октябрь

НЕЗАВИСИМЫЙ
ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
И ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИЙ
ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ЖУРНАЛ РОССИИ
ИЗДАЕТСЯ С МАЯ 1924 ГОДА

2
1994
ФЕВРАЛЬ

Общественный совет: |а . АДАМОВИЧ,! Л. БАТКИН, Ю. БУРТИН,
В.
А.
Д.
Л.
И.

БЫКОВ, Б. ВАСИЛЬЕВ, А. ВОЗНЕСЕНСКИЙ, И. ВОЛГИН,
ГЕЛЬМАН, Д. ГРАНИН, Ю. КАРЯКИН, Р. КИРЕЕВ,
КУГУЛЬТИНОВ, А. КУРЧАТКИН, Ю. МОРИЦ, В. САГДЕЕВ,
САРАСКИНА, Вад. СОКОЛОВ, В. ТИХОНОВ. Л. ФИЛАТОВ,
ФИЛОНЕНКО, Ю. ЧЕРНИЧЕНКО, Р. ЩЕДРИН.

в

Н

О

М

Е

.Р

е:

ПРОЗА И ПОЭЗИЯ
Виктор СОСЬЮРА.
..........................

3

Людмила УЛИЦКАЯ.
Гуля. Р а с с к а з ...........................................

8
15
85
92

Дидактическая поэма

Анатолий НАЙМАН.
Поэзия и неправда. Р о м а н . Окончание

Игорь ПОМЕРАНЦЕВ.
Музей английского детства, или Я ненавижу сына

А. И. ДЕНИКИН.
Очерки русской смуты. Т о м

IV. Продолжение

ПУБЛИЦИСТИКА И ОЧЕРКИ
Андрей ЗУБОВ.
Балтия: трагедия сбывшейся мечты

ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА
Эдуард ШУЛЬМАН.
Братья. И с т о р и я

в двух

частях

.

.

.

Михаил АРДОВ, протоиерей.
Мысли о Гоголе. Ч е л о в е ч е с к а я

трагедия

.

171
182

ПО СТРАНИЦАМ КНИГ И ЖУРНАЛОВ
L БЕЛОНОВСКАЯ. Есенинская легенда: апокриф и быль.
* Б. ФИЛЕВСКИЙ. Последний парадокс. * Э. БАЗИЛЕВ- 1 0 7
СКАЯ. О культурологии и не только ................................

Главный редактор А. А. АНАНЬЕВ.
Редакционная коллегия: И. Н. БАРМЕТОВА (заместитель главного редактора),
И. А. БРЯНСКАЯ, Н. К. ЛОШКАРЕВА (первый заместитель главного редактора),
И. К. НАЗАРОВА (отв. секретарь).
Коммерческий директор Л. Б. ЖУРАВЛЕВ.
Технический редактор T. С. Т р о ш и н а
Учредитель — трудовой коллектив редакции журнала «Октябрь»
Регистрационное свидетельство № 1 от 14 августа 1990 г.
Сдано в набор 09.01.94.
Подписано к печати 26.01.94,
Формат 7 0X 10 8 ]/i6*
Офсетная печать.
Уел. печ. л. 16,80.
Уел. кр.-отт. 17,50.
Учетно-изд. л. 21,61.
Тираж 54 800 экз.
Заказ № 1141,
Цена 360 руб.
В розницу — цена свободная.
Адрес редакции: 125124, Москва, А-124, ул. «Правды», 11.
Телефоны: главный редактор — 214-62-05, заместители гл. редактора — 214-63-64,
214-69-37, ответственный секретарь—214-34-44, отдел прозы—214-51-68, отдел поэзии—
,214-69-37, отдел критики — 214-71-34, отдел публицистики — 214-60-24.
Телефакс: 214-50-29.
Типография издательства «Пресса». 125865 ГСП. Москва, А-137. ул. «Правды». 24.
© «Октябрь», 1994. При перепечатке материалов ссылка на журнал обязательна.

Виктор

С О С HО PА

Дидактическая поэма
Я обращаюсь к пятистопным ямбам.
Я мог бы амфимакром написать
симфонию нимфетки и Нарцисса.
Я мог бы вмиг вторым клинком Алкея
как страус клюнуть юношу в сосок:
вот — сердца сейф, а вот вам ключ — Сафо.
Мне вмоготу (мой Бог!) пеаном третьим
третировать либретто о любви.
И развернув пентаметр, как папирус,
все о себе, об авторе, объять:
вальсирую, завещанный от Бога,
мне труд не в труд, скитальцу грешных скал,
я — в зеркале, я — скалолаз-Нарцисс.
Но... возвращаясь к пятистопным ямбам.
Но амфимакр у нас еще не наш.
Симфония аука-скалолаза
к у-кодексу поближе, чем к любви.
А эру эволюции Алкея
нам ^Лемнос объяснит у скал Сафо.
А у пеана предопределение:
кто вы, солдаты сабель Ксенофонта?
Пентаметр — Гнедич в яблоках списал,
как дон Жуана Гнедич, но Татьяна
в концлагере облюбовала том:
сочувствую субстанции судьбы,
но плачь не плачь, а том — брысь-байронизма.
Был Пушкин — эллин. (Все же пусть не Байрон!)
А эллины писали не для дам.
Нам эллины ничто и не в чести.
Аннексия трилистника-трико! —
Ну Анненский! Наш сад многолистажен.
О трикотаже: Муза Мандельштама
была обмундирована в хитон
без пуговиц...
Кузмин казним форелью.
Стой зависть! Пересмешник-переводчик:
у нас есть крепость, в крепости есть кресла,—
пиши по шее получай свой сикль.
Чей сад? Чьи вам, читатель, чудеса? —
плюмбум свинца? или сонет свинины?
библейки? рильки? лорки? элюарки? —
чья форма — арифметика для рифм?..
Четырехстопный ямб менаду ел,
он чтой-то чересчур четвероног,
четвероножье же — питающ млеком...
О ртуть моя! Журнал моя! До боли
нам ясен путь: он — пятистопный ямб.

Хотя бы тем, что не хитер в трахеях,
не скалит клык, услуг не платит плугом,
не хвалится хвостом, как волкодав
(клыком ухватит волка,— все же трусит,
все ж — волк, а сей — из своры, свой, дворняг!),
не омолаживатель муз-молочниц
и не молоконосец этажей
ажиотажа... Чьим-то человеком
с вассальными власами, без лампад
не станет весь как есть на четвереньки:
две кисти на кровать, две босиком
на коврике,— о вынимай... вино!
Мой стих мне ближе зарисовкой Зверя...
Так в летописях Дария был пес.
Ну мускулы, ну челюсти калмыка,
ну молнья в беге, в битве так, как в битве...
друг человека... Дарий одарил
в знак дружелюбья (дружелюбье бойни!)
кого бы? — Александра! кем бы? — псом!..
«Я в Индию иду! Там — индеалы!
Моим солдатам зерен нет неделю!
Мои рабы без рыбы и без баб!
На что мне пес — он мне меч не наточит!»
И здесь узрел он узел издевательств.
«На что способен сей?» — все ж вопросил.
«Сейчас лежит»,—. ответил просто — перс.
«Так запусти ему на драку барса,
пусть он — поступит!» Дарий запустил.
Б арс. бросился; по працилам пирата;
ревел, как на раба; кусал клыком!.,
каменья кварца, восклицая воздух
в окружности на пятьдесят в шагах.
«Где бой? Где крови кружево? Где шкура
пятнистая?» — маячил Македонский.
«Пес, думается, спит. А барс боится»,—
ответил Дарий... Барса увели.
И вывели слона. В столбах и в силе.
Из пасти бас из хобота из кобра!
И бивня было два — как двойня смерти...
в окружности на двадцать пять в шагах.
«Что пес,— постится? — взвился Александр.—
Сломай слона! Уйми его, ублюдка!»
Но перс сказал: «Я думаю, он дремлет.
Слон трусит». Пес не дрогнул, пес дремал.
«Так выведите льва! Ну носик-песик!
Лев — царь царей! Он — Искандер! Он — Я!»
Льва вывели... Сто тридцать семь солдат
спустили цепи, обнажили шлемы
к сандалиям... Действительно: был лев.
Стоял на лапах. Львиными двумя
не щурясь на лежащего не льва
смотрел, как лев умеет...
Пес проснулся.
Восстановил главу с двумя ушами.
Восстал на лапы. Челюсти калмыка
сомкнул. Глаза восставил, не мигая:
(лев языком облизывает нёбо...) ВРАГ УВИДАЛ ДОСТОЙНОГО ВРАГА.
О схватке: летопись не осветила.
Впоследствии: пес Эллина спасал
энэнность раз от зева иноземцев.
Писали: почему был всемогущ
Зверь? Потому, что был любимец Ямы:

имел в запасе пятую стопу...
Но не имел. Напрасно. Мы не персы.
Читай, читатель! Я — лишь Геометр
стихосложенья. Ты — гомункул Чрева,
ты выйдешь в вина о пяти стопах.
Пей гость Пегаса юность Ювенала!
Ты — столб в пустыне. Ты — Авессалом!..
Вот отрок: сам в пустыне столб поставил
себе
и рек: «Се — столб Авессалома!»
И тем столбом прославился в веках.
Святая слава! Делай дело д л я —
запамятуют, для чего ты делал.
И делал дело и Авессалом,
был не безвестен даже,— сын Давида,
библейского царя, он был красавец
(легка легенда! мало ли красавцев!)
но — волосы имел (кто не имел?).
Но дальше — больше: волосы по весу
имел он: знай: при ежегодной стрижке
на двести сиклей! Больше всех библейцев!
Но дальше: даже на отца восстал
де-за сестры, в которую насильем
взлюбился брат по имени Амнон.
Сестру именовали мы Фамарь.
И царь Давид ни слова сыновьям
не сдал. Авессалом убил Амнона.
И вот —‘восстал. Взял двадцать тысяч войска,
а для себя взял мула. Въехал в лес.
В лесу был дуб. Запутались в ветвях
у дуба волосы Авессалома.
И он повис. Висел. Еще был жив.
Мул убежал... Но сердце! — эту сцен,
увидел Иоав. Как полководец
Давида, он убил бунтовщика,
увидев... Вот вам песнь о волосах,
казалось бы... Но волосы — забыты.
Существеннее миф о волосах
Самсона...
Здесь же: кто есть кто? —
Амнон? Фамарь? Восстанье? Иоав?
Никто — никто...
Есть «столб Авессалома»,
поставленный в пустыне так, как есть,
до библь-страстей... Уж если есть пустыня,
то почему бы в ней не быть столбу?
Читай меня, читатель! Столб поставь.
Не жги, как Герострат — хороший храм.
Одумайся: двоякое деянье:
прославишься, простак, но... привкус прессы:
он — супермен, пловец, он — диссидент,
а то — первоапостол атеизма...
Двусмысленная слава. Храм не жги.
Но столб — поставь. Советую. Сей жест —
изящнейший! — не нужен и Нижинский.
Вот люди: любят, нищенствуют, льют
металлы бомб, хулят архитектуру,
защита за животных, рай — ресурсы,
Земля!.. Часть человечества — стихами...
А ты — сюрприз: поставил столб в пустыне.
И именем своим свой столб назвав,
взял, умница, и умер. Изумил.
И Я КЛЯНУСЬ: “СЕ — СТОЛБ АВЕССАЛОМА!

Причь притчи! Ты читай меня, чело!
Знай за меня,— я сам собой не читан.
А мной, как нарицаньем, написали
цветок шрифтовщики-александрийцы:
их истин пепелищ не доискаться...
Публичный плагиатор в термах Рима
Овидий объяснил, что мой отец
бог и вод Кефис, а мать Лириопея
(латиница) купальщица воды.
Я бился над водой и вот влюбился
в себя донельзя. Сам себя растлил.
(Овидий был судим за сутенерство.)
Заинтересовавшись, Зигмунд Фрейд,
как невидалью, водной процедурой,
во медицины имя, вдруг возвел
воздейство вод на секс-психоанализ:
я — первый постулат... (Фрейд стал смешон).
Простим же им ритмическую прозу:
о прозорливцы, талмудисты тел.
Ведь первый был мистификатор-мим,
второй — симпатизист семенников.
Я — сын Эллады именем Нарцисс.
Слепец Тиресий мне сказал судьбу.
(Читай: «Метаморфозы». Книга третья).
И аксиом сей был неоспорим.
Я жил как жил... Но жить как жить... но как?;
я шел в шагах меня уже любили
садился в стул присаживались при
с признаньями, ложился я на локоть
хватали веер от укуса мух,
заболевал, писали эпистолы:
архонты нимфы пифии флейтисты
ученики умнейших уст Сократа
губицы-устрицы агелы Лесбос
беседы в банях на скамьях судейства
на пляжах рощ священных клумб Кефала
в амфитеатрах распустив хитон
вывешивали фалл фигурой флейты
брильанты Бирмы чайфарфор Китая
1
на рынках за завесой от дождя
на виллах за стеклярусной завесой
давали девственницы ягодицы
кусали старцы челюстью костяшки...
Не лгал. Но не желал я их, живой.
Не трать трагизмы: я ушел в скалы.'
Запомни вот что: я не знал телес
ничьих... им несть числа!., но некий знак...
Читал часы. Оленя путал сетью.
Ловил кресалом пламя. (Зов зеркал...)
Спал на скалах. Не то что полюбил,
но был мне первостью цветок. Он вырос
у изголовья на ничьих наскальных
травицах. Я назвал его «нарцисс».
Когда я спал, он мне менял лицо.
А вообще-то был он пятилистник.
Я спал все луны под оленьим мехом,
не мягок мех, скала не теплотворна.
Оленя ел во время водопада:
пил дождь с ладошки, если было в дождь...
Сам по себе. Я знал: зеркальны скалы.
Смотри, смотри же, смертник! Я —- смотрел.

j

Я не о том!.. Не там! Я лишь опять, .
описывая опус нарциссизма,
отписываю ямб себя — себе.
Я сам себя — всевидел. Не сумел
быть в двойстве. Обессмыслен абсолют:
невероятность ясности слиянья ''
себя — с изображением себя...
Читай, ты узурпатор губ глагола:
я обещаю грифельность волос,
их кружевность на шее, семиснежность,
хрусталь ключиц кастальских (я не сплю!)
и поцелуи пальцев на сосцах
у пищущей машинки (пятьдесят
их у нея!). Цитируем цинизм:
на фалле же — флажок из зверя фиги
(такое зверя вкусное росло!).
Невинность лишь у ненависти... Я
невинность у любви не объявлял.
Давайте так: да здравствует девиз:
«Язык мой звонок — скалы не лизать!»
Я — сам в себе. Все остальное — Слово,
осмысленное, смертное, как вещь.
А ты пиши, пиши свой пятилис^ник!
Пиши, пришелец прессы! Поспешай!
Вот крадется замысловатый зверь,
он о пяти стопах, он — Византиец,
Апостол Пятый!..
Визу в Византию
не дать не взять, — не то тысячелетье.
А крадется...
Державин утверждал,
что хвост у Барба (есть же Барб — Байкала!)
совсем не хвост, а пятая стопа.
Сомнительно: пускай Державин гений
и Гавриил,— но все же не та труба!..
На .скалах скользко спать... Но сплю... Цитат
пульсация,— кошмар!.. Читатель в лампах
лежит плашмя и чей-то час читает
и чей-то через час...
Трясись, Тиресий!

Людмила УЛИЦКАЯ

Гуля
РАССКАЗ

у Гули приходились на Рождественский Сочельник. Исповедуя
И менины
с детства неосознанно, а с годами -все более сознательно всемирную и
тайную религию праздника, Гуля ни разу в жизни не пропустила дня свое­
го Ангела. И в годы ссылки, и в лагерные годы она устраивала из ничтож­
ных подручных средств, добывала из воздуха эти хрусткие крахмальные
зернышки праздника, склевывала их сама и раздавала тем, кто оказывался
возле нее в эти минуты.
Она отмечала день Ангела, день своего рождения, а также дни рож­
дения своей покойной матери и сестры, Пасху, Троицу, все двунадесятые
праздники и большую часть казенных. Новый год она отмечала дважды, по
старому и по новому стилю, также и Рождество: сначала католическое,
оправдывая это польской кровью бабушки, а потом и православное. Она не
пропускала Первое мая, Восьмое марта, чтила и Седьмое ноября. По воз­
можности она придерживалась определенных ритуалов. Так, день своего
рождения, приходящийся на начало лета, на третье июня, она любила пра­
здновать с утра. Если позволяли обстоятельства, она вместе с какой-ни­
будь приятельницей уезжала на Сельскохозяйственную выставку или в Бо­
танический сад, гуляла часа два, рассказывая приятельнице ослепительно­
скандальные истории своей ранней юности, а потом они добирались до
«Праги», где съедали, по возможности празднично, комплексный обед за
восемь рублей старыми, а впоследствии за рупь тридцать новыми.
Потом они шли к Гуле отдыхать, а отдохнув, пили кофе с заготовлен­
ным заранее ликером, мороженым и конфетами «Грильяж», пока они бы­
ли еще доступны их зубам и не исчезли окончательно из продажи.
Когда количество выпитого ликера значительно превышало объем ко­
фе, Гуля брала со стены гитару и, точно соблюдая интонации и произно­
шение, воспроизводила Вертинского, многозначительно перемалчивая не­
кие жгучие воспоминания.
В целом это называлось «покутилки», и любимой соучастницей этих
вегетарианских оргий была Веруша, Вера Александровна.
Ее роль в течение жизни много раз менялась — она была восторжен­
ной поклонницей, наперсницей, соперницей и даже покровительницей в
разные периоды их слоистой, как геологический разрез, жизни. Вера Алек­
сандровна, полуродственница, полутень, папиросная бумага памяти и са­
мое убедительное из имеющихся у Гули доказательств реальности ее соб­
ственной жизни...
Задолго до святой Евгении, приходящейся на канун Рождества, Вера
Александровна начинала беспокоиться, что не сможет сделать в этом году
хорошего подарка Гуле и та будет расстроена.
На этот раз она разыскала среди доставшихся ей от покойной родст­
венницы бумаг старую фотографию, долженствующую подтвердить их ми­
фическое с Гулей родство, которое держалось на двоюродной сестре Гу­
линой матери, якобы бывшей вторым браком за дедом Веры Александров­
ны. На упомянутой фотографии была изображена благородная пара, и Ве­
ре Александровне хотелось думать, что она обнаружила это самое доказа­
тельство родства. К фотографии, составляющей духовную часть именинно­
го подарка, Вера Александровна присоединила флакон югославского шам­

пуня и плохонькую коробочку конфет. Эти конфеты особенно ее беспоко­
или, она даже спросила у Шурика, что он думает по поводу этой маловы­
разительной коробочки. Шурик посмотрел на коробочку с преувеличенным
интересом и сказал:
— Чудно, мамочка, чудно! Просто композиция какая-то получилась.
Очень изящный подарок.
И слегка успокоенная Вера Александровна пошла на кухню греть
щипцы. Пока она завивала желтовато-белые легкие волосы, Сан Саныч гу­
сто мазал гуталином свои туристические ботинки, и оба они, мать и сын,
вступали в увертюру Гулиного праздника, состоящую из запаха перегре­
тых шипцов, подпаленных волос, гуталина и невинного шипра.
На овальном, покрытом заляпанной чайной скатертью столике стояло
продолговатое блюдо с сочивом и бутылка кагору. Маленькая елочка сто­
яла в большой, надбитой сверху и по этой причине не проданной вазе. Га­
зеты с Джульеткиным дерьмом, обычно разложенные равномерно по всей
комнате, в честь праздника сгребались в угол, а иногда и вовсе выноси­
лись на помойку.
Последние часы Сочельника гости проводили за постным столом, а
когда время подходило к восьми и кончалась Всенощная у Ильи, Гуля
вступала в первый день после Рождества Христова, что знаменовалось по­
дачей мясных закусок, иногда и горячих. Кончался пост, начинался мясоед.
Как славно они расположились у стола. Сан Саныч любовался ими,
воздушными старушками, избранницами, последние двадцать пять лет под­
держивающими тонус, выплачивая штрафы за каждое упоминание о бо­
лезнях, физических отправлениях и, не дай Бог, о смерти. Литература, ис­
кусство, воспоминания молодости, светские сплетни,— вот был круг их
всегдашних разговоров.
Теперь они толковали о шляпках: о неумении молодых женщин но­
сить шляпку, этот признак пола, свидетельство таланта или бездарности,
знак социальной принадлежности и показатель интеллектуального уровня.
Конкретно — о шляпках Зинаиды Гиппиус. Потом Гуля как-то легко со­
скользнула к преимуществам «шведского брака» перед «менаж а труа»,
потом по какой-то извилистой тропке вышли к Дягилеву, к балету вообще,
к Майе Плисецкой...
Говорили, говорили... Рождественская звезда давно уже потерялась в
россыпи бесчисленных не,рождественских, а по длинной комнате, от трех­
створчатого высокого окна к прорубленной в /коридор двери, нарушавшей
аристократическую анфиладность этой бывшей хорошей квартиры, тек
сквозняк, остужая старушечьи плечики с вытертыми лопаточками.
Слякотная зима, словно устыдившись, встречала Рождество первым
настоящим морозом. Вялый ветерок от окна делался все более жестким.
Гуля положила на широкий мраморный подоконник старую шубу, но сон­
ное отопление не управлялось со стремительным похолоданием.
Накинув на плечи платки, шарфы и Гулины халаты, заговорили о хо­
лодах семьдесят третьего или пятого,— тут они слегка путались,— сорок
первого, двадцать четвертого и, прости Господи, тринадцатого.
Скушали все, что могла предложить Гуле кулинария «Праги»: и фар­
шированную утку, и мясо по-влажски, и волованы с какой-то ерундой
внутри. И выпили бы все, да Гуля по старой привычке «скроила» малень­
кий графинчик коньяка и полбутылки принесенного в подарок португаль­
ского портвейна, который показался Гуле немногим лучше «Тавриче­
ского»...
Когда разговор пошел о погоде, Джульетка сошла с диванчика и, по­
казывая всем видом презрение к такому обывательскому направлению раз­
говора, легла на бархатную подушку. '
Не было у них никакого внешнего сходства, у Джульетки и Гули.
Джульетка была нечистопородной гладкошерстной таксой, а Гуля — поро­
дистая тонконогая и совершенно борзая старуха с ноздрями, как фигурные
скобки, и высоко поднятыми тонкими круглонарисованными бровями. Их
сходство лежало глубже и не было заметно невнимательному. Выражалось

оно в аристократическом пренебрежении к мелочам, в скверной поверхно­
сти и необыкновенно прочной изнанке характера.
Гуля одновременно с Джульеткой почувствовала левкое раздражение
и совсем уж было предложила партию «шмине», но неожиданно Сан Саныч, дотоле любовавшийся этими облезлыми, ароматными, ветхими, гер­
кулесовыми дамами, девицами, старыми менадами, ангелицами и ведьма­
ми, Сан Саныч, скромно молчавший весь вечер, тихо произнес:
— Гуля, у тебя ужасно дует. Надо заклеить окно. Завтра я приду
после работы, часов в половине восьмого, и сделаю. Не убегай, пожалуй­
ста.
— Ты, прелесть моя! — взвизгнула Гуля. — Шурик, ты душка! Как
мило, Верочка, с твоей стороны, что ты соблазнилась деторождением!
И, легко вскочив с кресла, она подпорхнула к Сан Санычу и, упер­
шись в плечо упакованным в грацию прославленно-пышным бюстом, поце­
ловала его в лысеющий затылок. Заговорили о детях...
Спала Гуля плохо. Болел живот, к утру пришлось дважды встать в
уборную. Гуля грешила на портвейн. Джульетка из солидарности тоже на­
гадила, и прямо на полу, так как Гуля, ложась спать, забыла постелить ей
очередную порцию «Лйтературки». Впрочем, это обстоятельство скорее
даже умилило Гулю — обе они обыкновенно страдали запорами, портвей­
на Джульетка не пила, так что ее расстройство можно было объяснить ис­
ключительно их глубокой духовной связью.
Гуля замерзла, долго не могла согреться под двумя одеялами и шу­
бой, живот не переставал болеть, и заснула она лишь после того, как со­
грела в чайнике воды и набрала в грелку.
Проснувшись после полудня, она еще часок лежала в постели, — ни­
когда не любила сразу вставать,— испытывала приятное чувство пустоты
и легкости в животе, радуясь жесткому зимнему солнцу. В комнате стоял
лютый холод, на подоконнике лежал нежный валик изморози. Гуля с жи­
вым чувством рассматривала свою комнату, — в таком ярком свете давно
ее не видела. Комната была высокой, нецропорциональной, — это была
треть трехоконной залы, лепнина делала здесь плавный поворот, и Гуля,
въехавшая сюда вскоре после возвращения из ссылки, наскоро выйдя за­
муж за импозантного хозяина этой самой комнаты, долго искала место для
кровати, поскольку, имея свои отношения с пространством, никак не мог­
ла привести в соответствие этот обрывок лепнины на потолке и собствен­
ное лежащее в кровати тело... А месяца через три после этого экстрава­
гантного брака хозяин комнаты скоропостижно скончался, оставив Гуле
свое пыльное, ветхое, но вполне антикварное наследство.
Комната была ярко-синяя. Гуля чуть было не сделала ее красной, но
Веруша сказала, что ноги ее в доме не будет, и Гуля приказала малярам
красить синим. Оказалось прекрасно: Гуля жила как бы на фоне театраль­
ной декорации, столь неправдоподобно, небытово синели стены, и все ве­
щи —- обшарпанная карельская береза, бронзовая угасшая рама потемнев­
шего зеркала — подтягивались стройно на этом неприродно-синем.
Немытая посуда на столе стояла, словно выстроенная для натюрморта,
и Гуля, уперев подушку в изголовье ладьи, улыбалась. На этой ладье она,
не знающая бессонниц и кошмаров, ежевечерне отправлялась в небесное
плаванье, не забывая шепнуть: «Слава тебе, Боже, еще один денек мы с
тобой прокувыркались. И пожалуйста,— никаких снов. Если можно...»
Но на этот раз, под утро, был какой-то сон, он всплыл как-то не сразу
и омрачил Гулино праздничное настроение. Сон был бессюжетен. Ощуще­
ние чужой власти, замкнутого пространства. И грубой, грубейшей факту­
ры. Прочь, прочь, pie хочу вспоминать! Сукно на столе... Капитан Утенков,
с гнуснейшей бранью, нежно направленной в ухо... И пошел... и пошел...
Смерд... Хам... Спас. Прочь пошел! Не хочу!
Но сон уже вырвался на поверхность и вспоминался против воли. Сто­
ит в кабинете, на ковровой, очень чистой дорожке, в больших омерзитель­
ных ботах она, Гуля, и капитан Утенков смакует ее девичью княжескую
фамилию, и в ней вдруг поднимается тяжелое желание, бьет, как большая
рыба хвостом. А Утенков делается не Утенковым, а кем-то любимым, род­
ственно-близким... расплывается и перестает вовсе быть Утенковым... И все
эго длится, и не завершается, и не разрешается... Глупость! Фу, глупость
какая! Ну ведь прошу же, пожалуйста, не надо мне снов...

Ах, да! Шурик придет заклеивать окно. Как он мил! Да, окно. Надо
встать и прибрать. Ванну бы «горячую принять. Чистить неохота. Соседи —
свиньи. Грязь необыкновенная в ванной. Ногами встать противно, не то что
ванну принять...
И потекло ее утро. В три она выпила кофе. Ответила по телефону.
Звонили вчерашние гости и к соседям. Почитала французский детектив.
Скучно. Погрела сосиску. Джульетка есть не стала. Опять позвонили —
Беатриса, осевшая в России еврейка из Америки, приятельница по ссылке,
позвала в гости. «И пойду! — решила Гуля.— Черт с ним, с окном! Зима
ведь, ясно, что холодно. И должно быть холодно. А Шурик придет, нет
ли,— еще неизвестно».
— Приду, Бетька, цриду! — пообещала Гуля.
Только повесила трубку, позвонил Шурик, спросил, есть ли в доме
вата.
— Может, отложим? — хотела пойти на попятную Гуля.
— Ни в коем случае. Ты простудишься. Такой холод! И сквозняк у
тебя!
И Гуля перезвонила Беатрисе, объявив, что придет, но , несколько
позже.
Сан Саныч пришел в восемь. Гуля, чувствуя, что у нее рушится ви­
зит и праздник, вильнув хвостом, пытается выскользнуть из рук, начинала
злиться: на Шурика, что опоздал, на себя, что согласилась на оклейку
окон, без которой всегда прекрасно обходилась, и даже на Беатрису, ми­
лейшую, с грубым мужским голосом, нежную, до идиотизма наивную Беат­
рису.
—: Страшная стужа, градусов тридцать, не меньше, — мерзлым голо­
сом проговорил Сан Саныч, снимая пальто в комнате у Гули. На вешалке
в передней никто не раздевался. Считалось, что если пальто не украдут,
то наверняка мелочь из кармана вытрясут.
— Стужа, говорю, ужасная,— продолжал Сан Саныч, вынимая из
трепаного портфеля мотки бумажных лент, — поставь, пожалуйста, чаю. И
кастрюлю с водой, клейстер надо сварить.
Гуля обреченно пошла на кухню, поняв, что в гости сегодня не вы­
браться.
Наскоро выпив чаю, Шурик залей на подоконник и открыл внутреннюю
раму. Медные шпингалеты с длинными, во всю раму, задвижками прекра­
сно работали, даром что было им лет восемьдесят, а вот сами рамь! сгнили.
Пласт холодного воздуха, хранившийся между ними, мгновенно разбух и
занял всю комнату.
Сан Саныч ножом пропихивал в щели между рамами тонкие ролики
ваты. Гуля сидела в кресле с Джульеткой на руках и любезным голосом
спрашивала, чем она может быть полезна.
Сан Саныч любил Гулю. Он знал ее с детства, но как-то кусками. Ее
трижды сажали — дважды, как она считала, за мужей, а один раз — так
она сама объясняла — за излишки образования. Этот, последний раз слу­
чился уже после войны, в небольшом отрезке ее незамужней жизни. Обыч­
но мужья у нее скорее находили один на другого, но тут как раз был такой
безмужний период/ и она пошла на службу.
Кроме гимназии, Гуля никаких учебных заведений не кончала, но язы­
ки знала хорошо, а по понятиям нового времени, даже великолепно. Мать
Гулина была полунемка, выросшая во Франции, так что оба эти языка до­
ма были в ходу. К тому же жила у них англичанка, мисс Фрост, которая,
вопреки общему понятию об англичанах, была невероятно болтлива. Она
наполняла своим неумолчным птичьим говором весь дом, и не выучить в
ее присутствии язык мог разве что глухой. Легко усваивающая языки че­
тырнадцатилетняя Гуля, влюбившись в последнее предвоенное лето в
итальянского певца, преподавателя, жившего тогда в Москве, легко, в два
месяца, выучила итальянский, восхитив сладкоголосого учителя легкостью
речи и несеверной пылкостью повадок.
Польский она выучила в ссылке — по стечению обстоятельств. Вера
Александровна, навещая ее*. оставила случайно Агату Кристи по-польски,
и Гуля, еще не вкусившая сладости этого жанра, вцепилась в него и дол­
гие годы ничего, кроме Агаточки, как она ее нежно называла, в руки не
брала.

Гуля устроилась референтом-переводчиком в некую техническую кон­
тору, проработала немногим больше года и ввязалась в глупейший кон­
фликт, который рос и креп до тех пор, пока начальник не написал на нее
донос, обвинив ее крайне непоследовательно в аполитичности, космополи­
тизме и шпионаже. Обвинение и по тем временам было столь нелепым, что
через полтора года, еще до смерти Сталина, Гуля вышла.
В перерывах между своими дробными посадками Гуля ухитрялась
жить, как птичка, немедленно заново выходя замуж, праздновала свой не­
истовый праздник любви, хохотала, бегала по гостям, «стрекозила», как
говорила про нее осторожная и насмерть перепуганная жизнью Веруша.
Однако Гуля цветов своей легкомысленной одежды не меняла.
Шурик родился, когда Гуля после первой своей лагерной пробы жила
у Веруши в Калуге. Он оказался первым и единственным ребенком, к ко­
торому Гуля была причастна от самого начала. Она как-то сумела преодо­
леть свое отвращение к этому влажно-сопливому периоду существования,
вызывающему у нее брезгливость. Во всяком случае, для Шурика было
сделано исключение.
Даже съехав от Веруши к Павлу Аркадьевичу, — теперь уже трудно
установить, которому по очередности ее мужу, она навещала Веру и Шури­
ка все те годы, что прожила с мужем, вплоть до его смерти, в неугасаю­
щем веселье души и тела, и, вопреки своему внутреннему устройству, ед­
ва его и впрямь не полюбив.
В эти ранние годы Шурикиной жизни Гуля появлялась шелковая, пра­
здничная, в облаке духов и жидкой пены тщедушных локонов, с нарисо­
ванными бровями и настоящими, драгоценно-зелеными глазами. Нежный
мальчик обнимал скользящие колени и замирал с расширенным сердцем.
А Гуля шевелила его обреченные на недолгую жизнь тонкие волосы паль­
цами с красными, немного внутрь загнутыми ногтями.
Потом Гуля исчезала — и Шурик по ней тосковал. Однако, когда она
вернулась окончательно, на большие праздники сердце Шурика уже не
было способно, и Гуля уже была не такая шелковая. К тому же это был год
его шестнадцатилетия, когда шелк, мед, мех, лед и прочие совершенства
мира заключались для него совсем в ином сосуде. Это был год Матильды.
Гуля же в спешном порядке вышла замуж за старого красивого чело­
века, носившего известную фамилию. Правда, к сожалению, он был не
тем самым, а всего лишь однофамильцем, но кто бы посмел задать этот
вопрос?
Гуля жила изо всех сил, не пропуская вернисажей, выставок, премьер,
бенефисов, гастролеров. Как-то незаметно умер последний муж, и Гуля
объявила подругам, что отныне она монахиня, но сильно в миру...
Сан Саныч, потерявший в эту пору значительную часть волос, сильно
прибавив в весе и приобретя неотталкивающее сходство с картофелиной,
служил тогда совсем другому кумиру, но никогда не отлынивал от бесце­
ремонных,— впрочем, сам он так никогда их не определял,— требований
Гули передвинуть мебель, отвезти ее на дачу или проводить на вокзал. Но
все-гаки Сан Саныч страдал, понимая, что Гуля стара, что он ничтожно
мало ей помогает, и заклейка окон радовала его, как возможность быть
чем-то полезным милой Гуле...
Трехстворчатое окно было избыточной, барской высоты; с подоконни­
ка он доставал рукой едва выше половины рамы, а щели оказались без­
донными, они проглотили три пачки ваты, целую кучу тряпья, порванного
на полоски, и конца этой работе не было видно.
Гуля в упоении уже третий час рассказывала о своей нежной дружбе
с неким Максом, но Сан Санычу и невдомек было, что речь шла о Воло­
шине. Увидев, что Сан Саныч закончил с внутренними рамами, Гуля, под­
мигнув, вытащила графинчик коньяку и никудышную закуску.
— Вчера гости все подъели, а сегодня из дому не вылезала,— объяс­
нила скудость стола Гуля. — Сейчас мы с тобой немножечко хряпнем, друг
сердечный! — ворковала Гуля, смолоду любившая веселое винное ускоре­
ние крови, и вытаскивала большие, зеленого отекла бокалы.— Глупость,
конечно, коньяк из таких бокалов, да еще и зеленых, но эта мелкота, они
все грязные,— и махнула рукой в сторону помоечного, как она его назы­
вала, столика возле двери, где стояла вчерашняя немытая посуда.

— Знаешь, я подумала, к черту рабство! Если я не хочу ее мыть, то
могу в конце концов и не мыть, не правда ли, друг мой?
— Гуленька, конечно, правда,— улыбаясь, умиляясь ей, ответил Сан
Саныч, склонив голову набок. Он смотрел на нее восхищенно, и она чувст­
вовала это и приходила в кураж. — Ты просто молодец. В нашем поколе­
нии таких людей, ,как ты, уже нет.
— Что ты имеешь в виду? — переспросила Гуля, любившая всякого
рода комплименты и ожидавшая услышать приятное. — Налей-ка, голуб­
чик. Вот так. И хватит.
— За твое здоровье! Гуля, ты поразительная женщина! Ты — прекра­
снейшая из женщин! Я тебе ничего нового не скажу, но ты — эвиг вайблих! Елена, Маргарита и Беатриче в одном лице! — восторженно, искрен­
не и вдохновенно понес Сан Саныч, подымая мутный зеленый бокал.
Гуля захохотала, положив на лоб худую, съехавшую внутрь, как это
бывает у пианистов, кисть.
— Я так давно не слышала этих благородных имен, что в первый миг
изумилась, с чего это ты мою милую Беатриче, Беатрису Абрамовну, в та­
кую возвышенную компанию записал! Ох, я забыла ей позвонить! — сквозь
смех вспомнила она.
— Да ну тебя, Гуля! Не даешь собой восхищаться!
— Я? Да сколько угодно! Что может быть приятнее даме, чем восхи­
щение?.. Разве что...— И она снова залилась смехом.
— Ах, Гуля, Гуля, ну как тебя не любить? Это же просто невозмож­
но! — простуженно трубил Сан Саныч.
Она сидела в широком кресле, ручка которого была подвязана старым
поясом от халата. Голубые, свежевыкрашенные волосы дымились вокруг
ее маленького черепа; как всегда круто была подрисована бровь, а под
ней — драгоценный смеющийся, умный глаз.
Сан Саныч налил по второй.
— Да, Гуля, дорогая, я хочу выпить за чудо женственности, за чудо
твоей женственности! — торжественно провозгласил Сан Саныч и, скло­
нившись, поцеловал ей руку.
Что-то хрустнуло в памяти. Близко-любимо-знакомое, что проступало
в чертах капитана Утенкова,— это же Шурик был, Шурик!
А Сан Саныч, дурак, все витийствовал. Размякнув от коньяка, лепе­
тал о шелковых коленях, которые он так любил в детстве, о нежных пер­
чатках, прикосновение которых так волновало, и даже о подзорной трубе,
которую она когда-то ему подарила...
Пальцами, обряженными в большие некрасивые кольца, Гуля расстег­
нула три верхние пуговицы своей лиловой блузки, глубоко вздохнула и
тихо, раздельно произнесла:
— Шурик, мне плохо...
— Боже мой! Гуленька, что с тобой?! Может, врача вызвать? — осек­
ся Сан Саныч, искренне встревоженный ее нездоровьем.
— Нет, нет, что ты, ни в коем случае! Это бывает. Сосудистое. Пере­
мена погоды. Помоги мне перейти на кровать. Вот так. Спасибо, маль­
чик! — И, следуя хитрому вдохновению, Гуля повлекла ничего не подо­
зревающего, невинного, восторженного, совершенно уже обреченного Сан
Саныча к причаленной своей ладье.
— Подушку повыше, пожалуйста, и корсет расстегни, милый! — том­
ным голосом приказала Гуля. Сан Саныч повиновался.
Две тонкокожие осенние дыни медленно выкатились на руки Сан Са­
ныча.
— Может, тебе какое-нибудь лекарство? Я сейчас...— пролепетал
Сан Саныч в некотором смятении.
— Ах, какое уж тут лекарство,— великолепно и снисходительно про­
изнесла Гуля — и Сан Саныч, наконец, понял, что он приперт...
Ладья поплыла, и в этот же миг Сан Саныч почувствовал, что все его
дурацкие комплиментарные, извилистые и дохлые слова, которые он лепе­
тал полчаса назад,— святая, истинная правда.
Джульетка протопала своими костяными коготками от бархатной по­
душки к креслу, вспрыгнула на него и уселась, не сводя черных глазок с
тонких белых ног хозяйки.
Без четверти шесть щелкнул замок Гулиной комнаты — она прозожа-

ла Сак Саныча к дверям. Они были одного роста — длинноногая Гуля и
приземистый Сан Саныч в толстом зимнем пальто. Она задела вешалку,
уронила половую щетку, стоявшую у соседской двери, и, поцеловав его в
лоб, сказала неожиданно громко и низко:
— Спасибо тебе, Шурик!
— За что? — тихо спросил Сан Саныч.
— За все! — подвела трагическую черту сияющая Гуля.
Три дня не убирала Гуля с овального стола двух зеленых бокалов. За­
ходили приятельницы. Она сажала их в кресло и, указывая на бокалы,
томно говорила:
— Должна тебе сказать, что в нашем возрасте любовные игры — сли­
шком утомительное занятие. — Она делала паузу и продолжала небреж­
но: — Любовник был. Молодой. Так устала, что нет сил вымыть пару рю­
мок. — И она внимательно следила за выражением, лица приятельницы,
чтобы не упустить и этой последней крупицы нежданно случившегося пра­
здника.

Анатолий

НАЙМАН

Поэзия и неправда
РОМАН

Глава шестая
(Германцев)
Отец слишком часто норовит упомянуть, что мы, Германцевы, русские.
Делает это неуклюже и назойливо, как у Гоголя остряк Иван Иванович,
к любой теме приплетавший, что у него глаз кривой. Что-то, похоже, с
нашей русскостью не в порядке, раз он столько про это говорит. Блоков­
ский антисемитизм тоже довольно-таки подозрителен, все время на стра­
же: ась, кто тут сейчас жид? кем в данную минуту мысль жидовская про­
водится? Как будто всех хотел предупредить, что он на этот глаз не крив.
После революции, когда всем стало не до того, чтобы разбираться, кто
еврей, кто нет, и еврейским просто называли все, что не нравится, он,
уже усталый, почти совсем забыл свою юдофобию, и если огрызался на
какого-нибудь местечкового комиссара-издателя, то по делу. Его демонст­
ративный величественный антисемитизм из независимой от сиюминутных
обстоятельств идиосинкразии превратился в распространенную реакцию че­
ловечества на помехи и неприятности, если они исходят от еврея.
Мама объясняет отцовскую нервность допросом в свердловском НКВД
во время войны. Осенью 41-го года его завод — и нас вместе с ним — эва­
куировали на Урал. За изобретение особо скорострельной зенитки отца
представили к сталинской премии, и тут же кто-то написал донос, что он
из немцев. Хотя энкаведешник и успокоил его, объявив, что проверка не
подтвердила «информацию», и пожелал спокойно «трудиться дальше на
благо родины», отца из списка соискателей премии вычеркнули, и он был
очень всем этим ушиблен. Мама говорила, что он стал замкнут, угрюм,
скрывал развившуюся манию преследования, и она всерьез опасалась, как
бы его не взяли в психиатрическую больницу. Я, честно говоря, ничего
тогда, ни следов потом не замечал, а что папаша мрачный, то я был уве­
рен. что это такое качество папаш, и если видел чьего-нибудь веселого,
то объяснял это его неполноценностью.
Мне тогда вообще все, как и следует ожидать от ребенка, казалось
норглой. Думаю, что в самые страшные послереволюционные зимы и го­
лодуху дети, как и мы в войну, хотели бы, чтобы было не так, а лучше,
но не считали, что должно быть по-другому. В Свердловске нас вселили
в коммунальную квартиру, в маленькую комнату, отняв ее у семьи печат­
ника. Мы их уплотнили: печатник с женой и двумя детьми стеснились в
одной комнате, такой же, как наша. Натурально, они нас невзлюбили, но
и их постоянная сердитость со скандалами поначалу тоже воспринималась
мной как свойство, вообще присущее соседям. Свойство, равное любому
другому, например, доброжелательности, проявившейся при нашем отъ­
езде, когда печатник с женой торжественно подарили нам альбом для фоОкончание. Начало см. «Октябрь» № 1 с. г.

