде, семилетним сроком, но чтоб они

338

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

впредь возводимы были в сие звание на всю жизнь их, исключая случаи
добровольного отречения их или отрешения за преступления, о коих
упомянуто в вышеозначенном Отдельном Аккерманском акте.
Господарям представляется власть постановлять все относящиеся до
внутренних дел в княжествах по совещанию с Диванами, не нарушая,
однако же, ни в чем прав, дарованных сим двум областям трактатами
и хатти-шерифами, и в управлении сем не будет они затрудняемы какимилибо повелениями, противными сим правам.
Блистательная Порта обещает и обязуется строго наблюдать, дабы
права и преимущества, дарованные Молдавии и Валахии, не были никаким
образом нарушаемы пограничными ее начальствами и дабы они ни под
каким предлогом не вмешивались в дела того и другого княжества, воспрещая притом жителям правого берега Дуная делать какое-либо вторжение на земли молдавские и валахские.
Все острова, прилегающие к правому берегу Дуная, будут составлять
нераздельную часть сих земель, и стержень (тальвег) сей реки, начиная
от втечения оной в оттоманские владения до соединения ее с Прутом,
будет границей обоих княжеств.
Для вящего обозначения неприкосновенности земель молдавских
и валахских Блистательная Порта обязуется не оставлять за собой на
левом берегу Дуная никакого укрепленного места и не дозволять мусульманским своим подданным иметь какие-либо на оном заведения.
Вследствие сего постановлено за непременное, чтобы на пространстве всего того берега, в Большой и Малой Валахии, равно как и в Молдавии,
ни один магометанин никогда не имел жительства и чтобы туда допускаемы были с надлежащими фирманами одни купцы, которые прибудут для
покупки в княжествах на собственный счет припасов, нужных для Константинополя, или других предметов.
Турецкие города, находящиеся на левом берегу Дуная, с принадлежащими к ним округами (раями) будут возвращены Валахии и навсегда
присоединены к сему княжеству, а укрепления, доселе существующие на
пространстве того берега, никогда не должны быть возобновляемы.
Мусульмане, владеющие ненасильственно приобретенными от частных
лиц недвижимыми имениями в самых ли тех городах или в каком-либо
другом месте на левом берегу Дуная, обязаны продать оные природным
жителям того края в течение осьмнадцати месяцев.
Правительство обоих княжеств, по силе прав и преимуществ независимого внутреннего управления, может для охранения общественного
здравия проводить цепи и учреждать карантины вдоль по Дунаю и в других внутри земли местах, где потребует того надобность, так что иностранцы, как мусульмане, так и христиане, при въезде в пределы княжеств
не должны уклоняться от строгого соблюдения карантинных правил.

339

Приложения

Для службы по содержанию карантинов, охранению безопасности
границ, соблюдения доброго порядка в городах и селениях и исполнению
законов и уставов правительству каждого княжества предоставляется
право иметь вооруженную стражу в таком числе, какое необходимо будет
для всех описанных предметов.
Число и содержание сего земского войска будет определено господарями с согласия их Диванов, сообразно с древними примерами.
Блистательная Порта Оттоманская, искренне желая доставить княжествам всевозможное благосостояние и удостоверяясь в злоупотреблениях и притеснениях, происходивших при сборе различных запасов для
продовольствия Константинополя и крепостей, лежащих на Дунае, равно
как и для потребностей арсенала, ныне совершенно отказывается от такового права.
А потому Валахия и Молдавия навсегда будут освобождены от поставки хлеба и других припасов, овец и строевого леса, что до сего времени княжества обязаны были доставлять.
Равным образом Порта ни в каком случае не будет требовать от сих
княжеств ни рабочих для крепостей, ниже других, какого бы то рода ни
было, земских народов.
В вознагражденье же ущерба, который может последовать для султанской казны от такового совершенного отречения от ее прав, Молдавия
и Валахия, сверх ежегодной подати, которую княжества обязаны платить
Блистательной Порте под наименованием харача, идие и рекиабие (на основании хатти-шерифов 1802 г.), будут вносить ежегодно Блистательной
Порте каждое такую сумму денег, которая вслед за сим с общего согласия
определена будет.
Сверх того, при каждой перемене господарей по случаю их кончины,
отречения или законного отрешения княжество обязано будет, когда то
последует, заплатить Блистательной Порте сумму, равную ежегодной
подати, постановленной в области хатти-шерифами.
Кроме сих сумм не будет никогда требуемо ни от княжеств, ни от
господарей никакой другой подати, повинности или даров под каким бы
то ни было предлогом.
В силу упомянутого постановления об уничтожении вышеописанных
повинностей жители того и другого княжества будут пользоваться совершенной (определенной Отдельным актом Аккерманской конвенции)
свободой торговать произведениями своей земли и промышленности без
всяких ограничений, исключая те, кои господари с согласия своих Диванов признают необходимым постановить для обеспечения продовольствия
края.
Жителям сих княжеств предоставляется право свободно плавать по
Дунаю на собственных своих судах, с паспортами своего правительства,

340

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

и производить торговлю в других городах или гаванях Блистательной
Порты, не подвергаясь никаким со стороны сборщиков харача притязаниям или другим каким-либо притеснениям.
Равным образом, Блистательная Порта, принимая в уважение все
претерпенные Молдавией и Валахией бедствия и будучи движима особенным чувством человеколюбия, соглашается освободить на два года
жителей сих княжеств от платежа ежегодных податей, кои они обязаны
вносить в ее казну, считая со дня совершенного выступления российских
войск из княжеств.
Наконец, Блистательная Порта, желая обеспечить всеми мерами
будущее благосостояние Молдавии и Валахии, торжественно обязывается утвердить учреждения, касающиеся до управления княжеств и начертанные, согласно с желанием, изъявленном собраниями почетнейших
обывателей края во время занятия княжеств, войсками императорского
российского двора.
Сии учреждения должны на будущее время служить основанием по
управлению княжеств, поколику оные не будут противны правам верховной власти Блистательной Порты.
Для сего мы, нижеподписавшиеся, полномочные е. в. императора
и падишаха всея России, по согласию с полномочными Блистательной
Порты Оттоманской постановили и заключили о Молдавии и Валахии
вышеозначенные условия, как следствие V статьи мирного договора,
подписанного нами и оттоманскими полномочными в Адрианополе.
А посему сей Отдельный акт составлен, утвержден нашими подписями и печатями и вручен полномочным Блистательной Порты.
В Адрианополе, сентября 2-го дня 1828 г.