тографий, на обложке которого он золотом вытеснил трогательную надписы
Дом был деревянный двухэтажный, четыре одинаковых квартиры. В нашей
жили еще семья женщины, которая всю войну болела, и семья районного
прокурора, которого всю войну увольняли с работы за пьянство.
Посреди кухни стояла чугунная плита на шесть конфорок: нагрев каст­
рюль регулировался числом снимаемых с конфорки плоских концентриче­
ских колец. Плита жарко пылала и быстро охлаждалась, но жар по трубе
поступал в круглую печку, выходившую на два коридорчика, в аккурат
посредине между четырьмя дверьми. Этого тепла хватало, чтобы не окоче­
неть от холода, — а чтобы согреться, во всех комнатах стояло по самодель­
ной жестяной печке-«буржуйке», как раз в революцию, небось, и изобре­
тенной. Дым уходил по трубе в окно, для этого в стеклах была вырезана
круглая дыра по диаметру трубы, и щель между ними заделана жароупор­
ной замазкой. Кабинка уборной была на дворе, два очка на весь дом, ста­
лактиты и сталагмиты, ибо «уральская зима — двенадцать месяцев, а по­
том все лето, лето»; детям разрешалось пйсать с крыльца, мороз трещал,
сияли алмазные звезды.
Плиту топили сообща и не каждый день. Пищу варили на керосинках:
мягко переламывающийся у основания корпус, слюдяное окошечко, две че­
люсти огня, черный бархат копоти, который смирялся колесиком, управ­
ляющим фитилями.
Миг, когда зажигали коптилку, значил, что кончился день. Не свето­
вой — потому что на улице давно уже было темно, однако какой-то отсвет
от снега проникал внутрь и в комнате легко было ориентироваться, — а
очередной календарный: теперь оставалось только поужинать, немножко
почитать и заснуть до утра. Эта часть суток была тоскливой, и ее безра­
достность воплощалась в коптилке, в ее слабом мерцании, в пятнышке раз­
реженного до черноты ореола свечения. Зато самый миг, когда вспыхива­
ла спичка и синяя точка садилась на фитилек, а потом разгоралась сперва
в желтый и тотчас в белый лепесток величиной с земляничный, и фраг­
менты знаемых наизусть поверхностей: угол подушки, металлическая спин­
ка кровати, крышка сундука, дверь, переплет окна — одновременно появ­
лялись, словно бы пробуждаясь и с улыбкой потягиваясь, — всегда, каж­
дый вечер вызывал восторг. Коптилка изготавливалась из пятака, его про­
бивали зубилом в центре (а умельцы — в трех точках вокруг центра), в
дырку вставляли латунную трубочку, в трубочку ввинчивали марлю и опу­
скали во флакон с керосином, а пятак перекрывал горлышко. Флакон был
из-под маминых довоенных духов. Официально коптилки были вне зако­
на, и не только потому, что, как «буржуйки», тоже запрещенные, угро­
жали пожаром, а, в первую очередь, из-за оскорбления государственного
герба, пробиваемого насквозь вместе с пятаком.
Голод был настоящий: есть хотелось все время и хотелось до скулежа.
Зимой 42-го отцу перед сном полагался ломтик черного хлеба, цельный,
но в мизинец толщиной, нам с мамой — по пол-ломтика. Хлеб запивали
стаканом чая с сахарином, морковного. Отец несколько раз уезжал на по­
езде по субботам ночью, возвращался в воскресенье вечером — менять в
деревне вещи на еду. Вещей почти не было, самым знаменитым стал об­
мен маминого тонкого свитера на старого жилистого петуха: его варили
много часов, извели массу керосина. С весны начинались поездки трамва­
ем на окраину — вскапывать грядки, сажать редьку, немного моркови (ее
воровали недозрелой) и, главное, картошку; потом пропалывать, окучи­
вать, поливать в жару; осенью копать и перевозить по мешку за раз. На
«октябрьские» и «майские» праздники отцу давали премии. Однажды это
была банка маринованных огурцов: мама ее продала, купила мешочек не­
очищенного сушеного гороха, перебрала и по ошибке вместо мусора выбро­
сила в помойное ведро — были слезы и процеживание помоев через тряп­
ку. Картофельные очистки после мытья шли в суп. На лето маму брали ня­
нечкой в детский сад, меня в него устроить не удавалось, но я жшГпри ней
в дощатом сарайчике. Это было блаженное время. Это, собственно говоря, и
было детство — блаженное детство.
Все были завшивлены. Детей стригли наголо, взрослые вычесывали
вшей — сидели в нижнем белье, наклоняя головы над листом бумаги, на
который с легчайшим сухим стуком падали насекомые. Потом заодно с
детьми били нательных вшей, норовивших заползти в швы рубашек.

В городе орудовали банды, в том числе малолетних, грабили, убивали.
Откуда-то было известно, что они объединены в организацию «Черная
кошка», которая действует по всей стране и на которую нет управы. Улич­
ные воры разрезали бритвой сумки и карманы. Едва мы после приезда
разложили в комнате вещи, среди бела дня в дверь вошла женщина, по­
казавшаяся мне огромной, с мешком, тоже огромным. Спросила, где ма­
ма; узнав, что в очереди за хлебом, сказала, что она мамина подруга, и
ушла. Вечером хватились папиных ручных часов, которые он утром забыл
на столе.
Норма жизни — иметь необходимое: еду, топливо, одежду, крышу.
Норму жизни определяет установка: есть посытнее, повкуснее, одеваться
потеплее, поудобнее. Но и ломтик хл^ба на ужин — норма, и бязевая ру­
башка, и вошь на ее воротнике. И уборная во дворе, и остовы разбомб­
ленных домов в Ленинграде в 45-м году. Теснота — в комнате, в автобу­
се. Пилка и колка дров на зиму. Подвал с кухней без окон на Караванной,
в котором Найманы прожили после войны десять лет. Всегда короткие ру­
кава курточек, штанины брюк, обувь, жмущая ногу, спадающая с ноги,
натирающая мозоли, протекающая. Что ж вы хотите — война! Революция,
что Ж/вы хотите!
И наконец безо всякого пафоса: Россия, и наконец: просто жизнь —
что ж вы хотите. «Оборванец идет, крадется, хочет явно, чтобы никто не
увидал, и все наклоняется к земле. Вдруг припал к какой-то выбоине...
поднял крышку от сточной ямы, выпил воды, утерся... и пошел осторожно
дальше. Человек». Существо без пола, скрюченное, закутанное, обмотан­
ное, в полночь расстеливает картон по асфальтовому полу крытой трамвай­
ной остановки. Снегопад, но без ветра. Ложится, подтягивает под голову
мешок, достает из него засохший хлеб. Отдирает, мотая головой, кусок,
сосет. Вдруг, тонким голосом: «Оттепель!» — посмотрело на меня и улыб­
нулось... Это когда? Это я сам видел — или Блок Александр Александро­
вич?
Эта жижа по щиколотку, пьяные мужчины и женщины, извалянные в
мокрой грязи; приплясывающие шайки мордатых уголовников, только что
освобожденных из тюрьмы и пережидающих на вокзалах короткие дни
до нового ареста. Этот бесформенный куль, шевелящийся после пробужде­
ния на земле открытой автобусной станции в заледеневшем городишке в
мороз, от которого слипаются ресницы. Это что, революция или реставра­
ция? Реакция или либерализация? Это картина Рябушкина «Московская
улица XVII века в праздник» на стене роскошного зала в Русском музее
или часть меня, Александра Германцева, 1936-го года рождения?
Общество, как всякое тело, тем устойчивей, чем ниже его центр тя­
жести. То же и цивилизация — тем прочней, чем меньше в ней не-необходимых элементов. Стоило шестидюймовкам «Авроры» пальнуть, и от
хоЛостого выстрела, от звука, от сотрясения воздуха осыпалась лепнина,
хрусталь люстр, живопись в рамах. Лопнули стекла окон, тонкие водопро­
водные трубы, железнодорожные рельсы. Парижское платье, за которое
плачено было саратовской деревней, запорошила пыль и гарь. Остались
стены, в окна вставили фанеру, во дворах вырыли колодцы и выгребные
ямы. Такая норма жизни требует больше мужества и' усилий, оставляет
меньше времени на размышления и не оставляет вовсе на рассуждения.
Чувства становятся более инстинктными, грубее, зато и основательнее.
Варвары накатываются не с восточных и северных границ, а из городских
квартир и сельских избушек — не извне, а изнутри граждан. Центр тяже­
сти ниже, но над землей, состав примитивней, но жизнеспособнее. Раз­
мышления и чувства сведены до минимума — но остаются.
Осенью 43-го года толстые женщины со второго этажа нашего дома
поманили с улицы пленного австрийца. К военнопленным тогда уже при­
выкли, группами их водили по городу под конвоем, а по одиночке нена­
долго отпускали и без присмотра. Летом у меня на глазах в реке Пышме
стала тонуть девочка из пионерлагеря — с разрешения конвоира один из
немцев, строивших скотный двор, прыгнул в воду, нырнул и выплыл с ней
на берег. Австриец был аккуратненький, в черногл комбинезоне, ушитом
по фигуре, в пилоточке. Он улыбался — доверчиво, хотя и растерянно.
Тетки выставили на веранду столик, табуретку, усадили его, стали что-то
жарить на плите. Весь дом сошелся смотреть, хохотали, подмигивали, про2. «Октябрь» № 2

износили абракадабру. Считалось, что немецкий язык — это русский на­
оборот и что в Германии коровы вместе му мычат ум. Наконец накрыли
столик синей винкпластовой скатеркой, поставили на нее дощечку, поло­
жили вилку, ножик и с кухни внесли раскаленную сковородку. На ней ле­
жал раскаленный булыжник... Хохот был до рева, до визга. Австриец вер­
тел головой, у него дрожали губы. Контуженный Савка из второй квартиры
вышиб из-под него табуретку, он упал на спину. Вдруг все как захлебну­
лись. Варвара, жена печатника, подошла к Савке и влепила ему затрещину.
Наклонилась к австрийцу, сказала сурово: «Не валяйся, мальчик». Тот
встал, все заговорили одобрительно: «Мальчик ладный. Невредный пар­
нишка». Продавщица из булочной, которую я боялся, потому что ей хоть
бы что было сказать скверное слово, а то и задрать юбку, сунула ему
полкартофельной шаньги, подвела к лестнице и пинком под зад, как бы
шутливым, попрощалась. Все опять засмеялись, зашумели, стали напере­
бой хвалить выдумку с булыжником.
Немного жестоко, да? А свистеть полярным ветром и швырять в лицо
струи снега — не жестоко? Так что между этим климатом и таким харак­
тером — а, если угодно, то и шире: между грубой Природой вообще и гру­
бой Цивилизацией — равновесие гораздо более органичное и жизнеспособ­
ное, чем когда в помещичьей оранжерее цветет нежный гиацинт, а десять
мужиков волокут по ледяным ухабам бревна, чтобы оранжерею натопить.
Во всяком случае, тому, кто родился в условиях этого равновесия, оно ка­
жется совершенно нормальным. Но кто взаимодействовал с миром через
посредство прислуги, прочитанных книг, принадлежности к некоему кру­
гу, теплых клозетов и широких окон на улицу, для того разрушение слож­
ной системы этих хрупких надстроек стало крушением жизни. Через два
года после революции мать Блока писала сестре: «Не стану про все это
распространяться, уж очень не хочется. А вот что: опасность вселения
опять. И решено соединиться в одну квартиру, в мою. И, стало быть, при­
дется много вещей продать... Саша собирается даже продать часть своих
книг и почти всю мебель. И я тоже. Жить, стало быть, будем вместе:
Саша, Люба и я... В голове все обрывки, хаос. Что было, кажется сном».
В середине 1918 года Блок получил от Зинаиды Гиппиус ее новую
книжку «Последние стихи» с надписью, на которую ответил письмом. «Нас
разделил не только 1917 год, но даже 1905-й, когда я еще мало что ви­
дел и мало сознавал в жизни. Мы встречались лучше всего во времена
самой глухой реакции, когда дремало главное и просыпалось второстепен­
ное... Все кругом было трудно, потому что все узлы были затянуты туго —
оставалось только рубить. Великий октябрь их и разрубил. Это не значит,
что жизнь не напутает сейчас же новых узлов; она их уже напутывает;
только это будут уже не те у^лы, а другие. Не знаю (или — знаю), поче­
му Вы не увидели октябрьского величия за октябрьскими гримасами, ко­
торых было очень мало — могло быть во много раз больше. Неужели Вы
не знаете, что ,,России не будет” так же, как не стало Рима — не в V
веке после Рождества Христова, а в 1-й год I века?.. Что мир уже пере­
строился? Что ,,старый мир” уже расплавился?»
Письма он не отправил, потому что назавтра стало оно заслоняться
стихотворением «Женщина, безумная гордячка!», которое включило в себя
и содержание, и пафос письма, и то, чего в письме не поместилось. Рядом
с тем, что была для него революция и что он хотел объяснить, мелкой вы' глядела личная ссора, а начинал он письмо смиренно, хотя и сохраняя до­
стоинство: «Совсегд не хочу язвить и обижать Вас, как Вы — меня». В сти­
хотворении наносимые ему язвы и обиды названы без оглядки на адре­
сата: «Все слова — как ненависти жала». Письмо отвечало Зинаиде Гип­
пиус, стихотворение— тем «лучшим людям», которые «говорят: ”мы ра­
зочаровались в своем народе” ; ...ехидничают, надмеваются, злобствуют, не
видят вокруг ничего, кроме хамства и зверства (а человек — тут рядом);
...говорят даже: ,,никакой революции и не было” ». В феврале в газете
«Знамя труда» была напечатана поэма «Двенадцать» — нападки «лучших
людей» и бойкот обрушились на Блока.
Созданию поэмы сопутствовал порыв вдохновения такой силы, что, за­
писав последние строки, Блок прибавил: «Сегодня я — гений». Поэма воз­
никла за два дня, потом перерыв, потом несколько дней отделки, все про­

должалось в общей сложности три недели. Начавшись с «внутренней дро­
жи» и кончившись «страшным шумом, возрастающим во мне и вокруг»,
стихи вели себя так, что поэт сознавал себя исключительно улавливателем
их, они шли потоком, звучали неотвязно. Слитный гул, который он «ощу­
щал физически, слухом», был настолько неодолим, что побуждал оправ­
дываться перед читателем: «я только констатировал факт», «я сам уди­
вился». «Вероятно, шум от крушения старого мира»,— немного растерян­
но пробовал он отыскать первоисточник звука, из которого готовыми строч­
ками выхватывал чьи-то голоса.
Многоголосие поэмы по характеру сродни многоголосию ветхозаветных
книг, многоголосию псалма, в котором нелегко определить, кто произно­
сит тот или другой стих: лично псалмопевец, «праведник», «грешник» или
Сам Бог. Нелегко — и, бывает, ненужно, ибо явственное ощущение и зна­
ние того, что Бог — над всем и во всём и в каждом из произносящих,
что из ведомой Ему экономии ОН Свое обращение к слушающему органи­
зовал через голоса пророка, «грешника», «праведника» и «собственный»
и что именно такая слитность и одновременно раздельность произносимого
необходима, чтобы слушающий не сомневался, что это речь Çora, — со­
провождает восприятие любого слова, стиха и целого текста. В «Двенадца­
ти» так говорит Демон.
Не то чтобы он специально имитировал манеру разговора Бога с че­
ловеком. Скорее, как в случае с Иовом, Бог как бы сказал ему: «Вот,
он в руке твоей», этот мир, «только душу его сбереги». Демонизм Блока
был не только романтическим, не только заметным для всех «практиче­
ским» байронизмом, но осознанным — и действенным. «Демон печали не­
обходим для художника»,— утверждал он. Разумеется, что написавший:
«невероятные виденья, создания моей игры...» — «ощущал как-то необык­
новенно остро» и врубелевского «Демона», и всякого вообще. «Взлечу
уверенно с тобой» или «вознесу тебя туда, где кажется земля звездою,
землею кажется звезда» — не общеромантические декларации. Такие строч­
ки нельзя выдумать, нельзя написать без знания чего-то — того же, что,
например, давало ему видеть в Дягилеве «страшное и значительное» и что
«он ходит ,,не один” ». Демонизм Блока был «честным», он не шел на
цинизм, как, вероятно, делает Дягилев», не «надувал обманутых». До
«Двенадцати» сферой его применения и деятельности была, главным об­
разом, любовная страсть. Но всякая новая встреча в конце концов оказы­
валась сведенной к повторению обряда, к наблюдению — «с постоянством
геометра» — за знакомым до тоски антуражем. Перед самой войной по­
мерещилась в последний раз — «ВОЗМОЖНОСТЬ СЧАСТЬЯ» — с не­
медленной оговоркой: «что-то забытое христианами, которые превыше все­
го ставят крестную муку». И над жизнью повисло отчаяние пушкинского
Фауста: мне скучно, бес.
Со слов «уж я ножичком полосну, полосну!» — потому что «скука
скучная, смертная!» — начались «Двенадцать». Накануне Блок набрасы­
вал план и некоторые детали пьесы об Иисусе. «Апостолы» были уже те,
которые через день появились в поэме: тупые, безжалостные, люмпены,
воры. «Черная злоба, святая злоба», которая повела их через поэму, и в
самом плане, и в соседствующих с ним дневниковых записях прорывается
несдержанно, в презрительном тоне, в прямых ругательствах: «сволочь»,
«блядь буржуазная», «тушинцы проклятые», «падаль» — «к черту бы
всё, к черту!». Этот заряд ярости вбрасывает в неистовую метель «Двена­
дцати» Петруху, Андрюху, Ваньку и остальных и, не давая остановиться,
прогоняет их сквозь черную ночь в безвидный день. Единственное, что они
совершают за время этого бесконечного шествия, не то погони, не то бег­
ства, — это убийство белозубой, чернобровой, толстоморденькой девки:
Что, Катька, рада? — Ни гу-гу...
Лежи ты, падаль, на снегу!
«Жиз^ь — без начала и конца» — открывал поэму «Возмездие» про­
лог, написанный в 1911 году. Сейчас, в убийстве «девочки чужой» две­
надцатью, в возмездии за измену, — а так как разговор идет о «гуля­
щей», путавшейся «с юнкерьем» и «с солдатьем»,— за измену столь ус­
ловную, что возмездие — почти ритуальное, сходятся конец и начало. Ко­
нец стихии любовных страстей, которым нет и не может быть выхода,

и конец связанной с ними муки: «Ох, товарищи, родные, эту девку я лю­
бил... Ночки черные, хмельные с этой девкой проводил...». Конец демони­
ческой стихии олицетворенной, проявлявшейся в лицах, — пусть в итоге
они оказывались на одно лицо, — и начало демонической стихии принци­
пиально безликой, стихии массы. Последнее лицо с индивидуальными чер­
тами, зубками жемчугом, пунцовой родинкой, убито. Впереди — мертвая
снежная пустыня и такое безлюдье, которое порождает пугающих призра­
ков. Чем дальше шествие, чем ближе к окончанию поэмы, тем сильнее
страх: вытолкнутые ниоткуда на авансцену, двенадцать «пальнули пулей
в Святую Русь», убили бедовую зазнобушку и теперь, брошенные вызвав­
шим их из темноты и стужи духом, боятся каждой тени: «кто еще там? —
выходи!», «кто в сугробе — выходи!», «эй, откликнись, кто идет?», «кто
там ходит беглым шагом, хоронясь за все дома?». Теперь они — каины,
«изгнанники и скитальцы на земле», им остается только продолжать па­
лить во все стороны и ждать, когда прикончат их:
— Все равно тебя добуду,
Лучше сдайся мне живьем!
— Эй, товарищ, будет худо,
Выходи, стрелять начнем!
И — трах-тах-тах! Но в ответ — извечный хорей русских бесрв: «толь­
ко вьюга долгим смехом заливается в снегах...».
Каково воинство, таков и вождь, «по мощам и миро» — как сказал
патриарх Тихон, когда под мавзолеем Ленина лопнула труба и потекла
жижа. Порхающий снег, только еще завивающийся в метель, склубляется
в фигуры «апостолов» — разбушевавшаяся вьюга материализует фигуру
их «Христа». Что это он, проясняется в заключительных стихах поэмы,
но, неузнанный, он появляется раньше: «снег воронкой завился, снег стол­
бушкой поднялся». Убийца Петька первый догадывается: «Ох, пурга ка­
кая, Спасе!»,— но остальные, не вглядываясь, а инстинктивно реагируя
на произнесенное имя, бросаются опровергать: «не завирайся!». Вслед за
ними «опровергало» блоковского «Христа» множество читателей — в осо­
бенности первых. Гумилев в публичной лекции сказал, что «внезапное по­
явление Христа есть чисто литературный эффект». Жена могущественного
Каменева, заведовавшая тогда театрами, заявила, что поэма из-за концов­
ки вредна, потому что в ней «восхваляется то, чего мы, старые социали­
сты, больше всего боимся». Наш школьный учитель литературы, «старый
коммунист», тот просто заменил последнюю строчку «Впереди — Исус
Христос» на «Впереди идет матрос».
Блок оправдывался: «Разве я ,,восхвалял” ? Я только констатировал
факт: если вглядеться в столбы метели на этом пути, то увидишь ,,Исуса
Христа” . Но я иногда сам глубоко ненавижу этот женственный призрак».
«Не в том дело, что красногвардейцы ,,не достойны” Исуса,— записыва­
ет он в дневнике, — а в том, что именно Он идет с ними, а надо, чтобы
шел Другой». Если так, то слово «красногвардейцы» напрашивается тоже
быть взятым в кавычки. К той главке, в которой призрак возникает из
«воронки» и «столбушки», Блок делает приписку: «И был с разбойником.
Шило двенадцать разбойников». Первая ссылка — на евангельского раз­
бойника, с которым Христос, «к злодеям причтен», был и на кресте, и в
раю. Вторая — на некрасовскую песню «О двух великих грешниках» из
«Кому на Руси жить хорошо». Блок и не скрывает, что красногвардей­
цы— разбойники: «на спину б надо бубновый туз». Так что появление
того, кто в последней строчке называется Христом, как будто оправдано.
Единственное, о чем «забывает» Блок, это обратить внимание на то, бла­
горазумные ли, то есть опомнившиеся ли от своих преступлений, сошлись
двенадцать разбойников. Ответ «эх, эх, без креста» — вполне определен­
ный. И, стало быть, «Исус», сошедший «в белом венчике из роз» с раз­
вешенных по «избяной» и «элекстрической» России сусальных иконок,—
это все-таки не Он, а именно Другой.
Как какой-нибудь Мом, сын Ночи, брат Смерти, Сна и прочих темных
и губительных богов, словом внушивший Зевсу начать Троянскую войну,
«чтобы, истребив человеческий род, облегчить бремя земли», поэт озирает
содеянное, пропуская через себя «шум от крушения старого мира» и го­
лоса гибнущих. И, как один из человеческого рода, он же мужественно и

без сожалений ждет гибели вместе со всеми: «страшно, сладко, неизбеж­
но, надо». Человеку предстояло тянуть еще три с половиной года — позт
свою миссию завершил. На снегу, как «падаль», осталась лежать «юность
бесполезная»: публичный ресторанный «ангел вчерашний», Катюша Мас­
лова, в сотнях обольстительных лиц встречавшаяся ему с юных лет,—
и «вечная женственность», Екатерина, Приеночистая.
(Найман сейчас регулярно видится с Ахматовой и находится под яв­
ным ее влиянием. «Анна Андреевна сказала», «АА вспомнила» — очень
часто. Но надо отдать должное, говорит и вспоминает «АА» — самую суть.
Например — что в те годы какой-то поэт* жаловался, что Блок мешает ему
писать просто тем, что существует, и Блок на это заметил серьезно: «По­
нимаю. Мне мешает писать Лев Толстой». Толстого тогда уже не было,
он мешал из-за гроба. Еще она сказала, что то место в дневнике Блока,
где он изображает себя молодым барином на статном коне, стилизовано
под Толстого, под какой-нибудь пассаж из «Воскресения»: та же самообличительность — и та же манера... Это очень точно и емко. Блок сделался
кумиром публики еще при жизни Толстого, после же смерти на него пере­
шла в какой-то мере толстовская роль «властителя умов». Вместе с нею
он воспринял, видимо, и основы позиции, присущие «месту»,— впрочем,
органически ему самому свойственные. Образ и путь Нехлюдова, которые
Толстой воплотил в книге, он воплощал в жизни — разумеется, лишенные
автобиографических толстовских черт. И та «красивая и молодая» Катю­
ша Маслова стояла, должно быть, перед ним, когда он расправлялся с
Катькой, которая «с офицерами блудила». Ему было далеко до толстов­
ского могущества, но качества — творца, ересиарха, артиста, писателя —
были присущи в соизмеримо высокой степени... И с этого полустолпа-полупьедестала ему пришлось сойти в душные комнаты заседаний, в серую кан­
целярщину протоколов, сперва — следственной комиссии, потом — куль­
туртрегерского издательства, писательского «союза», правления театра.)
«Издательство Всемирной Литературы при Комиссариате Народного
Просвещения» было основано осенью 18-го года, чтобы утолить духовный
голод масс и физический — писателей. Во главе стоял Горький; Блок по­
явился впервые в марте 1919-го. Из поэтов постоянным и активным чле­
ном был еще Гумилев. Бесконечно составлялись планы, по большей части
грандиозные: сто лучших книг всех времен и народов, сто лучших рус­
ских писателей, вся англо-американская литература, вся французская, вся
древняя, принципы перевода... Вдруг удавалось «выбить» деньги под аб­
солютно утопический проект: «5000 драм, в которых должна отразиться
вся история;- образчиком, единственно напечатанным, был ,,Рамзее” Бло­
ка, продолжением — ,,Носорог” Гумилева».
Тлел энтузиазм, вынужденный и искренний, потому что все-таки —
литература, поэзия, которой столько отдано, в которой так давно живешь.
Пайки, сухари, валенки, охапка дров, которую на санках надо везти через
весь город, бешеная инфляция, жаркие разговоры о деньгах, о гонорарах,
ничтожных и к тому же невыплачиваемых, о месячном жаловании, ухо­
дившем за полдня... Ходасевич пишет из Петрограда в Москву: «Единст­
венный способ устроиться здесь сытно: это — читать лекции матросам,
красноармейцам и милиционерам, обязательно местах в 5 — 6 одновремен­
но. Но это — ужасающая трепка с Охты на Галерную, оттуда к Финлянд­
скому вокзалу и проч. ...Академический паек гораздо меньше московского:
45 фунтов хлеба вместо 35 ф. муки, фунта 4 масла вместо 6 ф., 15 селе­
док вместо 20 ф. мяса, почти нет папирос, 1 ф. сахару и т. д.; крупы так­
же вдвое меньше». Мать Блока — сестре: «Недавно, чтобы купить карто­
феля, я 2 дня кряду ходила на Покровку с портфелем Франца и продала
его... Если б ты видела, как Саша похудел и как он нервен...».
На одном из вечеров, кое-как прочитав перед неполным залом четыре
стихотворения, Блок ушел за кулисы и отказался продолжать. Потом вы­
шел и продекламировал эпитафию с могилы Фра Филиппо Липпи на латы­
ни. На вопрос, зачем он это сделал, ответил: «Я заметил там красноар­
мейца вот с этакой звездой на шапке. Ему и прочитал».
«Сегодня на Моховой и в домовом комитете за продовольственными
карточками. Все, что я слышу от людей о Горьком, — меня бесит. Изозлился я так,, что маленького мальчишку, который катил навстречу по скольз­
кой панели, толкнул так, что тот свалился».

«В переводе Яхонтова число строк не соблюдено...»
«После премьеры ,,Синей птицы” — к Монахову. Мало водки, скука».
«Послать на Моховую за гниющей картошкой (2 */2 пуда). Уже не
стоит.— Я напрасно ходил регистрироваться на Измайловский проспект».
«Ночью зовут на маскарад... Скучно...» — На маскарад он явился в
темно-синем домино из костюмерной оперного театра.
«Утренние, до ужаса острые мысли, среди глубины отчаяния и гибе­
ли. Научиться читать ,, Двенадцать” . Стать поэтом-куплетистом. Можно
деньги и ордера иметь всегда...»
«На 3-й раз мне удается зарегистрироваться в одном из хлевов на
Дворцовой площади у хамов-писарей...»
«Очевидно, я болен: устаю, голова плохо думает, страшно тяжело».
«Вчера вечером и сегодня долго в театре занимались составлением
протокола и положения об автономии... Чтобы я сочинил протокол, мне да­
ли полкружки водки, отчего сочинение замедлилось».
«Вошь победила весь свет, это уже совершившееся дело, и все теперь
будет меняться только в другую сторону, а не в ту, которой жили мы, ко­
торую любили мы».
Все, что составляло жизнь, обернулось собственной противополож­
ностью. «Мама и Люба», «Люба и мама», бывшие его второй сутью, цент­
ром, зеркалом и присказкой, оказались несовместимы до истерик. «Кар­
мен» Дельмас присылала жене муку на его именины. «,,Личная жизнь”
превратилась уже в одно унижение». Даже выступления, которые были —
«как богослужение: тысячи собирались для того, чтобы целый вечер слу­
шать одного», потеряли магию и стали тяжелой службой.
В мае 1921 года он в последний раз публично читал стихи. На устро­
енных в Москве вечерах он надеялся заработать какие-то деньги, полу­
чил — гроши. Его мучила, как он считал, подагра: хромал, опирался на
палку, плохо ел, плохо спал, жаловался на боли. С землисто-серым, пер­
гаментным лицом он выходил на сцену, задыхался, но, как обычно, вы­
зывал бурю оваций, его засыпали цветами, слали множество писем. Он
оставался равнодушен к успеху — так же как и к скандалу, случившему­
ся в Доме печати. Об этом его выступлении ходили рассказы, не совпадав­
шие в мелочах, кто-то сочувствовал, кто-то злорадствовал. «Пря» возник­
ла, когда на сцену вышел некто из молодых да ранний и сказал: «Товари­
щи! Я вас спрашиваю, где здесь динамика? Где здесь ритмы? Все это мерт­
вечина, и сам товарищ Блок мертвец». «Верно, верно! — сказал Блок, си­
девший за занавеской.— Я действительно мертвец».
Пастернак вспоминал, что на блоковском вечере в Политехнике Мая­
ковский предупредил его, «что в Доме печати Блоку под видом критиче­
ской неподкупности готовят бенефис, разнос и кошачий концерт. Он пред­
ложил вдвоем отправиться туда, чтобы предотвратить задуманную низость...
Но пошли пешком, а Блока повезли в машине... Скандал, которого опаса­
лись, успел тем временем произойти. Блоку наговорили кучу чудовищно­
стей, не постеснялись в лицо упрекнуть его в том, что он отжил и внутрен­
не мертв, с чем он спокойно соглашался». По другому свидетельству, вы­
ступление Блока было Маяковскому «скука и смерть: он зевал, подсказы­
вал вперед рифмы и ушел домой спать». Сам он об этом написал: «Я слу­
шал его в мае этого года в Москве: в полупустом зале, молчавшем кладби­
щем, он тихо и грустно читал старые строки о цыганском пении, о любви,
о прекрасной даме, дальше дороги не было. Дальше смерть».
Москва была его последним живым впечатлением: «красивые люди,
которых уже не осталось в Петрограде, улица шумная, носятся автомоби­
ли, тепло (не мне), цветет'все сразу (яблони, сирень, одуванчики, баран­
чики), грозы и ливни. Я иногда дремал на солнце у Смоленского рынка...
Май после Москвы я, слава Богу, только маюсь». «Самое страшное бы­
ло, — говорит Ахматова, — что единственное, что его волновало, это то,
что его ничто не волнует».
В июне болезнь резко обостряется, начались скачки температуры, в
июле «усиливаются отеки, рвота, боль под ложечкой, самочувствие ужас­
ное». Лечащий врач констатировал, что «процесс роковым образом шел
к концу. Отеки медленно, но стойко росли, увеличивалась общая слабость,
все заметнее и резче проявлялась ненормальность в сфере психики, глав­
ным образом в смысле угнетения... Все чаще овладевала больным апатия,

равнодушие к окружающему». Среди диагнозов назывались цинга, астма,
нервное расстройство. У врача была еще ничтожная надежда на «встряс­
ку», на поездку за границу в санаторий. Но «к началу августа он уже
почти все время был в забытье, ночью бредил и кричал страшным криком.
Ему впрыскивали морфий, но это мало помогало». К тому же в какой-то
канцелярии пропали посланные анкеты, а без них не выписывали паспорта.
Утром 7 августа он умер. «В смерти утратил он вид величия и принял
облик страдания и тлена, общий всякому мертвецу: ...высохло тело, при­
обретя легкость, несоразмерную с ростом и обликом покойного.., слабо
приоткрытые, обожженные уста и тайна неизбытой муки в высоко запро­
кинутом мертвом лице». Назавтра служили панихиду. «Плачут. Слова
„поэт” и „нежность” , конечно, неотъемлемы от него. Многие оплакивали
свое прошлое, целую полосу артистической жизни и свою, может быть,
близкую смерть... Удивленные, растерянные и заплаканные лица. Солнце,
маленькие комнаты, старые домишки, луг на берегу канала, ладан и сло­
ва панихиды».
Хоронили на Смоленском кладбище; открытый гроб на руках несли с
Офицерской, несколько часов. День был великолепный, яркре солнце, боль­
шая толпа народа, горы цветов. «Жена его и мать в глубоком трауре, мо­
лились, страшно плакали. Он лежал изменившийся, страшно худой, со
словно выточенными из кости руками... Андрей Белый подошел, долго и
пристально смотрел в лицо его и поцеловал в лоб, причем еле удержался —
едва не свалился и сделался мертвенно бледен... Когда Ахматова подошла,
поклонилась над ним и крестилась, слезы текли у нее без удержу, хотя
она закрылась вуалью. Потом она поцеловала, как и все делали, его руки».
Общее чувство было — Смерти Поэта, то есть случившейся не от при­
чин, о которых говорят врачи. Что он умер вместе с эпохой и эпоха с ним,
лежало на поверхности. Под этим, в глубине, поселилось сознание, что с
ним умерла сама Поэзия, не привязанная ни к какой эпохе. Время высту­
пало лишь орудием гибели поэзии, в смерти от болезни видели смерть на­
сильственную, убийство — наподобие конца Пушкина и Лермонтова. Слов­
цо, что «слопала чушка "Россия своего сынка», повторялось в разных ва­
риациях. А что сынок — «вон какой», «лебедь чистый», «воплощение
джентльмена и, может быть, лучший человек на земле», «человек огром­
ный», «человек вполне»,— на том сходились все. «Задохнулся»,— гласи­
ло заключение о смерти, вынесенное обществом.
Ровно за полгода до смерти Блок читал речь памяти Пушкина — «О
назначении поэта».>«Поэт — величина неизменная,— говорил он.,— Могут
устареть его язык, его приемы; но сущность его дела не устаревает. Что
такое поэт? Человек, который пишет стихами? Нет, конечно. Поэт — это
носитель ритма. Три дела возложены на него. Освободить звуки из родной
безначальной стихии, в которой они пребывают. Привести эти звуки в гар­
монию, дать им форму. Внести эту гармонию во внешний мир.
„Слова поэта суть уже его дела” . Они проявляют неожиданное могу­
щество, которому нельзя сопротивляться. От знака, которым поэзия отме­
чает на лету, от имени, которое она дает, когда это нужно, — никто не мо­
жет уклониться, так же как от смерти. Это имя дается безошибочно. Лю­
безные чиновники, которые мешали поэту испытывать гармонией сердца,
навсегда сохранили за собой кличку черни.
Чернь инстинктивно чувствует, что дело поэта, так или иначе, быстро
или медленно, ведет к ее ущербу. Пушкин закреплял за ней право уста­
навливать цензуру, ибо полагал, что число олухов не убавится. Дело поэта
вовсе не в том, чтобы достучаться непременно до всех олухов; скорее, до­
бытая им гармония производит отбор между ними, с целью добыть нечто
более интересное, чем средне-человеческое, из груды человеческого шла­
ка. Мы знаем, что Пушкин требовал „иной” , „тайной” свободы. По-на­
шему, она „личная” ; но для поэта это не только личная свобода.
Мы умираем, а искусство остается. Его конечные цели нам неизвест­
ны и не могут быть известны. Я хотел бы, ради забавы, провозгласить три
простых истины. Никаких особенных искусств не имеется. Не следует да­
вать имя искусства тому, что называется не так. Для того, чтобы созда­
вать произведения искусства, надо уметь это делать.
Пушкина убила не пуля Дантеса. Его убило отсутствие воздуха. „По­
ра, мой друг, nopal Покоя сердце просит” . Это предсмертные вздохи Пуш­

кина, и также вздохи культуры его поры. Поэт умирает, потому что ды­
шать ему уже нечем,— жизнь потеряла смысл».
На похоронах Блока Ахматова узнала, цто арестован Гумилев.
Николай Гумилев был, поэт, метр, путешественник, офицер, победитель
девичьих сердец. К этому времени он выпустил восемь книг стихов, воз­
главлял последовательно три «цеха поэтов», совершил три экспедиции в
Африку, был награжден двумя «солдатскими» георгиевскими крестами за
храбрость в бою. Он стрелялся на дуэли, ходил в кавалерийские атаки,
охотился на акул, львов, леопардов. После развода с Ахматовой опять же­
нился и опять неудачно, на сей раз из-за того, что жена оказалась столь
же заурядной, сколь незаурядной была первая.
Вернувшись в Россию в мае 1918 года после двенадцати месяцев, про­
веденных при русских военных атташе во Франции и Англии, Гумилев по­
пал в объятия «военного коммунизма», слегка ослабленные по случаю лет­
них каникул. Человек дела и деятельная натура, он сравнительно быстро
сориентировался в обстановке и вскоре уже активно участвовал в литера­
турной жизни, занимался с молодыми поэтами, служил во «Всемирной
литературе». Житейские тяготы — самое эффективное средство против ус­
ловностей, навязанных жизни культурой, таких как вежливость, уважение,
соблюдение иерархии ценностей. Манера поведения меняется в сильной за­
висимости от того, в валенках и телогрейке появляется человек на пуб­
лике или в штиблетах и фраке. Когда все в валенках, когда все озабочены
мыслью о хлебе и тепле, приобщение ко всем становится существеннее ин­
дивидуальности, происходит уравнивание.. В определенном отношении это
оздоровляет общество, в котором артист имел перед обывателем преиму­
щество одухотворенности и утонченности. Поэт может чувствовать свою
исключительность, а общество — ее признавать, только если она действи­
тельно существует, а не потому, что он написал стихи о Прекрасной Даме.
Никому или почти никому нет дела до стихов, только самому поэту. Тем
более никому нет дела до внешности поэта: «Длинные волосы, и говорит
вполголоса... Должно быть, писатель, вития...»,— вяло иронизирует улица.
Именно в это время Гумилев, единственный из этого круга, настойчи­
во демонстрировал внешность. Это была внешность, прежде всего, поэта,
но не вульгарная — вдохновенного жреца, а того светского человека, про
которого у Пушкина сказано: «Наши поэты — сами господа». Потом —
внешность дворянина, верного короне и чести. Еще — православного, по­
среди улицы крестящегося на храм. Подчеркнутая формальность, с какой
он обращался к людям, одевался или сервировал нищий стол, давала лег­
кую пищу для насмешки, укреплявшей окружающих в правильности их
позиции. Их, а не его, то есть людей, сознающих серьезность ситуации на­
столько глубоко, что им не до его игры в бирюльки. В своей серьезности
они утверждались немного и за его счет.
Между тем его «игра» отвечала серьезности момента в неменьшей
степени, нежели их отказ от нее. Прийти на новогодний бал во фраке, с
необходимым опозданием и, дрожа от холода, вести себя, как подобает на
балу, шутить и любезничать, требовало усилия, которое у других, заку­
тавшихся в платки и кацавейки, уходило на то, чтобы прожить эти еще
несколько часов жизни — сжав зубы. Их выбору — выжить, капитулиро­
вав с достоинством и чувством трагичности, он противопоставлял свой —
сопротивляться до конца. И, когда конца было не видно, это начинало на­
доедать и раздражать: почему Блок мог прийти на пушкинский вечер в
свитере, а этот — опять во фраке? И опять с опозданием. Опять поза!
Однако это был один из тех редких случаев, когда поза и есть пози­
ция. На риторский вопрос Блока: «Что такое поэт? Человек, который пи­
шет стихами?» — Гумилев решил ответить «да». Социальная функция по­
эта как вожака, воспитателя, утешителя, певца, возвышающего человече­
ские чувства, привлекала его и представлялась самой существенной уже в
ранней молодости. Образ поэта, выработанный в сознании публики, а хо­
тите, так и черни, не претил ему. Общее мнение, что поэт должен любить
экзотику, быть дон-жуаном, пьяницей или курильщиком опиума, иметь
странности, принадлежать иному миру, хотя и оставаться в рамках этого,
и, наконец, говорить не как все. вплоть до того, что говорить стихами, не

противоречило его собственному. Он не напяливал на себя личину с этими
чертами, а находил их в себе: некоторые — легко и с удовольствием, дру­
гие, вроде вдыхания эфира, намеренно и равнодушно. Он исходил из того,
что можно быть поэтом и под внешностью поэта. А что ту же внешность
используют не-поэты, чтобы только выглядеть таковыми, и таким образом
вульгаризируют ее, этим, казалось, можно было пренебречь.
Похоже, что в большой степени только казалось. Гумилев был поэт
с ясным мироощущением драмы жизни, с опытом подлинного страдания,
доставляемого любовью, с пронзительным провйдением будущего, собст­
венной смерти, безымянной могилы, но прятал он это в декорации так же,
как свои поступки и разговоры в манеру поведения и речи. Угадать в «двор­
це великанов» царскосельскую и, кстати, декоративную башню-руину, за­
тем в «коне золотистом» — рыжего взбрыкнувшего жеребца, которого под
их с Ахматовой взглядами осаживал кирасир, и тогда уже прочесть строч­
ку «то время, когда мы любили» как горькое лирическое признание, а не
как мораль басни из жизни сказочных существ — почти невозможно без
специального знания биографии поэта. С самого начала плащ, в который
он драпировался, был не только признан его обычной одеждой, обычной
одеждой поэта, но и стал играть эту роль в реальности, вне подмостков.
Судьба кроила под него и будничный костюм. Таким поэт отложился на
сетчатке читателей и в каталоге критиков. Два Адама, «внешний» и «внут­
ренний», живущие в нем, враждебные и опровергающие друг друга, ока­
зываются в конце его стихотворения Арлекином и Пьеро.
У него были четкие представления о структуре мира. Как позвоноч­
ник дан телу для того, чтобы оно держалось прямо, а не сутулилось, так
же вечернее платье и столовое серебро следует использовать для званых
вечеров и в застолье, невзирая на такие частности, как плачевный недо­
статок тепла, света и еды. Даже напротив: че?л сильней структура жизни
повреждена этим недостатком, тем старательнее надо его восполнять уце­
левшими ее компонентами, платьем и серебром. Точно так же: пришел на
заседание — изволь заседать, подавать предложения, обсуждать чужие. Ес­
ли поэт — пиши стихи, читай их другим, учи молодых. Он вносил в мир
организованность и определенность.
Организовывать он умел и любил: новое направление, общество, жур­
нал, семинар — и до, и после революции. После революции это стало и
проще, и превратилось в средство заработка, единственное, чтобы не уме­
реть с голоду. Определенность проявлялась в том, чтобы называть все ве­
щи настоящими их именами: человека, предъявляющего сочиненные им
стихи,— поэтом; человека, имеющего такие политические взгляды, как он,
Гумилев,— монархистом. Мандельштаму он хвалился как достижением:
«Я нахожусь в полной безопасности, я говорю всем открыто, что я — мо­
нархист. Для них, большевиков, самое главное — это определенность. Они
знают это и меня не трогают».
Внешне жизнь складывалась не хуже, чем у других, но в судьбе кры­
лось неблагополучие, словно бы врожденное. Его не любили — как любили
Блока, Ахматову, Кузмина, позднее — Пастернака. В него влюблялись,
с ним дружили, его ценили, но — не любили. Ни «учителя»: Вячеслав Ива­
нов, который его «грыз», и Брюсов, который «жалил». Ни ученики, выво­
дившие из его равенства с ними, которое он предупредительно и вежливо
устанавливал, свое равенство с ним, выражавшееся за глаза в иронично­
сти и чуть ли не покровительственности. Нарождающихся формалистов он
раздражал своим «жречеством». Комиссаров — тем, что спрошенный пуб­
лично: «Что же, гражданин лектор, помогает писать хорошие стихи?» —
мог ответить: «По-моему, вино и жёнщины».
Учрежденный и возглавленный им акмеизм оказался не просто жиз­
ненным, но и мощно и обильно плодоносным, однако сам он был, главным
образом, его герольдом, исследователем и теоретиком, а не творцом. Ахма­
това, указывая на то, что как поэт он не имел на нее влияния, в придаточ­
ном предложении нашла железную формулировку: «акмеизм рос от его
наблюдения над моими стихами тех лет, так же как над стихами Мандель­
штама». Почти все, что было в его творчестве акмеистского, она так или
иначе процитировала в своих стихах, и по ним теперь читатель натыкается
на Гумилева — участника поэзии XX века. «Что? Что? Уже?» — написала