А. А. Керсновский

История Русской армии
Т. 2
От взятия Парижа до покорения Средней Азии
1814–1881 гг.
Глава VII
Священный союз и военные поселения
Война с Турцией 1828–1829 годов
В первый год своего царствования Император Николай I совместно
с Англией (Веллингтон) пытался примирить турок с греками, но безуспешно. С Портой, правда, была заключена в 1826 году Аккерманская конвенция, подтверждавшая условия Бухарестского мира 1812 года, до тех пор
постоянно нарушавшаяся турками.
В 1827 году, после шести лет геройской неравной борьбы, Греция не
могла уже более сопротивляться. Турки овладели Афинами и предавались
неслыханным жестокостям, затопляя кровью всю страну. В конце июня
правительства России, Англии и Франции, выработавшие совместную
линию поведения в греческом вопросе, отправили Порте ультимативное
требование: прекратить эти зверства и предоставить Греции автономию.
Однако это требование, подобно многим предыдущим, было оставлено
без ответа.
Соединенный турецко-египетский флот с азиатскими и африканскими войсками вошел в Наваринскую бухту и готовился нанести последний
удар изнемогавшей Греции. Адмиралы союзного флота (русская балтийская эскадра графа Гейдена совместно с английской эскадрой адмирала
Кодрингтона и французской — ​адмирала де Риньи) потребовала от турок
немедленного прекращения военных действий. Однако ультиматум этот
не был выполнен зазнавшимися варварами.
Тогда союзные адмиралы атаковали неприятельский флот и совершенно его истребили в Наваринской бухте 8 октября 1827 года. Русская
эскадра — ​4 корабля и 4 фрегата — ​составляла ядро союзного флота,
в общем насчитывавшего 11 кораблей и 9 фрегатов. Турецкий флот состоял из 7 кораблей, 7 фрегатов и 26 корветов; из всего уцелел лишь один
корабль. Большая часть турецких судов уничтожена русскими. Турок
потоплено и взорвано свыше 700. Русский урон: убито 2 офицера, 58 нижних чинов и ранено 18 офицеров и 121 нижний чин.

342

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Наварин имел следствием взрыв русофобских чувств в Турции. Порта расторгла Аккерманскую конвенцию, и султан Махмуд IV провозгласил священную войну против ненавистной России.
Император Николай предложил совместное участие в этой войне
Англии и Франции. Не видя для себя материальных выгод от защиты
турецких христиан, Англия предпочла остаться в стороне. Франция послала в Морею экспедиционный корпус маршала Мармона.
Для похода на Дунай было назначено три пехотных корпуса — III (генерал Рудзевич), VI (генерал Рот), VII (генерал Воинов) и IV кавалерийский (генерал Бороздин): 7 пехотных и 3 кавалерийские дивизии — ​
100 000 строевых с 396 орудиями. По примеру 1812 года для пополнения
войск было отделено по батальону на полк, а в Малороссии образована
резервная армия.
Главнокомандующим был назначен фельдмаршал князь Витгенштейн,
его начальником штаба — ​генерал Киселев. Ввиду опустошения турками
Молдавии и Валахии положено базироваться на Бессарабию, а военные
действия перенести в Добруджу с тем, чтобы по овладении Варной двинуться за Балканы на Адрианополь и оттуда угрожать Царьграду. Окончательное сокрушение Турции отнюдь не входило в расчеты нашего правительства, все еще находившегося под дурманом идей Священного союза, поэтому решено было не поднимать балканских христиан против их
«законного монарха».
Этот последний, избалованный снисходительной к нему политикой
европейских кабинетов и уверенный в заступничестве Австрии и посредничестве Англии, до конца думал, что «Белый Падишах» ограничится
одними лишь угрозами и до войны дело не доведет. Военное положение
Турции было очень слабым. Уничтожение преторианцев — ​янычар упрочило султанский престол, но вместе с тем ослабило амию, лишившуюся
наиболее боеспособного своего элемента. К весне 1828 года вооруженные
силы Турции едва доходили до 190 000 вместо предположенных 300 000.
Из этого количества едва треть могла считаться регулярной.

***
В апреле месяце действующая русская армия собралась в Бессарабии,
за исключением IV кавалерийского корпуса, следовавшего из Курской
губернии и ожидавшегося в конце мая. Для усиления ее в марте был объявлен поход Гвардейскому корпусу, но ранее августа он на Дунай поспеть
не мог. Находившийся при армии Государь повелел действовать безотлагательно: VI корпусу занять княжества, VII — ​овладеть Браиловым, сильнейшей из турецких крепостей, а III (самому сильному из всех и при котором находилась Главная Квартира) — ​перейти Нижний Дунай. План этот
приводил к разброске сил и без того не особенно многочисленной армии.

343

Приложения

26 апреля VI корпус генерала Рота, перейдя Прут у Скулян, молниеносным маршем (60-верстные переходы) двинулся на Бухарест, который
занял 30-го числа. В пять дней оккупированы Молдавия и Валахия — ​и 9 мая
наш авангард взял Крайову.
VII корпус осадил Браилов в середине мая. Руководство осадой принял на себя великий князь Михаил Павлович. Торопясь покончить с крепостью для скорейшего присоединения к главным силам (III корпусу на
Нижнем Дунае), он 3 июня предпринял штурм, который, однако, был
отбит. Крепость все же 7 июня сдалась. Наш урон при штурме 3-го числа — ​92 офицера, 2655 нижних чинов, но турок перебито больше: из
гарнизона в 12 000 сдалось 8000 при 273 орудиях.
Тем временем III корпус переправился через Дунай на глазах Государя 27 мая у Сатунова (между Рени и Измаилом), овладел Исакчей и занял всю Северную Добруджу до Карасу и Констанцы. За выделением
гарнизонов в наших главных силах осталось всего 20 000 сабель и штыков.
Впереди была сильно укрепленная Варна, а на фланге — ​Шумла, где
собиралась турецкая армия. Двигаться дальше — ​значило прямо идти
в пасть врагу. Поэтому дальнейшее продвижение решено было приостановить до присоединения VII корпуса из-под Браилова. Кроме того, для
усиления армии был двинут из Малороссии II корпус князя Щербатова
в составе 2 пехотных и 2 гусарских дивизий — ​30 000 сабель и штыков.
С присоединением VII корпуса армия (III и VII пехотный, IV кавалерийский корпуса) 24 июня выступила на Базарджик и по занятии его
выслала 28-го числа авангарды на Козлуджу и Варну. Эти авангарды
наткнулись на крупные силы турок и имели с ними тяжелые бои.
Решено было на время отказаться от осады Варны — ​слишком сильной
крепости — ​и обратиться против Шумлы, являвшейся большой угрозой
нашему правому флангу. Одновременно переведена на Дунай большая
часть VI корпуса с генералом Ротом, которому было предписано осадить
Силистрию. Оставшиеся в Валахии части VI корпуса (слабая дивизия)
составили отряд генерала Гейсмара.
Черноморский флот адмирала Грейга с десантом князя Меньшикова
овладел 28 июня Анапой. У Меньшикова было 6200 человек с 20 орудиями
(не считая морской артиллерии), высадившихся 20 мая. В крепости взято
около 4000 пленных и 70 орудий.
Шумла была обложена, но атаку решено было отложить до прибытия
подкреплений. Между тем турецкая конница и партизаны производили
непрерывные нападения на наши транспорты и тылы, добившись их полного расстройства. В конце июня наша армия, блокировавшая Шумлу
(35 000 строевых против 40-тысячного гарнизона), сама была блокирована. Бескормица вызвала массовый падеж лошадей, и две трети нашей
кавалерии пришлось спешить. В армии развилась лихорадка и жестокий

344

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

тиф. Осмелевшие турки дважды (14 и 25 августа) пытались атаковать, но
оба раза были отбиты. Витгенштейн хотел было снять осаду, но Николай I
не разрешил отступать.
Под Силистрией дела обстояли столь же неблагоприятно. Отряд генерала Рота (9000 человек при 28 полевых орудиях) не был в состоянии
произвести полного обложения крепости, гарнизон которой (20 000 человек) непрерывно усиливался подкреплениями из Рущука.
Энергичное наступление всей массы турок от Шумлы к Силистрии
могло бы поставить нашу армию в критическое положение, но это значило бы слишком многого требовать от турецких военачальников.
В конце июля к Варне подошел Черноморский флот, высадивший
десант. Турецкий гарнизон все же втрое превосходил осадный корпус.
В половине августа на Нижний Дунай прибыл Гвардейский корпус,
а за ним и II пехотный. Гвардия двинута под Варну, II корпус под Силистрию, а отряду Рота велено идти от Силистрии к Шумле, где главные
силы Витгенштейна находились в критическом положении. Сам Государь
находился под Варной при Гвардейском корпусе.
Для деблокады Варны визирь двинул 30-тысячный корпус ОмераВрионе, но попытка его не имела успеха, и 29 сентября Варна сдалась.
Осада Варны была поручена Меньшикову с десантными войсками из-под
Анапы. 1-я параллель была заложена 7 августа, а 8-го при отражении
вылазки Меньшиков ранен. Осада была поручена Воронцову. У нас было
10 000 при 47 орудиях, с прибытием гвардии — ​32 000 и 170 орудий.
10 сентября произошла неудачная, но славная рекогносцировка лейбегерей генерала Гартунга на Омера-Врионе. 16 сентября этот последний
атаковал, но был отбит. 18 сентября принц Евгений Вюртембергский с 8500
атаковал при Курт-Тепе Омера с 25 000 турок. В этом довольно упорном,
хотя и нерешительном деле у нас убыло 1500 человек. 26 сентября предпринят был штурм, не доведенный до конца. В Варне взято 6900 пленных
и 140 орудий.
Взятием Варны решено было закончить неблагоприятно сложившуюся кампанию. Гвардия отправлена назад в Россию. Главные силы начали 3 октября отступление от Шумлы. Отход этот едва не превратился
в катастрофу из-за неотступного преследования турецкой конницы,
с которой наша безлошадная кавалерия совершенно не могла совладать.
Наш III корпус после тяжелого боя был вынужден бросить все свои
обозы.
Не лучше было под Силистрией. С прибытием туда II корпуса выяснилось, что без осадной артиллерии овладеть этой крепостью невозможно (что, по правде сказать, можно было бы выяснить и раньше). Когда же
в конце октября прибыла осадная артиллерия, то оказалось, что у нас не
хватает снарядов… Осаду Силистрии 27 октября пришлось снять.

345

Приложения

Утешительнее сложилась обстановка на левом берегу Дуная — ​в Валахии, где генерал Гейсмар 14 сентября разбил в шесть с лишним раз
сильнейшего врага под Боелештами. У Гейсмара было 4000 при 14 орудиях против 26 000 турок. Наш урон — ​600 человек, турок перебито 2000
и 1000 с 24 знаменами и 7 орудиями взято в плен.
Кампания 1828 года была проведена в высшей степени неудовлетворительно. Начата она была заведомо недостаточными силами и при переходе Дуная свелась к одновременной осаде трех крепостей, непроизводительной трате времени и разбросу сил. Из этих трех осад лишь одна
была доведена до конца, две другие закончились чуть ли не катастрофой.
Присутствие и распоряжения Государя сильно стесняли Витгенштейна,
совершенно лишенного власти и низведенного лишь на положение лица,
официально ответственного за все неудачи.

***
18 февраля 1829 года на место Витгенштейна главнокомандующим
был назначен Дибич, начальником штаба — ​Толь. Приняв армию, Дибич
деятельно стал приводить ее в порядок и устраивать ее тыл. Прежде всего он вошел в соглашение с флотом, посредством которого должно было
вестись довольствие армии. Высаженный десант занял на болгарском
побережье Сизополь, где и была устроена главная база. Попытки турок
отобрать Сизополь были отражены.
В армии по прибытии укомплектований числилось 95 000 сабель и штыков при 364 полевых и 88 осадных орудиях. Приблизительно четвертая
часть всех сил — ​23 000 — ​была расположена на правом берегу, остальные
в Валахии. Санитарное состояние армии было самым плохим: необычайно суровая зима и плохое довольствие вызвали высокую заболеваемость,
а появившаяся в Добрудже чума уносила тысячи людей.
Поздняя весна замедлила открытие кампании. Дибич решил прежде
всего покончить с Силистрией и обеспечить этим себе тыл. Затем, опираясь на Варну и Черноморский флот, перейти Балканы и пойти на Константинополь.
Турки начали военные действия уже в конце апреля. Визирь двинулся
от Шумлы к Варне с 25 000 регулярных войск. Занимавший Добруджу
генерал Рот мог ему противопоставить, за вычетом гарнизона, всего 14 000.
Не без труда турки были отражены в боях 5 мая у Эски-Арнаутлара
и у Правод. 7 мая наши главные силы, перейдя Дунай, осадили Силистию.
В середине мая визирь, усилившись подкреплениями и доведя свою
армию до 40 000, снова перешел в наступление. Однако русская армия
была вся уже переправлена на правый берег Дуная. Оставив 30 000 под
Силистрией, Дибич с остальными 30 000 быстро двинулся от Силистрии
на юг — ​в тыл визирю, шедшему на Варну, и 30 мая при Кулевче нанес