она недавно про предсмертное расставанье, и только тогда мы оценили у
Гумилева: «Мы скажем смерти: ,,Как, уже?” ».
Его прямые и косвенные свидетельства, утверждающие и убеждаю­
щие, что он — воин, мореплаватель и воин, воин и поэт, и с такой же на­
стойчивостью повторяющиеся признания в верности чистой девушке, пер­
вой, десятой, двадцатой, Ахматова в одном из автобиографических своих
стихотворений приняла и разделила: «Мы двое — воин и дева». Но сюжет
центральный, хотя и не обсуждавшийся открыто, а именно о месте каждо­
го из них в поэзии, всегда оставался болезненным. Ее непокорность и неза­
висимость, одинаково проявлявшаяся в искусстве и в жизни, были пассив­
ными — против его активного желания подчинить, но с начала и до конца
их отношений — непобедимо упорными. С первого отказа на его предложе­
ние выйти замуж, когда ей только исполнилось шестнадцать, и до немедлен­
ного согласия на первое предложение разойтись, когда у них уже был ре­
бенок, Гумилев имел вид «заведующего судьбой», а в действительности
являлся «потерпевшим». Про его многочисленных учеников она говорила:
«Обезьян растишь». Внешне он был неуязвим, но сердце говорило: «Я знаю,
жизнь не удалась»,— и говорило давно, когда был успех, слава, будущее,
и говорило, что причина неудачи — «ты!.. — я проиграл тебя, как Дамаянти
когда-то проиграл безумный Наль». И отец ее, любивший зятя и мало ин­
тересовавшийся стихами, произносил в полубреду, умирая: «Николай Сте­
панович — воин, а ты — поэзия».
Трудно сказать, почему перст новой власти ткнул в него первого. Ах­
матова говорит, что «он никогда не отзывался пренебрежительно о больше­
виках», а с Мандельштамом он делился, что «сочинил однажды какой-то
договор (ненаписанный, фантастический) — о взаимоотношениях между
большевиками и им: договор этот выражал их взаимоотношения как отно­
шения между врагами-иностранцами, взаимно уважающими друг друга».
Едва ли другая сторона собиралась подписать этот договор. И, возможно,
это только ему казалось, что большевикам так нравится определенность,
с которой он заявляет о своем монархизме. Или о православии. Или о не­
приятии «пролетарской культуры». А может быть, мозолила глаза его ор­
ганизаторская деятельность. А может быть, просто финская оленья доха,
гладким мехом наружу, с белыми узорами по низу, в которой он ходил по
пролетарскому Невскому.
3 августа Гумилев был арестован по делу о таганцевском заговоре.
«У подъезда долго прощались, шутили, уславливались на завтра. Люди,
приехавшие в стоявшем у подъезда автомобиле с ордером Чека на обыск
и арест, ждали Гумилева в его квартире». Таганцев, бывший сенатор, об­
винявшийся, как и все другие члены организации, в подготовке государст­
венного переворота, показал на допросе, что Гумилев в случае вооружен­
ного выступления обещал возглавить группу контрреволюционно настроен­
ных интеллигентов и составить прокламации. Ответы Гумилева на следст­
вии имели единственную цель никого в дело не вовлечь и, оперируя мини­
мумом названных следователем имен, в той или иной форме отрицали поч­
ти все обвинения. Определенно он признался лишь в том, что «в дни Крон­
штадтского восстания был готов принять участие, если бы оно перекину­
лось в Петроград».
У Ахматовой Гумилев побывал в последний раз незадолго до ареста, в
июле, сообщил горькую новость, что любимый ее брат отравился в Крыму
после смерти дочки. Потом она проводила его к темной винтовой лестнице,
по которой можно было выйти прямо на улицу, и, когда он стал спускать­
ся, сказала вслед: «По такой лестнице только на казнь ходить...». Сам же
Гумилев любил в те дни повторять строчку Клюева: «Как взойду я ново­
брачно по заре на эшафот». Задним числом много чего провидчески ска­
занного приходит на память.
В начале сентября Ахматова была в Царском Селе, в санатории, сиде­
ла на балконе р подругой. К дому подошел отец подруги, вызвал ее на ули­
цу. «Он ей что-то говорит, и А А "видит, как та вдруг всплескивает руками
и закрывает ими лицо. АА, почувствовав худое, ждет уже с трепетом...
Когда та, возвращаясь, направляется к ней, АА понимает, что известие от­
носится именно к ней. Подруга подходит и произносит только: ,,Николай
Степанович...” . Утром Ахматова поехала в город. Увидела номер «Пет­

р^градской правды», наклеенный на стене вокзала в Царском беле, где
она видела Гумилева в их детстве, в юности,— всегда. В газете был список
расстрелянных «активных участников заговора», всего 61 человек. Имя
Гумилева стояло под номером 30; обвинения — те же, что представило
следствие.
В обвинительном заключении виновность его объявляется доказанной,
и — «на основании вышеизложенного считаю необходимым применить по
отношению к гр. Гумилеву Николаю Станиславовичу как явному врагу на­
рода и рабоче-крестьянской революции высшую меру наказания — рас­
стрел». Это следователь предлагает, он единственный и подписывает, по его
предложению и расстреливают.
Существовал в действительности заговор или дело инсценировали, что­
бы усилить напряжение и для острастки, а если существовал, то участво­
вал в нем Гумилев или состряпали для него роль, никто толком не знал,
теперь и подавно. Для нас «заговор Таганцева» — это, прежде всего, то,
за что расстреляли Гумилева. Обратил он на себя внимание чекистов экст­
равагантностью, активностью, независимостью или случайно попался под
руку — совершенно все равно: можно было вести жизнь совсем незамет­
ную, вытачивать ключи в какой-нибудь подвальной мастерской и быть рас­
стрелянным по тому же таганцевскому делу «за соучастие в деятельности
жены». После Катьки застрелен мог быть любой. Сравнение его с Шенье
хотя и напрашивается — поэты, казненные революцией, — но поверхност­
но и неправомерно. Шенье бьгл действующим политиком. Да и называть
расстрел Гумилева казнью — слишком пышно: просто, как Иосифа К. в
«Процессе», вывели за город и зарезали ножом в брошенной каменоломне.
По дьяволову замыслу о романтизме романтизм свою задачу выпол­
нил, и его пора было заменять следующим периодом. Задачей романтизма
в дьяволовом плане было приучить человеческое сознание к тому, что зло
интересно, а что интересно, то ведь хорошо, не так ли? Таким образом, зло
от добра отделяется элементарной запятой. Это в жизни. А смерть — это
такой жизни кульминационное завершение: смерть в буре, в битве, в про­
пасти, а не на кровати, при нотариусе и враче, по словам того же Гумилева-романтика. То, что будет после такой смерти, — опять-таки неинтересно.
На этот раз запятой разделяется смерть и жизнь. В обоих случаях запя­
тая — уточненный знак равенства.
Следующим периодом во вселенском расписании дьявола был намечен
практический: практического уравнивания зла с добром и смерти с жизнью.
Террор французской революции был пробой — небезуспешной, но, как вы­
яснилось, не то преждевременной, не то в неподходящем месте. Идея еще
не стала привычной до тривиальности, потребовался лишний век — с Марк­
сом для простых, Фрейдом для продвинутых и Ницше для духовных, чтобы
объяснения устройства мира подготовили восприятие злодобра и смертежизни как явлений чуть* ли не естественных, во всяком случае, нор­
мальных.
Романтизм был отдан на откуп, в первую очередь, поэтам — Блоку
естественно было стать последней его жертвой и одновременно его могиль­
щиком. Как поэт Гумилев стал первой жертвой нового этапа. Оттого, что
их смерти совпали по сроку и оттого, что никто еще не знал, что дьявол
уже делает следующий матовый ход, уже взялся за атакующую фигуру,
а на вид положение на доске прежнее,— конец Гумилева был осознан все
в тех же категориях романтизма.
По сути же, он был одним из первых в деле того зла и той смерти, ко­
торые не составляли поименные списки и не нумеровали жертв, а назнача­
ли числа: 5 миллионов, 20, 60, и не жертв, а — людей. Первые, как он,
как Катька, еще имели номер и имя и по ним еще служили панихиду. Но
уже не очень тщательно за такими пустяками следили, и в обвинительном
заключении он именуется Николаем Станиславовичем вместо Степановича
и возраст ему определен 33 года, а было — 35. Следующих же десятиле­
тие за десятилетием просто наваливали на них кучей.
Ахматова место, где он был закопан, от кого-то знала: в низкой, по­
росшей болотной травой пустоши недалеко от Бернгардовки. Так что не ей
писал он в 17-м году, что «не узнаешь никогда ты... в какой болотине про­
клятой моя окончилась дорога». Видение этого места, «где сладкий запах
меда смешался с запахом болот», его, вероятно, преследовало, он хотел

разглядеть сквозь пейзаж нечто более основательное: лежащую под ним
первозданную Вселенную:
Земля, к чему шутить со мною:
Одежды нищенские сбрось
И стань, как ты и есть, звездою,
Огнем пронизанной насквозь.
В 1921 году это было в нескольких верстах от Петрограда, сейчас —
в черте города и, кажется, закатано под асфальт.
При жизни Ахматова причинила ему много боли, но, когда однажды
просила за это прощения, он сказал: «Нет, ты научила меня любить Россию
и верить в Бога». Ни друзья, ни вдова, ни сын литературным его насле­
дием не интересовались. Трижды в одни сутки он приснился Ахматовой и
просил ее этим заняться. Приснился в другой раз, она сказала, что все в
порядке, составляются «труды и дни». Спросила: «Тебе плохо было?» Он
ответил, что ему было очень плохо.
Глава с е д ь м а я
Стоявший у дверей автомобиль, на котором чекисты приехали за Гу­
милевым, не привлек к .себе внимания молоденьких поэтов и поэтесс, про­
вожавших его в ту ночь до дома. Нэп, объявленный Лениным после трех
лет управления некоей несуществующей экономикой некоей «революцион­
ной России», стал скороспело плодоносить. Прежнее хозяйство, разрушен­
ное до основания, сохранило, однако, модель, быстро вспоминались и в
соответствии с практикой корректировались деловые связи и навыки. Мож­
но стало сменять пролежавшую без употребления меховую горжетку на
муку, испечь пирожки, продать, купить новую горжетку и на извозчике
поехать в ней в ресторан. Автомобили из «реквизированных на нужды ре­
волюции» превращались в воплощение высшего удобства, в роскошь, в знак
престижа и успеха. В них носилась по улицам новая знать, политическая и
торговая. Так как обе чувствовали свою и эпохи неустойчивость, первая
поражала грандиозностью предприятий, вторая, наоборот, мелкостью. В ре­
сторанах играла музыка, зажигательная или надрывная, и присутствовало
много молодых, красивых, хорошо одетых женщин: и то, и другое помогало
забыть о неустойчивости.
Революция ставила высокие цели — свобода, равенство; проявляла
высокие чувства — самоотверженность, бескорыстие, служение общему
делу. Нэп призывал каждого богатеть, а обогащение — не идея, как не
идея — лень или сладострастие. И чувства он вызывал к жизни — и на
них ориентировался — если не низкие, то самые посредственные: пусть
мир рушится, а мне чтобы чай пить. Старая песня, разве что со свежим
куплетом торжествующей наживы: «Если ты такой умный, то почему не
богатый?»; с рефреном торжествующего себялюбия: «Это твои проблемы!».
Революция была крушением налаженной так ли, сяк ли жизни и установ­
лением сплошь и рядом невыносимой, но по крайней мере новой. Нэп был
не возрождением старой, а подражанием ей — в том виде, как ее запом­
нили лакеи. В 1919 году Ходасевич писал своему знакомому, тоже поэту:
«Если Вам не нравится диктатура помещиков и не нравится диктатура ра­
бочего, то что же Вам будет по сердцу? Уж не диктатура ли бельэтажа?
Меня от нее тошнит и рвет желчью... Дайте им волю, они „учредят” рес­
публику, в которой президент Рябушинский будет пасти народы жезлом
железным, сиречь аршином».
До капиталиста Рябушинского, миллионера с -размахом, «националь­
ному идеалу» нэпмана было далеко, но совместить «маленький домиш­
ко» — с красным флагом на крыше по праздникам и супругу Акулину с
дочкой Октябриной казалось очень привлекательным и вполне приемле­
мым. «И Революции не надо! Ее рассеянная рать одной венчается награ­
дой, одной свободой — торговать»,— надрывало душу поэта «сердце, ос­
корбленное, как говорится, в лучших чувствах своих». «Земное, что о не­
бесном знаешь ты?» — отвечала на язвительное искушение Психея-душа.
У нее, как утверждал Ходасевич, была «своя, большая правда».
У «благополучного гражданина», которого о.н разил молниями имен

Тассо и Гомера, была маленькая, земная, но тоже правда. Обхамленное
Маяковским «мурло мещанина» тоже, как и его собственная брутальная
физиономия, несло на себе пусть заплывшую жирком, пусть искаженную
злобой, но печать образа Божия. Одичалый быт и террор первых послере­
волюционных лет были едва переносимы, но оправданны: Народ совершил
Революцию! Торжество «благополучного гражданина», вышедшего на пе­
редний план в результате истребления прежнего переднего плана, выгля­
дело крахом Революции, отказом от ее высокого духа. Дух был тот же,
которым по преимуществу дышит Поззия,— она отреагировала автомати­
чески: «Скорее головы канарейкам сверните, чтоб коммунизм канарейками
не был побит!». Это была отрыжка все той же романтической позиции: по­
эт, отделенный от толпы по той самой причине, что.он поэт, сворачивает
головы всему, что покушается на чистоту поэзии,— а что такое поэзия, он
же и определяет.
Но, как твердит Германцев, общество, чтобы стать устойчивее, норо­
вит сместить центр тяжести пониже. Революция рухнула в болото жизни,
как небесный метеорит; открывшаяся пучина три года поглощала то, что
за века произросло на поверхности, пока наконец трясина под угрозой са­
моуничтожения не погасила своей косностью свое колыхание и успокои­
лась. Нэп — это среда выживания человеческой трясины: уцелевшие и вновь
выросшие березки и покривее, и более хилые, чем погибшие, зато их боль­
ше; трава пробивается погрубее, зато живучая. Трясина засосала Гумиле­
ва; Тихонов, Багрицкий, Сельвинский напоминали его, как козы, более
неприхотливые, и легкие, и лучше чувствующие, какие кочки тверже, на­
поминают козерога.
Нэп — явление подвижное и, неназываемое, прошивает историю пунк­
тиром, выходя наружу в тяжелые периоды жизни народа. Нэп — не как
элементы экономических реформ, а как градус психологии общества —
существовал на всем протяжении советской власти. В разгар коллективи­
зации, в террор 30-х и конца 40-х, не говоря уже о спиравших, но не пре­
рывавших дыхание хрущевских и брежневских барокамерах социализма,
пели патефоны, несло аппетитным чадом ресторанных кухонь, снимали да­
чи, ловили такси. Революция, военный коммунизм — это время жизни
идей, а не людей, его воздух — чист, но это чистота азота. Чтобы не за­
морить жизнь, в него надо подпускать сквознячок нэпа, настоенный на за­
пахах еды, постели, пудры, танцплощадки, — привычный для легких. Не­
важно, кто первый произвел на свет максиму «человек рожден для счастья,
как птица для полета»,-— важно, что миллионы людей ее повторили. Мож­
но объявить счастьем Революцию, и миллионы умом даже согласятся, но
■инстинктом будут чувствовать, что чего-то до счастья недостает, что это
счастье съедобное, но невкусное. И тут власть, прекрасно понимающая и
это настроение, и вообще что к чему, приоткрывает вентиль нэпа, и с пер­
вым его глотком миллионы, такой удачи не ожидавшие, признают, что да,
что — оно, а они — птицы для полета.
В конце концов до каких пор можно мерить текущий момент в едини­
цах прошедшего, текущую жизнь — по стандартам утраченной? Есть же
в конце концов и витальное счастье, счастье молодости, упругих мышц,
радостного пробуждения по утрам, желания действовать.
Стол, за которым я сейчас пишу, стоит вдоль окна, выходящего на
просторный двор. Полгода он покрыт снегом, полгода — притоптанной тра­
вой. Посередине — обнесенная забором асфальтовая площадка, «спортив­
ная коробка», как ее называли в типовых проектах в 70-е годы, когда на­
ши девятиэтажные дома строились по всей Москве. Раньше на ней играли
в футбол и в хоккей, телерь только в футбол, и зимой и летом. Сколько со­
тен тысяч забитых в ворота мячей видел я, пока переводил трубадуров, и
«Фламенку», и «Лйса», а до того — калмыков и латышей, и писал «свое»,
сколько воплей «гол!» слышал. Мое тело, оставаясь в состоянии покоя, на­
перекор Ньютону, стремилось не сохранить это состояние, а бросаться впе­
ред вместе с нападающими, тормозить вместе с защитниками, нога прини­
мала мяч, пасовала, била по воротам, и все это бессознательно, через ус­
военные с детства навыки. В нашем детстве футбол был — мячом со шну­
ровкой, набухшим водой луж и дождей, лохматящимся, лопнувшим по шву.
Ворота обозначались камнями, школьными портфелями, кучками сброшен­
ной с себя одежды. Половина времени уходила на бешеные препиратель­

ства до срыва голоса: «Гол был или „штанга” ?»; «„Выше рук” или гол?».
Потому и были набиты стадионы, когда играли «Зенит» и «Динамо», что
все знали толк в игре, все знали, чего стоит какой удар но мячу, финт,
столкновение с противником. И кумиров обожали не как фанатики олеры
обожают теноров, неумеющие — умеющих, а как умеющие — тех, кто уме­
ет больше. Много больше: иногда — так, как никто, кроме них, не умеет;
и в считанных случаях — как (знали точно, мышцами и спинным хребтом)
человек вообще не может уметь.
Повальное увлечение футболом, всегородские шествия на стадион в
дни матча лишь в малой части походили на увлечение в^ начале века фран­
цузской борьбой, которым был захвачен Блок. В малой, а именно в эсте­
тической и в экзотической. И та, и другая сторона были второстепенными.
Не на красоту и атлетизм ходили смотреть, не на стройных гладиаторов,
натертых благовонным маслом, а на низкорослых мужиков с жестоко из­
битыми мослами, потерявших «дыхалку» после вчерашней пьянки и тем
более заслуживающих восхищения, что в таком состоянии сотворяли то,
чего от них ждали, а время от времени — и немыслимые вещи. И гречес­
кая арена стадиона с изумрудной английской травой только прибавляла
настроению дополнительной праздничной краски, а не создавала его. Иг­
рать можно было и на «втором», земляном поле, в лужах, в грязи, где и
играли всегда дублирующие составы, а иногда и основные. Смысл похода
на стадион был прямо противоположен блоковскому посещению цирка: не
поэт особняком в амфитеатре — и атлет на арене; а каждый заодно со все­
ми, приобщенный, сорокатысячный зритель матча и двенадцатый игрок
одной из команд.
Футбол профессионалов был важнейшей компонентой социальной
стратегии власти. Годами устающему от изматывающего труда и изматы­
вающих забот существу он давал выход чувствам, освобождал от злобы,
агрессивности, униженности. Футбол был государственным делом, в идео­
логической табели о рангах он получил статус «зрелища, любимого наро­
дом». Секретарь ленинградского обкома партии отменил гастроли фрон­
дирующего театра «Современник» на том основании, что «питерский про­
летариат хочет смотреть мужественные спектакли своей команды ,,Адмиралтеец” , а не заезжих скоморохов». Назавтра «Адмиралтеец» проиграл
московскому «Торпедо» 5 : 0. Вратарь «Адмиралтейца» вышел на поле пья­
ный. Во втором тайме торпедовец попал мячом в верхнюю штангу, и она
неожиданно упала. Матч остановили, рабочие стадиона стали лопатами
выкапывать боковые стойки, принесли новые ворота, принялись их укреп­
лять. Все это заняло около часа — на глазах у ста тысяч. Вратарь стал без
нужды поправлять сетку, запутался в ней. Вдруг рядом с ним оказался
болельщик, неизвестно как проникший на поле, тоже пьяный. Он вытол­
кал вратаря из ворот, встал в них сам; примеряясь, несколько раз подпрыг­
нул, имитировал бросок в угол. С трибуны полетели пустые бутылки, одна
ударила ему в спину, он вгорячах метнул ее обратно. Кто-то не успел от­
клониться, бутылка попала в лоб, лицо залилось кровью. Через минуту весь
стадион дрался. Очень быстро побоище приняло направленный характер:
стали лупить военных, главным образом, моряков. Те сбивались в кучи и,
намотав на руку ремни, отмахивались металлическими бляхами. Кто-то убе­
гал, кто-то преследовал, сперва до троллейбусного кольца, потом до центра
города, где бои еще какое-то время повспыхивали и погасли. Больницы и
милиция работали с нагрузкой. Матч стал началом конца ленинградского
секретаря. Он представлял некоторую угрозу вождям в Центре," гнилую
штангу они изобразили как провокацию, выпад против «Современника» —
как против Москвы. Неудачник, вызвавший смех и выказавший тревогу,
мгновенно теряет сочувствие: его отправили послом в Китай, с которым
тогда отношения были хуже некуда, — он часами ходил по бесконечному
посольскому двору от стены до стены и перед тем, как повернуть, недо­
уменно поднимал плечи и горько улыбался.
В футболе находило выход также свободомыслие и даже оппозицион­
ные настроения. «Мяч — круглый...»— было присказкой, повторявшейся
миллионы раз. Армия имела свою команду, милиция и НКВД — свою. Сын
Сталина учредил свою — Военно-Воздушных Сил и приказом перевел в нее
лучших игроков из других команд. Берия сделал то же для «Динамо». Гар­
ные хлопцы были в команде Киева, выполнявшей извечный замысел Украи-

ны насолить москалям. Тбилисские джигиты стремились доказать превос­
ходство грузинского интеллекта над русским Иваном и через это — малень­
кой Грузии над необъятной Россией... Но мяч — круглый и отскакивал от
бутсы и залетал в ворота Вооруженных Сил после удара штафирки, в во­
рота Советской Милиции — от пьяницы, в ворота Госбезопасности — от
аполитичного трепача, потенциального врага народа. Так что «Спартак»,
который был ничей, ничего, кроме московских дворов, не представлял,
приходилось регулярно разгонять, а перед войной так даже целиком за­
садить в лагерь «за буржуазный стиль игры».
Всему этому невыдуманному антагонизму противостоял основопола­
гающий постулат пропаганды: советские футболисты не профессионалы!
Это — любители: слесаря, студенты, лейтенанты, играющие в мяч в сво­
бодное время. Чем неубедительнее звучало, тем яростнее утверждалось.
Объяснить это можно было только тем, что мы тут не понимаем чего-то
тайного и настолько важного, что если признать профессионализм, то падет
советская власть. Так за 70 лет и не уступили Западу ни чуть-чуть.
Слесаря же, студенты и лейтенанты, объединенные клятвой верности
любительскому спорту, а также их реальной профессией, были ребята не­
замысловатые, веселые, денежные и купались в море народного обожания.
Защитник «Зенита» Болотов, попавший на вечеринку к Хорошайловой,
развлекал компанию прибаутками вроде «пивка — для рывка, водочки —
для обводочки», описанием того, как послематчевый стакан коньяку сни­
мает действие допинга, который «выходит с пеной», и как остроумно шу­
тят футболисты. Для каждого они находят забавную кличку, например,
Завидонов — Завидон, Морозов — Мороз, Демидов — Демид. «А у те­
бя?» — спросила хозяйка. «У меня — Болото»,— немножко расстроил­
ся он.
Так шутили кумиры публики, и так шутила публика: вся, все населе­
ние страны, в детском саду, на фабриках, в подворотнях, -в домах отдыха.
Так шутили — если они когда-нибудь шутили — члены Политбюро.
Хрущ — называли они Хрущева, Молот, а еще остроумней Молоток —
Молотова, а Булганина — Булган, или даже Булыга, или, совсем смешно,
Булыжник. Во всяком случае, они любили те же фильмы, песни, картины,
которые любило простонародье, тех же певцов, артистов, конферансье.
Вкусы правительства идеально совпадали с массовым вкусом; в каком-то
смысле это было действительно народное правительство. Другое дело., как
оно управляло.
На праздничных концертах, транслировавшихся на всю страну, они
занимали первый ряд, и перед ними выступали любимцы народа. Точно
так же они под охраной приезжали в «ЗИЛах» на стадион и болели — Во^
рошилов за ЦДКА, Каганович за «Локомотив». И, как весь народ, оцени­
вали игроков и эпизоды игры: «мазила!», «вратарь-дырка!», «не штёнка —
сказал товарищ Тимошенко», или: «класс игры на патефоне!», если сыгра­
но было хорошо. Говорили «овёс» вместо «офсайда», «корень» и «пёндаль» вместо «корнера» и «пенальти». Правда, не кричали и не свистели,
но заявить: «три корня — пендаль», чтобы свита умеренно заржала,— это
пожалуйста.
И нельзя сказать, что их автомобили, и трибуны под навесом, и спе­
циальные буфеты в соседней комнате делали их привилегированными. Для
прочих давка в трамваях и троллейбусах, а от кольца — пятикилометровый
марш до стадиона в жару или под дождем искупались с лихвой чувством
сплоченности и дружелюбия сродни цеховому. В Ленинграде это были
маршруты црогулок Блока, острова, дельта реки, Маркизова Лужа; Мож­
но было, немного удлинив путь, пройти молоденьким парком вдоль пру­
дов, выкупаться и в реденькой тени высаженных после войны деревьев
распить с приятелями припасенную бутылку теплой водки. И распитие это
запрещалось и наказывалось, и купание, но, по-видимому, не в дни матчей.
Посередине прудов стояли белые щиты с надписью «Купаться опасно!
Ямы!». Перед словом «ямы» на каждом щите была от руки пририсована
буква «з»: «Зямы!» — намек на вездесущих евреев, не оскорбительный,
но обидный. Мой одноклассник Зяма Альтшуллер, полное имя Зиновий,
иногда ходивший на футбол, должен был каждый раз публично отзываться:
«Это про меня». Антисемитизм толпы был, как всегда, бессознательный,
но и беззлобный: зямами она отмечалась в нем «к случаю», зато восторги
свои отдавала двум полузащитникам-евреям — Левину-Когану и Кравецу.

У Левина-Когана была голая, как колено, голова, и ее он бесстрашно,
хотя и с мрачным выражением лица, подставлял под самые сокрушитель­
ные ядра. Футбол времен старого стадиона «Динамо» и первых лет киров­
ского стадиона был еще в значительной мере настроен на показ, а уже по­
том — на результат, и одним из обязательных эпизодов игры была «свеча»:
мяч, взвивающийся к небесам. В матчах с «Зенитом» противник, казалось,
намеренно несколько раз за матч пулял мячом в высоту, и тогда корена­
стый, с животиком Левин-Коган трусцой выбегал к месту eto приземления,
стадион замирал в предвкушении счастья, мяч. и лысина врезались друг в
друга, и всеми слышимый звон был сигналом к взрыву рева. Соперники -не
мешали ему, это был его сольный номер, и, вешая свечку, они ждали удо­
вольствия также и для себя. Левина-Когайа за редкую фамилию звали
«дважды еврей Советского Союза», с умилением в голосе. Через много
лет Евреем поощрительно звали правого крайнего Еврюжихина, совершен­
но русского, просто по созвучию.
Всенародная известность, а то и настоящая слава, поселяла в «футболёрах», особенно в молоденьких пареньках, самодельных и неотесанных,
сознание исключительности, оно же приводило к заносчивости, которой
идеологический пресс придавал политическую форму. Советская команда,
по определению, была командой равных, заносчивость именовали «звезд­
ной болезнью». Фельетоны глумливо описывали, как «звезда» курит, пьет,
гоняет в автомобилях с девицами, а на футбольном поле не бегает вместе
со всеми туда и сюда, а ждет, когда товарищи, слесаря, студенты, лейте­
нанты, мяч «выложат на блюдечке», и забивает гол. Самый громкий скан­
дал — с драматическим концом — устроили Стрельцову, центр-форварду
ранга лучших ,в мире, который в 19 лет играл в сборной страны и был клас­
сом выше всех. За дебош на генеральской даче ему дали восемь лет лаге­
рей. В газетах тем больше было по его поводу негодования, чем меньше
сообщалось фактов, а факты не сообщались тем принципиальнее, чем на­
стойчивее делались ссылки на то, что «у нас зря не сажают».
Отсидев, он как ни в чем не бывало снова стал играть и снова лучше
всех. Пасы, которые он давал, были невероятны не только для противни­
ка, но и для своих игроков, и часто они, не зная зачем, просто бежали, куда
он показывал рукой, и туда, за спину защитников, прилетал к ним мяч. Сам
он бегал мало, лагерями как бы заслужив право больше не исполнять глав­
ную заповедь коллективизма. Скорость бега была средняя, но старт мощ­
нейший и всегда не в том направлении, котр-рого ждал соперник. Болель­
щики на трибунах показывали, разводя как можно шире руки, длину его
первого шага, а также окружность ляжки и размер бутс. С подобным са­
мозабвенным восхищением относились в 40-е годы в Ленинграде к Пеке
Дементьеву, у которого коронный финт был: волоча мяч вдоль боковой
линии, вдруг пустить его влево от атакующего защитника, а самому об­
бежать справа, по ауту, отчего тот полностью терял ориентировку. После
игры самые преданные поклонники дожидались, пока .стадион опустеет,
спускались с трибуны и мерили расстояние между следами, оставленными
Пекой на гаревой дорожке. Но то было объяснимое и местное любовное
восхищение, а перед игрой Стрельцова, не вмещая до конца ее грандиоз­
ности, испытывали трепет наподобие священного.
В середине 60-х, когда ленинградский футбол захирел и кировский
стадион давно уже не делал .сборов, для поправки дел перенесли полуфинал
Кубка из Москвы в Ленинград. Играли киевское «Динамо» с Лсбановским
и- «Торпедо» со Стрельцовым. День солнечный, нежаркий, народу битком.
Единство скученности способно порождать доверие, открытость, братство
высоких степеней — когда тот, кто по нужде идет в туалет, тоннелем рас­
положенный под трибуной, должен влиться в поток, медленно, но безоста­
новочно двигающийся от входа к выходу и на ходу мочащийся на стены.
Но в этот раз подъем общего чувства был ни на что не похожим. Ожидание
увидеть живого Стрельца наэлектризовало всех так, что, когда он вразва­
лочку вышел из-под трибуны, стадион -впал в исступление. Через две ска­
мейки от нас место занимал громкоголосый балагур, профессиональный
«душа общества», «звонок». Репертуар его был всем известный: «Мы с
Эдиком Стрельцовым на одном солнце портянки сушили», и прочее в этом
роде, но рта ему не затыкали и слушали одобрительно, как затейника, опре­
деляющего праздничность настроения.

Стрельцов сделал два паса по кривой траектории, оба раза выложил
мяч в ноги своим нападающим, и те забили голы. Лобановский забил мяч
с углового: -выпрыгнул как бы и неуклюже и мотнул головой на длинной
шее. Но все ждали гола от Стрельцова. Игра под конец шла у торпедовских
ворот. Он болтался в середине поля, и два киевских защитника с ним. Вдруг
сделал несколько мелких шагов по направлению к выбитому из штрафной
площадки мячу, чиркнул по нему щечкой бутсы и без паузы, развернув­
шись так круто, что пришлось рукой коснуться земли, бросился между за­
щитниками. Мяч, подрезанный, опустившись точно перед ним, оказался в
ногах. Защитники рванулись «вслед, но в долю мгновения, на которую их
опередил его рывок, он успел выиграть метра полтора. Перед ним была
пустая половина поля, и так они ее и цробежали: он — немного наклонив­
шись вперед, не глядя на мяч, и за его спиной они — мчащиеся изо всех
сил с закинутыми назад головами. Так по крайней мере казалось. Казалось,
что они бегут очень долго. Весь стадион, вопя, встал. Метров с десяти
Стрельцов ударил, и мяч над головой мечущегося вратаря влетел в сетку.
Он вынул из трусов носовой платок, вытер редкие волосы, шею и, бросив
платок на траву, побежал к центру. Все хохотали, орали друг другу про
то, что только что случилось. Вертя от счастья головой, я оглянулся:
«душа общества» исполнял танец — закатив глаза, он извивался, как
кобра под дудочку, и нараспев, для себя одного, тянул: «О, великий
Перейра!..»
Через год я с Эдиком сушил на одном солнце портянки. Московский
приятель, актер, пригласил в баню, в Сандуны. У двери в «мыльный зал»
мы столкнулись с футболистом Численно, знакомым приятеля. Он сказал,
что «все ребята здесь», парятся перед матчем с Финляндией. Все игроки
сборной, и Стрельцов с ними. Я понял, что сейчас или никогда, и сказал,
что хочу с ним встретиться. Численко привел нас в парилку и лежащему
на верхнем полкё телу объявил: «Эдик, тут артисты пришли познакомить­
ся». Тот сел и, продолжая обмахиваться веником, улыбаясь, протянул ру­
ку. Чтобы пожать ее, я должен был подняться на две ступеньки. С каждой
жар резко возрастал, а я плохо переношу жару. Он представился: «Эдик».
Я, быстро дыша, назвал свое имя. Я знал: чтобы двинуть разговор, нужно
что-то сказать, но кружилась голова, и я просто смотрел на него и дышал.
Он смотрел на меня ласково и сочувственно, как если бы понимал мое со­
стояние. Через некоторое время он произнес смущенно, а может, и стили­
зованно: «Ну, так я ляжу?». Я кивнул головой, мы опять пожали руки, и
я вышел из парилки.
О,
Гете, сиятельный Иоганн Вольфганг, зачем встречался ты и кла­
нялся богомерзкому Наполеону, средоточию земных скверн,— а не пожал,
голый, руку великому Перейре России, голому Эдуарду, облученному ра­
диацией людских восторгов сильнее, чем виноград солнцем? О, Корсар и
Чайльд Гарольд, Алеко и Печорин, несчастные, несчастные враги толпы
и презиратели черни! О, закутавшиеся, в плащи одиночества поэты, не ис­
пытавшие счастья людей, закутавшихся в человечество! Вы отгородились
от радости быть заодно со всеми, чувствовать не то, что происходит лишь
с вами, не то, что лишь с кем-то другим, а то, что происходит со всеми.
Или, по-вашему, радость вовсе противопоказана поэзии?
Счастье, отпускаемое людям властью, бывает трех видов. Первый —
декларируемое, не обсуждаемое, записываемое в Конституцию страны,
счастье иметь существующее положение вещей и — тем самым и в особен­
ности — существующую власть. Идеальное историческое время для него —
Революция и Террор: миллионам предлагается переживать счастье рево­
люции и очищения, и они действительно его переживают. Этот вид прояв­
ляет себя в душевном подъеме, гпавным образом, в массовом, хотя безог­
лядности его хватает и на личный, самовнушенный. В нем есть один изъ­
ян — это счастье без удовольствия. Чтобы восполнить его, власть — уже
не провозглашая торжественно и дозируя по минимуму — добавляет сча­
стье второго вида: вещественное, в России — подобие буржуазного, по-рус­
ски — мещанское, или то, что справедливо называется подавляющим 'боль­
шинством людей — человеческое. В пору революции, «революционного
преобразования мира», это — нэп.
И то, и другое — разновидности счастья в настоящем, то есть поверяе­
мого непосредственным опытом. Результат поверки часто, слишком часто,
бывает отрицательным, и потому власть переносит счастье в будущее. На3. «Октябрь» № 2

/

стоящее остается полигоном для «его: каждому, а поэту — в первую оче­
редь, предлагается обкатать на нем небывалые еще модели или, предпочти­
тельнее, прозреть их ко.нтур в уже существующих. Это счастье третьего
вида — неопровержимо и абсолютно. То, что счастье — в будущем, почти
немедленно начинает значить, что в будущем — счастье. Возникает тож­
дество: БУДУЩЕЕ-СЧАСТЬЕ. Несчастным оказывается тот, кто живет
настоящим, ибо, отказываясь от будущего, он автоматически отказывается
от счастья.
Ахмадова говорила, что у поэтов не получаются стихи о будущем. При­
водила в пример пушкинское стихотворение «К Чаадаеву» — «Товарищ,
■верь, взойдет она, заря пленительного счастья!» и прочее в этом роде, то
есть уверения в грядущем улучшении дел. Похоже, что не только стихи,
а ничего о будущем не получается. Самая скучная тема — все равно, пес­
симистически или оптимистически развивает ее собеседник. Со школы ус­
военное «мы насадим новый сад, роскошнее этого» у Чехова — так же тоск­
ливо, как одноногий калика, предсказывающий Ахматовой, что «сроки
страшные близятся». Безответственность разговоров о будущем — бальзам
для ленивой души, посредственного ума и непомерных амбиций.
Мрачная картина будущего непривлекательна, потому что «и так на­
строение плохое». Видению Апокалипсиса поэзия способна противопоста­
вить только мужество ожидания и встречи с ним, уравновешивая таким
образом пессимизм оптимизмом. Оптимизм же, который — потому что он
оптимизм — должен пренебречь Апокалипсисом, нельзя уравновесить ни­
чем. В советской повседневности, основным законом которой власть объя­
вила оптимизм, стихи типа «Товарищ, верь...» звучали особенно фальши­
во. Все вокруг пело, вопило, внушало: «Товарищ, верь! Верьте, товари­
щи!» — и Пушкин туда же. Советская поэзия образца 1818 года.
Обращенный в будущее футуризм по обязанности был готов подтверж­
дать, что заря пленительного счастья — взойдет. «Через четыре года здесь
будет город-сад!» — гипнотизировал рефрен Маяковского. Но для закли­
наний такого рода не требовался поэт такого ранга: на том же формальном
уровне, но с большей душой это научились делать штукари под общей фа­
милией Безыменский. Футуризму уже пора было платить по счетам за
прежде выданные подобные обещания. Маяковский пробовал сыграть на
грамматике: « Я знаю — город будет, я знаю — саду цвесть, когда такие
люди в стране советской есть!». Но выходило — как в газете, казенно дре­
безжало, или, как сказал Ильич про другое его стихотворение, «насчет
политики ручаюсь, что это совершенно правильно», а «как насчет поэ­
зии... — не знаю».
В этбм смысле одной из нечаянных удач новой власти оказался талант
Пастернака: природа этого таланта в сочетании с величиной. Мир для Па­
стернака был не чужим, не тем более враждебным, он — не «погряз-возле», не проявление невидимого в видимом, не требует вмешательства, хо­
тя и не отказывает в нем, не просто приемлем, а бесконечно притягателен
и, в первую очередь, есть вместилище радости, а не скорГи. Мир радовал
его, как Адама до грехопадения; катаракта, наросшая на зрении челове­
чества, прозрачнела под сиянием жизни снаружи и восторга изнутри. В от­
личие от акмеистов-адамистов, «называвших» вещи взвешенно, «возвра­
щавших имена» им с оглядкой и проверкой и при этом сознававших эту
свою миссию, Пастернак называл и называл и, называя, захлебывался, и
делал это для самого себя и для развлечения своей любимой. В нем Адам
добирал то, чем не успел восхититься в только что сотворенном мире, ибо
тот мир был для него сперва «обьэден» и «навеки», а после внезапного
изгнания стал воспоминанием, жалящим тоской по утраченному. 1Ч)гда он
говорил об этом спокойно, потому что слова были так же ясны, как вещи,
которые ими назывались, слово и было вещью, вещь и была словом; а те­
перь взахлеб — потому что на языке, сложившемся, а точнее, смешавшем­
ся после грехопадения.
Во вселенной Ахматовой счастье — это то, что бывает лишь у других,
у себя же в лучшем случае в плюсквамперфекте. Для Цветаевой его вооб­
ще нет, есть только несчастье. У Мандельштама счастье и несчастье —
производные времени и собственной установки и второстепенны по отно­
шению к основам миропорядка, как кремовый узор к торту или грязные
пятна к дыбе. А для Пастернака счастье — норма, чуть ли не обьшнове-

ние: «Грудь под поцелуи, как под рукомойник!». Несчастье — это утрата
счастья, ничего страшнее быть не может. Угроза утраты -велика: «Счастье,
счастью нет пощады!» — и это делает жизнь драматичной. Но, во-первых,
есть только опасность, нет закона, по которому несчастье обязательно. А вовторых, даже после yTpàTbi мир насыщен следами -недавнего счастья, на
котором несчастье — лишь временная вуаль.
Пастернаковское счастье — здесь и сейчас, оно не вынесено в специ­
альное пространство поэтических чувств, в эфир, в идиллию, на сцену.
«Когда любит поэт, влюбляется бог неприкаянный, и хаос опять выползает
на свет»,— говорит Пастернак. Это не выдумка и не правда. «Он вашу
сестру, как вакханку с амфор, подымет с земли и использует,— нагнетает
он экспрессию, задыхаясь.— И таянье Андов вольет в поцелуй...» Всем
понятно, что это невероятное преувеличение, и сам поэт не делает вида, что
он Солнце Инков. Что это не так, выдают слова из соседних строчек того
же стихотворения: «табакерка», «паюрная икра», «тюфяк» — и вообще:
«Прошли времена — и безграмотно». Суть не в том, что он говорит, а в
том, что он говорит, заговаривается, заигрывается, как мальчишка: не в
Небесного Инку, а в Монтигомо Ястребиного Когтя. Когда любит поэт, он
так говорит — вот и вся его разница с остальными влюбленными. И осталь­
ные хотят так же и по тому, как несет его речь, безошибочно знают, что он
действительно любит. Что его влюбленность не выдумка, а правда.
Его счастье — всеми узнаваемое, всеми разделяемое, доступное: ка­
морка со спичечный коробок, стул, пыльная книжная полка, фотография
любимой на столе, освежающий дождь, освеженный куст. Выезд компа­
нией на зимнюю дачу, чашка какао, рояль. Счастье чуть-чуть более избы­
точное по сравнению с другими, но это только прибавляет симпатии «дру­
гих». В конце концов тут поэзия, а не проза. Уродство этой каморки, трюмо,
мещанского адюльтера, непролазную грязь и лужи после дождя пусть
выставляет на посмешище Зощенко. А поэт пусть воспоет их красоту, про­
изводимое и вмещаемое ими счастье.
Выпады против буржуазной бездуховности, столь свойственной нэпу,
против «засасывающего мещанского болота» делаются Пастернаком по
обязанности, производятся как будто не конкретным поэтом, а самим ме­
стом поэта: вития, гвоздящий чернь. «Люди в брелоках», которые «жалят,
как змеи в овсе»; «общелягушачья икра», справляющая свадьбы; пиры и
«мебель стиля жакоб», убивающие натуру и душу,— это непременный,
с незначительной поправкой на индивидуальность ассортимент филиппик
всякого поэта против обывателя. Это канарейки и пианины, презираемые
Маяковским, курочки и чаёк Ходасевича, купеческие зевоты и гири Цве­
таевой, не говоря уже о необъятном трескучем пафосе бессребреников-безыменских. А положа руку на сердце, так даже и этой самой обязательной
обличительности мещанства у Пастернака именно что нет, не чувствуется.
Прелестнице, которая «вуаль зашпилив, шляпку шпилькой заколов», «ко­
тик лайкой застегнув», машет «муфтой в море муфт», вполне пристало
жить в окружении «мебели стиля жакоб». Мебель и муфта легко меняются
местами, муфта может стать знаком «буржуазности», а мебель — прелести
и изысканности, в зависимости от установки. Цветаева не принимает ни­
чего: ее Крысолов сперва топит крыс-большевиков, потом детей — буду­
щих нэпманов. Пастернак принимает все: мебель жакоб формально стоит
в позиции отрицания, эмоционально же — если и не как стиль интерьера,
то произнесением слов, в которые он превращается, «мебелью-стиля-жа­
коб»,— приятна ему. И читателю. Драма ухода возлюбленной к человеку
«с достатком» вынуждает ополчиться на достаток, который, однако, -вне
этой ситуации вполне привлекателен: «А мы кульков своих не отдадим!».
То же и пиры, угрожающие «иссушить темперамент», если она покинет
поэта, но едва ли пригодные к этому сами по себе: «Зелень, горы икры...
и хруете-нье салфеток... и всех водок сорта... и сережки в ушах».
Адам до грехопадения имеет право тратить на все, чем он окружен,
равную часть души, ничему не отдавая предпочтения. Ева, четыре реки,
оба дерева и весь сад, и Бог, гуляющий по нему «в прохладе дня», зани­
мают внимание поочередно, заслоняя друг друга, или разом, но в соглас­
ную меру; а несопоставимы по масштабу они становятся для человека
только после падения. Так что не спеши, падре Джироламо, вырезать язык
признающемуся,

Что в мае, когда поездов расписанье
Камышинской веткой читаешь в купе,
Оно грандиозней святого писанья
И черных от пыли и бурь канапе.