346

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

турецкой армии полное поражение. В сражении при Кулевче участвовало
20 000 штыков и сабель при 152 орудиях. У турок — ​40 000 и 56 орудий.
Упорный бой длился пять часов (причем вначале турки отразили наши
авангарды). У нас убыло 2 генерала, 60 офицеров, 2248 нижних чинов.
Турок перебито 5000, взято в плен 2000 с 6 знаменами и 50 орудиями.
Визирь отступил в Шумлу, Дибич последовал за ним. Расстройство
турецкой армии позволяло овладеть крепостью штурмом, но Дибич,
твердо помня, что главная цель — ​поход за Балканы, решил не тратить
понапрасну сил и средств на взятие Шумлы, а ограничился лишь ее наблюдением, пока не падет Силистрия. Со взятием же Силистрии, поручив
блокаду Шумлы освободившемуся III корпусу, двинулся с остальными
силами в решительный забалканскй поход.
Пока Дибич сделал вид, что деятельно готовится к осаде Шумлы.
Великий визирь, введенный в заблуждение относительно истинных намерений русского главнокомандующего, спешно стал стягивать к себе под
Шумлу все вйска из Северной и Восточной Болгарии, в том числе и те, что
защищали Балканские проходы, на что как раз и рассчитывал Дибич.
19 июня сдалась Силистрия. Наши трофеи в Силистрии 9300 пленных,
253 орудия на верках и 31 на судах, 3 бунчука и 100 знамен. Немедленно
притянув III корпус из-под Силистрии к Шумле, Дибич быстрыми и скрытыми маршами отвел из-под Шумлы прочие войска, не возбудив в турках
подозрения.

***
В последних числах июня 1829 года предназначенная к походу за
Балканы армия — ​II, VI и VII корпуса — ​всего за вычетом гарнизонов
35 000 строевых при 96 орудиях — ​сосредоточились у Правод (немногим
более трети всей пехоты, менее трети всей конницы и четверть всей артиллерии, числившихся на театре войны). Оставленный у Шумлы III корпус наблюдал за турецкой армией. Армия разделилась на две колонны — ​
правую генерала Ридигера (VII корпус), левую генерала Рота (VI корпус)
и резерв графа Палена (II корпус), при котором находился сам главнокомандующий.
Забалканский поход начался 2 июля. Преодолев неимоверные затруднения, обе колонны подошли к реке Камчик и в боях 6-го и 7-го июля
форсировали эту преграду. 10 июля наша армия перевалила через главный
Балканский хребет в восточной его оконечности. VI корпус генерала Рота,
опрокинув турецкие отряды в ряде столкновений, овладел 12-го числа
Бургасом — ​важнейшей гаванью западного Черноморского побережья.
В 11 дней русские войска прошли с боем 150 верст по считавшимся
едва проходимыми горным кручам и тропинкам, перевалив за Балканы,
овладев рядом важных стратегических пунктов и захватив в ряде боев

347

Приложения

3000 пленных и 50 орудий. Однако палящий зной и плохая вода вызвали
невероятно высокую заболеваемость. Состав нашей армии с каждым днем
уменьшался, и она стала таять, как снег.
13 июля VII корпус генерала Ридигера опрокинул Ибрагима и занял
Айдос, а 14-го числа тут собралась вся русская армия. Здесь войска встали
на отдых. Авангард 21-го занял Ямболь, но, раньше чем продолжать движение на Адрианополь, Дибич решил разделаться с турками из Сливны.
Оставив у Айдоса большую часть II корпуса, Дибич с VI и VII корпусами пошел 28 июля к Сливне и 31-го совершенно разгромил и рассеял
полчище Халила, не понеся сам потерь. Вся наша потеря при Сливне —
1 офицер, 12 улан (Курляндского полка). Участвовала лишь одна конница,
пехота успела дать всего несколько выстрелов. Трофеи — ​500 пленных,
6 знамен и 9 орудий. Вообще кавалерия весь этот поход была на высоте.
Вспомним лихое дело гусар под Шумлой, атаковавших и взявших 5 сильных редутов (особенно отличились александрийцы князя Мадатова).
В продолжение июльского похода 35-тысячная русская армия, таким
образом, по частям разбила 50 000 турок.
Немедленно после сливенской победы Дибич вернул армию в Айдос
и 2 августа выступил оттуда на Адрианополь. У него оставалось под ружь­
ем всего 25 000, но малочисленность не колебала энергичного русского
полководца. Деморализация остатков турецкой армии и дружественное
расположение всего населения, даже не христианского (Дибич избавил
мусульманские дома от постоя войск), вполне оправдывали эту решимость.
В шесть переходов русская армия прошла 120 верст в страшный зной,
потеряв за эти шесть дней всего 5000 человек (пятую часть всего войска)
от солнечных ударов и различных лихорадок. 7 августа русские встали
под стенами Адрианополя, со времен Святослава не видавших русских
дружин. На следующий день, 8-го, потрясенный Адрианополь сдался.
Одновременно с Забалканским походом Паскевич истребил кавказскую
турецкую армию.
Константинополь был у ног русского царя. Войск у турок больше не
было. Султан умолял о мире. Еще два-три перехода — ​и щит Олега вновь
был бы поднят на вратах Царьграда, а на Святой Софии засиял бы крест…
Но этому не суждено было статься. Метафизика Священного союза
совершенно заслоняла насущные интересы России, тяжелым заклятьем
сковывала все движения русского богатыря.
Русское правительство больше всего страшилось крушения Оттоманской империи. Император Николай I задержал Дибича в Адрианополе
и отправил к султану с мирными предложениями прусского генерала фон
Мюфлинга (без немцев и тут не захотели обойтись)…
Переговоры привели к подписанию в Адрианопле 2 сентября 1829 года
мирного договора. Россия получила кавказское побережье с Анапой

348

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

и Поти, а также Ахалцыхский вилайет в возмещение военных убытков
и возвратила Турции всю завоеванную территорию. Порта признавала
независимость Греции и давала автономию Сербии, Валахии и Молдавии
(где господари должны были назначаться пожизненно).
Уже по заключении мира генерал Гейсмар разбил отряд Мустафыпаши скутарийского (решившего было продолжать войну на свой риск
и страх) у перевала Орхание, и 17 сентября занял Софию.
В общем Россия проявила чрезвычайную умеренность и добровольно
не использовала своего исключительно выгодного положения (гораздо
более выгодного, чем впоследствии в Сан-Стефано) — ​и это несмотря на
то что война 1828–1829 годов (обошедшаяся казне в 102 миллиона рублей
серебром) стоила ей 80 000 человеческих жизней.
Из войск, перешедших Прут весной 1828 года, вернулось в Россию
менее четвертой части. Армия Дибича в Адрианополе насчитывала в момент подписания мира всего 7000 человек.
Месячная стоянка изнуренных войск в Адрианополе обошлась дорого, в Константинополе были бы гораздо лучшие квартиры. МихайловскийДанилевский, переживший критические дни наполеоновских войн, писал,
что никогда он не видал большего уныния, чем в эти дни (полстолетия
спустя, в Турецкую войну Александра II стоянка у ворот Царьграда была
тоже самым тягостным периодом войны).