Всё грандиозно, поэтому и пишутся с заглавной буквы станция Ржакса, Млечный Путь, Муравьи, Чулки и Податель света. А адамы и евы пад­
шие, да еще после недавнего революционного взрыва вконец потерявшие
ориентировку, глядя на проносящиеся мимо куски вселенной: поезд, на
который они не то вскочили, не то не успели; степь; грозу; столп и облако
Священного Писания; платформу, на которой им сходить; Пастернака меж­
ду Тамбовом и Камышином — тоже принимают каждый фрагмент за це­
лое, то есть опять-таки заодно с поэтом.
В 1917 году Пастернак был влюблен, как, судя по его стихам, не
влюблялся ни прежде, ни после. Предметом его страсти была Елена Ви­
ноград, невеста того самого поручика, .который погиб в начале войны, успев
отговорить его от записи в добровольцы. Результатом — книга стихов «Се­
стра моя — жизнь». На фоне этой предшествующие его влюбленности вы­
глядят разметкой и первой прописью холста, последующие — уточнением,
прояснением, детализацией густо нанесенных пятен. Ни до, ни после эро­
тика, напряженность и драматизм любви не достигали в русской лирике
такой насыщенности. Обстоятельства революционного лета делали каждую
их встречу почти чудом,'за близость, за возможность увидеться надо было
бороться. Собственное чувство и ответное, желание, нетерпение и облада­
ние, мука разлуки, про которую никак нельзя было понять, на время или
навсегда, затопляли его, как «таянье Андов», сменяющие друг друга лив­
ни, зной, музыкальные обвалы Листа, Бетховена, соловьиного пения. Этот
жар продолжал жечь его и после разрыва, став движущей силой книги
«Темы и вариации», вышедшей из «Сестры», но выбравшей собственное
продолжение.
Революция и Влюбленность не просто совпали по времени. Отныне
для Пастернака одной не было без другой. Тысяча Девятьсот Семнадцатый,
священное число новой власти, одарил его всепоглощающей страстью и
оказался ею наполнен. Спрашивать, принял Пастернак революцию или нет,
все равно что спрашивать, принял ли он влюбленность. Вскоре это поло­
жение, личное и достаточно уникальное, выросло до завершенного мифа,
превратив героинь его стихов и прозы в униженных насилием и бунтующих
против него, а героев — в их товарищей, помощников или в насильников.
Революция стала неназванным именем девочки, «что в фартук зарывала,
мучась, дремучий стыд»,— из чулана в поэме «Спекторский», а до того —
в «Бесах». Матреша Достоевского — вешается, а эта — «осатанев» и «раз­
бив окно ударом каблука», «перелетает в руки черни».
В марте 1917-го в комнату к Пастернаку приходит Елена Виноград,
на улицы приходит Революция. «Он был счастлив, он был доволен. „По­
думайте, когда море крови и грязи начинает выделять свет...” . Тут крас­
норечивый жест довершил его восторг». К которой из двух — или к обеим
относился жест? «,,Сестра моя жизнь” была посвящена женщине. Стихия
объективности неслась к ней нездоровой, бессонной, умопомрачительной
любовью»,— писал он позднее. Но почти в то же время про ту же «Сест­
ру» — что «характер ее содержания, темп и последовательность частей»
передают «наиболее близкую сердцу и поэзии» пору революции, «ее утро
и взрыв». Уже работая над «Доктором Живаго», он отчитывался — преж­
де всего, перед собой: «Часто жизнь рядом со мной бывала революционирующе и возмущающе мрачна и несправедлива, это делало меня чем-то
вроде мстителя за нее или защитника ее чести, воинствующе усердным и
проницательным, и приносило мне имя и делало меня счастливым...».
Елена писала ему, что «чересчур хорошего в жизни не бывает» и
«всегда знаешь все наперед». Он отвечал стихами вроде «брось, к чему
швырять тарелки, бить тревогу, бить стаканы?», пусть слезы льет лес,
«а ты прекрасна»: «что он плачет, старый олух? иль видал каких счаст­
ливей?». Она навещала его уже зимой в Москве, жаловалась, отчаивалась,
он жалел, но уговаривал, что все будет в порядке и «в Охотном ряду снова
будут зайцы висеть». И даже страдая и зная, что «счастью нет пощады»,
он умел испытывать такое счастье, которому адекватной мерой были явле­

ния природы и времена года. И речь. Не стихи как таковые, а беспредель­
ная, как его любовь и счастье, человеческая речь, на возможности которой
они только указывают. «Куда мне радость деть свою? В стихи, в графленую
осьмину?» В тенетах алфавита, в клетке писчего листа, они несоизмеримы
с тем, что требует выражения, и годятся лишь на то, чтобы невыговоренностью при безудержном желании говорить, воздухом, запертым в гортани
самим клокотанием слов,— дать представление о размерах невыраженно­
го: «О, что за жадность: неба мало?!».
«Принципом отбора (и ведь очень скупого) была не обработка и совер­
шенствование набросков, но именно сила, с которой некоторое из этого
сразу выпаливалось и с разбегу ложилось именно в свежести и естествен­
ности, случайности и счастьи». Все это: свежесть, и естественность, и слу­
чайность, и, главное, счастье — стремительно делало Пастернака любим­
цем читающей публики, «приносило ему имя». Талант — обаятелен, пото­
му-то те, кто его подделывают, прежде всего подделывают его специфи­
ческое обаяние: взгляд поверх, прислушивание к несуществующему звуку,
непутевость, бытность «не от мира сего». Но когда он так очевидно непод­
делен и такого счастливого направления, и такой силы и щедрости, то вос­
торги и преданность, отдаваемые поэту, нисколько не роняют читателя,
наоборот, возвышают. Не до поэта — до поэзии.
Параллельно он приобретал имя и у власти. Не только у таких вождей,
как Троцкий, Луначарский или Бухарин, имевших собственный — пусть
посредственный — вкус, но и у тех, кому вовсе не было дела до искусства.
Власть инстинктом знала, что Пастернак: действительно, поэт; не вреден;
хорош оттого, что искренне счастлив во время, объявленное ею счастли­
вым. И еще, и самое главное и замечательное. Он вызывал если не дове­
рие, то расположение тем, что был направлен мимо центра, мимо того, что
являлось центром для них. Соответствие певца революции Маяковского их
идеям требовалось проверять; несоответствие им Ахматовой и Мандель­
штама — преследовать. А лоялен или нелоялен Пастернак — об этом было
как-то неловко и неинтересно думать. Революционной он почему-то назы­
вал копну сена в сухой степи. Как в истерике, восклицал: «О, секи! Рубцуй! Рубцуй! О, не вы, это я — пролетарий!». Слово было их, но он явно
употреблял его в каком-то домашнем смысле. По разнарядке «снеговой по­
винности» его посылали разгребать заносы на железной дороге — он уве­
рял, что «на свете нет тоски такой, которой снег бы не вылечивал».
Племя новых, «революционных» критиков, поверхностных и осата­
нелых, в бульоне, питательном специфически для такой культуры, разра­
сталось. Выхватывая из стихов именно эти знакомые им, «нужные» слова,
они стряпали одно и то же, подававшееся теперь во всех столовках блюдо.
И по ихней немудреной арифметике выходило, что стихи — «правильные».
«Просто смешно, до чего ,,Сестре” посчастливилось, мало сказать, аполи­
тичная книга, в которой при известной натяжке можно выудить политичес­
кое словцо, да и то оказывается — Керенский... а между тем,— и эту тер­
минологию можно простить — она признается „революционнейшею” ».
С их выводом смыкалось заключение Брюсова, хотя и утратившего из-за
крутого поворота к новому режиму авторитет метра, но еще звучавшего как
имя: «У Пастернака нет отдельных стихотворений о революции, но его
стихи, может быть, без ведома автора, пропитаны духом современности;
психология Пастернака не заимствована из старых книг, она выражает
существо самого поэта и могла сложиться только в условиях нашей
жизни».
Власти всегда хочется большего, ее дело — напирать, иначе в чем ее
сила? В августе 1922 года, перед поездкой Пастернака за границу, его
вызвал Троцкий. «Он спросил меня, отчего я „воздерживаюсь” от откли­
ков на общественные темы...» Прямолинейность Троцкого выдавала его
идеологический догматизм. Вождю хотелось бы, чтобы Пастернак — «от­
кликался», однако для пользы дела это было так же не нужно, как приз­
нание на низшем этаже его стихов революционными. Для пользы дела Па­
стернак был нужен ровно таким, каким он был: счастливым и занимаю­
щимся исключительно поэзией. Это не мешало время от времени его под­
травливать, но не всерьез. А откликаться на общественные темы и идти
в ногу с советской современностью мог любой из шеренги молодых — среди
которых, кстати, он с удивлением обнаруживал немало писавших «кровным

моим тоном благодаря вторичным, горизонтально-круговым заимствова­
ниям друг у друга».
В середине 1921 года Цветаева получает письмо от мужа, первое после
трех с половиной лет разлуки. Расплющенная, разбитая на несколько бес­
сильных потоков, волна Добровольческого движения вынесла его в Прагу.
За это время образ е,го в ее стихах стал символом и олицетворением Бело­
го, «лебединого», стана. За это время у нее умерла младшая дочь, она
прошла через ужасающую нищету, распродав асе, что можно. Настал нэп.
«Жировой нарост, гнойник. На Арбате 54 гастрономических магазина: до­
ма извергают продовольствие... Люди такие же, как магазины: дают только
за деньги. Общий закон — беспощадность. Никому ни до кого нет дела...
Голодных много, но они где-то по норам и трущобам, видимость блистатель­
на». Она начинает собираться к мужу и, с невероятными трудностями до­
быв баснословную сумму денег и визы, почти через год, в мае 1922-го,
вдвоем со старшей дочерью уезжает. Багаж составляли сундучок с руко­
писями и несколько вещей, дорогих лишь для нее, вроде ветхого отцовского
пледа. Извозчик провез через весь город к Рижскому вокзалу, словно по­
казывая оставляемую Москву, машинист поезда — кусок оставляемой Рос­
сии. В середине мая они были в Берлине.
Все случающееся накануне отъезда и расставания, особенно таких,
последствиям которых не видно конца, приобретает характер уникальности,
значительности, знака, укрупняется в масштабе. В конце апреля, ранним
утром, посреди Москвы, на безлюдном Кузнецком мосту, Цветаева столк­
нулась с.Маяковским. Сказала, что уезжает, и во власти «историчности»
момента спросила, что передать загранице. Он ответил чеканно, с той че­
канностью, которая, чем она афористичней, тем менее человечна: «Что
правда — здесь». Как если бы оба они уже были чугунными памятниками.
Апокриф, передающий ее состояние после того, как, пожав руку, он заша­
гал прочь, «вбйвая гулко шага сваи», кажется либо не вполне достоверным,
либо свидетельствует о глубине душевного смятения. (Либо о мгновенной
влюбленности в него.) «Она смо/грела ему вслед и думала, что, оглянись он
и крикни: ,,Да полно вам, Цветаева, бросьте, не уезжайте!” — она оста­
лась бы и, как зачарованная, зашагала бы за ним, с ний».
За месяц до отъезда так же мельком она встретила Пастернака на по­
хоронах вдовы Скрябина. Несколько случайных фраз, несущественных, как
все, произносимое над могилой, запечатлелись в памяти. «Ахматова напо­
минает мне сестру,— сказал он.— Чистота внимания». И: «Знаете, кому
очень понравилась ваша книга? — Маяковскому». Не хватало упоминания
имени Мандельштама, чтобы в минутном разговоре свести воедино весь
пантеон русской поэзии XX века в том виде, как он сложился через 50 лет.
С этой точки зрения их встреча на улице зимой 19-го года была менее ве­
личественной. Пастернак,нес продавать роскошную «Историю России» Со­
ловьева — «потому что в доме совсем нет хлеба». «А сколько у вас вы­
ходит хлеба в день?» — «5 фунтов».— « А у меня 3 » .— «Пишете?» — «Да
(или нет, не важно)».— «Прощайте».— «Прощайте».
Маяковский «усмехнулся» и ушел, Пастернак «исчез». Цветаева, с
воспаленными от бессонницы глазами, в ознобе, перекрестилась на москов­
ские церкви и села в рижский поезд. Ров, разделявший их, был проложен
не ее выбором и вообще не поступками и событиями. Скорее его происхож­
дение можно назвать классовым, если иметь в виду ту примитивную эф­
фективную классовую систему, которую Революция предложила России:
класс «за» либо класс «не за». Маяковский «за» — был, Пастернак, хотя
и по-другому, — тоже был и вдобавок оказался. Цветаева, «противу всех»
и, в первую очередь, против победителей, могла быть в этом мире только
неудачницей, особенно при такой расстановке сил. Ее место было в много­
месячных очередях за визой ЧК, ей надлежало — искать, просить, угова­
ривать. В этом же самом мае Маяковский тоже отправился в Ригу, но в от­
личие от цветаевской это была первая из дюжины его официальных поез­
док за границу. Вечер накануне отъезда он провел в обществе наркома
Луначарского. В Латвии он был «опасный иностранец», «работник пред­
ставительства Советской России». Его «трудности» заключались в том, что­
бы преодолеть сопротивление местной полиции, запрещавшей — без успе­
ха —- чтение лекций, стихов, издание кнйг. В августе за границу отправил­

ся и Пастернак с женой. Рейсовый пароход, на котором он плыл в Герма­
нию, через месяц отвез туда же так называемых «философов», большую
группу творческой интеллигенции, дворян и пр.,— .в ссылку. Пастернак
ехал навестить родителей и сменить обстановку. Цветаеву он в Берлине не
застал, зато встретился там с Маяковским, вскоре прибывшим в Германию
из Эстонии, чтобы, пробыв месяц, укатить в Париж. Цветаева в это время
уже жила в деревне Мокропсы под Прагой.
Туда написал ей из Берлина Пастернак: «Расставаясь [в России] с
Маяковским, Асеевым, Кузминым и некоторыми другими, я в той же ли­
нии и в том же духе рассчитывал на встречу с Вами...». Линия и дух ка­
зались теми же при предположении или установке на членство в некоей
единой артели и на любовь «к правде жизни в том ее виде,-какой она... при­
нимает у самого жерла художественных форм». Это было уже второе
письмо. Первое он написал ей сразу после ее отъезда из России: «... доро­
гой, золотой, несравненный мой поэт... Простите, простите, простите!» —
письмо, полное восторга от только что прочитанного сборника ее стихов
«Версты». Струну восхищения натягивала еще и возникшая внезапно не­
возможность немедленной очной встречи, не отрицающая при этом потен­
циальную ее осуществимость. Для остающихся в советской России чей-то
отъезд за границу еще не стал окончательно — но уже становился — подо­
бием похорон в недавно открытом крематории: тело уезжает, железные
створки смыкаются. Остается память, привыкающая к тому, что это на­
всегда, и в то же время незавершенная, допускающая поправку, известие,
что исчезнувший оказался все-таки не мертв, потому что ведь не видели
глаза, как его опускают в могилу, руки не засыпали его землей.
Ни я, ни Германцев после той ночной прогулки, когда он говорил о
намерении «перейти» в поколение десятых годов из нашего, этой темы
больше не касались. Жизнь шла своим чередом, все происходившее он дей­
ствительно примерял к прошлому, но это не выходило за рамки обычной об­
ращенности назад, не выглядело искусственно — как у Трубинина, кото­
рый вдруг решительно стал называться Трубецким, представлялся новым
людям «князь Трубецкой» и обращался ко всем исключительно «сударь» и
«господа». Так что когда Германцев объявил, что женится на англичанке
и уезжает, мне не пришло в голову, что он хочет пережить опыт той же
Цветаевой. Грешным делом мне пришло это в голову позже и засело, хотя
никаких новых фактов я не узнал, никаких разумных доводов не имел.
Впервые о желании попасть за границу или, как он тогда, кокетничая,
выражался, «съездить», он упомянул года за полтора до этого. Учившаяся
с ним когда-то полячка, успевшая сделать в Варшаве научную карьеру,
прислала приглашение. ОВИР отказал, объяснив «нецелесообразностью»;
полячка передала через кого-то, что ее тягали в ихнюю Безопасность. Он
попробовал Болгарию, записался в туристскую поездку — через архитек­
турный институт, где работала его мать. Группа уехала, вернулась — ему
даже не ответили. Тут он встретил Хорошайлову, которая сказала, что она
давно уже целит выйти за американца, что их таких, целящих, сбилась ком­
пания, правда, исключительно женская, но чтобы он приходил,— «посмот­
рим». Он пришел, девицы были грубые, туповатые, но свое дело знали,
вульгарно красили лица и садились иностранцам на колени. Все говорили
на ломаном хамском английском. Иностранцев набирали из десятка фирм,
добившихся представительства в Ленинграде. Представительства были до­
вольно убогие, иностранцы держались нагло, вели себя похотливо. Про
сотрудничество, если не прямую службу в КГБ, ни та, ни другая сторона
не говорили просто потому, что и так все было ясно. Иногда заносило ас­
пирантов, приехавших на стажировку, вид у них был испуганный, хотя они
и хорохорились, чтобы походить на самоуверенных бизнесменов. Хорошайлова, не беспокоясь, понимают ее или нет, говорила Германцеву: «Ты по­
гляди, какие американцы чистюлечки! Французы только сверху гладень­
кие, а внутри козлы; итальянцы, те — как наши грузины. А штатники та­
кие чистенькие!».
*
Германцева познакомили с немкой, с финкой, под конец даже с эфиоп­
кой — дело не шло: кандидатки имели в виду дружбу, возможно, доходя­
щую до романа; объяснить, зачем им надо вступать в фиктивный брак,
было трудно. Неудачи преследовали почему-то и Хорошайлову. Одна за
другой ее товарки выходили замуж, переселялись в квартал рядом с Га­

ванью, отведенный иностранцам, или прямо в вожделенное чужеземье. Они
были менее разборчивы, без претензий, не видели существенной разницы
между Англией и Алжиром, соглашались в крайнем случае и на Нигерию.
Капризная же Хорошайлова от чистеньких американцев через козловфранцузов докатилась до аргентинца, который сперва объявил себя вла­
дельцем клиники в Буэнос-Айресе, потом — кабинета, а после загса при­
знался, что у него зубоврачебное кресло с туманными перспективами про­
цветания. На том они и полетели, не разговаривая друг с другом, за океан.
В это время еще раз приехала в Ленинград та англичанка, от которой
я получил «Доктора Живаго». Я свел с ней Германцева. Через три дня
они подали документы на оформление брака. Еще через три ее выслали из
СССР в 24 часа. Ее звали Хильда, что по староанглийски значит Битва,
и вскоре она вернулась секретаршей индийской посреднической компании,
продающей Ленинграду чай и покупающей наждак. Она говорила — и Гер­
манцев, посмеиваясь, подтверждал, — что слежка за ней круглосуточная.
На своих мужиков, карауливших его в магазине напротив, он не обращал
внимания и, когда не то они, не то другие однажды пристали к нему на
улице, допускал, что это могло быть просто хулиганство. Избиения не по­
лучилось, потому что возле них затормозило проезжавшее такси, полное
народа, и те бежали. Только когда он гулял с Хильдой под стенами Пет­
ропавловской крепости и с крыши Головинского бастиона к их ногам упа­
ла чугунная болванка, он нехотя согласился, что попытки оказать давле­
ние, в основном психологическое, да, существуют. Через полгода им всетаки дали расписаться, и прямо из Ленинграда, поездом через Хельсинки,
они поехали в Лондон.
Хильда приезжала и уезжала, привозила от него письма, увозила мои.
Первые впечатления Германцева были ожидаемые, вроде тех, какие опи­
сывала подруга Цветаевой, вырвавшаяся в то же время, что и она, из жиз­
ни взаперти: «До сих пор не верю, что мы вне советской жизни... Пока
нравится все: воздух, люди, цветы, чистота, а главное — нет кровавого ту­
мана». Месяца через три настроение переменилось, появилась нота, кото­
рая у Цветаевой звучала еще перед ее отъездом, в предвидении: «Не голо­
да, не холода я боюсь,— а зависимости. Чует мое сердце, что там, на За­
паде, люди жестче. Здесь рваная обувь — беда или доблесть, там — по­
зор...» Германцев получил место преподавателя русского языка и литера­
туры в университете, быстро, без особых хлопот, это была удача. Позором
не позором, но неким видом оскорбления, с которым сердце не примиря­
лось, было то, что отныне он — младший преподаватель университета в
ранге иммигранта, а никакой не Германцев. Это было написано на нем и
видно всем, как рваная обувь.
Он стал — «русским», «эмигрантом», с хорошим, но не до конца ан­
глийским языком. Все, что он говорил, было, с точки зрения его собесед­
ников, мыслями абстрактного русского: все русские сказали бы об этом то
же. Если мысль была умна, остроумна, экстравагантна, выказывала наблю­
дательность и знания, это значило, что таковы свойства русской мысли —
типовой, не индивидуальной. Если он насмешничал над британцами, хва­
лил их, просто отдавал им должное, это были ничего не значащие предска­
зуемые замечания эмигранта, которые вежливо выслушиваются и не до­
пускаются до сознания. А стоило ему выразиться неловко, или, наоборот,
слишком правильно, грамматически, или старомодно, вот это как раз отно­
силось на его личный счет, выказывало недостаток ума, отсутствие собст­
венного взгляда на вещи, интеллектуальную косность. Что лишний раз под­
тверждало, что он именно преподаватель университета, ни больше, ни
меньше.
Контакты с людьми возникали случайно, он принадлежал к слою, но
не входил в круг. С кем-то встречаясь, он не знал, кто у того соседи, со­
служивцы, компания, и если через некоторое время попадал на его двой­
ника, то проходил все стадии знакомства заново. То же самое могло бы слу­
читься в России, смени он свой город на другой, но в чем-то он разобрался
бы нюхом, не говоря уже о чтении лиц: насколько дома это было азбукой,
настолько недоступно здесь. Его приглашали на вечеринки, каждая из ко­
торых несла неуловимый знак того, что она более убогая, чем какая-то
другая, не менее скучная, но куда участников этой, и его в том числе, не
приглашают. Его куда-то звали, куда-то нет, что-то предлагали, покрови­

тельствовали, улыбались — как вошедшему на одной из станций в то же
купе инвалиду.
И была еще «русская община»: первая, послереволюционная эмигра­
ция; вторая, послевоенная; и ручеек последней — жены молоденьких анг­
личан. Все друг друга недолюбливали. Слои не перемешивались, и внутри
каждого были неразрешимые счеты. Для первой вторая были — «хамы»,
для второй третья — «хамы», третья не делала разницы между первой и
второй, для нее все были «бывшие» и «в полном порядке». Личным друж­
бам это, впрочем, не мешало, перезванивались по телефону, ходили в го­
сти, встречались в церкви. Новеньких принимали с настороженным раду­
шием, опекали, но под негласным условием не заниматься самодеятельно­
стью. Требовали почтения к своим перенесенным прежде испытаниям, к
прежним заслугам. Держаться в стороне оказалось невозможным, несколь­
ко человек из разных поколений работало на одном с Германцевым факуль­
тете. Надо было постоянно следить за словами: готовность к обиде доходйла до желания, обижались смертельно, расходились «навсегда». Нельзя
было позволять себе высказывать мнение, не обдумав последствий,— круг
был замкнутый, разрыв в одном месте повреждал его целиком. Ссора, на
которую дома можно было плюнуть, годами не видеться и, перейдя в дру­
гую компанию, почти не замечать, что не видишься, здесь превращалась
в тягостное неудобство — компания была одна. Особую неприятность пред­
ставляли те, кто добился какого-то успеха; они — поучали, самодовольно,
подробно.
И как магнитный полюс безразличной к тебе, но неодолимой силы су­
ществовала Россия. Русские, жившие в Англии десятилетиями, продолжа­
ли называть англичан «они». Даже неосознанная, эта сила корректирова­
ла направление мыслей, настроение, поступки. Выйти из-под ее действия
было невозможно; чем больше ты тратил сил, чтобы стать «западным»,
тем больше приходилось оказывать сопротивления зависимости от нее. То
есть и оставаться «русским», и ассимилироваться означало в равной мере
заниматься ею. Тот, кто выказывал к ней презрение, и тот, кто любовь, и
кто безразличие, и кто интерес, все — выказывали. Знаки отношения мог­
ли быть противоположными, абсолютная величина — одна и та же. Чувства
этого рода уплощались до примитивных в формулировках, огрублялись
до «за» и «против». Сколько было людей, столько русских партий. В такой
обстановке говорить по существу было стыдно, ибо значило интимничать.
Германцев отделывался неканьем: да не презираю я Россию, да не безраз­
личен я, да не интересно мне, да не люблю я ее.
Приезжавшие из Союза на время — по обмену профессиональным опы­
том, для устройства выставки, на конгрессы и конференции — заведомо
считались стукачами все без разбору. В общение они входили неохотно, а
если охотно, то выглядели еще более подозрительно. Однажды Германцева пригласила чета киношников, отдаленно знакомая по Ленинграду. Уго­
щали черным хлебом, икрой, водкой московского разлива, собралось де­
сятка три русских. Хозяева были оживлены, гостеприимны — чуть-чуть че­
ресчур. Пели советские песни, «Тучи над городом вст&ли», «В купе для
четверых», «Помнишь, мама моя», «Ландыши», и так далее, и так далее,
весь репертуар 50-х — 60-х, сперва в шутку, под конец со слезой. Сосед,
молодой парень с отвлеченным взглядом, положил руку Германцеву на
плечо: «А вы что не поете?» — «А вы?» — «Голоса нет». — «А слух?»,—
сказал Германцев и прибавил: «Не из посольства?» — «Mot really»,—про­
говорил парень, уставившись в пространство, как будто ничего не говорил, —
и убрал руку.
В Лондоне Германцев познакомился с Саломеей Андрониковой и Исай­
ей Берлином. Про Саломею, «ангела-птицу» из ахматовской «Тени», «европеянку нежную» из стихов Мандельштама, подругу Цветаевой в эмигра­
ции, он писал, что это «воплощение абсолютной естественности», что во­
образить ее ни «за стеклами карет», ни «в огромной спальне», где «в круг­
лом омуте кровать отражена», он, глядя на деятельную, без предрассуд­
ков и без прошлого, абсолютно глухую старуху, был не в силах, зато
«соломку звонкую» и «соломинку сухую» обнаружил в ней не как поэти­
ческий образ, а как паспортные данные. Она сказала, что никакая она не
птица и подавно не ангел, а это Ахматова на нее перенесла себя самое: к
ней-то действительно ближайшая подруга Срезневская обращалась «здрав­

ствуй, птица». О Цветаевой распространяться не хотела, упомянула только,
что мужчин она выбирала — хуже не придумать, что про ее сына, родив­
шегося в эмиграции, Саломеина прислуга говорила «madame Tsvetaeva
avec ce monstre» и что нищенствовала она не фигурально, а самым нату­
ральным образом прося на чулки и башмаки взамен доношенных до дыр.
Исайя, встречей с которым в 45-м году, по убеждению Ахматовой, она
заработала убийственное Постановление ЦК, произвел на Германцева силь­
ное впечатление, прежде всего неожиданными — внешностью, не «лепной»,
а «домашней»; речью, быстрой и глуховатой; реакциями, мгновенными и
безошибочными. Он тоже не соглашался с ролью, которую ему ^отвела в
стихах Ахматова, и все повторял добродушно: «Какой же я Эней?» — не
без примеси, однако, детского удовольствия. Германцев уверял, что это
фигура непредставимая в России, а честно говоря, и нигде в наши дни.
Масштаб ее —тот же, что и «великих», тех, с кем он в разное время встре­
чался, сходился, дружил: Черчилля, Вейцмана, Пастернака, Ахматовой,—
как и тех, с кем не встречался, но живет в одну эпоху. Это эпоха, в кото­
рой величие определяется построением индивидуальной вселенной: вселен­
ная Пруста, вселенная Мандельштама. А Исайя выбрал быть путешест­
венником по этим вселенным. Потому-то он и пришел к Ахматовой не из
Риги, где родился, не из Петрограда, где жил в детстве, а кружным^путем,
через Европу и Америку. В ее глазах Гумилев и весь «серебряный век»
должны были уступать ему, как Абиссиния уступает Африке, провинция —
континенту. Африка — великий материк, и ровней ей мог быть, великий ис­
следователь неизведанных земель. «Исайя — Лоуренс Аравийский миро­
вой культуры», так утверждал Германцев.
Саломея поддерживала Марину ежемесячным пособием, потом Исайя
так же поддерживал Саломею. Редко-редко какой из русских женщин ^в
эмиграции выпало глядеть в окно каюты, в мех закутавшись пушистый;
почти всем досталась вторая из предсказанных Ахматовой судеб — черной
нищенкой скитаться по столице иноземной. Цветаевой и Ахматовой на ро­
ду было написано — скитаться черной нищенкой там, стучаться нищенкой
голодной здесь. То же и Мандельштаму — жить по углам, по чужим горо­
дам, чьей-то милостью. Пастернаку на роду было написано получать квар­
тиру в писательском доме, строить подмосковную дачу, попадать в списки
оделяемых спецпайками. Он даже сопротивлялся такому ходу судьбы, ему
претило быть среди тех, что «спят и видят, как бы попасть в приписанники
к какому-нибудь горшку посытнее». Но власть делала ставку не на чувст­
ва, а на инстинкты: голод — сытость, бездомность — крыша и тепло. Начи­
нается с крайних тягот, «существовать становится уже почти невозможно»,
так что «обстоятельства вынуждают» просить — как поступили «те пред­
ставители Союза [писателей], которым паек предоставлен третий месяц».
И вот уже «пенсии, пайки, субсидии, только еще не в пелеринках интелли­
генция, и гулять не водят парами, а то совершенный приют для сирот». По­
том обстоятельства не то чтобы ухудшаются, но — усложняются: развод,
новая женитьба, «все относящееся к закрытым распределителям я оставил
Жене». А тут как раз «достраивались эти писательские дачи», «подходило
к концу возведенье дома, начиналось распределенье квартир». Грубый мир,
сводимый к примитивным импульсам и методам, не рассчитан ни на полуудачу, ни на полунеудачу. На утолении голода и на каморке не остановить­
ся, судьба велит доходить до конца: до нищеты, до «невозможности сущест­
вовать» — или до вилл и пышных застолий. «Одного — в золоченую клет­
ку, а другую — на красный помост», как сказала в конце жизни знавшая, о
чем говорит, Ахматова.
Но, как известно, дворец так же не мешает быть Горацием, как тру­
щоба — Вийоном. Поэтов делает равными то, что «Вы с неменьшей
страстью, чем я, любите — скажем для короткости — поэзию», как посту­
лировал Пастернак за себя и за Цветаеву с первых слов их переписки.
Их взаимная влюбленность из первой безумной вспышки перешла в наби­
рающее силу, затем спадающее горение и продолжалась почти десять лет.
Тяга поддерживалась идеальными условиями, в которых она протекала:
быт, характер, перепады настроения, конкретные обстоятельства, испыты­
вающие и губящие реальную любовь, были исключены. И он, и она могли
влюбляться в других, рожать детей, потакать своим слабостям, устраивать
жизнь неприемлемым для другого образом — и при этом не могли изме­

нить друг другу. Они сообщались, как очищенные от всего, что не поэзия,
поэты; как Алкей и Сафо, вынесенные из повседневности на не обозначен­
ный ни на одной карте остров. Они любили друг друга в пространстве
слов, поэтому им не нужно было отказываться от вещей, среди которых они
реально жили. Невстреча была условием их идеального брака — они встре­
тились только затем, чтобы подтвердить его конец.
Пожар разгорелся от первой искры и сразу до неба.
«Сейчас с дрожью в голосе стал читать брату Ваше — «Знаю, умру
на заре, на которой из двух» — и был, как чужим, перебит волною подка­
тывавшего рыдания, наконец прорвавшегося...».
«Дорогой Борис Леонидович... то, что мне о Вас говорил Эренбург,—
ударяло сразу, захлестывало: дребезгом, щебетом, всем сразу: как Жизнь».
«Я знаю — Вы с неменьшей страстью, чем я, любите — скажем для
короткости — поэзию».
«...обожглась, обожглась и загорелась,— и сна нет, и дня нет. Только
Вы. Вы один... Милый Пастернак — разрешите перескок: Вы — явление
природы».
«Марина, золотой мой друг, изумительное, сверхъестественное род­
ное предназначенье, дымящаяся моя душа, Марина».
Это из пяти последовательных писем, написанных в первые два года.
В 1926-м в переписку включается Рильке. Несколькими лестными слова­
ми он отозвался о стихах Пастернака в письме к его отцу. Пастернак отве­
тил большим восторженным письмом, в конце которого представлял ему
Цветаеву и завершал тем, что «если бы Вы захотели меня осчастливить
несколькими строчками, написанными Вашей рукой, я попросил бы Вас
также воспользоваться для этого цветаевским адресом». Рильке стал кор­
респондентом Цветаевой и предметом ее и Пастернака восхищения в их
письмах друг другу — сам Пастернак из прямой переписки с Рильке ока­
зался исключен. В это время он переходит с Цветаевой на «ты». «Я люб­
лю тебя так сильно; так вполне, что становлюсь вещью в этом чувстве...
Ты такая сестра, такая сестра моя жизнь, ты прямо с неба спущена ко
мне... Ты моя и всегда была моею и вся моя жизнь — тебе». В каждом сле­
дующем письме признания перехлестывают те, что в предыдущем: «...я ви­
дел тебя в счастливом, сквозном, бесконечном сне... Это было на днях...
В чем-то дорожном, в дымке решительности, но не внезапной, а крылатой,
планирующей, стояла ты... Я любил тебя так, как в жизни только думал
любить... Ты была громадным поэтом в поле большого любовного обожанья...». Он спрашивает, «ехать ли мне к тебе сейчас или через год».
Не дожидаясь ответа, он пишет вдогонку, начинает с просьбы простить
за то, что «так невозможно разлетелся», которая лишь оказывается трам­
плином для разлета еще более безудержного: «...никогда теперь не смогу
уже разлюбить тебя, ты мое единственное законное небо и жена до того, до
того законная, что в этом слове, от силы, в него нахлынувшей, начинает
мне слышаться безумье... Я до бессмыслицы стал путать два слова: я и ты».
Чувство, выражающее себя только в словах, целиком в них замкнутое,
разгоняет самое себя, как смерч, этими же словами, будто вырвавшимися
из-под власти говорящего. Будто он произносит их'в том вакхическом ис­
ступлении, которое, по Сократу, обеспечивает цепное намагничивание слов
за счет того, что бог отнимает у говорящего рассудок. «Мне понадобилось
написать Волошину и Ахматовой. Два запечатанных конверта вскоре лег­
ли в сторону. Меня потянуло поговорить с тобой, и тут я измерил разницу.
Точно ветер пробежал по волосам. Мне именно стало невмоготу писать те­
бе, а захотелось выйти взглянуть, что сделалось с воздухом и небом, чуть
только поэт назвал поэта».
В этом, поэтическом, плане его положение было преимущественнее
цветаевского. Для нее Россия была «чужбина, родина моя», место, откуда
она вырвалась, а Запад — казармами, что смилостивились «над сказочней­
шим из сиротств». От Рильке на неё «веет последним холодом имущего, в
имущество* которого я заведомо и заранее включена; мне ему нечего дать,
все взято; да, да, несмотря на жар писем... Я ему не нужна, и ты не ну­
жен». Когда она, отвечая на пастернаковский вызов, признавалась в своей
«глубокой безнравственности»: «Борис, мне все равно, куда лететь»,— на
практике это значило, что лететь еще и некуда, что «совершенно все рав­
но — где совершенно одинокой быть», «из какой людской среды быть вы­

тесненной», «где не ужиться», «где унижаться», ибо «все признаки с меня,
Есе меты, все даты — как рукой сняло». Для Пастернака же, наоборот,
пространство, «куда лететь»,— за счет отдаленности — гораздо больше ви­
димого. Для него и Цветаева, и Рильке, и вся «заграница», не теряя очер­
таний своей материальной сущности, предоставляют огромный простор до­
мысливать и переосмысливать их. На таком расстоянии неизбежно прихо­
дится заглядывать за горизонт, допуская произвол, как-то регулируемый
опытом -— не только непосредственного вглядывания в даль,; но и зрения
вообще, всего предыдущего. Их «материальность» соотносилась с их, сог­
ласно Пастернаку, «реальностью», как контур облака с объемом, который
его взгляд был способен облететь и с невидимой стороны. В письме Цвета­
евой он называет Рильке «человеком, приглашающим нас в Альпы», пре­
вращая тем самым в какого-то персонажа из сказки ^братьев Гримм. С та­
кого расстояния нет разницы между облаком и альпийской вершиной.
И над этим — счастье от того, как всё устроено в мире, счастье, до­
ставляющее особенно острое наслаждение на фоне несчастья, происходя­
щего от того, что мир нельзя прожить весь. «Я люблю его. Мне бы хоте­
лось проглотить этот родной, исполинский кусок, который я давно обнял и
оплакал и который теперь купается кругом меня, путешествует, стреляется,
ведет войны, плывет в облаках над головой, раскатывается разливом ля­
гушачьих концертов подмосковными ночами и дан мне в вечную зависть,
ревность и обрамление... Боже, до чего я люблю всё, чем не был и не буду,
и как мне грустно, что я это я... И смерти я страшусь только оттого, что
умру я, не успев побывать всеми другими». Ему было куда устремляться,
вселенная продолжала безостановочно раздвигаться, ее изобилие было бес­
предельно.
Так же беспредельно изобильна была бездна цветаевской вселенной.
Всякой радости в мире Пастернака имелось равной величины симметричное
горе у Цветаевой. В каком бы положении она себя ни заставала, оно было
промежуточным между предшествовавшей бедой и надвигающейся худшей.
На вершине счастья, в расцвете любви она может только «о горе спеть на
верху горы», поскольку путь оттуда — только «вниз, по такой грязи».
Ее стремление центробежно: всё, что есть, обречено не быть. Дом — это то,
что рушится, а дар любви — то, что задаром выбрасывается в костер.
Не пудра, а порох, не уедем, а умрем, не пляшут, а плачут, не Аркадия,
а Аравия и кофе не аравийский, а овсяной. Отсутствие вещи не менее су­
щественно, чем она сама: «это ведь действие — пустовать: полое не пусту­
ет». Из города — за город: «вне! перешед вал!», потому что ведь «жизнь—
это место, где жить нельзя».
«Поэма Горы» и «Поэма Конца», сочиненные в период, когда в пись­
мах накалялось ее и Пастернака чувство друг к другу, адресованы праж­
скому возлюбленному, но идеал любовных отношений, который она утвер­
ждает,— именно тот, который уже утвердил в их переписке Пастернак.
«Я этого не хотел,— оправдывается и наступает любовник.— Не этого»,—•
и она беззвучно обрывает его: «Хотеть — это дело тел, а мы друг для дру­
га — души». И когда через два года, в 1926-м, в письмах Пастернака по­
явились первые знаки влюбленности в себя вместо — из себя: «ты меня
представляешь проще и лучше, чем я на самом деле. Во мне пропасть жен­
ских черт»; а до того: «я еще и я, и я полуребенок»; и наконец: «я жалу­
юсь на то, что никогда не мог бы любить ни жены, ни тебя, ни, значит, и се­
бя и жизни, если бы вы были единственными женщинами мира, т. е. если
бы не было вашей сестры миллионов»; когда, словом, промелькнула пер­
вая тень мысли о «спуске с горы»,— она немедленно возвращает его на им
же заданный уровень, на тот же уровень душ. «Если я увижу то, чем ты
прельщаешься,— писала она в ответ на его „холостяцкие” жалобы,—
я зальюсь презрением, как соловей песней... Пойми меня: ненасытная ис­
конная ненависть Психеи к Еве, от которой во мне нет ничего. А от Пси­
хеи — всё. Психею — на Еву!.. Душу на тело». Гораздо беспощаднее, чем
он, опутанная действительностью: поисками жилья, выпрашиванием посо­
бий, непечатанием, уходом за годовалым сыном, разладом с мужем, обще­
эмигрантской неприязнью, — и потому особенно дорожащая их отношения­
ми, она отказывается продолжать их, если они не будут такими. «Я исце­
люсь от тебя мгновенно». Ибо не такие, они перестают быть их отноше­
ниями.

Смерть Рильке в самом конце 1926 года обрушилась на обоих как лич­
ная потеря и горе. «Борис, мы никогда не поедем к Рильке. Того города —
уже нет». «По всей ли грубости представляешь ты себе, как мы с тобой
осиротели?» — отвечал он. Разница между ними сказалась в осмыслении
случившегося: для Пастернака это было то, что утратило Время, для Цве­
таевой — то, что получила Вечность. Он сопоставлял Рильке с Маяковским,
она — с Эдемом. Он писал ей: «Теперь давай жить долго, оскорбленнодолго,— это мой и твой долг». А она: «С новым его веком, Борис!». Для
Цветаевой уход Рильке освобождал «место» встрече — наконец-то — с Па­
стернаком: «Видишь, Борис, втроем в живых все равно бы ничего не выш­
ло... Я тебя никогда не звала, теперь время». Для него отсутствие Рильке
разрушало ту «реальность», в которую его с Цветаевой встреча входила
важнейшей компонентой: «того города», действительно, уже не было. Так
что сама эта смерть, а еще вероятней, совокупность всех событий и насущ­
ных планов (то есть — эта смерть, окончательный разрыв с «Лефом» Мая­
ковского, переделка поэм «Девятьсот пятый год» и «Лейтенант Шмидт»,
работа над романом в стихах «Спекторский», исповедальное подведение
итогов в «Охранной грамоте»), сделала встречу и невозможной, и, глав­
ное, ненужной в том смысле, в каком она была нужна до того.
В самом начале их отношений Пастернак, даря книгу «Темы и вариа­
ции», надписал ее: «Несравненному поэту Марине Цветаевой, ,,донецкой,
горючей и адской” ...» — строчкой из стихотворения 21-го года «Нас мало,
нас может быть трое, донецких, горючих и адских». Как бы из будущего,
стихотворение заявляло: «Мы были людьми. Мы эпохи». В 29-м, уже от­
даляясь, он кончил другое, непосредственно к ней обращенное послание
тем же утверждением миссии поэта как выразителя времени: «И люди ска­
жут, как про торф: горит такого-то эпоха»,— где отвлеченно-деловитое
словцо «такого-то» ритмически и деликатно подставлено на место «Цвета­
евой». «Торф» объясняет «донецкость, горючесть и адкость» поэтов. Судь­
ба поэта, кажущаяся современникам легкой и летучей, как «сухая копна»,
как «ворох соломы» под ветром, по прошествии времени спрессовывается
под землей в торф и уголь будущего. Когда молоденький Пастернак, спу­
стившись в рудник — правда, уральский, а не донецкий, — назвал его «на­
стоящий ад», это был не трюизм. «Воскрешение» поэта, его выход из под­
земелья он осознавал как добычу того топлива, в которое превращается его
творчество. Что же до видимого в настоящем, то это — легкость и лету­
честь обреченного мгновенно растаять весеннего снегопада; растворяющего­
ся в воздухе дыма; оленьего бега под крики «ату его!».
Эпоха — не выдумываемое понятие, и Пастернак готов был выразить
именно ее, свою эпоху. Он не оттого откладывал поездку и встречу, что за­
нялся неотложными делами и писаниями: он ими занялся, оттого что их
предлагала эпоха. Цветаева, оказавшись вне России, оказалась вне этой,
его, эпохи. Потому он и хотел «вырвать это огромное дарование из тисков
ложной и невыносимой судьбы и вернуть ее России», о чем писал в 27-м
году ей и Горькому. Она же думала о времени в других категориях:
травли, охоты на нее — естественно; таянья, растворения, вычеркивания
из жизни — да; но эпохи?..
А может, лучшая победа
Над временем и тяготеньем —
Пройти, чтоб не оставить следа,
Пройти, чтоб не оставить тени...
Как? «Так: Лермонтовым по Кавказу прокрасться, не встревожив
скал»; «перстом Себастиана Баха — органного не тронуть эха». «Так: Вре­
менем как океаном прокрасться, не встревожив вод»...
Ибо мимо родилась
Времени! Вотще и всуе
Ратуешь! Калиф на час
Время! Я тебя миную.
И будущее — это не этап в бесконечном процессе, а исполнение замыс­
ла, торжество справедливости. «Не сомневаюсь, что в старческих воспоми­
наниях моих молодых друзей я буду — первая. Что до мужского настоя­
щего — я в нем никогда не числилась». Это — да, тут она не ошибалась.

А вот рождение мимо Времени, замысел миновать его, уверенность, что
минует... Она-то и миновала бы, но оно ее не собиралось миновать. Напро­
тив, именно ее взяло на мушку и било всегда в яблочко, ни разу мимо.
Глава в о с ь м а я
(Германцев)
Я вернулся на Новый, 1972-й год. Я вернулся, а все уезжали. Ну, все
не все и еще не уезжали, а больше говорили об отъезде, но, в общем, это
была единственная живая те^ма. Я и так-то выпал из здешней жизни и плохо
разбирался, кто теперь чей муж, чья жена, у кого какие дети, кто вступил
в Союз писателей, кто как печатается — официально, в самиздате, за гра­
ницей — или никак не печатается, никуда не вступил и так далее. А выхо­
дило, что сам, так сказать, акт возвращения парадоксальным образом еще
решительней выбрасывает меня из действительности. «Ты что?!» — полувопросом-полуизумлениём тыкали мне в нос, как совершившему по мень­
шей мере бестактность. Подозревали какой-то конкретный мой в Англии
провал, который я скрываю, и в то же время мой тайный замысел сиденья
на двух стульях. Объяснениям, я видел, не верили, да и объяснения мои,
если честно, были неубедительные.
Попытки описать преследующее тебя за границей сознание того, что
живешь не своей жизнью, связанное напрямую с сознанием промежуточ­
ности, не' достигали цели. Я говорил, например, о том, что упоминать там
о сочиненном стихотворении — хоть знакомым русским, хоть английским
цриятелям — так же неуместно, как о написанном письме. На это я слы­
шал незаинтересованное: ну да, язык; конечно, по-русски надо писать в
России; однако вот Набоков...— «и Джозеф Конрад» — заканчивали мы
хором. Тогда я старался доказать, что Пастернак набросился на Цветае­
ву с той же пылкостью, как в свое время на Маяковского, а она на него —
как на каждого, в кого влюблялась, не потому только, что они были друг
для друга такие необходимые поэты, и не потому, что у него и у нее бы­
ли такие характеры, а еще и чтобы восполнить недостачу: для нее — Рос­
сии, для него — Европы; и что это — гиблая затея, неосуществимая. На
меня смотрели обескураженно: дескать, а как иначе? самоочевидно, двух
жизней не прожить — но разве судьба Цветаевой в Чехии и во Франции
менее достойная или менее подлинная, чем Пастернака в Союзе Совет­
ских Социалистических Республик? Но вот ведь вернулась, замечал я.
Вот именно — чтобы погибнуть, торжествовали спорившие.
Я между тем не спорил, наоборот, доводы свои излагал почти изви­
няющимся тоном, потому что я знал, про что говорил, но не знали они, и
убеждать их было бы так же неприлично,’ как убеждать есть устрицы толь­
ко в месяцы с буквой «р». К тому же вернулся я не оттого, что решил —
как раз решить, сколько ни ломал голову, не мог,— а оттого, что позво­
лил себе поступить по прихоти: сделать, что хочется, и не делать, чего не
хочется. Единственное, на чем я настаивал с твердостью,— это что отъ­
езд состоит из двух этапов: откуда, и в этом каждый уезжающий — пер­
воклассный эксперт; и куда, и этого, пока не приедешь, представить себе
нельзя.
Дружков-поэтов, тех, с кем вместе когда-то ходил на публичные чте­
ния, в литобъединения, в подвальные и чердачные мастерские художни­
ков, я застал выбирающими такое продолжение жизни, которое не опре­
делялось бы тем, что они сочиняют стихи. Это не значит, что они вели се­
бя и действовали не как поэты. Они смирялись, ловчили, запивали, заби­
вались в угол, лезли на рожон — как поэты. Надо было наконец начать
зарабатывать на жизнь — почти все занялись переводом с подстрочников,
то есть рифмовкой полубессмысленных обрывков мысли, которые им уда­
валось добыть у белорусских, туркменских, чувашских стихотворцев.
«Свое» писалось «в стол». Пишущие стали соответствовать все более ту­
манным представлениям литературной среды о них: «из ленинградцев»,
«из авангардистов». «Из шестидесятников» — что означало, что появи­
лось следующее поколение.
Среди тех, чьи стихи публиковались, иногда можно было различить

индивидуальности, хотя и не вполне определенные. Сильнее, чем разли­
чия, в них было общее, происходившее как бы из шрифта, которым наби­
рались их строчки. В шрифте содержалось разрешение на печатание.
Имена на сборниках стихов выглядели числителями дроби, сведенной к
общему знаменателю — к имени издательства: «Советский писатель».
Текст казался нечетким — не из-за пятен, оставленных пальцами цензо­
ра, а из-за подчисток и присыпок самоцензуры. В лучшем случае за стиха­
ми проступал «автор стихов», не «лоэт»: стихотворение — вот что было
целью творчества.
Так что те, кто не печатался — вынужденно или добровольно,— бы­
ли привлекательнее хотя бы потому, что, если, не печатаясь, продолжали
сочинять, значит, по крайней мере делали это ради самого сочинительства.
Это и еще то, что поэт, сколько ни читай написанное им, всегда больше,
чем его стихи, что стихи как будто и нужны только для того, чтобы точно
зарегистрировать очертания принципиально нерегистрцруемого, то есть
поэта,— само по себе предполагало, что .нелечатающиеся — поэты инте­
реснее, замечательнее, подлиннее печатающихся. Что касается меня, то я
всю жизнь в этом уверен. То, что Блок говорил о Белом,— что при всем
неприятии его, от обиды до отвращения, у него «за двумя словами вдруг
притаится иное, все становится иным»,— пойди найди это под обложкой
«Советского писателя».
Быстро пробежавшее со смерти Сталина десятилетие, когда из кучи
слов, слежавшихся, свалявшихся, слипшихся после великого советского
санпропускника, стали отрывать по одному, отстирывать, проветривать и
слова снова стали — значить, свернуло в прежнее русло. Метод сворачи­
вания был накатанный: фильтровать, возводить плотины, загонять в тру­
бы, а что просачивается — присваивать. Надо повторить слово миллион
раз, при каждом повторении сдвигая его смысл на миллионную долю гра­
дуса, пока, например, «Свободный» не станет названием концентрацион­
ного лагеря в Казахстане. Тогда уже можно освобождать Прагу, называя
Александра Дубчека в наручниках — Сашей. Слова опять стали — де­
магогией, с точки зрения кряхтящей по углам интеллигенции, и трепот­
ней, с точки зрения делающих дело демагогов.
Слова не могли не стать — их, как и все прочее в стране, как «зем­
ля, ее недра...» из 1-й статьи Конституции, все слова: «жизнь» — в виде
первомайской демонстрации, «смерть» — в виде похорон у Кремлевской
стены. Все, кроме разве что «кровь». Не в значении вещества «жизни»,
которое они могли всегда себе перелить, и не вещества «смерти», которо­
го они могли сколько угодно выпустить из других, а в значении вещества,
лужа которого после «смерти остается от жизни. Ничего не остается —
только оно. Все они были помазаны им, и Никиту, распространявшегося с
трибун о злодейском культе личности, помазали кровью венгерской, и Ле­
ню с его бормотанием о надобности каких-то реформ — чешской-словацкой.
И так как всех таких будут мазать и вцредь, то слово это — для них не­
обходимое и, как единственное не принадлежащее им одним, связывает
их с людьми. Его значение одинаково для всех, и потому вокруг него толь­
ко и осталось гнездиться поэзии.
Все другие слова опять отступили, опять превратились в бесформен­
ное мямленье, а это — как центральное и таинственное — подлежало та­
бу. Но так как от него расходятся круги — разной степени боли, а поэзия
эту степень с той или иной точностью определяет, то возникает речь, раня­
щая слух и душу,— если душа когда-либо подобную боль испытывала.
После Мандельштама, Ахматовой, Цветаевой уже неловко, да едва ли и
возможно, не говорить о боли, хотя бы об отдаленной, затухающей ее вол­
не. А говорить о ней может лишь тот, кто знает, что это такое,— иначе
получается крем, в котором «мука» взболтана, как мука, и потому особен­
но тошнотворный. Демагогия преследует поэзию с мига ее зарождения и
по всему пространству, выдает себя за нее, насилует, пожирает. Чтобы
выжизать, поэзия вынуждена уводить слово в область, неподнадзорную
демагогии, а именно: обеспечивать его самой жизнью поэта. Не в том
смысле, чтобы сказать «я к смерти готов» и умереть, как Мандельштам,
а чтобы жить так, чтобы мочь сказать, мочь сложить слова в формулу —
«я к смерти готов».
Переменилось назначение стихов: они не столько выражают поэта*

сколько свидетельствуют о нем. В некоем утопическом идеале поэт мог
бы обойтись вообще без стихов, а только (Каждым днем жизни подтверж­
дать, что он к смерти готов. Й для этого необязательно быть Мандельшта­
мом в разгар террора — довольно Марии Петровых, чтобы шить в мос­
ковской квартирке, как «сходит дерево с ума при полной тишине», или то­
го же Бобышева, чтобы слышать в хлюпанье слякоти под сапогами: «Это
ведь родина. Что же ты плачешь, дурак!». А без этого, как предлагает
безжалостный любовник Цветаевой, «вовсе их не пишите, книг», ибо
это — «словесность». И никому другому, но себе я могу признаться, что
уехал оттуда и приехал сюда не для того, чтобы «писать стихи», которые,
мол, там писать невозможно, а для того, чтобы жизнь получила то напол­
нение, которое там для меня невозможно. И тогда уже, может быть, про­
говорить несколько человеческих слов — наконец не .в виде средства об­
щения, а в виде речи, все равно — сложится она стихами или нет.
Слова отступили в ту тень и засаду, куда человечество складывает
предметы, самыё бесполезные для общества, самые необходимые для до­
стоинства индивидуума: фотографии родителей, похвальные грамоты за
третий класс, бисерный кошелечек, усталое выражение лица, подпрыги­
вающую походку. Когда живут «гурьбой и гуртом», всякий из этих пред­
метов, предъявленный как любимый, защищаемый как дорогой, получает
юридическую силу удостоверения личности и — как следствие — неопро­
вержимой улики преступления против общности, в которую личность вхо­
дит. Самый эфемерный из них—слово — воздух, сгустившийся до слабого
звука,— оказывается самым основательным — неискоренимым. Полно­
стью конфискуется имущество и уродуется на допросе лицо, но воздух
продолжает выталкиваться языком до той минуты, пока легкие могут вды­
хать и выдыхать его. «Губ шевелящихся отнять вы не могли»,— конста­
тировал Мандельштам е некоторым даже удивлением на бестолковость
властей, лишивших его «морей, разбега и разлета»... чтобы заглушить.
Стихосложение продолжает быть формой поэзии, но с объективно из­
менившейся функцией — демонстрировать гармонию, чтобы исподволь да­
вать понять, что если гармония есть в стихах, то и в ушедшем из-под ее
контроля мире с Освенцимом, Экибастузом и Хиросимой она все-таки сох­
раняется. Разница между стихами, которые несут в себе гармонию этого
нового, разгерметизированного мира, и теми, которые выражают гармо­
нию старого, «извечного», а лучше сказать, его треснувших, но еще не
рассыпавшихся частей, происходит от того, выдернуты ли для них поэтом
слова из засады или только из тени. То есть глядел, глядит поэт в глаза
ужасу жизни, не отводя взгляда, готовый противостоять ему,— или он
только ужасный ребенок, enfant terrible, капризно выхватывающий из
жизни радостные и печальные лакомые ее куски. То есть лес и заря над
ним — это пейзаж ссылки, зоны — или загорода, дачи.
Язык меняется всего неуловимей, не материально — как архитекту­
ра, транспорт, одежда. Поэт не тот, кто подхватывает его изменения, а тот
единственный, кто знает, каков язык в каждую минуту и чьи знания —
закон для говорящей толпы. Он не учит языку, но, как родитель, что-то
говорит над колыбелью нации, и через некоторое время языком становит­
ся то, что нация усвоила через него и повторяет применительно к своим
надобностям. Он — санитар языка, промывает его лепет, косноязычие,
очищает от омертвелых, гниющих, перерождающихся тканей — как дере­
во, перерабатывающее углекислый газ в кислород. То, что творилось в
20-е и 30-е годы, понимал каждый: одобрял, негодовал, отчаивался, зло­
радствовал. Но поэты вводили это в универсальную систему понимания,
того понимания, какое было у людей, учившихся говорить у Давида-царя,
Гомера, Овидия, Данте. Вводили не «пятилетку», «коллективизацию» и
«профилакторий», а что это значит в табели о рангах событий и вещей,
заведенной Адамом. Сказать «рыба» можно, созерцая игру серебряных
карасей в декоративном китайском ^пруду или пираний в римском бассей­
не; или глядя на икону Христа и читая про апостолов-«ловцов человеков»;
или следуя за Лцннеем, Ламарком, Дарвином; или разводя карпа и ловя
форель. Но в XX веке в этом слове должен присутствовать еще вкус ла­
герной баланды, сваренной из селедочных голов и хвостов.
Опыт тюремной и лагерной зоны не обязателен для поэтов, но он ста­
вит им голос, как ни одна другая школа. Бродский, произнеся в суде не-

сколько обыкновенных, невызывающкх фраз, а потом механически отзы­
ваясь на перекличках и обыденно разговаривая с сокамерниками, получил
право распоряжаться отчаянной частью слова, крайним его оттенком, ко­
торыми без этого мог пользоваться, как все «вольняшки», чутьем. В Кре­
стах, в вагонзаках, на этапах он научился не блатному языку, а тому, как
нормальным языком говорить с блатными. «В одиночке при ходьбе пле­
чо следует менять при повороте»,— читал он на вечеринках после перво­
го, еще трехдневного ареста, но это же мог бы прочесть и где-нибудь на
пересылке, так же естественно, и тоже получить признание. Возможно,
такова была премия за объем уже выполненной и за массу задуманной им
работы, среди которой ' изрядно попадалось черной и которую он всю де­
лал с одинаковым желанием, усердием и азартом. Тысячи строк, десятки
тысяч слов своим множеством соревновались с миллионами демагогиче­
ских, и каждое он, хотя бы наскоро, протирал, хотя бы с поверхности сни­
мал коросту грязи, бельмо пыли. Перефразируя Мандельштама, сказав­
шего, что «стихи Пастернака почитать — горло прочистить», почитать
глазами густую машинопись Бродского — прочистить зрение. Не он один
этим занимался, а и вся их четверка, и та тройка-четверка, которую искал
КГБ, и та московская тройка... Но он сделал этого много и готов был про­
должать бесконечно. «Большая элегия Джону Донну» — действительно
большая, это каталог существительных: две, три, четыре сотни — про­
тертых, как линзы.
Мы мельком виделись — сталкивались па улице, в гостях у общих
приятелей. Прошло лет семь после его возвращения из ссылки, он переме­
нился, стал величиной, то есть чувствовал и не забывал и доказывал свою
величину. Величина же была и действительной, натуральной, и навязы­
ваемой извне: всякого рода признанием, поклонниками, избранием в зару­
бежные клубы и академии, переводом его стихов, упоминанием имени. Ее
собственные размеры были вполне достаточны, чтобы соответствовать то­
му, как ее описывали со стороны; ее возможности выходили за предлагае­
мые рамки, многие ее грани ускользали от оценок. Так что ему не трудно
было быть тем, что уже и отдельно от него называлось «Иосиф Бродский»,
«Joseph Brodsky», но все-таки надо было быть: ,не терять хода, брать
каждый следующий раз нотой выше, знать наверняка, учить этому знанию
других, одаривать, доминировать.
Как говорила Ахматова о Верхарне, «я нежно любила его не за его
прославленный урбанизм, а за маленькое стихотворение ,,На деревянном
мостике у края света” ». Я нежно любил Бродского не за великолепие «Гор­
бунова и Горчакова» и не за метафизическую стройку «Разговора с небо­
жителем» или программные, почти всех сразу подкупавшие идеей стихи
вроде «Остановки в пустыне», а за беззащитные «Ты выпорхнешь, ма­
линовка...», «Снег сено запорошил...», «Альберт Фролов, любитель тиши­
ны...» и, конечно, за «Рождественский роман». Я ценил многое, ценил во­
обще его поэзию и его позицию, неразрывные одна от другой, но нежность,
с которой даже в периоды отталкивания не хотелось да и невозможно было
справляться, вызывали его детская наивность, ягняче-птичья чистота, прон­
зительная чуткость, проявлявшиеся в каких-то строчках так же, как в тре­
щине певучего голоса, ясной печали глаз, порывистости жестов, щедрости
любви, доходившей до самозабвения.
Найман после одной из поездок к нему в ссылку увел меня в парк и
там, оглядываясь, рассказал об их секретном плане. От Бродского может
прийти открытка с упоминанием о Льве Толстом. Это значило, что надо
ехать в Москву и начиная с ближайшего воскресения приходить в час дня
к памятнику Лермонтову у Красных Ворот. Ждать 15 минут и, как толь­
ко появится Бродский, ехать с ним во Внуково и ближайшим рейсом ле­
теть в Тбилиси. Там наймановы друзья, с которыми обо всем уже догово­
рено, увезут его в горы, в глухую деревню, где он будет дожидаться про­
водника для перехода через турецкую границу. Меня Найман вводил в за­
говор на случай, если он сам вдруг не сможет — тяжело заболеет, аре­
стуют,— и тогда исполнителем придется стать мне. Я был ошарашен .и
только спросил, почему Толстой и Лермонтов. А потому, оказалось, что
предыдущий способ шифровки был слишком прозрачен, а Толстой и Лер­
монтов оба служили на Кавказе, при том, что сознанием, как и я сию ми­
нуту доказал, в связь не ставятся. Вот за это я любил Бродского. За то,
4. «Октябрь» № 2

что он в перлюстрируемых письмах шифровал председателя КГБ Семича­
стного как «товарища из семи частей», и за то, что мог связать Толстого
и Лермонтова через Кавказ, и за то, что готов был уйти в бега и по гор­
ной тропинке пробираться в Турцию к янычарам. За то, что его представ­
ления о возможном .включали и этот выдуманный км с Найманом дикий
план.
Эта пленительная его непохожесть на других была, увы, причиной
того, что ему предстояло все больше походить на модель, которую^ изго­
тавливали «под него» другие. Для «величины» процесс неизбежный. Па­
стернак мечтал «отойти от пестрого мельканья красок, радио, лжи, мошен­
нического и бесчеловечного по отношенью ко мне раздуванья моего зна­
ченья». Ахматова, сравнивая десятилетие, когда ее снова стали печа­
тать, с предыдущей «жизнью, достойной порядочного человека», когда
«уверенность, что ни одна строка не будет напечатана... удобно и вольно
жила -в моем сознании», называла эту перемену отравой и путами.^Мая­
ковский, отравленный «публичностью», во много раз превосходящей ахматовскую, все с большей скоростью гнал — и загнал — себя в западню.
Каждый из них верностью «самому себе» побеждал роль, функцию, мис­
сию, полученные не по своей воле, приданные другими, но и их «самость
себе» была не беспримесной и победа потому не полной. За два часа до
смерти Пастернак произнес — а мог бы каждый из них: «Кругом слиш­
ком много пошлости... С этим я все равно не примирюсь».
В московской компании — писательско-актерской — к Найману по­
дошел «главный» на ту пору американский поэт Ален Гинзберг. Он летел
из Индии в Штаты и решил на неделю задержаться в России. Позвякивая
миниатюрными надетыми на пальцы литаврами и время от времени напе­
вая на санскрите, он попросил объяснить, как добраться до деревни, в ко­
торую сослан Бродский. Найман ответил, что это все равно что спросить
дорогу на подземный завод водородных бомб. Гинзберг, вероятно, поду­
мал, что наткнулся на индивидуальную запуганность, стал спрашивать
других, те отсылали опять к Найману. Выяснилось, что в эту ночь оба они
разными поездами едут в Ленинград. Гинзберг взял телефон, наутро поз­
вонил, стал уговаривать все-таки съездить туда, вдвоем. Найман сказал,
что он только что оттуда. Тот помолчал, потом произнес: «А где бы я мог
выпить чашечку кофе?» — «В кафе ,,Север” , на Невском, напротив Го­
стиного двора»,— посоветовал Найман: в трубке щелкало, переливалось,
сопело.— «А в частном доме?» — спросил автор ,,Вопля” жалобно.—
«Я такого дома не знаю», — отчеканил Найман: его тесть, как на грех, был
ракетчиком и не смел пускать в дом иностранцев... О, время, когда поэ­
том был Тютчев! Его могли заметить как поэта, критиковать как поэта,
но никакому Эдгару По не пришло бы в голову знакомиться с ним, пото­
му что он поэт. Он был ровно Тютчев, Федор Иванович Тютчев, стихи ни­
чего не меняли.
Цветаева, Мандельштам прожили, в общем, «Тютчевыми» и лишь пос­
ле смерти стали публичным олицетворением своей поэзии; Маяковский
превратил себя в публичную фигуру обдуманно и до конца; Пастернак со­
размерял свое желание быть ею с отвращением к практическому ее обра­
зу; Ахматова принимала публичность, как Тютчев маску при входе на ко­
стюмированный бал. Но во всех этих фигурах поэта, величинах поэзии, ко­
торые нам удобно, упрощая, называть их именами, так же как в том, что
мы имеем в виду под именем «Блок», одинаково было отсутствие универ­
сальности. Публика — или «время», выражающее себя требованиями и
вкусами публики, — формулировала и формовала своих Маяковского, Бло­
ка и Пастернака, исходя из них реальных. В тех местах, где они не совпа­
дали со сколоченными для них изложницами, образовывались вмятины,
флюсы, кривизна, но в целом объем с формой совмещался.
Фигура поэта, какой она стала створаживаться и сотворяться в 70-х
годах — а торжественней говоря, к концу XX века,— и как она воплоти­
лась конкретно в Бродском, была качественно новой. Время было каче­
ственно новым, техника стала принципиально другой, отличной не от пре­
дыдущего этапа, а от всей сложившейся за историю человечества. Как бы
признав свою примитивность и вспомогательную функцию, механика ус­
тупила сцену электронике, колесо — телевизору. Телевизор стал тиражи­
ровать фигуры, любые, по числу населения планеты, чутко реагируя на

прием. В компьютер вводили информацию о том, что требуется, и о том,
что есть в наличии. Понятие «публика» становилось таким же архаиче­
ским, как «чернь».
По этой схеме, сколь ни вульгарно и ни пародийно она здесь описана,
создавалась и фигура поэта. То есть не по телевизору и через компьютер,
но как бы некоей телевизионно-компьютерной ментальностью. Поэзию
Маяковского нельзя было сделать еще и ахматовской, а метафизическая
поэзия Бродского содержала в себе достаточно потенции, чтобы, отвечая
на предложение времени, стать еще и идеологической, и цинической, и
формалистической, — в общем, всей, какая есть. Те поэты были великими
не по причине занимаемого пространства, а из-за тяжести индивидуально­
го вещества. Читатель, искавший «зауми» и наивного профетизма, мог об­
ратиться к Хлебникову, искавший экспрессии — к Маяковскому, психо­
логического лиризма — к Ахматовой и так далее. Еще раньше «универ­
сализм» Пушкина был таким же качеством его поэзии, как, скажем, «гам­
летизм» — поэзии Баратынского, и никак не распространялся на его об­
ласть. Теперь за всем можно было обращаться к одному. Это не отменяло
поэзии других, но чем более поэтом становился он, тем больше слово «по­
эт» применительно к ним значило что-то вроде бормочущих себе под нос
стихи «юношей бледных со взором горящим» начала века. Они играли
каждый свою шахматную партию, а он давал сеанс одновременной игры.
С несколькими мог сыграть вничью, кому-то и проиграть, но дело было
не в ранге, а в жанре: он был гроссмейстером самого высокого ранга, но
в жанре игры сразу на всех досках он был единственный. При нажатии на
пульте кнопки «поэт» на экране появлялся он; других надо было вызывать
по многоступенчатым вторичным программам.
Он это знал и чувствовал, должно быть, лучше всех и рассчитывал на
безотказную до сих пор выручку врожденной, воспитанной, напряженной
независимости от всего, с помощью которой удавалось уходить и от ба­
бушки, и от волка. Но то пространство поэта, которое на основе его пред­
ложения мир предлагал ему, было воронкой, ловушкой, смоляным чучелком, чья зависимость от всего делала само это место, это «тело» безраз­
личным, от кого зависеть. Независимость господина может оказаться
меньше независимости раба, поскольку рабу все равно, кому принадлежать.
Во всяком случае, некоторая часть поэзии Бродского казалась создавае­
мой не только им, а и самим местом, которое он постепенно занимал.
Для любого поэта произнесение слов есть еще и средство поддержи­
вать дыхание, и показатель того, что оно не остановилось. Для Бродского,
с его больным сердцем, ишемией, одышкой, опасность такой остановки
становилась физически реальной, страх перед ней — оправданным, так
что желание выговорить много слов в длинных стихах, возможно, было и
инстинктивным. Поэтов прошлого века, включая даже и Пушкина, можно
представить себе замолчавшими, в какой-то срок вообще вышедшими из
литературы, может быть, испытывающими от этого личное неудобство, но
продолжающими жить так же и значить в жизни то же, что прежде. Прек­
ращение поэтического дыхания воспринималось наподобие астмы, которая,
что делать, приходит в определенном возрасте и которую надо принимать,
как принимают подагру, а не агонию. В XX веке «творческий кризис»
поэта перешел в разряд жизненного краха.
Среда и вещество дыхания — воздух — в этом единственном случае
оказывается средой и веществом пения. Его сжатие и разрежение при воз­
никновении звука, сжатость и разреженность при распространении звуко­
вой волны, такие свойства, как проводимость звука, способность резониро­
вать, оказываются не метафизикой, а физикой, не метафорой, а сутью.
Ахматова говорит про Пастернака — «удушье кончилось» или про Ман­
дельштама — «появилось глубокое дыхание» не в переносном смысле, а
в прямом, означающем, что воздух стал переносить сгустки и паузы вдо­
хов-выдохов их поэзии. Поэт по своему органическому и культурному
складу может явиться приверженцем и избранником любой стихии, но
земля, вода, огонь, свет призваны вдохновлять и питать поэзию, их утра­
та может быть поэтически оплакана или воспета, а воздух обеспечивает
самое явление поэзии, без него ей — смерть. В ссылке, в болезни лишен­
ному милой земли и моря, родного неба и тепла, даже брошенному в ка­
торжную щель, где вообще нет ни земли, ни неба, поэту дано говорить о

них, пока есть воздух: воздух как материал, язык и губы как инст­
румент.
Применительно к воздуху и дыханию поэзия и реальность меняются
привычными для человеческого сознания местами: поэзия указывает на
реальный их смысл в певческом творчестве, выводит их значение за пре­
делы метафоры; реальность — широко использует именно как поэтиче­
скую метафору. Сказать об Анненском, как сказала в посвященном ему
стихотворении та же Ахматова, «задохнулся» — означало, что на лестни­
це Царскосельского вокзала у него случился глубокий инфаркт, он упал,
не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть; но также и то, что в литературной сре­
де ему не нашлось места, пространства, необходимого, чтобы его голос не
был сдавлен, что ему некуда было выдохнуть свой огромный поэтический
«вдох». И когда, вспоминая о состоянии Мандельштама перед его послед­
ним арестом, она пишет: «Осип плохо дышал, ловил губами воздух»,— это
значит, что он страдал стенокардией, но также и то, что писать стихи в ог­
не террора было неимоверно трудно, а он все-таки писал их. Механизм
эпохи пустил в ход все виды имитации поэзии, из уличных репродукто­
ров разносилась песня «Я другой такой страны не знаю, где так вольно
дышит человек», поэтому в реальности слова «плохо дышал», «ловил гу­
бами воздух» значили еще, что страна превратилась в зону, из которой
помпы террора откачивали всяческий воздух — обеспечивающий и жизнь,
и поэзию.
В день, когда Цветаева узнала о смерти Рильке, она начала и через
месяц с небольшим закончила обращенную к нему поэму «Новогоднее»;
через три месяца, когда Линдберг перелетел на самолете через Атланти­
ческий океан,— «Поэму Воздуха». Первая — письмо вдогонку отлетаю­
щей душе, захлебывающееся — лишь бы успеть — преодолеваемыми безд­
нами, сосредоточенное на удаляющейся душе, точке, звезде и потому рав­
нодушное к подробностям пути. Путь прокладывается по свойственным
всякой простой вере представлениям о загробном космосе: душа, дыхание,
покидает тело, стало быть, воспаряет, уходит по вертикали через атмосфе­
ру, стратосферу, ионосферу, известные по чертежу в школьном учебнике,
и прибывает в некое место, более или менее сказочное, рисуемое фантази­
ей, выразительнее всего — фантазией Данте. Вторая поэма занята как раз
непосредственно путем, физикой — разумеется, не традиционной — воз­
духа. Это — письмо, посланное бездной на землю, причем бездной, в ко­
торую не обязательно углубляться или засылать зонд для забора проб воз­
духа на разных высотах, потому что великим, вселенским своим краем она
присутствует вокруг тебя прямо на земле. Пристальное вглядывание, внюхивание, ощупывание ее материи и интуитивный анализ ощущений доступ­
ны земному человеку, убеждает Цветаева, в обстоятельствах и не столь
экстраординарных, в каких оказался Линдберг, не говоря уже о Рильке.
Не принимающая никакого уверения из чужих уст без проверки на
собственном опыте, Цветаева отбрасывает преподанные ей в детстве основы
православного вероучения о воздухе как среде насыщенного обитания де­
монов, о воздушных мытарствах, которым они подвергают расставшуюся
с телом душу на^ее пути к месту назначения. Она, Марина Цветаева, этого
не знает наверное и поэтому говорить об этом не хочет. Что она знает —
это слова, их земное значение. Только к нему она намерена сводить мир,
все в мире, ибо любое отклонение от этого значения порождает двусмыс­
ленность, за которую она не несет ответственности. «Упокой душу раба
Твоего в месте светлом, месте злачном...» — обращается к Богу молитва
об усопшем. «Недоразумение, что злачном»,— вскидывается Цветаева.
В ее словаре «злачность» связана не с изобилием злаков, плодов, хлеба,
а со «жвачностью». Соответственно, и о црохождении дущи через бесовские
заставы рассуждать не имеет смысла: все пошлины заплачены ею при жиз­
ни, а «тот свет» — это именно приемник для душ, освобожденных наконец
от всякого мыта. Обе поэмы — о после-смерти, но Цветаева намеренно
строит их из материалов до-смертного существования. Это поэмы о том,
что есть, а не трактаты о том, что будет. Цветаева ограничивает себя «зем­
ным», но зато в «земное» проникает до последних границ, доступных че­
ловеку.
В «Новогоднем» «тот свет» — это, в частности, еще и место, где Цве­
таевой, так страстно желавшей, остерегавшейся и в конце концов лишенной

свидания с Рильке на земле, ничто не помешает, не может .помешать с ншус
встретиться. Что это место — загробное, достаточно, по мысли Цветаевой,
свидетельствуют формальные признаки: Земля оттуда видна как бы в те­
лескоп — блюдца морей и пр.; виден и Бог — растущее дерево. Этот «тот
свет» по логике неизбежности встречи должен быть и удобен для встречаю­
щихся: не роскошные Альпы, но и не скученное парижское предместье, а
нечто посредине — террасы Татр. Все благоприятствует встрече: то, что
она русская, а кто «на Руси бывал — тот свет на этом зрел»; то, что еще
при его жизни «из всего того один лишь свет тот наш был»; и стоящая за
текстом поэмы неотвратимость ее смерти, которая в конце концов доставит
ее душу туда, где уже покоится его.
Но хотя она и называет переход туда «налаженной пробежкой», хотя
«жизнь и смерть давно беру в кавычки, как заведомо-пустые сплёты»,
хотя, кроме слов, за которые она отвечает и .потому приводит в стихах,
других попросту нет, однако не в правилах Цветаевой отмахнуться от того,
что в этом предстоящем и влекущем ее переходе открывается и может быть
исследовано еще здесь. «Поэма Воздуха» уникальная, ибо в ней инстру­
мент, тяга и пространство поэзии, всей, любой поэзии, является также
главным и трагическим ее героем. От начала к концу он теряет свою силу,
самую свою сущность — и погибает, исчезает. Он гибнет, потому что, про­
ходя сквозь него, покидает его коснувшаяся последним касанием душа че­
ловека, и без нее он остается никому не нужен. Уже отрешившись от тела,
она начинает свой полет, отплытие, «перебежку», так сказать, стартует с
Земли не только в окружении обычного, земного воздуха, но и ощущая
рядом с собой вожатого: ангела? демона? саму Смерть? Или того, кого она
только что любила, продолжает любить?
Она еще полна энергии «землеизлучения». Первый воздух, который
она проходит, упруг, густ. Это воздух, которым сию минуту дышало тело.
Легкие самой Цветаевой всю жизнь нуждались в том, чтобы он был взвих­
рен: «Отдаваться с головой своему урагану для нее стало необходимостью,
воздухом ее жизни»,— свидетельствовал муж, основываясь на собственных
наблюдениях над ее поступками — не стихами.
Чем дальше, тем более легок он становится — тем легче подъем. О.н
редеет, льется, скользит, веет. Земля все слабей притягивает душу, все
охотней отпускает. Вожатый уже не нужен — тот, начальный, спутник,
оставшись в воздухе первом, больше не заметен: «третий воздух — пуст».
Это не пустота безвоздушного пространства, это воздух один на один с ду­
шой. Как бы в лредзнании приближающейся разлуки он становится резок,
жалит, причиняет боль. Он цедит себя самое все более скупо, цедит себя
душе, процеживает ее сквозь себя до того мига, когда Земля окончательно
отлучает ее. И тогда, сознавая, что пусть на короткое время, но владеет
душой всецело, он обретает столь желанное ей, утраченное ею со смертью
звучание. Он возвращает ей дар слышания звука, настолько же более мощ­
ного, ясного и сладостного, чем земной, насколько он выше Земли — того
гармонического гула, отзвуки которого она так жадно ловила на Земле.
«Пятый воздух — звук», гуденье, вобравшее в себя все тона и все
природы Вселенной: падающего под топором дерева, народной песни, со­
ловьиной трели, вьюг и каменных сводов, голодной утробы и колоколов.
Чем выше, тем большие пространства беззвучия разделяют последователь­
ные сгустки звуковой волны. Очередной такой пробел оказывается послед­
ним, бездонным. Земля навеки отсекается от души, вдох проваливается в
дыру легкого, пораженного вечностью, как туберкулезом. «Кончен воздух.
Твердь».
Кончено. Отстрадано
В газовом мешке
Воздуха...
Ахматова знала, что говорила, когда назвала «Поэму Воздуха» ухо­
дом в заумь. Не в хлебниковскую заумь как средство отыскивать нужное
слово и не в крученыховскую — как цель, как отказ от того, что предла­
гает ум, а в буквальном смысле слова — уход в область, которая за умом,
за его пределами. Пережить трагедию, разыгрывающуюся между отлетаю­
щей Душой и пытающимся удержать ее Воздухом, невозможно средствами
ума. Понять, то есть познать ее интуитивно, и с этим знанием вернуть в
трехмерную «нормальную» психику, так же невероятно, как реально уме­

реть, ожить, выйти из могилы — и .поспешить на танцы. Это за рамками
человеческой природы, всего человеческого бытия во всех его проявлениях,
не исключая и поэзии. Потому Ахматова и утверждала; что Цветаевой «ста­
ло тесно в рамках поэзии», что такой поэмы .второй не напишешь, это
творческий тупик поэта.
В самом деле, «Поэма Горы», «Поэма Конца» — не просто кульми­
нация цветаевского творчества, но максимум напряжения, которое может
создать и выдержать поэзия вообще,— еще один вздох, шепот разорвал
бы «газовый мешок воздуха» обеих поэм. Обе оставляют неоспоримое впе­
чатление движения, развития творчества, даже взятые изолированно от
всего остального. «Крысолов» — кульминация мастерства, пиршество рит­
ма, поэма, представительствующая за весь корпус ее стихов. «Поэма Воз­
духа» — первая преступившая пределы поэзии, превзошедшая самое сти­
хию поэзии. И последняя. Стихи и поэмы, написанные после нее,— при­
бавление количественное, не качественное. Цветаевой «было мало одной
стихии, она удалилась в другую или другие»,— не как догадку, а как факт
отметила Ахматова.
Немного раньше, немного позднее этого времени удушье почувствовали
все поэты: и Пастернак, и Мандельштам, и сама Ахматова. Причина была
и личная у каждого — вступление в кризисный для .поэта возраст 35 — 40
лет, когда урожай первого периода снят и писать так же, как до сих пор,
не имеет смысла, а что засеяно для второго, только еще завязывается;
и общая у всех — переменился химический состав атмосферы, давление,
причем в направлении, угрожающем прежде всего самой жизни. На призыв
державинского птицелова:
Поймали птичку голосисту
И ну сжимать ее рукой.
* Пищит бедняжка вместо свисту,
А ей твердят: Пой, птичка, пой! —
Ахматова отвечает стихами, далекими от аллегорий:
Пытки, ссылки и казни — петь я
В этом ужасе не могу.
Но сводить перехват поэтического дыхания только к этой причине —
так же плоско, нечестно и бесперспективно, как и не принимать ее во вни­
мание. Первая, личная причина действовала независимо от .нее, была ор­
ганичнее, неотменимей.
Пастернак искал выхода в отдалении от лирики, в попытке эпоса, без­
личностью и величественностью соотносимого с временем:
Что было делать? Звук исчез
За гулом выросших небес.
«Меня обдало воздухом истории... меня потянуло дышать вместе с
ними». Эпос, однако, не удовлетворял его, он знал ему цену: «это опреде­
ленно жанр второй руки». «Стихи не заражают больше воздуха, каковы
бы ни были их достоинства». Он объяснял это тем, что разносчик звуча­
ния — личность, а «старая личность разрушилась, новая не сформирова­
лась». «Без резонанса лирика немыслима. Короче говоря, с поэзией дело
обстоит преплачевно». И — пленительный, чисто пастернак,овский, радост­
ный вывод: «Во всем этом заключен отраднейший факт. Просто счастье,
что имеется область, не способная симулировать зрелость и расцвет в пе­
риод до крайности условный...».
Как всякое решение, построенное на логике, это («стиль, соответствую­
щий эпохе, будет создан») оказалось насилием .над поэзией. Вскоре «на­
ступает долгий (десять лет) и мучительный антракт, когда он действитель­
но* не может написать ни одной строчки». «Так и слышу,— вспоминала
Ахматова,— его растерянную интонацию: "Что это со мной?”». Когда же
«удушье кончилось», «в июне 1941 года... он сказал мне по телефону:
,,Я написал девять стихотворений. Сейчас приду читать” . И пришел. Ска­
зал: ” Это только начало — я распишусь” ». Понятно, что не о накинутой
Гулагом удавке ведет она здесь речь.
Понятно и то, что речь идет не об одном Пастернаке. «С 1925 г. по
1935 я писала немного, но такие же антракты были у моих современников
(Пастернака и Мандельштама)». «В 1936-м я снова начинаю писать, но