Кавалеры военного ордена
Святого великомученика и победоносца
Георгия 3-й степени, награжденные
за Польскую войну в армии
генерал-фельдмаршала
И. И. Дибича‑Забалканского
Герштенцвейг Д. А., генерал-майор, дежурный генерал главного штаба цесаревича Константина Павловича:
«В воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении
против польских мятежников 13 февраля 1831 года при Грохове, где,
командуя конно-артиллерийскими ротами № 17, 18, 19 и 20, показал
искусство и благоразумие в быстром действии сей артиллерии, которая
содействовала к совершенному поражению неприятеля».
Каблуков П. И., генерал-лейтенант, начальник 3-й кирасирской дивизии:
«В воздаяние отличного мужеста и храбрости, оказанных в сражении
против польских мятежников 13 февраля 1831 года при Грохове».
Деллинсгаузен И. Ф., барон, генерал-майор свиты его императорского величества:
«В воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных при поражении корпуса мятежных войск, под командою генерала Серавского, 4,
5 и 6 апреля при Вронове и Казимерже».
Полешко С. Г., генерал-майор, командир лейб-гвардии Егерского
полка:
«В воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении
против польских мятежников 4 мая на позиции у Пршетиц, где, командуя
авангардом и будучи атакован неприятелем в превосходных силах, мужественно встретил мятежников, неоднократно опрокидывал их в штыки
и отступил в совершенном порядке; 8 мая у д. Рудки несколько раз обращал мятежников в бегство и нанес жестокое поражение».
Сумароков С. П., генерал-майор, командир лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады:
«В воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении
против польских мятежников 9 мая, где во время покушения неприятеля
овладел переправою при д. Желтах, устанавливал под сильным огнем
орудия с примерным мужеством и хладнокровием и способствовал весьма удачному действию нашей артиллерии, доколе полученная рана в ногу
от ядра не принудила оставить поле сражения».

350

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Курута Д. Д., граф, генерал от инфантерии:
«В воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении
против польских мятежников 7 июня под городом Вильною на Панарских
высотах».
Скобелев И. Н., генерал-лейтенант:
«В воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении
против польских мятежников 14 апреля, где лишился руки, ядром оторванной».
Ностиц Г. И., граф, генерал-лейтенант, командир 1-й бригады легкой
гвардейской кавалерийской дивизии:
«В воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении
против польских мятежников 14 мая, будучи послан к Остроленке, был
встречен фланкерами мятежников и, открыв сильный огонь пехоты, заставил их обратиться в бегство; при занятии Остроленки опрокинул неприятеля и вторично атаковал пехоту и потопил в Нареве; по переправе
же за Нарев при стремительном наступлении неприятельских колонн под
градом пуль и картечи лично бросился с л.-гв. Уланским полком на мятежников, смял и опрокинул их».
Набоков И. А., генерал от инфантерии, начальник 3-й гренадерской
дивизии:
«В воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении
против польских мятежников 14 мая при Остроленке».
Мандерштерн К. Е., генерал-лейтенант, начальник 1-й пехотной дивизии:
«В воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении
против польских мятежников 14 мая при Остроленке».
Шкурин А. С., генерал-лейтенант, начальник 3-й пехотной дивизии:
«В воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении
против польских мятежников 14 мая при Остроленке».
Гербель К. Е., генерал-майор, командир лейб-гвардии конной артиллерии:
«В воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении
против польских мятежников, где, находясь впереди и презирая опасность,
поражал неприятеля метким огнем, в особенности же при овладении
Остроленкою».
Алферьев П. В., генерал-майор, командир лейб-гвардии Уланского
полка:
«В воздаяние отличной храбрости, оказанной в сражениях против
польских мятежников, где примером отличного мужества воспламенил
вверенный полк, быстро овладел плотиною между дд. Суск и Лавою под
жестоким огнем мятежников; при занятии Остроленки многократно
с отличным мужеством поддерживал атаки, лично бросился на неприя-

351

Приложения

тельскую пехоту и много способствовал к расстройству, поражению
и потоплению батальона в Нареве, а по овладении городом два раза, под
градом пуль и картечи, ходил в атаку на наступавшие колонны мятежников и обращал их в бегство».
Граббе П. Х., генерал-майор, начальник штаба 1-го пехотного корпуса:
«В воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении
против польских мятежников 14 мая при Остроленке».
Сухозанет Н. О., генерал-майор, начальник штаба артиллерии действующей армии:
«В воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении
против польских мятежников 14 мая при Остроленке, где благоразумными распоряжениями и личным осмотром под огнем удобнейших мест для
батарей весьма много способствовал к успешному действию артиллерии
и к поражению неприятеля».
Угрюмов П. А., генерал-лейтенант, начальник 1-й гренадерской дивизии:
«В воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении
против польских мятежников 2 апреля при д. Лива, где, начальствуя отрядом, действовал с отличной храбростью и распорядительностью».

Энциклопедический словарь
Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона
Дибич-Забалканский (Иван Иванович, 1785–1831) — ​граф, фельдмаршал. Помещенный отцом в Берлинский кадетский корпус, Дибич вскоре
обратил на себя внимание блестящими успехами в науках. При приезде
в Петербург (1801 г.) он был определен прапорщиком в лейб-гвардии
Семеновский полк, после чего усердно занялся довершением своего военного образования и изучением русского языка. Во время первых войн
с Наполеоном Дибич оказал особые отличия в боях при Аустерлице
и Гейльсберге. В 1810 г., будучи дежурным штаб-офицером в корпусе
графа Витгенштейна, обратил на себя внимание запиской, поданной им
воен. министру, по поводу предстоящих военных действий. В Отечественную войну на долю Дибича выпало значительное участие в успехах корпуса графа Витгенштейна, особенно под Полоцком. К концу 1812 г. Дибич
выказал себя искусным начальником особого отряда, посланного против
маршала Макдональда, и не менее ловким дипломатом в переговорах,
окончившихся отделением прусского корпуса Йорга от французов. В 1813 г.
он был генерал-квартирмейстером союзных армий и отличился в сражениях при Дрездене, Кульме и Лейпциге, в 1814 г. — ​в боях под Ла-Ротьером и Арси-сюр-Об. После войны он был назначен начальником штаба
1-й армии и вскоре получил звание генерал-адъютанта; император взял
его с собой на Лайбахский конгресс, и с того времени Дибич стал неразлучным спутником государя. В 1824 г. он сделался начальником Главного
штаба; в 1825 г. сопровождал Александра I в Таганорог и присутствовал
при его кончине, а при самом вступлении на престол императора Николая
заслужил его расположение донесением об открытии заговора так называемых декабристов. Большинство заговорщиков находилось во 2-й армии,
и Дибич лично принял меры к аресту важнейших из них. В 1827 г., по
возвращении из командировки на Кавказ (для расследования недоразумений между генералами Ермоловым и Паскевичем) Дибич находился
при действующей армии, сначала без всякой определенной должности.
Пользуясь неограниченным доверием императора Николая и ведя с ним
обширную переписку, он руководил военными действиями вполне самостоятельно, помимо фельдмаршала графа Витгенштейна, который, не
имея возможности ничего предпринять без совещания с Дибичем, предствлялся лишь лицом, официально ответственным за неудачи. В начале 1829 г.
Дибич был назначен главнокомандующим армией. По справедливому
замечанию Мольтке, Дибич, имея в распоряжении относительно слабые
средства, предпринимал лишь то, что, при данной обстановке, было существенно необходимо для достижения цели войны; он дал одно большое
сражение (при Кулевче) и взял одну крепость (Силистрию), но успехи эти,