почерк у меня изменился, но голос уже звучит по-другому... 1940 — апо­
гей. Стихи звучат непрерывно, наступая на пятки друг другу, торопясь и
задыхаясь...». Первое после перерыва стихотворение Ахматовой — о Па­
стернаке, «кто заблудился в двух шагах от дома, где снег по пояс и всему
конец».
Выяснялось, что парадоксальным образом это блуждание «в двух ша­
гах от дома», попытки «писать крупные вещи», «тянуться в эпос», превра­
щение «искусства в равнодействующую эпохи», то есть добровольное вле­
зание в затягиваемую эпохой петлю, сохраняло возможность дышать так
же, как разрез гортани, а не проталкивание в нее обилия воздуха, спасает
от закупорки дифтеритной пленкой. У Цветаевой не было ни этой запутан­
ности, впутанности в силки времени, ни этих ограничений, она была в от­
рыве, как стратостат с обрубленными стропами. Поэтому и могла написать
«о никем никогда по-настоящему не обсужденном откровении объективно­
сти», стать «больше себя: ... в произведении, а не в авторстве»,— как опре­
делял ее, восхищаясь, Пастернак. «Такой вещи тут не написать никому,—
сокрушался он — и, в первую очередь, о том, что писал сам.— Ах, какая
тоска. Какой ужасный ,,1905 год” ! Какое у нас передвижничество!!». Но,
правда, и признавал: «О, в какой тягостной, но почетной трагедии мы тут,
расплачиваясь духом, играем!». Свобода ото всего уносила Цветаеву прочь
от Земли, как гумилевского орла, которому «лазурное вскрывалось совер­
шенство, и он летел три ночи и три дня и умер, задохнувшись от блажен­
ства».
Но он не мог упасть,
Войдя в круги планетного движенья,
Бездонная внизу зияла пасть,
Но были слабы силы притяженья.
Она «удалилась в другую или другие» стихии.
«Пастернак — наоборот,— продолжает
Ахматова,— он
вернулся
(в 1941 году — Переделкинский цикл) из своей Пастернаковской зауми
в рамки обычной (если поэзия может быть обычной) Поэзии. Сложнее и
таинственней был путь Мандельштама». «Сложность и таинственность»
освобождения мандельштамовской поэзии от одышки выражается в част­
ности и сконцентрированно, в двух строчках, которыми Ахматова иллюст­
рирует заключительную стадию противостояния-слияния поэта и времени:
«Поразительно, что простор, широта, глубокое дыхание появилось в сти­
хах Мандельштама именно в Воронеже, когда он был совсем не свободен.
И в голосе моем после удушья
Звучит земля — последнее оружье».
Дальше у Мандельштама еще одна строчка, заканчивающая это боль­
шое программное стихотворение с намеренным названиам — «Стансы» —
о невыдуманной общности певца и эпохи:
Звучит земля — последнее оружье —
Сухая влажность черноземных га!
В «Воронежских тетрадях» такое обилие воздуха, словно поэт прибыл
не в ссылку, а в санаторий на берег воздушного океана. Годы московской
бесприютности, переездов с места на место, мелкой, но постоянной травли,
брошенные режиму вызовы и страхи, обыск, арест, высылка под конвоем
вдруг оказались позади — «Прыжок. И я в уме», как сказал он сам о по­
пытке выброситься из окна, освободившей его от наваждения. Его провез­
ли, проволокли через всю страну, ее «горловой Урал, плечистое Повол­
жье», и высадили посредине «равенства равнин», в центре «воздушно-оке­
анской подковы» России, в самом ее «океанском ядре». «Я кружил в по­
лях совхозных — полон воздуха был рот» — как у Лермонтова, «средь по­
лей необозримых в небе ходят без следа облаков неуловимых волокнистые
стада».
Первое воронежское стихотворение — о черноземе: земля «вся в хол­
ках маленьких, вся воздух и призор». Что есть степной простор: ровная
земля за горизонт — или бездонный куб воздуха над нею? Или в равной
мере то и .другое? Когда в «Коньке-горбунке» «не на небе — на земле жил
старик в одном селе», это земля-и-небо, земля, охваченная небом. Холки
вспаханной земли так же насыщены воздухом, как альвеолы легочных до­
лей. Тот же воздух — у певчего щегла «в надлобье — черн и красен, желт

и бел!». Дважды воспетое Мандельштамом в московском предарестном
чаду «появление ткани, когда .после двух или трех, а то четырех задыханий
придет выпрямительный вздох», обернулось «тысячехолмием распаханной
молвы». Земля звучит — как «дуговая растяжка» между горизонтами,
расположенными по окружности окоема. В ее голосе слышится не только
«распаханная молва», русская речь от «Слова о полку» до Кольцова и до
сегодняшних новостей, но различается и «украинская мова» паровозных
гудков. Она смешивается с «гудком советских городов», про который Ман­
дельштам сказал по-детски наивно, по-стариковски лукаво: «А может, это
я». Так что «сухая влажность черноземных га» — это не только дыхание
гектаров, а еще и южно-русское мягкое хаканье.
Ахматовское заявление о том, что в молодости она больше любила во­
ду и архитектуру, а на старости лет — землю и музыку, разветвляется
смыслами и провоцирует «а разнообразные комментарии. С заменой «во­
ды» на «камень» и с расширительным пониманием «музыки» эта формула
применима и к Мандельштаму. Но ведь камень, строго говоря, тоже земля,
и Мандельштам намеком указал на это, когда заметил, что стихотворение
«,,Чернозем” — вещь реакционная — акмеистическая строфика с обнов­
ленной инструментовкой, вещь из ,,Камня” ...» Через камень он еще раз
соединяет в одно, в единый звуковой инструмент землю и воздух, когда
там же, в Воронеже, вспоминает Прометея, трагедию которого смотрит
«воздушно-каменный театр времен растущих». И в соседнем стихотворе­
нии объясняет единую природу этих двух стихий, «паутины световой»
и «прозрачных, плачущих камней»:
Народу нужен свет и воздух голубой,
И нужен хлеб и снег Эльбруса.
С другой стороны, воду, влагу не следует противопоставлять камню,
земле, когда они звучат, ибо влажность — необходимое условие возникно­
вения и распространения звука: «Пою, когда гортань сыра, душа — суха,
и в меру влажен взор, и не хитрит сознанье». И о том же — Ахматова, ког­
да анализирует периоды собственного удушья, немоты: «временами воз­
дух вокруг меня терял .влажность и звукопроницаемость».
Итак, простор земли и .воздуха был влажный, родной, огромный. Но
огромностью однообразного, неотменимого пространства, тремя ссыльны­
ми годами все той же «равнины без морщин» можно захлебнуться, задох­
нуться так же, как теснотой карцера:
О, этот медленный одышливый простор! —
Я им пресыщен до отказа,—
И отдышавшийся распахнут кругозор —
Повязку бы на оба глаза.
«Уж лучше б» остаться «на берегах зубчатой Камы», по которой его
везли до Чердыни, места первой ссылки. Но «этот ровный край — вот все
мои права,— и полной грудью их вдыхать еще я должен». Огромность
пространства манит углубиться в него, познать, преодолеть:
Я обращался к воздуху — слуге,
Ждал от него услуги или вести,
И собирался плыть, и плавал по дуге
Неначинающихся путешествий.
Беспредельность воронежского неба напрашивается на то, чтобы его
беспредельность проверили, убедились в ее подлинности: «Где больше не­
ба мне — там я бродить готов». Если ему действительно нет предела, то
оно должно быть частью неба всемирного, то есть средиземноморского, то
есть итальянского. Эти «углы неба» «с Рафаэлева холста» преследуют
Мандельштама с самого начала, сперва пронзительным напоминанием, вос­
хитительным сходством с «воздушной сдобой» степей: «А небо, небо —
твой Буонаротти...»; потом окутанными их синевой тосканскими холмами,
очертания которых проступают за воронежскими. «Заблудился я в небе —
что делать?» — принимая это как естественное следствие переделки, в ко­
торую попал, начинает он одно за другим два стихотворения. И заканчива­
ет — одно смертью, другое возможностью вырваться на свободу: «Тише:
тучу ведут под уздцы». Эта туча из табуна^, пасущегося в тех же полях, что

и «волокнистые стада» лермонтовских облаков. Потому-то в «Стихах о
неизвестном солдате» — «и за Лермонтова Михаила я отдам тебе строгий
отчет, как сутулого учит могила и воздушная яма влечет». Воздух, из сре­
ды дыхания превратившийся -в среду задыхания, в «мертвый .воздух», ко­
торый нельзя больше вдыхать, впивать, а можно только есть, как густую
кашу, остается еще средой передвижения, плаванья. Других исходов нет:
или захлебнуться, или укатить в поданной воздушной колеснице подальше
от просторной окраины мира, поближе к его средине:
О, если б и меня когда-нибудь могло
Заставить — сон и смерть минуя —
Стрекало воздуха и летнее тепло
Услышать ось земную, ось земную.
Ничего, что в таком случае ссыльному придется «сбежать»: поэзия
оперирует юридическими категориями по-своему, властно придавая им
свой, безоговорочный смысл. «Все произведения мировой литературы я
делю на разрешенные и написанные без разрешения. Первые — это мразь,
вторые — ворованный воздух».
В самом конце 1925 года в гостиничном номере в Ленинграде пове­
сился, тридцати лет от роду, Сергей Есенин. За десять лет литературной
жизни он превратился из румяного деревенского отрока с иконописным
ликом в помятого попойками и драками городского «хулигана»; из мест­
ного рязанского певуна в одну из самых заметных литературных фигур,
одно из самых известных имен; в знаменитость если не в полной мере все­
российскую, то, во всяком случае, обеих столиц. Как крестьянин, он был
себе на уме, никому не доверял и, в первую очередь, «городским» — а «го­
родскими» были, в общем, все. Как поэт — исповедовал верность России,
полноту понимания которой и происходящее из этого понимания право ру­
гать ее оставлял исключительно за собой. Неприязнь к другим поэтам пря­
тал в показное смирение, в унижение-паче-гордости: «Бог с ними, все романцы, все западники». Как русский — бунтовал против Бога и кощунст­
вовал. Сходился-расходился с актрисами, с аристократками, с женщинами
«выше себя», за что мстил им грубостью, обидами, оскорблениями. В.него
влюбилась «звезда», танцовщица Айседора Дункан, они вместе ездили за
границу, аж в Америку. Время от времени за особенно громкие скандалы
он ненадолго попадал в тюрьму.
Самоубийство всегда ужас, только ужас и больше ничего. Гадать о его
причинах безнравственно, это предполагает, что оставшиеся лучше, чем
самоубийца, в силу того, что вот они так не поступили, и умнее — в силу
того, что они остались и могут рассуждать, а он уже нет. Но, как компонен­
та судьбы, самоубийство сразу занимает в ней исключительное, первосте­
пенное место, в его вспышке судьба становится выпуклой и определенной.
Напевность и нежность есенинской лирики были из ряда вон выходящими,
и, читай он свои стихи поющему птицами лесу, зёенящему пчелами лугу,
шелестящей ветром дали, лес, луг и даль приняли бы их звук как свой
собственный. Но дар его был еще и властно обращен к людям, ему случа­
лось произносить слова такой чистоты и трезвости, что от них «нельзя было
уклониться». Появившись в первую послереволюционную весну на лите­
ратурной вечеринке вдвоем с тем же самым чекистом, у которого Мандель­
штам вырвал из рук ордера на расстрел, он, напротив, предложил .пригля­
нувшейся девице: «А хотите поглядеть, как расстреливают? Я это вам через
него в одну минуту устрою». А через четыре года написал стихотворение
со строчкой «не расстреливал несчастных по темницам», которую тот же
Мандельштам «не уставал твердить в московские псиные ночи» и называл
символом веры и поэтическим каноном подлинного писателя. И не от леса
же и далей мог он требовать: «Проведите меня к нему! Я хочу видеть этого
человека!» Его правели, он увидел — людей, ценивших в поэзии напев­
ность и искренность, но как ценят таблицу умножения те, кто научился диф­
ференциальному и интегральному счислению. Настаивали на доминанте
ритма, обсуждали органичность эйдолологии, а он рифмовал «старушка» —
«избушка».
Потом и он стал в этом понимать. И идею творческую частью в своих
стихах нашел, частью выработал, частью со стороны усвоил и уже не про­

сто от нутра писал. В славе сравнялся с лучшими* а кого из них и превзо­
шел. Все столичное и заграничное попробовал, поначалу усладился, а из­
нутри мутило. И в деревню уже было не вернуться, только помечтать. Ну,
и — «,в этой жизни умирать ее ново, но и жить, конечно, не новей».
Его смерть не вызвала громкого резонанса в обществе. Печальная исто­
рия, одна из не таких уж редких, город задушил деревенскую свежесть,
столица погубила провинциального самородка, что-то вроде бальзаковского
Люсьена де Рюбамдре. Самоубийство чуть ли не органически вписалось в
концепцию строительства нового мира: в нем видели не отчаяние человека,
а поступок поэта, который не мог идти в ногу со временем, время которого
ушло безвозвратно. В том же году критик писал, например, и о стихах Ах­
матовой, как о «стенаниях женщины, запоздавшей родиться или не сумев­
шей вовремя умереть». Маяковский на публичном вечере «Чистка совре­
менной поэзии» назвал Ахматову и Вячеслава Иванова «последышами рух­
нувшего строя», которые «для нас, для нашей эпохи — никчемные, жалкие
и смешные анахронизмы». Конец Есенина ему тоже «сразу показался ес­
тественным и логичным». По поверхности писательской среды разошлись
круги и быстро затухли. Стихотворение Ахматовой «Памяти Сергея Есе­
нина» сложилось почти за год до случившегося, это было предсказание,
а не эхо. Эхо отозвалось в стихах Маяковского, но раздробленное и уси­
ленное громкоговорителями, заглушенное аккомпанементом лозунгов и
эстрадных шуток.
Маяковский обратился к Есенину, как к живому, в том же тоне, какой
установил при первом знакомстве, когда увидел его летом 1916 года в
лаптях и косоворотке и «деловито осведомился относительно одёжи: — Это
что же, для рекламы?». Есенин и при жизни-то терпеть этой иронии не мог,
отвечал резко, понимал Маяковского тоньше, чем тот его: «Он поэт для
чего-то, а я поэт от чего-то... Ему памятник поставят... а я сдохну под за­
бором, на котором его стихи расклеивают. И все-таки я с ним не поменя­
юсь». Теперь же, на краю бездонной черноты, в которую он нырнул, мо­
нолог Маяковского, формально адресованный ему, а реально — всем, кро­
ме него, безнаказанно развязный и многословный, немыслимой пошлостью
осквернял самое страдание. Путь на тот свет Маяковский представлял себе
примерно так же, как Цветаева, когда взывала к мертвому Рильке, но
сниженная лексика превращала его в разухабистое путешествие на колесе
обозрения. «В этой жизни помереть не трудно,— не то вторил, не то под­
дразнивал он Есенина.— Сделать жизнь значительно трудней». Это было
уже что-то из окон РОСТа, для которых он так охотно и обильно сочинял
стишки. В статье «Как делать стихи?» он объяснял, что «смерть Есенина
стала литературным фактом», что его предсмертные строчки многих «ко­
леблющихся подведут под петлю и револьвер», и, дескать, его, Маяковско­
го, стихотворение — это выполнение «социального заказа». Партийно-кан­
целярский «серьезный» жаргон, на котором он заговорил с первых дней
революции, уже не отлипал от языка. Власть особенно напирала на некую
высшую «серьезность» всего под нею и с нею происходящего; мол, так как
революция — это исполнение самых важных желаний человечества, то,
стало быть, и сама она важней всего. Возможно, он и хотел написать чтото человеческое: все-таки знакомый, товарищ по цеху, страшная смерть,—
но после сочинения сотен агиток уже не мог. Его младший современник,
через два поколения, как и он, также став'ший «главным поэтом страны»,
тоже все обещал, что вот напишет «Парень из нашего города», ну и еще
одну пьесу, а потом уже «Гамлета»; но написались — сами — еще и еще
одна, все те же.
Душевная мягкость, ранимость, брезгливость к грязи и низости, рас­
пахнутость мцру, свойственные Маяковскому времени «Облака» и «Флей­
ты», сохранились у Маяковского времени «Владимира Ильича Ленина»
и «Хорошо!». Почти в те же дни, что «Сергею Есенину», он писал Лиле
‘Брик письмо о своей поездке по Азербайджану, домашнее, трогательное,
исполненное ровного юмора. «Здесь весна... Можно ходить без пальто, но
тогда очень холодно... Направо от меня Каспийское море, в которое ежед­
невна впадает Волга... Ни одна лекция не согласована с удобными поезда­
ми. Поэтому, вместо международных, езжу, положив под голову шаблон­
ное, с клещами звезд огромное ухо». «Облако в штанах» вышло третьим
изданием, большим тиражом, и заключительная его строчка про ухо спя­

щей Вселенной, с 1915 года повторенная тысячи раз, звучала смешно и
грустно. Что-то неподдельное, талантливое, пронзительно нежное прорыва­
лось в поэме «Люблю», в «Про это». Но только прорывалось, а так, изо
дня в день продевая голову в хомут социального заказа, он приучил себя
относиться к словам, как к овсу и сену, которыми чем аппетитней хрупаешь,
тем быстрей бежишь, тем больше твой бег впечатляет окружающих.
Он хотел быть первым поэтом революционной эпохи и стал им. «Он
сопоставил ,,1500 0 0 0 0 0 ” и ,,Двенадцать” Блока... По существу, загла­
вие „150 0 0 0 0 0 0 ” — это полемический ответ на „Двенадцать” . Не 12 де­
лали революцию, а 150000000». И 150 миллионов, и 12 главных коню­
ших согласились поставить его коренником, но, добившись первенства, он
добился места, которого уже не смел покидать, чтобы не сбить с хода всей
упряжки. Режим наливался силой, стоял за своих, но и требовал от них
соучастия не за страх, а за совесть, соблюдения не столько писаных, сколь­
ко неписаных правил. Пройдя с новой властью первые километры пути,
Маяковский не то искренне полюбил советский шлях, не то втянулся и так,
заодно с нею, продвигался все дальше и дальше. Никто, ни он сам уже не
могли сказать, оправдывает, приветствует, прославляет он каждый новый
шаг потому, что так думает, или потому, что некуда деваться.
«Черными перьями двуглавого орла устлана дорога в Тобольск»,—
торжествует он в 1918 году вместе с другими футуристами — а также вме­
сте с Лениным, Свердловым и прочими, готовящимися к расстрелу царя,
его жены, их двадцатилетних дочерей, их тринадцатилетнего больного
мальчика.
«Я возмущен -возможностью появления подобной инсинуации в газете
советской власти»,— обращается он за поддержкой к наркому Луначар­
скому по поводу отрицательной рецензии на его «Мистерию-буфф» «заста­
релого эстета, каким был и каким остается Левинсон» (как доносительски
писали о критике защитники Маяковского), «перенесшего на наши страни­
цы гнусность покойной „Речи” » (как писал сам Маяковский).
1 В 1921 году, когда «Мистерия-буфф» была поставлена, после юби­
лейного спектакля состоялось «чествование героев труда, бессменно участ­
вовавших во всех 50 спектаклях». «Героем труда» был избран и Мая­
ковский.
В 1922-м Луначарский вспоминал, что, «когда после первого чтения
„1 50000000” Маяковского спросили, искренен ли революционный пафос
и революционная ирония, которыми полна эта поэма, его друзья-теоретики
пытались доказать, что искренности не место в искусстве...». Теперь, по­
лучив упрек в том, что его пролог к поэме «IV Интернационал» — это чи­
стая публицистика, Маяковский ответил: «Что я могу поделать? Ведь я
принадлежу не к пушкинской школе, а к некрасовской».
Но времена становились все жестче — и кровожадней. В 1928 году
на всю страну гремит Шахтинское дело, один из первых инсценированных
политических процессов. Обвинялись во вредительстве инженеры-угольщи­
ки, методы выбивания признаний не были еще окончательно отработаны,
половина не признала вины. Маяковский откликнулся стихотворением
«Вредитель»: «И он, скорёжен классовой злобою, идет неслышно портить
вентилятор, чтобы шахтеры .выли задыхаясь по забоям, как взаперти мычат
горящие телята». Как-то это из некрасовского русла выпадало.
В 1929-м начинается коллективизация, уничтожение крестьянства,
истребительный голод .по России и Украине. «Кончай с деревней серенькой,
вставай, который сер! Вперегонки с Америкой иди, СССР!» — пишет он
в «Урожайном марше». И через год, в «Марше 25 тысяч» (городских ком­
мунистов, посланных укреплять колхозы): «Враги наступают, покончить
пора с их бандой попово-кулачьей». Покончить с «бандой поповой» он не
упускал повода призывать и прежде, лягал ее по всякому случаю — уже
наполовину расстрелянную, наполовину загнанную в лагеря.
За неделю до «Вредителя» в той же «Комсомольской правде» он на­
печатал стихотворение «Дачный случай». На дачу, которую он снимал под
Москвой, «приехали гости, по праздникам — надо. Одеты под стать гостью,
и даже один удержал из оклада на серый английский костюм». «Пошли,
пообедав, живот разминуть». На лесной опушке «все достают из кармана
из заднего браунинги и маузера» и начинают палить. «Ушедшие поднима­
лись года, и бровь по-прежнему сжалась, когда разлетался пень и когда за

пулей пуля сажалась». Для читателя мораль, что «.революция еще не се­
да», а, напротив, «всегда молода и готова», была не так интересна, как то,
какие гости навещали автора. Гелеушники в тех чинах, когда разрешено
носить оружие и для забавы из него стрелять, по праздникам запросто
приезжали к поэту. Потому, видимо, на одном из выступлений он и мог,
прочтя • какую-то записку, сказать: «Вам вместо меня ответит ГПУ»,—
и спрятать в карман.
Среди гостей почти наверняка был четырехромбовый комкор — понынешнему генерал — Агранов, друг дома Бриков. Это он в 20-м году
допрашивал Сергея Трубецкого, а в 21-м, похоже, что и Гумилева, и пер­
вого все время обещал расстрелять, а второго до расстрела довел. И это
про него Маяковский писал Брикам после их очередного отъезда за грани­
цу: «Валя и Яня примчались на вокзал, уже когда поезд пополз. Яня очень
жалел, что не успел. Он обязательно пришлет письмо в Берлин». Если тре­
бование безоговорочного сотрудничества было одной из оглобель, в которые
власть загоняла избранных из творческой интеллигенции, то разрешение
выезжать за границу стало другой. Начиная с 1922 года Маяковский «вы­
езжал» девять раз, из восьми последних лет больше полутора провел в Ев­
ропе и Америке, возвращался, чтобы вскоре начать хлопоты о новой поезд­
ке. И все это — не только отдыхая от «громадья» пятилетних планов,
«мощной музыки» пролетариата и любимой милиции и любуясь Елисейски­
ми полями, а и выполняя еще один «заказ СССР» — политический. «На­
ходясь в заграничных поездках, — объяснял он в письме налоговому инс­
пектору,— я не использую их в целях наживы от выступлений и лекций,
а выступаю только по предложению наших полпредств или иностранных
рабочих и партийных организаций».,
Все-таки на автомобиль он себе заработал. В ’Москве по тогдашним
временам это была невероятная редкость. «Раньше фабриканты делали
авто, чтоб покупать картины, теперь художники пишут картины, только
чтоб купить авто»,— писал он из Парижа про западных художников и поэ­
тов, ставших «отвратительнее скользких устриц, протухших». Не в газету
писал — Лиле и то ли не замечал, то ли делал вид, что не замечает,
как сам он, оказалось, занимался такой поэзией, которая принесла
ему авто.
Разумеется, это нисколько не значит, что он «продался Советам», как
заученно, надо-не надо, твердили о нем недоброжелатели и враги. Это уже
после него был разработан прейскурант, определяющий, за какой текст что
полагается: путевка, машина, дача — или лагерный барак. А он писал оды
не для того, чтобы оказаться в фаворе, а потому, что это был жанр абсо­
лютно адекватный его теме. Никому не приходит на ум упрекать Держа­
вина в том, что его поэзия подольщалась к власти. Приподнятый тон и тор­
жественный словарь еще не признаки заискивания — их сколько угодно и
у Мацдельштама, и у Ахматовой. Но власть, которую Маяковский воспе­
вал, была не «матушка-императрица Екатерина», а «вор Емелька», если
не похуже. Екатерина могла вызывать неприятие, даже отвращение, но
трон был свят, а Ленин — даже внушить симпатию, но сидел он на склиз­
кой от крови плахе.
Он писал оды — хотя знал, что и оды его, в общем, не нужны. «В на­
ши дни писатель тот, кто напишет марш я лозунг!» — то есть понимал, как
никто другой, что время не для стихов. «Я живу весело, — посмеивался он
над собой в письме Лиле из очередной поездки по стране,— чуть что —
читаю ,,Левый марш” ». «По моим наблюдениям я стал ужасно пролетар­
ский поэт: и денег нет, и стихав не пишу». А когда и писал, то время не­
предвиденно переиначивало их под себя. «Я хочу, чтоб к штыку приравня­
ли перо... о работе стихов на Политбюро чтобы делал доклады Сталин».
И, ну не сам Сталин, а сталинские соколы — делали: до Жданова, докла­
дывавшего о «работе стихов» Ахматовой, не дожил, но доложено было, как
по-писаному, в аккурат на гражданскую смерть. А уж на перо насадили
стольких, что штыку и не снилось.
Он отыскивал небывалые метафоры, он восхитительно иронизировал,
но режим переводил это на свой, ««простой» язык, и выходило жутко. Еще
«красивый, двадцати,двухлетний», он клялся Лиле: «А там, где тундрой
мир вылинял, где с северным ветром ведет река торги,— на цепь нацара­
паю имя Лилино и цепь исцелую во мраке каторги». Сейчас и тундра линя­

лая, и ледяной ветер имели официальный адрес: БелБалтлаг, Ухтлаг, и
цепь каторжная была, только не его, а тех, кому ее подарили его и Лилины
гости в серых английских костюмах.
И сама любовь получалась изнурительной, безрадостной. Расставаться
с мужем Лиля не думала, периодически возникали и другие мужчины (это
при том, что Маяковский был еще и болезненно брезглив, брался за двер­
ную ручку через носовой платок). Отношения с самого начала сложились
так, что она повелевала — он слушался. Прогоняла, возвращала. Его пись­
ма к ней — это прежде всего отчеты, деловые, финансовые: даты, суммы,
тиражи. Сила чувства передается школьным обилием нулей: «целую 1000
раз», «целую 32 миллиона раз в минуту», «целую тебя миллиарды раз».
Хорошее настроение выражается чуть-чуть натужным остроумием. К кон­
цу 1928 года Лиля почувствовала, что поводья начинают ослабевать, от­
вечала на его телеграммы раздраженно: «,,Скучаем, пишем...” — но не
могу понять, кому пишете — не мне во всяком случае»; «придумай, по­
жалуйста, новый текст для телеграмм».
В том же 28-м молодой комсомольский критик написал в статье: «К но­
вому пониманию революции можно прийти, уже перешагнув Маяковско­
го»... Это что же, он стал «никчемным, жалким и смешным анахрониз­
мом»? он «не сумел вовремя умереть»? Забавно.
В январе 1930-го затевается Поэма — по гамбургскому счету — «Во
весь голос». Какой-то, однако, механический призвук въелся в тембр, голос
опять оказался недостаточно интимным для человеческого уха, недоста­
точно мощным для уха Вселенной. Как язвили злопыхатели, «голос-то —
весь!», то бишь кончился. Было чувство, что что-то неладно с аку­
стикой, то ли потому, что слишком сквозит, то ли, наоборот, слишком
сперто.
14 апреля 1930 года в 10 часов 15 минут утра Маяковский выстрелил
из револьвера себе в сердце.
Эта смерть вмиг сомкнула разведенные на полный раствор ножницы
между тем, что он был и в какую роль выгрался. Она потрясла литературу,
всколыхнула общество, задела всех. «Как в день объявления войны»,—
заметил один литератор, войдя в издательство, где работа остановилась,
люди толпились, тревожно переговаривались или в одиночку читали вечер­
нюю газету с сообщением о случившемся. «В самый момент получения
известия о смерти я с ужасом ощутила то, что ускользало в последнее
время: что Маяковский великий поэт, что он написал ,,Облако в штанах” ,
которое когда-то заполнило, вытеснив все остальное, несколько недель моей
жизни», — занесла в дневник молодая писательница, и многие тогда могли
бы сказать то же. «Я принял океаническую весть о смерти Маяковского,—
писал Мандельштам.— Как водяная гора жгутами бьет позвоночник, стес­
нила дыхание и оставила соленый вкус во рту». Гроб с телом был выстав­
лен в Клубе писателей, за три дня мимо него прошло полтораста тысяч
людей, в почетном карауле сменяли друг друга красноармейцы, артисты,
художники, студенты. «Похороны производили грандиозное впечатление...
Шло за гробом тысяч 60, если не больше. Стреляли у крематория в воз­
дух, чтобы дать возможность внести гроб в ворота».
На похоронном грузовике стоял венок, собранный из молотов, махо­
виков, винтов, с надписью «Железному поэту — железный венок». Над
гробом произнес речь Луначарский, сказал, что Маяковский был «рупором
величайшего общественного движения», «поэт того будущего, которое мы
строим и за которое мы боремся, — и мы не позволим омрачить хоть на миг
образ Маяковского-борца». «Он пал... Но Маяковский — глашатай револю­
ции не побежден». Через нескодько лет Сталин, словно удовлетворяя
просьбу покойного, сделал много большее, чем доклад,— нацарапал на
письме Лили Брик резолюцию: «Маяковский был и остается лучшим, та­
лантливейшим поэтом нашей, советской эпохи». Вбил в гроб последний
казенный гвоздь.
Если читать биографию Маяковского отдельно от истории его эпохи,
если поместить его судьбу в вообще-страну после вообще-революции, а сти­
хи в соответственную после вообще-революции вообще-поэзию, то все его
поступки л слова могут выглядеть оправданными, если не естественными.

Литературная борьба, поляризация установок — нормальные явления в
развитии общества. Незадолго до отъезда из Англии я познакомился с француженкой-маоисткой, приехавшей обращать в свою веру консервативных
бриттов. Она читала лекцию у нас на факультете — о чистом пламени ки­
тайской культурной революции, выжигающем пниль западничества, удоб­
ряющем золой почву для новых, небывалых всходов. Я спросил, знает ли
она, сколько миллионов студентов палками выгнаны из университетов и
согнаны на тяжкие работы «в деревню». «Не палками, не палками! — воск­
ликнула она, сверкнув обиженной улыбкой.— И потом,— тут она улыб­
нулась искренне: немного сконфуженно, но рассчитывая пробить мою уг­
рюмую серьезность,— это же китайская деревня». Ее Китай был из андер­
сеновской сказки, где «все жители китайцы и сам император тоже китаец»,
и деревня, стало быть, китайская. Литературная борьба, в которой прини­
мал участие Маяковский, была нормальным явлением, но общественная
борьба, называвшая себя «революционной», была несоизмеримо беспо­
щадней — и за пределами всяких норм. Литературная борьба велась на
завоеванной территории, между завоевателями и побежденными, и судьи
в этом матче были тоже из завоевателей — и весь стадион болельщиков.
В 1921 году известный критик Корней Чуковский прочел публичную
лекцию «Две России», в которой призывал к единению, то есть прежде
всего показывал несовместимость «Руси Маяковского» и «Руси Ахмато­
вой». В продолжительном перечислении противоположностей, составленном
по принципу «у нее» — «у него», он заявлял: «За нею многовековое ве­
ликолепное прошлое. Перед ним многовековое .великолепное будущее». Го­
ворить о великолепном будущем, особенно многовековом, дело по меньшей
мере неосновательное. Когда это будущее не стало вытанцовываться, его
пророкам-интеллигентам пришлось создавать «великолепие» из того, что
было под рукой, из поэзии Светлова, Твардовского и т. д. Правда, могло
быть одно объяснение словам Чуковского о будущем — если он, как еще
некоторые, чутьем уловил, что с временем случилась какая-то катастрофа
и движение его отныне настолько непредсказуемо, что все равно какую
оценку давать какому периоду.
Лекция Чуковского была вскоре напечатана, на этот раз под названием
«Ахматова и Маяковский», в журнале по соседству со статьей Замятина
«Я боюсь». «Я боюсь,— писал он, также свидетельствуя о глубоком вре­
менном сбое,— что у русской литературы одно только будущее: ее прош­
лое». Преодолеть этот абсурд, следя за тем, чтобы не сойти с ума, можно
было несколькими способами: определять время наугад; называть ночь
предвестием утра, а то и внаглую — днем; отсчитывать недели пятиднев­
ками, годы — пятилетками. Можно было вовсе отказаться время замечать,
просто коротать его в небытии до часа смерти. И, наконец, — встречать
каждую его минуту с ясным сознанием феномена его собственной времен­
ности.
Иногда я бормочу печальные строчки Наймана, которые он, не знаю
уж с чего, написал в довольно еще юном возрасте:
Беда не в том, что жизнь идет не так,
бесцельно, недостойно, что давно
куда невесть уходит время жизни,
а в том, что этот вечности кусок,
который ограничил нашу жизнь,
мы тратим, позабыв, что это — вечность.

'

Этот вечности кусок, на несколько десятков лет нашей жизни оттаяв­
ший для нас, задвигавшийся, застрекотавший секундами, у Бога, у кото­
рого все уже цроизошло, но также и продолжает происходить всегда,—*
остается вечностью. И когда время выдергивает у нас почву из-прд ног,
едва мы ее касаемся, и раз, и другой, и тысячный, и мы, окончательно
обалдев, не можем понять, вверх оно швыряет нас или вниз, вперед или
вспять, что-то внутри нас безошибочно знает, что, увлекаемые его судорож­
ными скачками из социализма к Аттиле, из Трои в Вавилон, от Столетней
войны к Хиросиме, мы остаемся неколеблемыми, всегда равными себе ча­
стицами вечности. Вера Ахматовой в Бога, для которого и у которого нет
времени, не включенного в вечность, и который вместе с тем привел ее в

ее, ей отсчитываемое время, обеспечивала устойчивость в' самых' гибель-1
ных «мертвых петлях» эпохи.
Я в этой церкви слушала Канон
Андрея Критского в день строгий и печальный,
И с той поры великопостный звон
Те семь недель до полночи пасхальной
Сливался с беспорядочной стрельбой,—
написала она в 1917 году, выводя события из сетки гражданского кален­
даря и помещая их в Творцом заведенное, космическое движение кален­
даря церковного. Покаянный Канон в тот год начали читать 13 февраля,
за две недели'ДО революции. «Прощались все друг с другом на минуту,
чтоб никогда не встретиться...»,— продолжает она, вспоминая, возможно,
вечернюю службу «стояния Марии Египетской», когда Канон читается еще
раз — целиком и вместе с житием Марии, открывающимся сценой проща­
ния монахов друг с другом на время Великого поста перед тем, как разой­
тись по пустыне, чтобы встретиться лишь на Страстной неделе. Расстава­
ние на не долгий срок, на несколько недель, «на минуту», оборачивающееся
попаданием в обвал времени, воспринималось как издевка над людьми, и
в том, что люди примирялись с этим, было нестерпимое унижение: «Хоро­
ши были и те, кто в 1917 году летом поехали играть в теннис на крымские
курорты. Они до сих пор не вернулись. Сильно затянувшийся game! Как
страшны эти оборванные биографии». Через полвека она вспоминала «ги­
гантскую копилку у церкви (где я слушала ,,канон Андрея Критского” ),
на которой было написано: ,,Где сокровище ваше, там и сердце ваше” ».
Туда, «где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкопывают и не
крадут», желала она складывать время своей жизни, сокровище, с кото­
рым не хотела расставаться. «Deus conservât omnia» — видела она ежеддневно на гербе дома Шереметевых, в котором жила. «Бог сохраняет
всё» — в том числе и время.
Бог был при ней с рождения, Бог русской православной церкви, Он
проявлял Себя в днях годичного круга, каждый из которых был Его и Его
святых праздник, в иконе в углу комнаты, в ее утренней и вечерней молит­
ве. Она не искала пути к Нему, не проходила этапов приятия или неприя­
тия Его установок и правил, согласия или несогласия на то, что он — в церк­
ви, что необходимо быть заодно со всеми, делить Его с другими. «Так мо­
люсь за Твоей литургией» — в храме, вплетая в общую ектению свое част­
ное прошение. У литургий, у ранних и поздних обедней, за которыми она
молилась, есть конкретные даты. «Когда приневская столица... не знала,
кто берет ее,— мне голос был...» — вполне вероятно, что это случилось 8
марта 1917 года, в Преполовение Поста, в день церковного чтения из про­
рока Исайи про «град крепкий, град воюемый»: «Несть того, иже не возмет его».
В 1922 году избиение Церкви проходило под вывеской изъятия цер­
ковных ценностей на нужды голодающих. Митрополит петроградский пред­
лагал отдать их добровольно, но цель власти была показать, что она власть.
Весной он вместе с самой заметной частью духовенства и мирян был аре­
стован. Власть сводила дело к политике, к «контрреволюции»; Ахмато­
ва — к внутренней жизни Церкви. Она начинает свое «Причитание» чуть
измененным стихом из псалма, одним из тех, которые принято надписывать
над входом в храм, над алтарем,— «Поклонитеся Господеви во дворе святем Его». Не большевики конфискуют церковное имущество, а «выходят
из обители, ризы древние отдав, чудотворцы и святители». Поэт провидит
зрелище, свидетелями которого стали через несколько лет москвичи, при­
шедшие проститься с храмом Христа Спасителя в ночь перед его взрывом,
когда под утро в возникшем над дверьми столпе света поднялись к небу
фигуры святых, украшавших стены храма. Псалом кончается уверением,
что «Господь крепость людем Своим дает»; стихотворение — датой: 24
мая, грустно-радостным праздником Отдания Пасхи. В пору гонений хри­
стианин становится или отступником, или исповедником. Одиноким голосом
Ахматовой поэзия заявляла о гонениях — от имени гонимых.
Она могла отступить от Бога, поступить, против Его воли, но в несомнительном сознании, что, поступая против и отступая, становится греш­
ницей — и не только по отношению к Нему, а и к своей любви к Нему. Ве­
ра в Него, целомудренная и нелукавая, была так же естественна, как сама

жизнь, ее не надо было ниоткуда получать, узнавать через размышления
и колебания — как мне, как Найману, написавшему когда-то: «И в то, что
я еще поверю, верю я». Она верила в Него, Он давал ей верить в Себя, в
необозримо гигантскую копилку всего сущего, — ей, признававшейся во
всеуслышание: «Я дрожу над каждой соринкою, над каждым словом глуп­
ца». В этом -была гармония, выше которой нет на свете, потому что нес­
равненная драгоценность соринки и чьего-то глупого слова заключалась в
том, что они наполнили собою мгновения жизни, которую Он отмерил
единственно ей, Ахматовой.
Пока на глазах нового читателя Маяковский то обгонял, то догонял
время, а Пастернак, как парусник, ловил его порывы, а пролетарские поэ-.
ты утверждали, что выражают его по причине идеологического соответст­
вия, — читатель традиционный место первого поэта, освободившееся после
Блока, отдал Ахматовой. В дневнике Чуковского 1922 года — выразитель­
ная запись: «Если просидеть час в книжном магазине — непременно раза
два или три увидишь покупателей, которые входят и спрашивают: — "Есть
Блок?” — ” Нет” — ” И ’’Двенадцати’’нет?’’ — ” И Двенадцати” нет” . Па­
уза. ” Ну так дайте Анну Ахматову” ». То же замечали и некоторые^пи­
сатели, даже из авангардных, и некоторые критики, не исключая и маркси­
стских. Постоянство, равенство себе, независимость ее позиции от зигзагов
времени, выдававших себя сплошь за исторические, обладали особой притя­
гательностью в мире, каждой следующей переменой сбиваемом с курса.
Ее хотелось вовлечь в происходящее, чтобы придать ему солидность.
Ни признание, ни нападки, однако, не задевали сердцевины — извест­
ность не превращала ее в знаменитость. Процесс формирования «мировой
величины» из фигуры писателя, достигнув апогея на Льве Толстом, чей
каждый поступок и слово газеты разносили по планете, на время затормо­
зился. «Первый поэт» Блок мог быть узнан в лицо жителями обеих сто­
лиц, и только; «первый поэт» Ахматова был вообще невидим. Ее место что
в литературе, что в обществе не поддавалось определению, вызывало ра­
стерянность у определявших. «Поэтесса дворянства, еще не получившего
новых функций в капиталистическом обществе, но уже потерявшего старые,
принесенные из феодального»,— хотя и с апломбом в голосе, но ошара­
шенные наворотом эпох, формулировали официальные мудрецы. Ее выве­
ли на пенсию в 36 лет. Молодость и старость одновременно умещались в
ней, так же как феодализм, капитализм и социализм. Прикидка на роль
«звезды», которую время предпринимает с любой заметной личностью, про­
валивалась — не потому, что Ахматовой как христианке полагалось быть
смиренной, а потому, что она была терпелива, как христианка. Время —
это материя терпения, его можно только терпеть, его нельзя не терпеть.
Время есть и основание для терпения, и испытание терпения. Тот легче
переносит это испытание, кто, живя во времени, знает, что оно есть часть
вечности. В России знают это.
Христианская сущность личности Ахматовой, христианское ядро ее на­
туры держали ее в постоянной готовности к смерти, к концу. К концу
времени. Готовность отнюдь не означала ожидания: время надо терпеть,
а «о дне же том и часе никто не знает». Сроки неизвестны — ибо какие же
в сопряженности с вечностью сроки?
Показать бы тебе, насмешнице
И любимице всех друзей,
Царскосельской веселой грешнице,
Что случится с жизнью твоей —
Как трехсотая, с передачею,
Под Крестами будешь стоять...—
вот это стояние с посылочкой арестованному сыну в очереди к приемному
окошечку Крестов, знаменитой ленинградской, крестом построенной тюрь­
мы, когда происходит?
И своею слезой горячею
Новогодний лед прожигать...
Сын ждал суда всю осень 1938 года, потом пересуда — до позднего лета,
так что лед на панели — Нового, 1939-го, года. Но ведь плачущая под
Крестом, веселая когда-то грешница — этс еще и Мария Магдалина. От­