353

Приложения

сломив сопротивление неприятельской армии, способствовали почти
беспрепятственному переходу русских войск через Балканы, считавшиеся дотоле неодолимыми, и привели нашу армию к Адрианополю, где
смелый и решительный образ действий Дибича ускорил заключение выгодного для России мира. Кампания эта доставила Дибичу титул Забалканского. Июльская революция 1830 г. побудила императора Николая
послать Дибича в Берлин для переговоров с королем относительно действий сообща ввиду угрожавшей опасности. Переговоры эти, однако, не
увенчались успехом. Между тем успехи революции в Бельгии и просьбы
нидерландского короля о помощи побудили императора Николая мобилизовать часть армии и двинуть ее к западной границе. Внезапно вспыхнувшее восстание в Польше заставило употребить эти войска против
поляков. Вызванный из Берлина, Дибич обещал подавить восстание одним
ударом — неисполненным, несмотря на то что случай к тому представился после сражения под Гроховом. Кампания затянулась на 7 месяцев.
После разгрома поляков при Остроленке оставалось только взятием
Варшавы окончить войну; но в ночь на 29 мая, в селе Клещеве, близ Пултуска, Дибич скончался от холеры.

Военная энциклопедия
И. Д. Сытина
1912 год
Дибич-Забалканский, граф, Иван Иванович, генерал-фельдмаршал,
воспитанник Берлинского кадетского корпуса, из которого в 1801 г. был
взят отцом, уже служившим в России, для определения в русскую службу. Прусский король неохотно отпустил способного юношу, который
в новом отечестве сделал исключительно блестящую военную карьеру,
достигнув к 44 годам от роду графского титула, фельдмаршальского
жезла и Георгиевской ленты. Зачисленный в 1801 г. прапорщиком в лейбгвардии Семеновский полк, Дибич усердно занялся изучением русского
языка и довершением своего военного образования, беря, по словам
знавшего его Д. В. Давыдова, уроки у некоего майора генерального штаба
Торри. С Семеновским полком Дибич сделал кампанию 1805 и 1806–1807 гг.;
под Аустерлицем он был ранен, но остался в строю и получил золотую
шпагу «За храбрость»; за сражение при Гейльсберге весной 1807 г., где
он удачно выбрал места для батарей, фланговый огонь которых с правого берега реки Алле способствовал отходу наших войск через ручей
Спунбах под натиском французов, Дибич был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. В 1810 г. Дибич перешел из строя в свиту Его
Императорского Величества по квартирмейстерской части и довольно
быстро занял видное и влиятельное положение в штабе. Сначала в качестве дежурного штаб-офицера, а затем и обер-квартирмейстера, он служил в корпусе графа Витгенштейна, с которым и участвовал в Отечественной войне, особенно отличившись 7 октября при штурме Полоцка, за
что был награжден орденом Святого Георгия 3-й степени и чином генерал-майора. В конце 1812 г. Дибич, во главе отдельного отряда, не только
удачно действовал против Макдональда, но заявил себя ловким дипломатом, успев склонить прусского генерала Йорка к отложению прусских
войск от Наполеона. Во время Заграничных походов 1813–1814 гг. он,
в должности генерал-квартирмейстера, ведал оперативной частью в штабе графа Витгенштейна, а потом Барклая-де-Толли и приобрел большое
расположение императора Александра I. Под Кульмом, 17 августа 1813 г.
в критическую минуту, когда войска графа Остермана-Толстого изнемогали в неравном бою против Вандамма, Дибич явился с первыми подкреплениями и тотчас двинул шедших в голове колонны конно-гренадер
в атаку, обозначившую благоприятный для союзников оборот Кульмского сражения. К концу 1813 г. Дибич был уже генерал-лейтенантом, а во
время «Ста дней» исполнял должность начальника штаба при наших
войсках, предназначавшихся против Наполеона. По окончании наполеоновских войн Дибич был назначен начальником штаба 1-й армии и по-

355

Приложения

жалован в генерал-адъютанты. Со времени Лайбахского конгресса Дибич
сделался постоянным спутником императора Александра в путешествиях
и, заняв в 1824 г. высокий пост начальника Главного штаба Его Императорского Высочества, присутствовал при кончине Государя в Таганроге.
С восшествием на престол императора Николая I Дибич сохранил и свой
пост и свое влиятельное положение, оказав важную услугу донесением
о раскрытии заговора «декабристов» и приняв меры к арестованию во
2-й армии важнейших из них. Произведенный в генералы от инфантерии,
он в 1827 г., как самое доверенное лицо императора, был командирован
на Кавказ для устранения между Ермоловым и Паскевичем трений, вредно отражавшихся на ходе военых действий против Персии, и по окончании миссии был возведен в графское достоинство. В начале войны с Турцией в 1828 г. Дибич находился при действующей армии, не занимая в ней
определенной должности. Пользуясь неограниченным доверием государя, ведя с ним обширную переписку, он руководил военными действиями
настолько самостоятельно, что главнокомандущий граф Витгенштейн
являлся лишь лицом, официально ответственным за неудачи. За участие
при взятии Варны Дибич был награжден орденом Святого Андрея Первозванного. 9 февраля 1829 г. он был поставлен вместо графа Витгенштейна во главе русской армии на Балканском полуострове. Смелое движение
в промежуток между Шумлой и Праводами, счастливо закончившееся
Кулевчинской победой, открыло Дибичу после падения Силистрии путь
на Балканы. Очутившись с 20-тысячной армией, таявшей от болезней,
перед Адрианополем, Дибич понял, что в его положении самое важное
решение было вместе с тем и самым уместным, и своей непреклонной
решимостью и импонирующим поведением без боя получил ключи древней столицы османов. Переговоры, веденные под его руководством «на
военный лад», увенчались подписанием 2 сентября Адрианопольского
мира. Император Николай осыпал Дибича милостями: орден Святого Георгия 1-й и 2-й степеней, чин фельдмаршала, миллион рублей, назначение
шефом 29-го пехотного Черниговского полка и титул Забалканского были
наградой ему за кампанию 1827 г. Когда в 1830–1831 гг. вспыхнул в Польше мятеж, Дибич был поставлен во главе действующей армии. Разгромив
13 февраля 1831 г. поляков под Гроховом, Дибич преждевременным прекращением боя дал им возможность беспрепятственно укрыться за Вислу, вследствие чего война затянулась на 6 месяцев, а лавры ее достались
Паскевичу. В ночь на 29 мая 1831 г. в селе Клещеве, близ Пултуска, Дибич
скончался от холеры и погребен в Санкт-Петербурге на Волковском
лютеранском кладбище. Дибич не обладал равновесием ума и воли в той
степени, как это необходимо полководцу. С обширной эрудицией, преимущественно в области стратегии, с способностью подчас отрешаться от
рутины, он был неровен в проявлениях решительности и настойчивости.