крыто она появляется в последнем стихотворении «Реквиема» — чтобы от­
тенить невыразимую скорбь другой Марии — Матери. Так что горячая сле­
за прожигает также лед нового летосчисления, вневременный,— по кото­
рому в 1939-м мечутся, глумясь над обеими Мариями, адские тени, тю­
ремные фургоны «черных марусь».
В словах отпевания, так же как в облике покойного, еще хранящем
черты жизни, но уже ставшем мертвой глиной, Время и Вечность сливают­
ся наглядно, и в «Реквиеме» Ахматовой настойчиво повторяющееся «ока­
менение»: «и упало каменное слово», «надо, чтоб душа окаменела», «ока­
менелое страданье», «ученик любимый каменел» — выражает то же слия­
ние, а не только последний способ справиться с невыносимым. Централь­
ный образ цикла — Распятие — вершинная точка человеческой истории —
совмещает смерть самую страшную — Бога-Слова — с рождением веры в
Него, воплощающейся в Церковь. Камень, пренебрегаемый прежними стро­
ителями, ставится во главу угла, и на нем созидается вера, в идеале стре­
мящаяся стать вровень с Предметом ее. В перекрестье голгофского Креста
и каждого нательного крестика эта вера и собирает в одно — Бога, кото­
рый «сохраняет всё», и Всё, что есть жизнь человеческая:
Кого когда-то называли люди
Царем в насмешку, Богом в самом деле,
Кто был убит — и чье орудье пытки
Согрето теплотой моей груди...
Плач об уходящем в смерть, хранящий в каждом звуке воспоминание
о Плаче по погребаемому Богу, расщепляет ахматовский голос в «Реквие­
ме» на рыдание материнское — и жены-мироносицы. И та, и другая, со­
гревая своим теплом Распятого на кресте — и в Нем всех распинаемых, —
чувствуют целующими губами «на губах твоих холод иконки» и «смертный
пот на челе». Это холод на губах уводимого энкаведешниками арестованно­
го, на прощание прикладывающегося к металлическому образку,— и это
сам Образ, Бог, холодеющий на кресте. В поминальный час «хотелось бы
всех поименно назвать», хотя бы тех 299 стоявших в очереди впереди нее,
если не весь «стомильонный народ»,— но «отняли список и негде узнать».
И потому «Реквием» сводится к поминанию сына, мужа — и себя самой,
поминаемой такими же, как она, безымянными товарками из бесконечной
очереди. «Бог сохраняет всех» их, и потому «Реквием» сводится к поми­
нанию Бога.
И, возможно, еще одну душу — поэта — отпевает «Реквием». В фев­
рале 1936 года Ахматова навестила сосланного в Воронеж Мандельштама
и его жену. «Воронеж — вор, Воронеж — ворон, нож»,— слышал Ман­
дельштам в имени города. «А над Петром воронежским — вороны»,— бы­
ла версия Ахматовой. То есть над памятником Петру I, которым Воронеж
напоминал о Петербурге, о молодости, но напоминанием, только бередящим
боль утрат и карикатурным. Воронеж вместо Петербурга был, как воронье
карканье вместо рулад певчей птицы. Петр начинал строить здесь флот —
река Воронеж, Ворона впадает в Дон. Потом она обмелела, верфь перенес­
ли южнее — «вороне соколом не бывать». Второе стихотворение «Реквие­
ма», «Тихо льется тихий Дон», написанное в год гибели Мандельштама, мо­
жет иметь в виду его воронежскую ссылку. «А жена твоя — слепая
тень»,— писал Мандельштам в откровенно биографическом стихотворении
о Чарли Чаплине, и Надежда Яковлевна не скрывала, что обижена ролью
«тени», может быть, именно потому, что действительно, как тень, забыв се­
бя, следовала за ним через все мытарства. Так что в «тень» из ахматовского стихотворения, которую «видит желтый месяц», после сопутствующего
объяснения: «Эта женщина больна, эта женщина одна»,— укладывается и
«я» Ахматовой, и образ жены поэты.
О специфически насильственных смертях поэтов-современников Ахма­
това сказала в стихах, из которых сохранилось три строчки:
...Оттого что мы все пойдем
По Таганцевке, по Есенинке
Иль большим Маяковским путем.
Перечисление несуществующих дорог начинается с той, которую со­
знание в первый миг воспринимает как невымышленную: от «Таганки»,
знаменитой Таганской тюрьмы, десятилетиями гнали по Владимирскому
5. «Октябрь» № 2

тракту, по Владимирке, этапы арестантов в Сибирь. В следующую минуту
читатель понимает, что Ахматова имеет в виду Таганцевское дело, йо кото­
рому был расстрелян Гумилев. Между гибелью Гумилева и Есенина про­
шло всего четыре года, близость их смертей она подчеркнула уже в стихо­
творении «Памяти Сергея Есенина», когда из гумилевских строк «Сердце
крылатое в груди косматой — вырвц, вырви сердце и растопчи» вывела
образ «Иль хриплый ужас лапою косматой — из сердца, как из губки, вы­
жмет жизнь». По той же логике и на том же основании возникает вслед за
Таганцевкой Есенинка — петля, захлестнувшаяся на шее поэта. Если по­
пытаться восстановить первую строчку ахматовского отрывка, то придется
принять или вариант с консонантной рифмой (в общем, не свойственной
ахматовскому стиху), что-нибудь наподобие «Всех нас ждет одно воскресе­
ние, оттого что мы все пойдем...» и т., д.; или с единственно точной, которая
в том же духе иронии отчаяния звучала бы как-то вроде «Верно, ленинцы
мы и ленинки, оттого что мы все пойдем по Таганцевке, по Есенинке...».
Так, в прямом и переносном смысле убийственно и самоубийственно
остря, могла она писать до того, что случилось с Мандельштамом. Его мед­
ленная неотвратимая гибель, паля горло выгоранием общего для них «ак­
меистского» воздуха, выжигала в ней все интонации, кроме трагической.
Когда она спросила Наймана, слышна ли насмешка в стихотворении «Все
ушли и никто не вернулся», он решил, что она неуклюже шутит или наме­
кает по поводу чего-то, что от него скрыто. Ее стояние перед Богом было
не соблюдением первой заповеди в покорном исполнении закона, а органи­
ческим чувством и желанием Его присутствия. Когда на Троицу 1915 года
она просила Его помочь России, то была ее личная молитва к ее личному
Богу, она предлагала Ему ради спасения страны личную жертву: «Отыми
и ребенка, и друга, и таинственный песенный дар»,— утверждая тем са­
мым, что это и Россия —ее личная. «Так молюсь за Твоей литургией» —
то есть такими словами, за которыми стоит истинная готовность отдать са­
мое дорогое. И Он, показывая, что слова настоящие и что Им услышаны,
принимает жертву. Отнимает сына — на два лагерных срока; тогдашнего
друга — навсегда; поэтический голос — на десятилетие. Испытание она
проходит со страданием и без ропота, принимая от Бога злое как доброе.
«Что отдал, то твое»,— ставит Ахматова эпиграфом к стихотворению. Она
отдает в Его сокровищницу все, что имеет, зато, пройдя испытание, полу­
чает право пользоваться всем, что там есть.
Правда, ценности теперь, как и должно быть в казне Бога, другие: «Это
было, когда улыбался только мертвый, спокойствию рад. И ненужным при­
веском болтался возле тюрем своих Ленинград». С погибающим Мандельш­
тамом она прощается на одном выдохе, одной фразой, разламывающейся
на 12 строк:
Не столицею европейской
С первым призом за красоту —
Душной ссылкою енисейской,
Пересадкою на Читу,
На Ишим, на Иргиз безводный,
На прославленный Атбасар,
Пересылкою в лагерь Свободный,
В трупный сумрак прогнивших нар,—
Показался мне город этот
Этой полночью голубой,
Он, воспетый первым поэтом,
Нами грешными — и тобой.
Двадцать лет назад Ахматова просила Бога за Россию, теперь Он про­
верял, любит ли она ее такую. Северная Пальмира стала столицей вели­
кой лагерной зоны, окраинным привеском к стране, покрытой тюрьмами.
На этой карте нет Таганцевки, Есенинки, Маяковского большака — как нет
Китежа: география из индивидуальной превратилась в общенародную. Хра­
нитель всего предложил ей взять из Его копилки слова не специальные, не
поэтические, не — профессиональные. Не густо изобильные Пастернака, не
скрученные в пружину Цветаевой, не обугленные до великолепия Мандель­
штама. А — бедные, затертые, обыкновенные, вложенные туда кем ни по­
пади, потерявшим имена людом. Слова всех, всем понятные. Потому слу­
чайной соседке по тюремной очереди, когда#та прошептала: «А это вы мо­
жете описать?» — она и ответила уверенно и свободно: «Могу».

Глава д е в ят а я
Германцева арестовали в начале августа 1982 года, причем дважды, в
Москве и в Ленинграде. В Москву он приехал на заработки: институтский
приятель наладил летнее репетиторство по физике и математике для посту­
пающих в университет и позвал на подмогу. В объявлениях, расклеенных
на автобусных остановках, стояло «высокий балл обеспечен»: приятель был
доцентом университета и знал, что обещает. Цену, само собой, заламывал
несусветную, но от желающих не было отбоя. Занимались у него на квар­
тире, с девяти утра до девяти вечера, три потока, по четыре часа на поток,
но Германцев говорил, что, когда строил с шабашниками скотные дворы, не
сравнить, насколько было легче.
31 июля был последний день, вечером, естественно, прощальные воз­
лияния — у приятеля на даче. Назавтра после полудня они пошли на реч­
ку. В конце улички стояла задом в кустах бежевая «Волга» с тремя уткнув­
шимися в газеты парнями делового вида. Приятель очень встревожился,
они вернулись в дом и стали прятать деньги — в полую перегородку меж­
ду комнатами и в дымоход. Приятель уверял, что это ОБХСС, Германцев
пытался переубеждать, успокаивал, но вяло. Наконец, сказал, что пойдет
на электричку: вечером он хотел уехать в Ленинград. Приятель быстро
согласился, пробормотал: «С Богом!» — выпустил его и сразу защелкнул
дверь на запоры.
Едва он вышел из калитки, машина двинулась ему навстречу. На этот
раз в ней было двое, третий вышел из кустов сзади Германцева. Они
окружили его, схватили крепко за руки, показали, на миг раскрыв, удосто­
верения и потащили в машину, на заднее сидение. Двое сели по бокам, ма­
шина тотчас тронулась, дверцы захлопнулись. «Тибет, Тибет, — произнес
шофер, подняв телефонную трубку,— нулевой в уюте. Курс первого и вто­
рого без изменений». Германцев сдержался, чтобы не засмеяться.
Он не чувствовал ни растерянности, ни тем более страха, ни даже бес­
покойства; неприятно было, что они наваливаются на него,— и все. Слова
«комитет государственной безопасности» прозвучали скороговоркой, когда
они схватили его. Так что эффект всемогущества и ужаса им придётся соз­
давать заново уже на месте, подумал он. Объективно его аресту можно по­
завидовать: дети малые не заплачут, с матерью особой близости нет, ни­
какая карьера не рухнет. Да и Хильда, небось, начнет хлопотать.
Они ехали через Москву, время от времени Тибет подавал признаки
жизни, и тогда шофер отвечал ему, что нулевой, что уют и что курс — те
же. Постепенно сжатие с боков ослабело, справа и слева синхронно выпря­
мились, чуть-чуть отодвинулись, им тоже было неудобно. Выехали на Ле­
нинградское шоссе и на мосту через Москва-реку тот, что посветлее, ска­
зал, что, согласно инструкции, Германцева «предстоит доставить самоле­
том в Ленинград». В Шереметьеве шофер подогнал машину вплотную к
двери с неброской коричневой вывеской «Посторонним вход .воспрещен»,
светлый отпер ее своим ключом, и они вошли внутрь.
В комнате с пыльными окнами, со столом, шкафом и диваном Герман­
це ву дали прочесть ордер на арест по делу № — и стоял от руки вписан­
ный номер. Другая бумажка — ордер на обыск. Его попросили снять курт­
ку, мелко охлопали грудь, подмышки, ноги, велели вывернуть карманы
брюк, снять туфли. Из заднего кармана, сильно оттопыренного, он с утри­
рованной медлительностью выложил по очереди паспорт, записную книж­
ку, гребенку, автобусный билетик, в серебристой фольге таблетку алказельцера — и не вынул сложенную перед выходом с дачи в квадратик сто­
рублевку. Боковые карманы, с носовым платком и мелочью, вывернув, ос­
тавил висеть мешочками. Который потемнее сказал: «Можете убрать», —
но Германцев как бы не расслышал и, стоя на полу в носках, внимательно
глядел на «первого» и «второго», которые, по его понятиям, должны были
чувствовать себя не вполне «в уюте». Больше они к нему не прикасались.
В куртке нашли триста рублей и зубную щетку. Деньги, паспорт, записную
книжку и таблетку сложили в бумажный пакет, составили протокол, дали
ему подписать.
Темный ушел, светлый сел за стол, показал рукой на диван, произнес:
«Располагайтесь». Германцев расположился, надел башмаки, вложил в
карманы оставшееся. Задремал. Раздался телефонный звонок, после ко­

роткого раздраженного разговора светлый объявил: «Перелет откладывает­
ся до утра». Пришел темный, потом позвонили в дверь, он вышел, вернул­
ся с подносом: три порции сосисок, три стакана чая, хлеб. Поели — те за
столом, он на диване. Потом ушел светлый, вернулся с подушкой и сукон­
ным одеялом, подал, сказал: «Какие есть»,— но как бы темному, а не
ему. Еще сказал: «Туалет — первая дверь направо, можете воспользовать­
ся, дверь не запирается». Германцев воспользовался, умылся, лег на ди­
ван и заснул.
Поднялись в шесть, прошли по улице гуськом — Германцев в середи­
не — к двери «Служебный вход». Темный вошел, они остались снаружи.
Из-за угла появилась компания, двое парней, двое девиц — пошатываясь,
направились в их сторону. Одна из девиц сказала, ткнув пальцем в Германцева: «Вот этого люблю, а вот этого,— ткнув в светлого,— ненавижу».
Парень, лыбясь, проговорил: «Всю ночь квасили»,— и, объясняя, щелк­
нул себя в шею. «Быстро проходите!» — отрывисто произнес светлый. Па­
рень обиделся и помрачнел. Что-то мелькнуло в мозгу Германцева, он шаг­
нул вперед и ударил обиженного в плечо. Тот бросился на него, Германцев
увернулся, второй схватил светлого за ворот. Германцев побежал, светлый
пытался вырваться, но на нем повисли и девицы. Возле ресторана Герман­
цев ввалился в такси и сказал: «В город».
«Куда?» — спросил таксист, когда они выехали на шоссе. «К Ленин­
градскому вокзалу»,— сказал Германцев. Через несколько минут попра­
вился: «К Савеловскому». Сунув руку в карман куртки, он обнаружил там
связанные резинкой две стеклянные ампулки, без надписи. «Ай, ай, ай »,—
мысленно укорил он и темного, и светлого и спрятал пакетик обратно. Бли­
жайшей электричкой он доехал до Лобни, дождался дмитровской, в Дмит­
рове — савеловской. В Кашине, побродив по площади у гостиного двора,
вспомнив такой же в Вероне и похожий в Читтинг-Кемден, уже ночью сел
в ленинградский поезд. Весь следующий день простоял в коридоре у от­
крытого окна, поезд часто останавливался, один раз прямо в поле, цветы,
мотыльки, безоблачное небо — было как в раннем детстве: не то выезд
на дачу, не то эвакуация в теплушках на Урал. На станциях он гулял по
перрону, что-то ел в буфетах, ловил себя на том, что «блаженствует».
В Чудове пересел в электричку, в Ленинграде вышел на Фарфоровской, трамваем доехал до центра. Ночь была еще не черная, он поужинал
в «поплавке» у Петропавловской, вышел на пляж. Воздух дышал теплом,
тепло шло и от реки, и особенно от стен. Он сел на доску, спиной к камню,
лицом к воде. Нева мерцала, переливалась, город на той стороне был кра­
сив невероятно, от вглядыванья в нега можно было задохнуться. Но еще
невыносимей красоты, пронзительно, до слез, нежило душу то, что этот
низко сидящий, невысокий, во мгновение обозримый квартал между Мра­
морным дворцом и Исакием, со всеми улочками, переулками, площадями,
каналами, проходными дворами, подворотнями, люками, со всеми оттенка­
ми света и запаха, зноя и холода, со всеми шагами и ритмами прогулок по
нему,— такой родной. Германцев запрокинул голову и сказал вслух: «Про­
щай... какое счастье!» — и чтобы доказать самому себе, что тут нет аффек­
тации, повторил сухо: «Да, именно прощай, и счастье». Потом нащупал в
кармане ампулки и бросил их одна за другой в воду, вслед каждой опять
проговорив: «Прощай... Счастье...».
Он поспал до пяти, часа полтора еще подремал. Ночью мимо проходи­
ли какие-то люди, один раз милицейский патруль, двое, осветили фонари­
ком, спросили документы: он протянул им десятку, сказал: «Дайте помеч­
тать». Утром пошел в парикмахерскую, побрился, попросил еще вымыть
голову. Недалеко от дома почистил у айсора башмаки. По пути зашел в
аптеку, купил упаковку глюкозы в ампулах, вынул две и, написав на ко­
робке номер телефона, сунул обратно в окошко смутившейся девушке. Он
видел себя со стороны, видел, что со стороны действует слишком «профес­
сионально», «по-американски». Но ведь слишком много про аресты уже
было прочитано, чтобы тряпичной куклой становиться в хвост арестантской
очереди. Когда отнимут ремень, тогда пусть и спадают портки, а до того
потрудитесь-ка одолеть меня, пока я в форме. Потрудитесь, потруди­
тесь.
Как только он свернул на свою улицу, от угла впритирку к нему поеха­
ла черная «Волга», другая подкатила к его подъезду от соседнего. Сейчас

они действовали свирепо, вчетвером: сразу накинули наручники, а затем,
уже от души, больно ударили по шее и в поясницу.
Еще двое ждали в квартире. И тотчас же вошли двое понятых. Мама
вела себя безупречно, была аккуратно причесана, двигалась спокойно, го­
лос не дрожал. Первое, что сказала: «Саша, вот этот гражданин, назвав­
шийся майором, что-то положил тебе в ящик стола». Германцев ответил:
«Наверное, наркотик, как ты думаешь?» — и подмигнул. Начался обыск,
и они сразу вытащили из кармана куртки глюкозу. «А это кто положил?» —
спросил у мамы, не скрывая торжества и ненависти, старшой. «Не вы?» —
спросила она у него. Немедленно достали пакетик из стола, присовокупили;
отобранными книгами набили два мешка. Потом протоколы, подписи. Уво­
дя, все-таки дали поцеловаться, Германцев боялся, что мама заплачет, но
обошлось. В дверях он задержался и, переводя взгляд с одного кагебешни­
ка на другого, в первый раз с минуты ареста на даче обратился к ним: «Я
хочу, чтобы вы знали, что вы в ваших финских нейлоновых рубашках, и
следователи в поту и пене, и надзиратели в вонючих тулупах, и овчарки, и
вши, и вошебойки, и минус сорок по Цельсию — абсолютно равны друг дру­
гу и взаимозаменяемы. То есть чтобы вы не сомневались, что, сдавая меня
следующим, вы не становитесь такими же, как другие, пешеходами на Нев­
ском проспекте, а продолжаете конвоировать, рычать, кусать и истреблять.
И так до самой до вашей смерти». И быстро шагнул в дверь, чтобы, если
они ударят его, мама не видела.
Первый допрос устроили сразу, как приехали на Литейный. Следова­
тель, одних лет с Германцевым, объявил ему, что он арестован по делу о
сбыте наркотиков, спросил, признает ли себя виновным. Германцев после
событий двух последних суток и наконец без наручников чувствовал умиро­
творение и, ничего не ответив, только снисходительно отмахнулся ладо­
нью: дескать, не будем тратить время на пустяки. Он расписался под про­
токолом, следователь поглядел, сощурился и резко сказал: «Это что зна­
чит? Почему ,,Александр Героинцев” ?». Германцев сказал примирительно:
«Нет, нет. Должно быть „Германцев” ». Следователь нажал кнопку и бро­
сил охраннику: «Уведите».
Потянулись дни недели — без чисел, десятидневки, названия меся­
цев — без месяцев. В часы, когда не было допросов, он писал: прошения —
чтобы разрешили пользоваться библиотекой, дали евангелие, дополнитель­
ную прогулку, свидание с матерью, очные ставки со свидетелями, но, глав­
ным образом, жалобы — что не разрешают, не дают и так далее. «Вы с
нами не сотрудничаете— мы не идем вам навстречу»,— объяснял следо­
ватель. На третьем месяце в камеру подселили молодого человека. Расска­
зал, что он валютчик, но товарищи его выкупили, через день-два выйдет,
может передать что-нибудь на волю, хоть письмо. Германцев написал ко­
роткую записку, велел оставить под пьедесталом «Амура и Психеи» в Лет­
нем саду: «Дорогая воля, сообщаю, что следователи госбезопасности —
франты: носят зеленую рубашку с синим галстуком». С этим валютчик на­
всегда исчез, Германцева на несколько дней оставили в покое, потом вы­
звали — к новому следователю с оперной фамилией Ленский.
Этот был седой, элегантный, с красивыми крупными кистями рук, с
умным лицом. «Вы утверждаете, что наркотик подложили...» — начал он.
«Я не утверждаю»,— перебил Германцев. «Ваша мать утверждает. А лей­
тенант Павлов утверждает...» «Это который дом в Сталинграде защи­
щал?» «Это который обыск у вас делал — что при понятых изъял его
из вашего кармана и из письменного стола. И к нему присоединяются по­
казания ваших друзей и знакомых»,— он вынул из папки три исписанных
листа и подтолкнул их через стол к Германцеву.
Показания были Ника Волохова. Ник, несчастный, стал колоться еще
в 60-х и последние годы был на учете в диспансере и даже на государствен­
ной дотации, издевательски ничтожной. Распадаясь, он сделался трогатель­
но расположенным ко всем без разбору, а его интеллект, отупевая в одних
областях, обострился в других: он изобрел велосипед, движимый не усили­
ями ног, а раскачиванием седока, и получил патент. Последний раз Герман­
цев столкнулся с ним на улице, Ника жутко ломало, у него был рецепт, но
не было ни копейки, он мало чего соображал, чуть не разбил стекло в ап­
теке. Они побежали в другую, Германцев велел ждать на улице и, когда
вынес ему ампулу, тот в мгновение ока засосал из нее в шприц и сделал

укол в ляжку прямо через штанину. Этот эпизод и был описан в показани­
ях. «Слабо, да?»— сказал Германцев следователю сочувственно. «Слабо­
вато»,— согласился тот. «Тем не менее очную ставку, пожалуйста». Итог
неожиданно сказал: «Давайте».
Назавтра Германцева ввели в кабинет, следователь объявил: «Волохов
уже в здании». Прошло минут пять, зазвонил телефон, Ленский ^послушал
и, рассмеявшись, сказал: «Ну, пусть». Ник вошел возбужденный: «Саша,
ты представляешь, не хотели пускать без паспорта». И следователю, с до­
стоинством: «Но я имею военный билет-с, со студенческих лет-с». Он под­
твердил показания, поминутно обращаясь к Германцеву: «Правильно, ^Са­
ша?». Германцеву стало весело: первый человек с воли, и такой шалый и*
пожалуй, действительно вольный/Следователь не мешал, тоже забавлялся.
«Саш, тебя не бьют? — спросил Волохов.— Если не бьют, не поддавайся.
Но своими ногами в зону не иди, понял? Подкинь им что-нибудь, покайся
так понтово. В зоне тесно, темно, сень смертная, верь мне». «Ну, и хва­
тит»,— сказал Ленский'и вызвал солдата. «Сейчас, сейчас,— заторопился
Волохов. — Начальник, а вы знаете, как ваши ребята увозили меня на пер­
вый допрос? Под звуки менуэта. Я им сказал: ,,Господа, выйдем под звуки
менуэта!” — и поставил пластинку». Уже выходя, он обернулся и быстро
проговорил: «Саш, а тебя Попов с Маркони каждый вечер обсуждают».
Когда дверь за ним закрылась, Ленский немного помолчал и сказал:
«Позвольте, я выложу карты за вас и за нас». Привстал, отстегнул от по­
яса миниатюрный магнитофон, на глазах Германцева выключил и спрятал
в стол. «Какие ваши'козыри? О вас шумят за границей. Но это и ваше сла­
бое место: мы теперь вами можем торговать. Посадим, а за освобождение
что-нибудь с них потребуем. Стало быть, сейчас мы заинтересованы в ва­
шей посадке даже больше, чем раньше».
— А зачем вообще вы меня выбрали? — спросил Германцев. — Имен­
но Меня?
— Вы ведете себя слишком вызывающе. Демонстративно встречаетесь
с иностранцами, публикуетесь на Западе, говорите вещи, как будто вы до
сих пор в Лондоне. Вы фигура в городе достаточно заметная, однако не зна­
менитая, это делает вас для нас специфически привлекательным. Мы по­
лучили письменное заявление из Союза писателей...
— Я не член Союза.
— ...о недопустимых высказываниях в литературной среде, о пре­
ступных связях с западными спецслужбами.
Германцев посмотрел на него веселым взглядом и отрицательно по­
двигал указательным пальцем.
— Я не говорю, что это так,— сказал Ленский, улыбаясь,— я гово­
рю, что мы получили такое заявление и должны реагировать. Одновремен­
но выяснилось, что, подавая документы на оформление брака с иностран­
кой, а затем на выезд за границу, вы умышленно скрыли степень секретно­
сти ваших занятий на физико-техническом факультете.
Палец Германцева снова заходил из стороны в сторону:
— Первый курс общеобразовательный, точно такой же, как во всех
технических вузах, а со второго я ушел ровно перед началом секретной спе­
циализации. Да и секреты эти все давно опубликованы на Западе в по­
пулярных журналах.
— Здесь их никто не отменял, а вы расписались под обязательством
соблюдать их.
— В загсе и в овире я отвечал на вопрос анкеты «имел ли допуск к
секретным материалам?». Нет, потому что реально до допуска не дошло.
— Но формальный у вас был.
— В таком случае ваша проверка должна была разоблачить меня.
— Она и разоблачила. Но тогда был период международной разрядки,
политически целесообразнее было выпустить вас. Сейчас виновные нака­
заны.
— Однако же вы ведете меня по наркотикам. Разрабатывать линию
умышленного сокрытия допуска политически1нецелесообразно, да?
— Совершенно верно. Непосвященные могли бы разглядеть в этом
пятнышко, пусть едва заметное, на безупречном мундире чекистов. — И он
опять улыбнулся. — Хотя весьма вероятно, что на суде прокурор упомянет
о вашем, так сказать, подлоге... Но вы и я давайте на этом пункте не со­

средоточиваться. Гораздо существеннее то, что в те же дни, что и заявле­
ние Союза писателей, мы получили сигнал о сбыте вами наркотиков.
Германцев внимательно глядел на лицо следователя. В эти минуты
он испытывал отвращение к нему, но еще больше к себе — за приподнятое
настроение, легкомысленные ухмылки, искреннюю игру пальцем. Элегант­
ный, изящно прихрамывающий, парадоксальный, стоящий выше людских
условностей лорд Мефистофель был тот самый человекоубийца, враг чело­
век, тупое животное зла, которое не хотело, чтобы его так называли. Про­
тивоестественно было бы отцу лжи не лгать про себя самого. Он выбирал
быть умницей и циничным джентльменом, а не боровком, прыгающим в об­
рыв вместе с другими свиньями. Теперь Германцев уважал того в зеленой
рубашке с синим галстуком за то, что он был по крайней мере ближе к
сущности, за его псевдоним Петров или Павлов, а не Ленский, за «уведи­
те», а не «вы и я».
Поймав перемену в т щ е Германцева, следователь поерзал в кресле,
как бы с удовлетворением, и продолжил:
— Ваш козырь — глюкоза. Отдаю должное вашему ходу, или, как бы
мы сказали, проведенной операции. Но это не отменяет морфия в столе. И
это может быть подано как угодно: как намерение обмануть гипотетическо­
го вашего клиента, выдав ампулу за наркотик; как покупка одного вместо
другого в состоянии наркотического опьянения. Да и глюкоза глюкозе
рознь, наши специалисты могут обнаружить присутствие и отсутствие чего
хочешь в чем хочешь. И не упускайте из виду, что у нас в запасе еще два
мешка изъятой запрещенной литературы. Не такой неотразимый козырь,
как наркотик, потому что ваши друзья за границей взовьются от счастья,
клеймя нашу цензуру за запрет на Бердяева и Оруэлла, а про наркотики
рта не раскроют, это им — свое. Но на худой конец можно и Бердяева с
Оруэллом... А теперь — джокер. Германцев, в зоне — тесно, темно, тоска
непереносивая, понимаете? Блатари, педерасты, ледяные карцера — чита­
ли «Архипелаг»? Вохра в грязных тулупах, овчарки, вши, вошебойки, ми­
нус сорок по Цельсию — золотые ваши слова. И главное — нет конца: вотвот выходить на волю, и тут нарушение внутреннего режима — и новый
срок. На вашем личном деле — диагональ красным карандашом: склон­
ность к побегу. Это навечно. За вами особый будет пригляд... И Запад —
самое печальное — за то, чтобы вы сидели: тогда их свобода убедительнее,
правильность выбора образа жизни — налицо, и — вы в темнице, и они по­
сетили вас.
Он встал, прошелся от стены до стены, присел на подоконник против
Германцева и заговорил^ медленней, спокойней:
— У вас остается единственный ход. Наши силы неравны, против ло­
ма нет приема, ни вам, никакому Солженицыну ГУЛАГа не одолеть. Но
бывает, когда пешка доходит до последнего поля, ее следует менять не на
ферзя, а на слабенького офицера, чтобы выиграть... Вы не задавались во­
просом, сколько лет лаге,рей наши доблестные органы дали нашему вели­
кому народу? В общей сложности, думаю, миллиард. Так что ваши семь —
двенадцать ничего не прибавят, не изменят и нам практически не нужны.
Нам нужно семь — двенадцать минут. Я Волохова не подучивал. Вы «по­
каетесь понтово» по телевизору, коротко: поддался на приманку, вступил в
связь, теперь осознал. Так же коротко в газете. Гарантии, что мы не обма­
нем, я с вами обговорю. Какой-нибудь недалекий честный малый не подаст
вам руки, какой-нибудь либеральный болтун сделает на вас копеечный ка­
питал. Какие-нибудь Бобышев, Найман, Рейн вас поймут. Я с каждым из
них беседовал вот в этом кабинете, спрашивал, что он предпочитает: чтобы
вы сели или чтобы покаялись? Ответ нетрудно угадать. («Ответ очень
трудно угадать»,— подумал Германцев.) Вы поэт, к вам не прилипнет. Кто
из фрондирующих за последние десять лет не каялся публично, скажем, в
«Литгазете»! Из знаменитых — почти все. Через год-два то, что мы свои­
ми злодейскими методами вынудили вас сдаться, окончательно придаст
вам ореол мученика в глазах — уж не знаю, как назвать тех, чье мнение
вам дорого. Я о них, не скрою, мнения как раз невысокого. Люди, привер­
женные к идеалам,— как правило, люди ограниченные. Они исповедуют
демократию, а это погромы; свободу, а это хаос. Мы, конечно, жизнь при­
мораживаем, но дай ей оттаять — пойдет гниль, эпидемии... Что же, Гер­
манцев, вы так долго молчите? Скажите что-нибудь.

— Что ж ты, Ленский, не танцуешь? — лениво, негромко, как будто
только для себя, проговорил Германцев.
— Как, как? — переспросил тот.
— Это солдат в анекдоте рассказывает про оперу «Евгений Оне­
гин»,— сказал Германцев ясным голосом..— «Хули, Ленский, ты не пля­
шешь?».
В этот самый миг в дверь без стука вошел грузный, краснолицый, со
свирепым взглядом. «Ну что?» — спросил он следователя. «Подумайте,
Германцев, на досуге»,— сказал следователь серьезно и ласково, нажал
кнопку — и тем же тоном вошедшему солдату: «В штрафной изолятор».
...Германцева держали на Литейном год, следствие дважды продлева­
ли. Меня вызвали два раза — в начале и в середине. В начале — пугали,
говорили, что имеют неопровержимые улики, что Германцев делился со
мной атомными тайнами и марихуаной, требовали чистосердечно признать­
ся. На втором допросе Ленский действительно спросил, что бы я выбрал:
сесть Германцеву — или покаяться. Пришлось изнурительно молчать, ми­
нуты три-четыре, пока он не сказал: «А Саша считает вас близким дру­
гом»,— и свернул на книги: какую запрещенную литературу он давал мне
читать? В конце концов за это его и судили — антисоветская агитация и
пропаганда: «изготовление, распространение и хранение материалов в це­
лях подрыва...», что-то в этом роде, 70-я статья. Дали по максимуму, 12
лет: семь — лагерей, пять — ссылки.
Попал он в пермский лагерь. Я стал писать ему — Чусовской район,
почтовое отделение Копально — каждые десять дней, нумеруя письма. Он
имел право писать только матери, два раза в месяц — если, за что-то его
наказывая, не задерживали очередное письмо. В каждом была дюжина ис­
писанных с обеих сторон листов — все те же эссе, дневник, стихи. Через
полгода он написал: «Пришло первое письмо от Толи, № 1 8 » ,— и с тех
пор в его письмах появился отдел, адресованный мне, хотя и не напрямую.
«Попроси Толю,— писал он,— не жалеть меня слезно и надрывно.
Помнишь у Аполлинера, ,,ты один, утро уже на подходе, с улицы звякает
бидонами молочник” ? Помнишь, откуда это?». (Это было из «Зоны», он
не мог написать самое слово из-за цензуры.) «То, как это назвал поэт,—
везде, это вся Европа, Париж, Ленинград, квартал между Исаакиевским
собором и Мраморным дворцом и так далее. А здесь — разве что слишком
буквально и потому карикатурно до жути. Все совершенно так, как мы чи­
тали у Варлаама и Исайи...» (то есть у Варлама Шаламова и «Исаича»
Солженицына) — «...и, стало быть, жалеть слезно и надрывно основания
как будто есть. Но теперь вижу, что. читая это не здесь, мы были, в ка­
ком-то смысле, в положении Маугли, попавшего в театр на ,,Гамлета” . При­
нимать это нужно было с той все меняющей поправкой, что описанное ими
не включало уникального, наисущественнейшего персонажа, ради которого
и вся каша-то варится, — тебя самого, то бишь на этот раз меня. А я, пред­
ставь, нахожу себя здесь в гораздо большей степени на месте — при всех
прелестях места, — чем в этом самом, например, Париже, где тоже некуда
было идти, где разговаривать приходилось тоже лишь с теми, кто в нали­
чии, а не с теми, с кем хочешь, где время тоже бывало убийственно сте­
рильным, убийственно равномерным течением пустоты — примитивной ил­
люстрацией к арифметическому счету.'Здешнее общество, по неизбежности
его, напоминает эмиграцию — с тем не то недостатком, не то преимущест­
вом, что ты в нем не по своей воле. Это идея эмиграции, отжатая до геометрически-бетонного воплощения: так же пасешься стреноженный, иногда,
правда, бесишься, а иногда и оглянешься и — да, все те же вокруг одры и
клячи, но зато гетто нет и в помине. Есть изолятор, но нет гетто».
«Напомни Толе,— писал он в другом письме,— что, когда Иосиф по­
ехал за казенный счет в деревню, мы места себе не находили, оттого что
он там, а мы на Невском. Теперь думаю, что если сокрушаться сердцем и
стоило, то только по своему поводу, а никак не по его. Это типичный психо­
логический вольт: подменить боль от органического, абсолютно оправдан­
ного недовольства собой — болью за другого. А у другого все другое. Пом­
нишь, как прогуливавшийся после обеда по городку Эмерсон изумился, уви­
дев в окошке острога Торо, из принципов не уплатившего налогов: ,,Генри,
почему вы здесь?” — ,,Уолдо, почему вы не здесь?” . Теперь понимаю, что
это не столько провозглашение идейной позиции, сколько — ,,Уолдо, здесь

не так, как там, но ведь и там не так, как здесь. У вас — улица, у меня —
камера, у вас — тросточка, у меня — решетка. С чего вы взяли, что ваше
правильнее или подлиннее моего?” ».
И на следующей странице: «Мы тогда думали, что Иосиф поехал телят
пасти, потому что повторник: коготок увяз, всей птичке пропасть...» (Брод­
ского арестовали первый раз за два года до второго, главного ареста. Хо­
тел передать американцу рукопись приятеля, что-то про монизм. Дело бы­
ло в Самарканде, они прилетели втроем: он, монист и еще один тертый ма­
лый. КГБ ходил за ними в открытую. Американец отказал, они придумали
угнать в Иран самолетик местной линии, в последнюю минуту передумали.
Так что арестовывать было за что. Но на допросах Бродский открыл им про
монизм, про угон и про Америку что-то такое дикое и выпирающее за ру­
тинные рамки дёла, что почли за лучшее его из процесса выкинуть. Одна­
ко оставлять такого на воле не в их правилах — решили избавиться по ука­
зу о тунеядстве.) «...И вполне могло быть — как вполне может быть и в
моем случае. Но объяснять этим случившееся — все равно что объяснять
чью-то смерть на войне индивидуальными действиями погибшего. Индиви­
дуализация такого несомненно общего замысла и исполнения унизила бы
самого индивидуума, захваченного их грандиозностью. Я здесь по той же,
если угодно, причине, по какой мой, исключительно мой, мой собственный,
язык — это язык, принадлежащий не мне, а всем. Я убедился в этом, пе­
речитывая наизусть Мандельштама, — оказалось, это совсем не то, что я
читал дома на диване.
Я убедился в том, что он так же не мог не попасть сюда, как не мог
не написать ,,Неизвестного солдата” . Он попал не за него, вообще не за
стихи, а параллельно им, синхронно, неслитно-неслиянно — как странник,
бесконечно разговаривающий с самим собой и механически передвигающий
ноги, попадает под ливень. Те же самые слова, но с окоченевших губ вы­
мокшего до нитки, продрогшего человека, выговариваются по-другому —
как те же шаги, но в хлюпающих водой сапогах и по расползшейся дороге,
даются другой ценой.
Двадцать пять лет назад я говорил тебе, что хотел бы выпасть из на­
шего и перейти в их поколение. Юношеский романтизм, идея, фантазия —
но .порожденные чем-то реально трепетавшим в груди, какой-то ускользав­
шей, не дававшей покоя правдой. Это оказалось не их, а его, и даже не
поколение, а род, и даже не род, а народ. То, что случилось с ним, не обой­
ти, не объехать. Можно забывать, можно не вспомнить до последнего мо­
мента, однако в последний момент — вспомнишь. И произнесешь слова,
пусть свои, свои собственные, но которые, хочешь не хочешь, будут тянуть­
ся к тем, которые произнес он.
Можно уехать из России, можно даже родиться в месте благополучном,
но то, что таким точным и унизительным именем назвал Аполлинер,— это
вся Земля, и никуда от нее не деться. Как пишет Павел — ,,дано мне жа­
ло в плоть, удручать меня, чтоб я не превозносился” . Россия — жало в
плоть миру, чтоб мир не превозносился. А что она оттого в центре боли, то
ведь сказал Павлу Бог: ,,Довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя
совершается в немощи” .
Зло выражает себя только в чьем-то страдании, без страдания от зла
никто бы не знал, что совершается зло. Страдающий может сам быть источ­
ником зла, причиняющего ему страдание. Но, во всяком случае, даже му­
чая себя сам, он — страдает — и тем свидетельствует миру о зле. ,,3а что
они мучат меня? Чего хотят они от меня, бедного?” — кричит он, как су­
масшедший у Гоголя. Страданье, страданье, страданье — никто не может
сказать, каково оно, всегда есть большее. Но и самое маленькое значит, что
есть зло, — а со злом можно или биться, или уживаться. И что Мандель­
штам Ося обречен был погибнуть жертвенно, просто, естественно, так на
то он и оса, чье жало».
Я был смущен его жесткостью, отказом от жалости к себе, а через
это — и к другим. Понятно, что такая позиция, не оставлявшая места сла­
бости,— хотя упоминание гоголевского Поприщина и выдавало его боль,—
была наилучшей, чтобы близких, и прежде всего мать, избавить от самых
тяжелых мыслей о нем. Но определяла позицию и все его состояние не эта
забота. Похоже было, что миллиард лет, розданный на лагерные и каторж­

ные срока, утомил и лишил пыла и саму класть, в то время как ее поддан­
ным сообщил некий опыт, привычку, если не готовность, к зоне. То, что
было катастрофой для дедов, стало бедой для отцов и разве что не обыден­
ной компонентой жизни — для детей. Сознание претерпевало изменения
в том же направлении, что и сознание евреев, под постоянным прессом
юдофобии превращавшеё забитых зям в солдат шестидневной войны. На
рассвете 7 ноября, в годовщину революции, матросы в тех же шинелях и
бескозырках, что у их дедов, за 60 лет до того бравших штурмом Зимний
дворец, прыгали у меня на глазах с моста лейтенанта Шмидта, стараясь
попасть — и, к счастью, промахиваясь — на катер, только что отваливший
от пристани и державший курс к их празднично украшенному эсминцу.
Дисциплина, страх перед начальством были по-прежнему мистически
всемогущи, но вольность пьянки, с которой они возвращались, была
сильнее.
Но что-то существенное, а может, и самое существенное, заключалось
в нем самом, именно Германцеве, который пошел в лагерь «своими нога­
ми» в пору покаяний, честных признаний и даже искренних примирений
с режимом, умножавшихся от процесса к процессу. Старшие называли нас
«непугаными». Однако же и среди них, «пуганых», были такие, которых
испуг на время мог сбить с курса, парализовать, унизить, но не победить.
«Дежурят страх и муза в свой черед»,— наблюдала Ахматова смену со­
стояний Мандельштама в воронежской ссылке. Дежурство музы не озна­
чает непременно стихописания, это состояние творчества, то есть беспре­
дельной свободы и власти над окружающим, результатом чего, в частности,
могут оказаться и стихи. Муза и страх сменяли друг друга в ту московскую
ночь военного коммунизма, когда Мандельштам — вдохновенный поэт
выхватил у чекиста расстрельные ордера, а Мандельштам — трепещущий
интеллигент бежал от него по черным улицам. Та же самая смена, иногда
настолько мгновенная, что переход от одного состояния к другому стано­
вился неуловим и кйзалось, что вдохновение и страх неотделимы одно от
другого, определяла все роковые и множество обыденных его поступков —
так же как повороты его творчества. Страх и муза заносили его руку на
пощечину обласканному режимом Алексею Толстому — и на стихи самому
вседержителю режима. Поэзия не претендует быть выше чести, выше со­
вести, выше мужества; она есть поэзия — мужества, совести, чести.
Наше представление о поэзии складывается по прочитанным поэтам,
но наше тайное знание о ней, знание, основывающееся не на стихах и судь­
бах, а на врожденном инстинкте красоты и правды, дает нам судить о том,
в какую меру каждый из них соответствует этой не зависимой от поэтов
и лаже не нуждающейся в них поэзии, иначе говоря, о том, в какую меру
каждый из них — поэт. Через Гомера, и Овидия, и Данте поэзия действо­
вала в такой совершенной полноте, что то, что мы называем этими имена­
ми, все их действия — это действия самой поэзии. Ею к концу жизни стал
Блок: его характер, черты личности, реакции представали характером, чер­
тами, реакциями поэзии вообще.
К началу 30-х годов из поэта в поэзию окончательно превратился РЛанделыптам, он поступал, как единственным образом могла поступать она,
в его силе и его слабости совершались ее сила и слабость. Преимущество
его положения перед Овидием и Блоком заключалось в том, что в тогдаш­
нем обществе он был «одним из литераторов», в литературной среде —
кем-то из второго эшелона. Чуковскому, записавшему в дневнике: «Третье­
го дня был у меня поэт Осип Мандельштам», не пришло бы в голову ставить
«поэт» перед Пастернаком, даже Тихоновым и Сельвинским, даже Утки­
ным и Безыменским. Директор Литературного музея сообщал Мандель­
штаму: «Мы... никак не можем вас ставить на одну доску с классиками на­
шей поэзии»,— имея в виду советскую. Это в то время, когда у другого
сосланного в Воронеж поэта, лично относившегося к Мандельштаму весьма
критически, в письмах жене жаловавшегося на «невыносимость Оськи»,
вырывалось: «Это то же, что жить рядом с живым Вергилием или Пуш­
киным на худой конец (какой-нибудь Баратынский уже мало)». В юм
смысле слова «имя», как оно применялось к Данте и Гомеру, у него не
было имени, ни социального, ни литературного, так что он мог быть просто
поэтом. Высшая привилегия поэтической судьбы.
По-человечески он возмущался несправедливостью оценок, лез на сте­