356

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

В этом смысле невыгодно отразилась на нем продолжительная штабная
деятельность, в которой, по признанию многих современников, он проявил большую гибкость и ловкость. В 1814 г. Дибич первый подал голос на
военном совете за безостановочное движение к Парижу; в 1831 г., будучи
главнокомандующим, он не решился идти на Варшаву. «При неоспоримо
высоком военном даровании Дибича, — ​говорит Ганзен, — ​ему недоставало качеств, которые привлекают и греют сердца солдат. Он слишком
редко входил в сношения с войсками и не владел словом и языком солдат.
При этом ему недоставало внешних достоинств полководца: маленькая,
приземистая фигура, короткая шея, безобразно большая голова, темнобагровое лицо, длинные рыжие волосы, грубый, крикливый голос и неряшество в одежде, доходившее до неопрятности…»

Большая Советская Энциклопедия (БСЭ)
Том 22
1935 год
Дибич-Забалканский, Иван Иванович (1785–1831), граф, царский
генерал, представитель дворянско-крепостнической реакции. Сын немецкого выходца, перешедшего на русскую службу при Павле I. Дибич-Забалканский учился в Берлинском кадетском корпусе и в 1801 был зачислен
в лейб-гвардии Семеновский полк прапорщиком. Во время наполеоновских
войн (1805–14) дослужился до генеральских чинов и в 1818 пользовался
большим доверием императора Александра I. С 1821 Дибич-Забалканский
становится постоянным его спутником; в 1824 Дибич-Забалканский был
назначен начальником главного штаба. Своим рапортом о заговоре во 2-й
армии и многочисленными арестами обеспечил себе расположение Николая I, пожаловавшего ему графский титул. В 1828 Дибич-Забалканскй
находился при главнокомандующем армией против турок, Витгенштейне,
составил план военной кампании и был фактическим руководителем
военных операций, закончившихся взятием Варны. В 1829, после поражения турок у Кулевчи (29/V), Дибич-Забалканский с армией в 20 тысяч
человек перешел Балканы и подошел к Адрианополю, который сдался
7/VIII. Эта кампания доставила Дибичу титул «Забалканского» и чин
генерал-фельдмаршала. Деятельность Дибича-Забалканского как ярого
проводника политики царизма и его «верного слуги» особенно характеризуется последним этапом — ​руководящей ролью Дибича-Забалканского в подавлении Польского восстания 1830. Дибич-Забалканский умер
в разгаре военных действий против восставших.

Большая Советская Энциклопедия (БСЭ)
Том 8
1972 год
Дибич-Забалканский Иван Иванович (Иоганн Карл Фридрих Антон)
(2(13) 1785, Грослейпе, Силезия, — 29.5.(10.6.)1831, Клещеве, около Пултуска), русский гененерал-фельдмаршал (1829), граф (1827). Сын прусского офицера, перешедшего в 1798 на русскую службу. Служил в гвардии,
участвовал в войне с Францией в 1805–07. В 1812 — ​начале 1813 оберквартирмейстер корпуса и генерал-квартирмейстер армии Витгенштейна.
С весны 1813 генерал-квартирмейстер русско-прусских войск. С 1815
начальник штаба 1-й армии. В 1821 сопровождал Александра I на Лайбахский конгресс и стал одним из близких к нему лиц. С 1823 начальник
Главного штаба и управляющий квартирмейстерской частью (1824). В начале декабря 1825 на основе доноса Шервуда сообщил Николаю I о готовящемся восстании декабристов, а затем руководил их арестами во 2-й
армии. Во время русско-турецкой войны 1828–29 фактически руководил
военными действиями на Балканах, находясь при престарелом главнокомандующем Витгенштейне, с февраоя 1829 главнокомандующий; выступал
против развязывания национально-освободительной войны на Балканах.
С декабря 1830 главнокомандующий войсками, направленными на подавление Польского восстания 1830–31. Был бездарным кабинетным стратегом, воспитанником прусской военной школы, отличался честолюбием
и интриганством. Умер от холеры.

Советская военная энциклопедия (СВЭ)
Том 3
1977 год
Дибич-Забалканский Иван Иванович (Иоганн Карл Фридрих Антон)
(2(13).05. 1785, Грослейпе, Силезия — ​29.05. (10.6.) 1831, Клещево, около
Пултуска), генерал-фельдмаршал русской армии (1829). Сын прусского
офицера, перешедшего в 1798 на русскую службу. Дибич-Забалканский
учился в Берлинском кадетском корпусе, из которого в 1801 был взят
отцом для определения на русскую службу. В этом же году зачислен
прапорщиком в лейб-гвардии Семеновский полк. Участвовал в войнах
с Францией с 1805–07. В Заграничных походах 1813–14 был обер-квартирмейстером корпуса и генерал-квартирмейстером армии П.Х. Витгенштейна, затем генерал-квартирмейстером союзных русско-прусских войск.
С 1815 начальник штаба 1-й армии. В 1821 сопровождал Александра I на
Лайбахский конгресс и стал одним из близких ему лиц. В 1823–24 начальник Главного штаба и управляющий квартирмейстерской частью. При
Николае I сохранил свое влиятельное положение при дворе. В начале
декабря 1825 сообщил царю о готовящемся восстании декабристов и принял меры к их аресту во 2-й армии. В 1827 как доверенное лицо императора командирован на Кавказ. Во время русско-турецкой войны 1828–29
Дибич-Забалканский фактически руководил военными действиями, находясь при главнокомандующем П. Х. Витгенштейне, а с февраря 1829
стал главнокомандующим. Титул «Забалкансий» получил за удачный
исход этой войны, завершившейся подписанием Адрианопольского мирного договора 1829. Выступал против национально-освободительной
войны на Балканах. В декабре 1830 был назначен главнокомандующим
войсками, направленными на подавление Польского восстания 1830–31.
Дибич-Забалканский был воспитанником прусской военной школы, отличался честолюбием. Умер от холеры.

Военная энциклопедия
Том 3
1995 год
Дибич-Забалканский Иван Иванович (Иоганн Карл Фридрих Антон)
(2(13).5.1785, Грослейпе, Силезия, — 29.5 (10.6).1831, Клещёво, близ Пултуска), генерал-фельдмаршал (1829) русской армии. Сын прусского офицера, перешедшего в 1798 на русскую службу. Учился в Берлинском кадетском корпусе. В 1801 был определен на русскую службу и зачислен
прапорщиком в лейб-гвардии Семеновский полк. Участвовал в войнах
с Францией в 1805–1807. Во время Отечественной войны 1812 и Заграничных походов русской армии 1813–14 обер-квартирмейстер корпауса
и генерал-квартирмейстер армии П.Х. Витгенштейна, затем генерал-квартирмейстер союзных русско-прусских войск. С 1815 начальник штаба
1-й армии. В 1823–24 начальник Главного штаба и управляющий квартирмейстерской частью. Занимал влиятельное положение при дворе. В начале декабря 1825 на основе доноса Шервуда сообщил царю о готовящемся
восстании декабристов и принял меры к их аресту во 2-й армии. В 1827
как доверенное лицо императора командирован на Кавказ. Во время
русско-турецкой войны 1828–29, находясь на Балканах при главнокомандующем П. Х. Витгенштейне, фактически руководил военными действиями, а с февраля 1829 стал главнокомандующим. Почетную приставку
к фамилии «Забалканский» получил за удачный исход этой войны. Выступал против национально-освободительной войны на Балканах. С декабря 1830 главнокомандующий 100-тысячной армией, направленной на
подавление Польского восстания 1830–31, где умер от холеры. За боевые
заслуги награжден орденом Святого Георгия всех 4-х степеней.

Содержание
Слово от автора.................................................................................................... 5
Силезские истоки родословной фельдмаршала династии Романовых........... 8
Дибичи в России. Знакомство с новым для себя Отечеством..........................14
Иван Дибич в действующей армии. Первые отличия и первые награды........19
Дарование и перспективы службы. Переход в свиту Е. И. В............................23
Нашествие Наполеона Бонапарта. Подлинный герой
«грозы 12‑го года»..................................................................................................28
Заграничные походы 1813 и 1814 годов. Стезя военачальника.......................54
Восхождение по службе. Укрепление позиций при дворе...............................80
Место в военной элите России. Начальник Главного штаба...........................83
Верный слуга Николая I. Графская корона за миссию на Кавказе................97
Хочешь мира — ​готовься к войне. Цель войны — ​Царьград..........................113
В преддверии главного дела жизни. Начало «его» Турецкой войны...........124
Главнокомандующий. Кулевчинские высоты. Бросок через Балканы.........143
Триумф в Адрианополе. Фельдмаршальский жезл и слава полководца.....194
Мирная передышка для России. Мятеж в Царстве Польском......................211
Мятежная Польша. Последняя кампания фельдмаршала Забалканского....220
Смерть на войне. Слово о полководце николаевской России.......................270
Литература........................................................................................................ 278
Приложения...........................................................................................................282
Статут Военного ордена Святого Великомученика
и Победоносца Георгия, учрежденного императрицей Екатериной II
26 ноября 1769 года......................................................................................... 282
Всеподданнейший доклад начальника Главного штаба И. И. Дибича
цесаревичу Константину Павловичу и великому князю Николаю
Павловичу о раскрытии заговора тайных обществ в армии..................... 287
Ответное письмо великого князя Николая Павловича начальнику
Главного штаба генерал-адъютанту И. И. Дибичу
от 12 декабря 1825 года................................................................................... 293
Николай I. Его жизнь и царствование (Н.К. Шильдер)........................... 295
Кавказская война. Т. 2 (В.А. Потто)......................................................... 300
Прокламация султана Махмуда II с объявлением войны «неверной»
России. 1828 год............................................................................................... 316

362

А.В. Шишов. Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Декларация, изданная Российским министерством иностранных дел
об объявлении войны Турции........................................................................ 321
Адрианопольский мирный договор между Россией и Турцией.............. 328
История Русской армии. Т. 2. От взятия Парижа до покорения
Средней Азии. 1814–1881 гг. (А.А. Керсновский)..................................... 341
Кавалеры военного ордена Святого великомученика и победоносца
Георгия 3-й степени, награжденные за Польскую войну в армии
генерал-фельдмаршала И. И. Дибича‑Забалканского............................... 349
Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона................. 352
Военная энциклопедия И. Д. Сытина. 1912 год........................................... 354
Большая Советская Энциклопедия (БСЭ). Том 22. 1935 год.................... 357
Большая Советская Энциклопедия (БСЭ). Том 8. 1972 год...................... 358
Советская военная энциклопедия (СВЭ). Том 3. 1977 год........................ 359
Военная энциклопедия. Том 3. 1995 год....................................................... 360

Научное издание
Шишов Алексей Васильевич
Генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский

Корректор: Башлай И.М.
Компьютерная верстка: Крылов К.А.
Группа допечатной подготовки изданий:
Зеленцов П.О.
Иванова М.В.
Исакова Т.В.
Коновалова Т.Ю.
Подписано в печать 15.06.2018. Формат 60 × 90/16.
Бумага офсетная. Печать офсетная.
Усл. печ. л. 22,7. Тираж 500 экз. Заказ №
Издательство «Академический проект»
(общество с ограниченной ответственностью),
адрес: 111399, г. Москва, ул. Мартеновская, 3;
сертификат соответствия
№ РОСС RU. АЕ51. Н 16070 от 13.03.2012;
орган по сертификации РОСС RU.0001.11АЕ51
ООО «Профи-сертификат».
Отпечатано: Акционерное общество
«Т8 Издательские Технологии»,
адрес: 109316, г. Москва, Волгоградский просп., 42, корп. 5,
телефон: +7 499 322 3832

По вопросам приобретения книги
просим обращаться в издательство:
телефоны: +7 495 305 3702, +7 495 305 6092,
факс: +7 495 305 6088,
e-mail: info@aprogect.ru, zakaz@aprogect.ru,
интернет-магазин: www.academ-pro.ru.