ну из-за безмозглости критики; как поэта это не задевало его, он знал себе
цену. Жена Пастернака наивно упрекает его в тщеславии: «...собралось
большое общество... много читали наизусть Борины стихи... Но Мандель­
штам перебил и стал читать одни за другими свои стихи... Он был, как из­
балованная красавица — самолюбив и ревнив к чужим успехам»... Он пе­
ребил, чтобы читать стихи Мандельштама, его само-любие было любовью
к Мандельштаму, он ревновал .не к успеху, а к поэзии, ее чистоте и подлин­
ности. Он предлагал поэзию — не обществу, не Борису Леонидовичу —
хозяину дома, а Пастернаку-поэту.
По-человечески он был отнюдь не равнодушен к репутации своего
имени, он боролся за нее — и за самое имя. «Когда меня называют по
имени-отчеству, я каждый раз вздрагиваю... Эй, Иван, чеши собак! Ман­
дельштам, чеши собак!» — наливается он яростью от издевательств «пи­
сательской расы». Как поэт с пристрастным, акмеистическим, библейским
пониманием и отношением к имени, он посмеивался: «Я очень люблю встре­
чать свое имя в официальных бумагах... Здесь имя звучит вполне объек­
тивно... Мне и самому любопытно подчас... что это за фрукт такой, этот
Мандельштам?». Он знал, чего стоит его имя, самое неофициальное, до­
машнее, Ося, а еще лучше — Оська. Его тезкой была не только оса — со­
сущая цветочный нектар; жалящая, чтобы, жаля, погибнуть. И не только
ось — мира, искусства, дёла. Он мог не заниматься приданием своему име­
ни подобающего звучания. У него был тезка, неотменимо превративший их
общее имя в миф, песню и радость человечества, — чем оно, его, Мандель­
штама, имя, как он знал, и должно было быть.
Феномен Сталина схож с феноменом стихийной катастрофы, ближе
всего он, может быть, к пожару. Огонь, пожирающий дом, селение, лес,
удушающий, мучительной гибелью истребляющий живую тварь, мечущих­
ся в ужасе людей, завораживает при всем при том яркостью, пылом, мощью,
красотой, игрой. Завораживает, пленяет даже, тех, кто, попав в него и не
погибнув сразу, медленно умирает от ожогов или длит пытку, борясь за
жизнь,— не говоря о тех, кто наблюдает его со стороны и к великолепному
зрелищу бессознательно прибавляет еще благодарность за то, что он не
там... Огню остается только следить, чтобы наблюдающих было все-таки
больше, чем погибающих, и чтобы они стояли в той опасной близости к не­
му, где опаляет. Страх стимулирует творчество, — объяснял следователь
Мандельштаму, — так что вы не должны быть на нас в обиде. От гранди­
озности, гибельности и страха сердце наполняется восторгом и преклоне­
нием, а для копошащихся на дне тревог и сомнений ум находит успокои­
тельные и вдохновенные объяснения. И тогда — гори, огонь!
В Сталине, безжалостном убийце, для которого человек — помет под
ногами, сошлись излучения, счетом на миллионы, самых высоких челове­
ческих чувств: любви, преданности, самоотверженности, веры в счастье.
В глазах, излучавших эти чувства, высоте, на которую он был вознесен
судьбой, отвечала высота его личных качеств: незаинтересованность в бла­
гах этого мира, в его суете, одна и та же шинель и фуражка — как халат
и чалма аятоллы. И он нес этот радостно отдаваемый ему чужой свет так
же достойно, естественно и убежденно, как ломал тем же миллионам хреб­
ты и строил в заполярной и полуденной тьме и сени смертной бетонные ре­
зервуары для их жил и костей. В ноябре 1933 года Мандельштам написал
«Мы живем, под собою не чуя страны», стихотворение про «кремлевского
горца».
Как подкову, кует за указом указ —
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз,
— это еще находилось в русле обличительной гражданской поэзии, в тра­
диции противостояния поэта и власти, тот, кто произносил эти слова, по­
нимал, чего они заслуживают; но
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища,—
было броском в рукопашную схватку, «переходом на личности», как с ка­
ким-нибудь литературоведом Горнфельдом в «Четвертой прозе». В мае
1934 года Мандельштама арестовали, на Лубянке предъявили текст сти­
хотворения. Террор еще не стал рутиной, еще не избавился окончательно

от революционной фразы, следователь называл «Мы живем, под собою не
чуя страны» террористическим актом. Мандельштам, возможно, не без
скрытой назидательности и желания перевести разговор в литературный
план, отвечая на вопрос, сообщил ему, что Ахматова отметила «монумен­
тально-лубочный и вырубленный характер этой вещи».
Однако то, что Сосо Сталин с его жирными пальцами и усами не толь­
ко «бабачит и тычет», но и показывает каждым шагом и словом, жестом
толстопалой руки и улыбкой из-под усов, как велик в человечестве может
быть носящий имя Иосиф, с каким душевным подъемом и сколькими уста­
ми может это имя произноситься, не менее навязчиво цреследовало Ман­
дельштама, не менее плодотворно питало вдохновение. За два года до этой
откровенно антисталинской эпиграммы он написал «Фаэтонщика», стихот­
ворение, описывающее реальную поездку на извозчике по Нагорному Ка­
рабаху. В политической конкретности того момента грубый, нерусский,
настегивающий лошадей и не оборачивающийся к седокам возница напра­
шивался на сходство со Сталиным, в особенности специфическими портрет­
ными чертами. «Пропеченный, как изюм», «под кожевенною маской скрыв
ужасные черты», он предлагает себя в двойники вождю с изъеденным ос­
пинками лицом. И когда седок признаёт в нем «чумного председателя», это
не только пушкинский председатель «пира во время чумы», но и некий дру­
гой, перенесший оспу. Чтоб не оставалось сомнений, Мандельштам так и
этак твердит его имя: на протяжении сорока коротких строчек 15 раз зву­
чит «ос», на что отзывается десяток «со», 17 раз посвистывают «ус», «ис»,
«ес», «ас». Он как будто дразнит, пристает: «Ось! Ась! Ус! Обрати вни­
мание, что я тоже Ося и знаю, что это значит — быть Осей, и могу обра­
щаться к тебе так же запросто, как ты ко мне, по праву соименности».
Это отношение к Сталину как к носителю его имени возникло много
раньше, по крайней мере с 1924 года, когда умер Ленин и над его гробом
Сталин давал «клятвы крупные до слез». Тогда начинающаяся великая
ложь выражала себя в оказенивании слова, отстукиваемого на ундервуде
в скрытых от глаз канцеляриях. Готовились материалы для «щучьего су­
да», на котором карасю один приговор — быть съеденным, и сама пишу­
щая машинка была мелкой щучкой с косточками клавишных рычажков.
«Но пишущих машин простая сонатина — лишь тень сонат могучих тех»,—
ставил поэт на место это безликое людоедское «творчество», набирающее
силу и власть. Могучие сонаты — не примитивная, всеми подхватываемая
мелодийка идеи, чей ритм механически отбивает новый дирижер, а «те»,
что рождаются у истинных творцов, пусть даже в виде «простой песенки
о глиняных обидах». И потому — «о, как противен мне какой-то соимен­
ник: то был не я, то был другой»,— с вызывающей определенностью заяв­
ляет он в стихотворении-двойняшке, «выясняющем отношения» с веком
в тех же ключевых образах и некоторых дословно тех же строчках. С сои­
менником, встающим во главе искусства «крупных клятв» и щелканья ма­
шинок, у поэта не может быть ничего общего.
Чем ближе к концу, чем туже натягивались путы, чем безнадежнее
в них бился Мандельштам, тем неотвратимей этот человек становился его
наваждением. В феврале 1937 года, когда подходил к окончанию срок ссыл­
ки и ожидание и неуверенность в будущем достигли крайнего напряжения,
он сочиняет оду Сталину — и одновременно стихотворение о Тифлисе, где
был за семь лет до того. Ода описывает процесс рисования: художник —
Мандельштам — делает углем портрет вождя. Как опорный знак связи со
всем написанным о Сталине прежде он дважды выделяет рифмой слово
«ось». С нее же, поддержанной еще и рифмой внутренней, и тоже с порт­
рета начинается стихотворение о Тифлисе:
Еще он помнит башмаков износ —
Моих подметок стертое величье,
А я его: как он разноголос,
Черноволос, с Давид-горой гранича.
Если в оде человек укрупняется до равенства с горой, равниной, ле­
сом, то эти стихи персонифицируют город. Как в эпилоге ахматовской
«Поэмы без героя», посвященном «городу и другу», он может быть и
Тифлисом, и соименником, износившим там в молодости не одну пару ба­
шмаков. Мандельштам опять сравнивает его с горой, но упоминанием о

«величии» собственных подметок объявляет иерархию, в которой тот «не
стоит подметок» поэта:
Я к уличным фотографам пойду,—
И в пять минут — лопаткой из ведерка —
Я получу свое изображенье
Под конусом лиловой шах-горы.
Это было написано еще в «вольные», относительно благополучные вре­
мена, через несколько месяцев после Тифлиса, как раз посередине между
первым и последним обращением к Сталину как к соименнику. За 13 лет
от смерти Ленина до «Оды» его отношение к нему менялось и уточнялось
в двух плоскостях — как к личности и как к фигуре, историческому месту,
выражению и достижению времени. Собственно говоря, как личность он за­
нимал его постольку, поскольку «выяснялись отношения» с веком. В 1924
году век — это вий, больной, требующий участия — и страшный. «Два
сонных яблока у века-властелина и глиняный прекрасный рот» приоткрыва­
ются тому, «кто веку поднимал болезненные веки». Но тому, на кого пада­
ет его пристальный взгляд, его выбор, «некуда бежать от века-властелина».
Это — конец гоголевской истории: « ,,— Подымите мне веки: не вижу!” —
сказал подземным голосом Вий — и все сонмище кинулось подымать ему
веки. ,,Не гляди” — шепнул какой-то внутренний голос философу. Не вытерпел^он и глянул.— ,,Вот он!” — закричал Вий и уставил на него же­
лезный палец. И все, сколько ни было, кинулись на философа. Бездыхан­
ный грянулся он о землю, и тут.же вылетел дух из него от страха».
В 1931-м век — это то, что «кинулось» на него, волкодав, или, как
сам поэт, отталкиваясь от строки «мне на плечи кидается век-волкодав»,
называл все стихотворение, — волк, ибо псы «бога» — волки. В эту пору
историческое зрение Мандельштама универсализируется, он становится
способен обозревать эпоху со все большей высоты и даже как бы удаляясь
от нее и при этом не упускает из виду того конкретного дня и часа, в ко­
тором находится.
В год тридцать первый от рожденья века
Я возвратился, нет — читай, насильно
Был возвращен в буддийскую Москву,—
регистрирует он возраст эпохи и в то же самое лето — свой собственный:
«Еще далеко мне до патриарха, еще на мне полупочтенный возраст». Вол­
ку — 31, человеку — 40, силы неравны, тем более что это волк из поро­
ды тех, которые, как в исландских сагах, сорвавшись с цепи, вызывают ко­
нец мира.
Финал схватки между веком историческим и веком его личным, с пе­
решибленным хребтом, предрешен, однако поэт не негодует, не проклина­
ет настигающего его убийцу-волка, так же как не проклинал неповоротли­
вого убийцу-вия. Это — его вид и его волк, его убийцы, а он — их жертва,
они соединены неразлучимо. Они друг без друга не могут, век-вий-волк —
это глина, из которой он вылеплен, его хрящи и мышцы, его смерть, а
он — их гортань, язык и губы. Без него век останется на уровне примитив­
ных приказов и формул — как тот, в ком век предельно олицетворялся,
кремлевский идол, который, единственный раз тяжело переведя на поэта
желтые хищные глаза, только и нашел, что спросить с дикарским акцен­
том — у другого, которому странным образом доверял: «А он мастэр?».
Если нет, то и говорить не стоит — в яму.
Эту его безъязыкость восполнял поэт — по предназначенному судьбой
долгу поэта. Другие качества, заслужившие ему то, что люди вкладывали
в слово «Сталин», требовалось осознать и взвесить, но в речи — он, Ман­
дельштам, был всё, а тот — ноль. Даже в «Оде» на протяжении всех
84 строчек Сталин продолжает быть бессловесным исполином, и та един­
ственная, которая вспоминает, что, вообще говоря, он не немой, только
подчеркивает его немоту. « И я хотел бы стрелкой указать на твердость
рта — отца речей упрямых». Поэтому естественно, что демонстрируемое им
всемогущество и раздражало Мандельштама, и вызывало насмешку.
Изобразить фаэтонщиком, «односложным и угрюмым», издающим «то гор­
танный крик араба, то бессмысленное ,,цо” »; напомнить о «величии» сво­
их подметок; наконец просто, «на языке трамвайных перебранок», шварк­

нуть в физиономию — «и широкая грудь осетина», не только наступив
на больную мозоль вождя, его осетинское, а не грузинское, происхождение,
но и дразня в духе тогдашних каламбуров: Ося Тин (Моня Гол) — это по­
ведение Давида, знающего свое превосходство над Голиафом.
Но в государстве, где язык людей — газетная ложь, и оправдание
лжи, и лживый лозунг, поэзия может или пойти в рабы к неправде и тем
самым перестать быть поэзией; или постараться не замечать неправду и
тогда превратиться в изящную словесность, разговаривающую с самой со­
бой, глядясь в зеркальце; или решиться заговорить на народном языке —
хранителе правды, чьи слова значат, в первую очередь, то, что она есть.
В «Стихах о русской поэзии» Мандельштам представляет свод основных ее
сюжетов и опорных точек, но, говоря о Москве, вспоминает бесплодную
смоковницу, о ливне — длинную плетку, о земле — угодливую податли­
вость, о шуме струй — братоненавистничество, о каплях — рабский пот.
Где «деревья — брат на брата — восстают», где «когда захочешь щелкнуть,
правды нет на языке», в таком лесу «на углях читают книги с самоваром
палачи». Это стихи в той же мере о русской поэзии, что и о «политике»,
то бишь об отношении к власти, потому что в России нельзя сказать слова
правды, которое не вело бы к подрыву государственного и общественного
строя, реализующего себя в словах неправды, нет поэзии, которая не спо­
собствовала бы ослаблению власти, — Уголовный кодекс РСФСР, статья
58, пункт 1. А если так, если вы сделали, а потом и объявили поэзию «по­
литикой», то не нам уклоняться от этого, мы принимаем это как необходи­
мое условие творчества и «чур, не просить, не жаловаться, цыц!». Поэти­
ческое воистину становится политическим и наоборот— «и в сапожках мяг­
ких ката выступают облака» русской поэзии потому, что по коврам крем­
левских коридоров неслышно ходит в кавказских чувяках генеральный сек­
ретарь вашей партии.
Размах маятника настроений — от отчаяния и гнева на свое время,
когда «хочется мычать от всех замков и скрепок», до любви к нему, до же­
лания «разыграться, разговориться, выговорить правду... сказать ему: нам ч
по пути с тобой» — становился все сдержаннее, все больше тяготел к цар­
ской середине. Время было не хорошее и не плохое, а хорошее и плохое.
И главное, что другого не было. Да, ему плохо в нем — не как всегда пло­
хо человеку из-за бездомности, болезней, одиночества, а плохо специфи­
чески. Да, ему, который мог накричать на незнакомую женщину, читавшую
книгу под музыку из наушников: «или то, или другое!», тошно в парке
«культуры и отдыха» на реке Москве, где «играют Шуберта в раструбы
рупоров»,— хотя такую профанацию искусства он как-нибудь бы уж по­
терпел. Хуже то, что от «бумагопрядилен», выпускающих по соседству с
парком «марки и открытки, на которых носимся и несемся мы»,— «на
Москве-реке почтовым пахнет клеем». Дело, оказывается, в том, что все
русские речки повреждены:
У реки Оки вывернуто веко,
Оттого-то и на Москве ветерок.
У сестрицы Клязьмы загнулась ресница,
Оттого на Яузе утка плывет.У
У ока земли вывернуто веко, выверты и загибы приводят к тому, что
Клязьма и Яуза порождают кляузу, газетную утку. Повреждены русские
речки, извращена русская речь, она стала речью доставляемых почтой до­
носов, «на которых носимся и несемся мы». Он кончает «Четвертую про­
зу» фразой: «А в Армавире на городском гербе написано: собака лает —
ветер носит»,— оттого-то и на Москве ветерок. Воздух — материя и про­
водник поэзии — разносит брехню.
Но, с другой стороны,— «я тоже современник...: попробуйте меня от
века оторвать — ручаюсь вам — себе свернете шею!». И когда «я с горя­
щей лучиной вхожу к шестипалой неправде в избу», то: « — Ничего, хоро­
ша, хороша... Я и сам ведь такой же, кума». «Я говорю с эпохою, но раз­
ве душа у ней пенковая!». Так что, даже если время и «чуть-чуть жулико­
вато», но «в беге собственном оно не виновато», и, стало быть, мое им не­
довольство — это моя вина. Ведь вот, «как в колхоз идет единоличник, я в
мир вхожу — и люди хороши». Просто «я должен жить, дыша и болыпевея», для того чтобы точно так же, как этот одиночка вошел в артель,—

...К нему, в его сердцевину
Я без пропуска в Кремль вошел,
Разорвав расстояний холстину,
Головой повинной тяжел...
...«я написал горсточку настоящих стихов и из-за приспособленчества
сорвал голос на последнем, — говорит он о мучительных попытках преодо­
леть раскол сознания еще летом 1935 года.— Я гадок себе». Но теперь,
повинившись перед временем, повинившись за оскорбление стихами эпи­
граммы перед тем, кого время выбрало быть своей сердцевиной, и освобо­
дившись от груза вины, он готов — без прежних сомнений и колебаний —
писать оду эпохе, оду, обращенную к вождю этой эпохи. Болельщики Ман­
дельштама, они же антисталинисты, объяснили ее появление одни — вре­
менной слабостью поэта, страхом, желанием спастись; другие — овладев­
шим им поэтическим трансом; третьи — его умением прятать в хвале на­
смешку, пародируя высокий стиль. Объяснения — все вне литературные,
психологические. Между тем написанное в те же дни и непосредственно с
«Одой» связанное другое признание Мандельштама на ту же тему негласно
признано не требующим' подобных объяснений — только потому, что имя
Сталина в нем не упоминается прямо. «Вооруженный зреньем узких ос»
поэт лишен, оказывается, дара сосать, как они, ось земную: «Я только в
жизнь впиваюсь и люблю завидовать могучим, хитрым осам» — тем, кому
это дано. Так что объяснения по поводу «Оды» были бы оправданны, если
бы не четыре ее строчки той же, что и в этом стихотворении, степени от­
кровенности:
И в дружбе мудрый глаз найду для близнеца,
Какого не скажу, то выраженье, близясь
К которому, к нему,— вдруг узнаешь отца ,
И задыхаешься, почуяв мира близость.
Это домашнее «какого не скажу» было присуще и речи Ахматовой, ко­
торая пользовалась им в юмористическом контексте: «И тогда — не ска­
жу, кто сел писать ,,Анну Каренину” » ,— то есть об известном всем. Но в
высокой оде это своей домашностью останавливает внимание — для того
чтобы разрешиться внезапной догадкой, что близнец — это сам поэт, сло­
вом которого время осуществилось совсем, совсем по-другому, но с той же
мощью, что и фигурой вождя. Время — их общий отец, и странно было бы
близнецу назвать другого публичным псевдонимом, поэтому — «хочу наз­
вать его — не Сталин,— Джугашвили!».
Может быть, единственная передержка «Оды» — это «дружина муд­
реца», которую три года назад в эпиграмме он назвал «сброд тонкошеих
вождей». Но «дружина» продиктована не страхом, так же как «сброд» не
музой, скорей уж наоборот. Впрочем, и отношения с музой менялись, все
более она и поэт, как давние супруги, становились «одной плотью»; и страх
все больше притуплялся, входил в привычку. В конце концов это был уже
его четвертый арест: первые три в гражданскую войну вообще должны были
кончиться расстрелом.
«Ода» так же непохожа на все стихи, когда-либо написанные о Стали­
не, как личное участие в деле — на описание его посторонними. Пастернак,
как всегда, написал лучше всех писавших, как всегда, выразился неожидан­
но: «За древней каменной стеной живет не человек — деянье: поступок
ростом с шар земной...» и так далее. Как раз во время публикации этих
стихов он передал в помощь Мандельштаму пятьсот рублей. Вскоре увидев .
в журнале пастернаковский цикл, Мандельштам разволновался: «Это я за
эти стихи гонорар получил? Вернуть деньги!». «Эти стихи» означали и
весь цикл, то есть что поэт получил гонорар за работу другого; и конкрет­
но стихотворение о Сталине — в то время как сам он,. Мандельштам, за
свое стихотворение о нем находится в ссылке. И вместе с тем одно из чет­
веростиший Пастернака содержало мысль, которая, возможно, оказалась
непосредственным толчком, а если нет, то была родственна манделынтамовской, в скором времени ставшей импульсом и внутренним обоснованием
его «Оды»:
И этим гением поступка
Так поглощен другой, поэт,
Что тяжелеет, словно губка,
Любою из его примет.

В советской стаЛиниане такое сопоставление было рискованным, но не
выходящим из регламентированных рамок жанра: «Как в этой двухголос­
ной фуге он сам ни бесконечно мал»,— отправляет Пастернак поэта в ря­
ды зала, взирающего на вождя в президиуме. Это было неприемлемо для
Мандельштама: он написал «Оду» так, что воспевающий оказывался инте­
реснее воспеваемого, — это выходило за все границы.
Весной 1935 года Пастернак сам был поэтом в зале. Шел съезд ком­
сомола, на него пригласили писателей. В дневнике Чуковского сохранилась
запись. Даже если она была сделана с оглядкой на ГПУ, в руки которого
дневник мог когда-нибудь попасть, самая суть передаваемого ею состояния
неподдельна. «Оглянулся: Борис Пастернак... Вдруг появляются, Кагано­
вич, Андреев, Жданов и Сталин. Что сделалось с залом! А ОН стоял немно­
го утомленный, задумчивый и величавый. Чувствовалась огромная привыч­
ка к власти, сила и в то же время что-то женственное, мягкое. Я оглянул­
ся: у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные и смеющиеся лица.
Видеть его — просто видеть — для всех нас было счастьем... Каждый его
жест воспринимали с благоговением. Никогда я даже не считал себя способ­
ным на такие чувства... Пастернак шептал мне все время о нем восторжен­
ные слова, а я ему, и оба мы в один голос сказали: "Ах, эта Демченко, за­
слоняет его!” (на минуту). Домой мы шли вместе с Пастернаком, и оба упи­
вались нашей радостью».
Мандельштам к тому времени уже около года как был в ссылке. «Осип,
почему вы здесь?» — должен был бы спросить Пастернак, и: «Борис, по­
чему вы не здесь?» — ответить Мандельштам, если бы они были так же
невинны и наивны, как Эмерсон и Торо. Но теперь забор, проходящий меж­
ду волей и зоной, делал положение поэта-в-зоне более нормальным, чем
поэта-на-воле, и скорее уж Мандельштам мог с сочувствием спросить Па­
стернака, сидящего на съезде: «Борис, почему вы здесь?». Во всяком слу­
чае, ему не нужно было примирять впечатление от поездки в составе пи­
сательской бригады по только что созданным колхозам, где Пастернак «уви­
дел... такое нечеловеческое, невообразимое горе, такое страшное бедствие,
что оно становилось уже как бы абстрактным, не укладывалось в границы
сознания»,— с впечатлением от отдыха на обкомовской даче, где к столу
«подавали горячие пирожные и черную икру». Он был нацелен на счастье,
он был готов быть счастливым, но море чужого несчастья накатывало на
его жизнь. Счастье оказывалось отравлено смертельным несчастьем, как
его любовь к новой жене ревностью к ее прошлому. Умножение несовме­
стимостей, которые ему предлагалось соединять, привело к тяжелейшей
депрессии. На ее фоне отчаяние Мандельштама могло вызывать зависть,
как трагедия на фоне драмы: на него накатывало не несчастье, а гибель —
нельзя было не отчаиваться.
Когда Сталин спросил про него Пастернака: «Но он мастер?»,— Па­
стернак ответил, что да, но что дело не в этом. А в чем? В том, что им, Па­
стернаку и Сталину, надо поговорить. О чем? О жизни и смерти... Сталин
повесил трубку. Это был защитный механизм пастернаковского сознания —
говорить о жизни и смерти, а не о жизни и смерти Мандельштама. Мандель­
штам же мог говорить только о конкретных, практических жизнях и смер­
тях, и не с тем, кто распоряжается ими на уровне палача, а со всеми живущими-умирающими. Чем точнее он об этом говорил, тем ближе к гибели
продвигался, и чем ближе к ней оказывался, тем точнее говорил. Гибель­
ность пути возгоняла стихи до чистой поэзии, выжигала из слов примеси.
Певец Петрополя и веницейской жизни, он один из считанных русских по­
этов сказал про ужас коллективизации:
Природа своего не узнает лшщ,
И тени страшные Украины, Кубани...
Как в туфлях войлочных голодные крестьяне
Калитку стерегут, не трогая кольца,—
и это стихотворение приложено к протоколам его допросов. А когда срывал
голос на «Стансах» и писал «как в колхоз идет единоличник — я в мир
вхожу», поэзия подгоняла под эти строки его судьбу таким образом, что­
бы они не звучали фальшиво: колхоз уничтожал единоличника.
Написав «Оду», он расплатился по последнему векселю, который вы­
дал эпохе за посул времени открыть ему свое лицо. Лица не оказалось,

был набор разобщенных черт. Теперь он был свободен от долга перед эпо­
хой, скоро будет свободен и от ее наказания — приближалась весна, пос­
ледняя ссылочная. Здоровье шло на убыль, учащались приступы грудной
жабы, углублялись неврозы — струна, связывающая с жизнью, натягива­
лась, остающиеся силы все интенсивнее сосредоточивались на том, что еще
предстояло успеть сделать. Его знаменитые, «в полщеки» ресницы, «вийки», как говорили в Киеве, когда он познакомился с будущей своей женой
юной Надей, выпали, и теперь он мог взглянуть на свой век так, как преж­
де этот вий глядел на него. Он увидел его наконец целиком и в подробно­
стях, его миллионноликую безликость и узор костей его прекрасного чере­
па. Он пишет «Стихи о неизвестном солдате» — гимн-эпитафию XX веку,
истории человечества, самому времени, историческому и физическому.
Человечество — армия неизвестных солдат. Из этой «моли нулей» на
миг возникают лица, просветленные «светлой болью». Рядового Швейка.
Кавалериста Дон-Кихота. Поручика Лермонтова. Единиц из «миллионов
убитых задешево». Не «великих», не Шекспира — но его безвестного от­
ца. Кого-то из человечества, а может быть, какого-то из множества Ось:
За воронки, за насыпи, осыпи,
По которым он медлил и мглил:
Развороченных — пасмурный, оспенный
И приниженный гений могил.
Он ли это сам, Мандельштам, готовый, как и каждый из бесчисленной
сыпи, оспы человечества, стать землей, лагерной пылью, гением места по­
следнего упокоения, творением, гениально, из любой судьбы, из любого
времени, всегда достигающим могилы; или Сталин, гений массовых смер­
тей, насыпания гор трупоп, рытья воронок под братские могилы — не все
ли равно? Вселенная — «океан без окна», зияние, вой без слов — йееааа!
И противостоит этой безразлично обезличивающей всепоглощающей
силе, издающей звук без смысла,— только человек, произносящий слово,
называющий происходящее и эту силу и бессмыслицу их именами. Собст­
венное имя в этом «месиве-крошеве» теряет всякое значение, звучит похалдейски. В краткий миг предсмертной переклички остается сказать глав­
ное, то самое: кому ты брат, «с какого ты года»,— пробормотать несколько
честных цифр: не то (формально) свой «солдатский номер», не то (тор­
жественно) свое точное место во времени:
Я рожден в ночь с второго на третье
Января в девяносто одном
Ненадежном году — и столетья
Окружают меня огнем.
В мае 1937 года Мандельштам с женой вернулись в Москву. Он ог­
ляделся — люди вокруг были «все какие-то поруганные». Через две неде­
ли ему сообщили из милиции, что жить в Москве и Ленинграде у него нет
права. Они поселяются в Савелове, в 120 километрах от Москвы. Наез­
жают ненадолго в обе столицы, ночуют, прячась, у того, у другого, приютов
становится все меньше. В феврале 1938-го в последний раз он приезжает
в Ленинград: почти все из друзей арестованы, остающиеся на свободе —
терроризированы. «Время было апокалипсическое»,— сказала Ахматова,
не оценивая, а определяя его. Такой же становилась речь: алогичной, грам­
матически разрушающейся и, несмотря на это или именно поэтому, всем
понятной:
Что случилось? Не пойму,
Как тебе, сынок, в тюрьму
Ночи белые глядели...
В марте Литературный фонд неожиданно дает две путевки на два ме­
сяца в дом отдыха. На рассвете 2 мая его арестовывают и увозят на Лу­
бянку. На этот раз донос с просьбой ареста послан писателями из Правле­
ния Союза — путевки были частью плана. 2 августа объявляют приговор —
пять лет лагерей. Еще месяц Бутырской тюрьмы — набитая сотнями осуж­
денных камера, сорокаведерная открытая параша. 9 сентября — этап, Се­
верный вокзал. «Мандельштам Иосиф, в акмеистическое ландо сев...» —
Боже, это было, как говорил Лев Толстой, «мириады лет тому назад, ког­
да я был козленком». Эшелон тронулся с одного края «воздушно-океан­
ской подковы» на другой. 12 октября поезд остановился в тупике «19-й ки6. «Октябрь» № 2

лометр». Последнее из написанного Мандельштамом, что дошло до людей,
было: «Я нахожусь — Владивосток, УСВИТЛ, 11 барак. Получил 5 лет за
крд по решению ОСО». Это значило: управление северо-восточных испра­
вительно-трудовых лагерей, контрреволюционная деятельность, особое со­
вещание — в переводе на старый, изолгавшийся язык. Новый был адек­
ватней: машина ОСО, две ручки одно колесо — про каторжную тачку. Ма­
шина Сосо... Еще он писал: «Я очевидно попал в "отсев” , и надо ^готовить­
ся к зимовке». И единственное — горячим, сочащимся «светлой болью»
голосом: «Родная Наденька, жива ли ты, голубка моя?»
Лица заключенных, что политических, что уголовных, равно и лица
конвоиров не были для него чужими, тем более отвратительными — как для
Блока, вдруг увидевшего лицо прислуги и ужаснувшегося: «забытые су­
щества неизвестных пород». А Мандельштам сам был из них теперь да и
раньше, когда писал «Солдата»:
И дружит с человеком калека —
Им обошй найдется работа,
И стучит по околицам века
Костылей деревянных семейка —
Эй, товарищество, шар земной!
Что о нем говорил перед смертью Блок? Что Иосиф Мандельштам очень
вырос? Что виден артист? Так и дожил Блок жизнь, видя артиста торчащим
из толпы, как гвоздь из подошвы. И все хотел «покинуть квартиру, кото­
рая... постепенно заселялась существами, сначала — клопами и таракана­
ми, потом — этим...» — неизвестных пород. Слишком высокомерно — да­
же по отношению к клопам и тараканам. Нет, «на подвижной лестнице Ла­
марка я займу последнюю ступень — к кольчецам спущусь и усоногим»,
так вернее. Вшам, правда, не следовало бы давать места «на подвижной
лестнице Ламарка»... Вместе со всем бараком садился он с утра й одних
кальсонах бить бельевых вшей, длинных, белых. Но и тут природу не об­
винял: это было уже что-то из египетских казней — «тьфу, придумали, не
переловишь».
А что касается существ человеческих, то это—их вселенная, их квар­
тира, и никуда ты, один из них, из нее не уйдешь. И нельзя, не имеешь
права бросить ее на произвол судьбы. Да и неохота, честно говоря. Что за
вселенная без человека? Черный квадрат Малевича, композиция № 7 Кан­
динского? Или вот это распластавшееся над всеми «небо крупных оптовых
смертей», среди которых — и его крохотная? Как в рассказе Честертона:
где спрятать лист? в лесу, и если нет леса, его надо посадить; где спря­
тать мертвое тело? под грудой мертвых тел. А в искусстве — «смазать
карту будня, плеснувши краску из стакана», и так тоже убрать человека.
«Дегуманизация искусства» и «чистка общества» — два хорала, и испол­
нители одного даже не видят исполнителей другого, но чувствуется один ди­
рижер. Так что нельзя быть артистом — и нельзя выходить «в ногу с моло­
дежью на разлинованные стадионы». Нужно петь среди «непослушных ум­
ных птиц» — в одиночку; заодно.
Своей беспомощностью, терпеливостью, независимостью, мужеством
или просто необычностью он расположил к себе соседа по нарам, пчелово­
да из Сибири. Сперва с разбором позволял оказывать себе услуги, потом до­
верился. Когда с середины ноября стал сдавать, отламывал ему хлеба от
своей пайки, отливал баланды. Тот был человек смиренный, по ночам ук­
радкой крестился. «Христос терпел и нам велел»... И нам в России велел...
Когда-то, мириады лет назад, вышла в Петербурге книжка стихотво­
рений «Камень», и автор ее гладил юной рукой тот камень, из какого, и
тот камень; на каком строить. «Из тяжести недоброй и я когда-нибудь пре­
красное создам»,— знал уже он про себя. И: «Ты — Петр, и на камени сем
созижду Я церковь Мою»,— знал он тоже слова Бога, и когда стихи «Кам­
ня» наполнялись Римомч это был столько же' Рим возводимой Церкви,
сколько Культуры. Но Церковь — Россия нуждается в еще одном строи­
тельном материале — исповедовал он, 22-летний: «Россия — ты на камне
и кровй!».
Ведь чтобы пожертвовать Собой, приходил Бог — и товарищем Себе,
и дитем, и спутником выбрал эту землю, а она Его, за то, что были похо­
жи друг на друга. За то, что, как Он, она голодала, холодала, скиталась в
лохмотьях, болела и сидела по тюрьмам. И за то, что без Него зверела, и

мучила, и поедала свою плоть, а с Ним, как этот пчеловод, жалела своих
голодных, холодных, рваных, скитальцев, калек и арестантов. Каждые пол­
года уходила, как вот сейчас, в черную ледяную пещеру зимы — и Он вы­
брал в ней, как в яслях Вифлеема, явиться. А она — как Он, идти уми­
рать. И теперь этой страны, которая и страной-то стала, только когда за­
говорила, а заговорила — Им и о Нем, — Его создание, подобие и образ,
тот, кого когда-то недолгое время звали Осип Мандельштам, стал Поэтом.
Куда же ему было, как не туда, куда она? Он владел этим языком, как
никто другой, и язык — им, как никем другим, а где-то в глубинах его кро­
ви, в ядрах кровяных телец, шевелился глухо гул языка, на котором гово­
рил Родившийся в Вифлееме. И, умирая на нарах от тифа, он лежал, ше­
веля губами.
После 20 декабря он не вставал, не двигался, руки на груди. Когда
спрашивали, не позвать ли врача, отвечал чуть слышно: «Ни в коем слу-'
чае»,— из больничной палатки никто не возвращался. 27-го барак отпра­
вили на санобработку, как бы в баню, но на самом деле прожаривать одеж­
ду. Он еле двигался, остальные его ждали. «По бараку побрел едва, ссуту­
лившись, голову опустил, ко всему безразличный». Сосед держал под ру­
ку. У дверей прожарки его опять пришлось ждать. В раздевалке была «хо­
лодина, как на улице, все дрожали».
Минут через сорок велели идти на другую половину одеваться. Откры­
ли дверь, густо пахнуло серой. Стало страшно душно. «Он сделал шага
три-четыре, отвернулся от жар-камеры, поднял высоко так, гордо голову,
сделал сильный вдох... Левую руку успел положить на сердце и правую
подтянуть, и — рухнул».
В ночь под Новый год тело сбросили вместе с другими в общую яму.
Через полвека центральный КГБ делал запрос своему чувашскому подраз­
делению по поводу, проживания там Мандельштама О. Э. вместе с супру­
гой — в 1956 году. Смерть поэта происходит вне места и вне времени, ни­
где и никогда. Смерть поэзии, как известно, не происходит.
Вместо эпилога
Марина Цветаева вернулась в Москву из Парижа летом 1939 года. Ее
муж оказался завербованным агентом ГПУ, участвовал в политических
убийствах, вынужден был бежать и нелегально переправился в Советский
Союз. Дочь, настроенная тогда просоветски, приехала на родину еще рань­
ше. Дочь арестовали в августе 193*9-го, мужа — в октябре. Почти в те же
дни, когда его расстреляли, Цветаева после двух лет скитальческой, уни­
зительной, безвыходной жизни, эвакуированная по случаю войны в глухой
городишко, 31 августа 1941 года повесилась.
Борис Пастернак естественным образом расстался со всем, что выгля­
дело идеей, а оказалось иллюзией, и после мирового скандала с «Доктором
Живаго» и Нобелевской премией очутился в том же положении травимого
изгоя, в какое Мандельштам, Цветаева и Ахматова попали десятилетиями
раньше. Похвалы Запада и сочувствие друзей были утешением, не равно­
ценным злостной брани газет и радио, угрожавших реальной высылкой из
страны. Он умер 30 мая 1960 года в своей постели от рака легких.
Вдова Мандельштама в 60-е — 70-е годы написала об эпохе, о муже и
о себе несколько книг. Сведения, сообщаемые в них, часто недостоверны,
оценки людей и событий предвзятые, прицел намеренно смещен. Но в них
звучит вопль и вой человека, прожившего с таким мужем такую эпоху, и
это убедительнее и достовернее всех сведений и оценок.
Анна Ахматова умерла 5 марта 1966 года от разрыва сердца в под­
московном санатории, попав туда после тяжелого инфаркта. Она была
последней из всех и в отпущенные ей несколько «лишних» лет привела в
относительный порядок не только свое собственное поэтическое хозяйство,
но и всего поколения. С ее смертью из стихов ушло то благородство, кото­
рое с конца XVIII века было одной из главных характеристик русской по­
эзии.
Гермашщва освободили в начале горбачевской «перестройки», за два
с половиной года до срока. Тогда это еще называлось «помилование», вско­
ре — «отмена приговора». Он приехал ко мне с вокзала в казенном бушла­

те, в тюремных ботинках, с болтающимися из-под черных бязевых брюк те­
семками от кальсон. Он сильно ссутулился* — в лагере едва не умер от пе­
ритонита и теперь не мог до конца разогнуться из-за швов и спаек. Недели
через две привез чемоданчик с дневниками, сказал, что вряд ли захочет их
когда-нибудь открыть, а в случае если захочет, у меня им будет безопас­
нее. Разрешил прочесть и на них ссылаться — «если не кому-то во вред».
А через день прислал письмо, «как бы последнее лагерное».
«Мандельштам и отчасти Ахматова,— писал он,— в гораздо большей
степени, чем принято думать, принадлежат к политической ,,литературе
факта’’ позднейших лет. Пастернак и Цветаева остаются в первой полови­
не XX века. Литература, как и вообще общественное сознание людей, за­
паздывает по отношению к эпохе. 20-е — 30-е годы уже требовали Сол­
женицына и Шаламова, а имели в авангарде Пастернака, ориентированно­
го на как бы обгоняющий время дух великой революции. На деле же обго­
няла время обостренная политизированность поэзии Мандельштама. Для
современников она была придавлена слоем великой культуры, которую он
вместе с немногочисленными осколками последнего поколения „благород­
ных” тогда завершал, но, как пружина, разжалась в 60-е — 70-е, одновре­
менно с „Иваном Денисовичем” и „Колымскими рассказами” .
Что же касается нас, нас с тобой", например, или тех считанных людей,
которых нам естественно называть „мы” , то наша жизнь была наиболее
исторически счастливой за последние, может быть, лет четыреста. Все-таки
мы прожили самый страшный, а возможно, и главный, а возможно, и ко­
нечный век — в самой существенной и центральной его стране, на чьей
территории он реализовался и целиком, и в мелочах. Прожили — и не по­
шли вслед за мохнатым, в каком бы пышно усатом, мягко бородатом и чи­
сто бритом виде он ни представал. Подумай, нам удалось „не прославить —
ни хищи, ни поденщины, ни лжи” . Не есть ли это счастье?».
1992—1993

Чтобы не загромождать книгу многочисленными сносками, автор позво­
лил себе привести некоторые извлечения из текстов Б. В.. Анрепа, А. А. Ах­
матовой, Андрея Белого, А. А. Блока, С. П. Боброва, Э. Г. Герштейн,
H. С. Гумилева, В. А. Десницкого, И. М. Ефимова, В. А. Зайцевой,
К. Л. Зелинского, В. А. Зоргенфрея, Е. Ф. Книпович, М. А. Кузмина,
А. Я. Левинсона, П. Н. Лукницкого, К. Г. Локса, В. С. Люблинской,
О. Э. Мандельштама, Н. А. Нолле-Коган, Ю. К. Олеши, Н. А. Оцупа,
3. Н. Пастернак, А. Г. Пекелиса, П. П. Перцова, Г. Н. Петникова, Э. Поляновского, В. В. Попова, В. А. Пяста, А. А. Радакова, Э. Л. Радлова,
С. Б. Рудакова, С. Ю. Судейкина, А. Н. Тихонова, Т. В. Толстой-Вечорки,
С. Н. Трубецкого, И. Я. Хваса, К. И. Чуковского, И. Г. Эренбурга,
А. С. Эфрон, Р. О. Якобсона без специальных указаний на авторство.

Игорь П О М Е Р А Н Ц Е В

М у з е й аи глийского
д е т с т в а ,
или
Я ненавижу сына
When I am grown to man’s estate
I shall be very proud and great,
And tell the other girls and boys
Not to meddle with my toys.
R. L. S t e v e n s o n *

Г"1 ервая мировая война переломила хребет игрушечной промышленно■ ■ сти Германии. Патриотизм прилил к щекам, ударил в головы детей
Антанты, и они принялись отламывать ножки, выкалывать глазки, отры­
вать ушки столь обожаемым до августа 14-го года гансикам, фрицушам и
кларам. Изувеченных кукол собирали в груды, обливали бензином и под­
жигали. Орды английских, французских, русских детей распевали марши и
гимны под треск пламени. Взрослых, украдкой смахивающих слезу, брали
на месте. Это были германские шпионы, псы-рыцари плаща и кинжала,
сломавшиеся на воспоминании о детстве.
А начало было далеким. Всерьез игрушечная промышленность вста­
ла на ноги в XVII веке в лесистых районах Германии: в Тюрингии, в Сак­
сонии, в Альпах. Столицей игрушечников стал Нюрнберг. Тогда же по­
явились гильдии, объединявшие токарей по дереву, столяров, деревообде­
лочников, резчиков и граверов по дереву, раскрасчиков, короче, игрушеч­
ников. Строго говоря, эта гильдия появилась, когда изготовление игрушек
начало приносить солидный доход. Изделия этих ремесленников, выдолб­
ленные из отборной древесины (дуб, бук) кое-где хранятся и посейчас. Мне
они попались в Лондоне, в столичном Музее Детства. Помимо германских
кукол, в этом музее есть мексиканские духовики, склеенные из пальмового
листа, японские самурайчики, индийские слоны из Кондапалли, богород­
ские дергуны и кузнецы, итальянские марионетки из терракоты. Но это —
нацменьшинства. Большая часть экспозиции — чистопородно английская.
Из палочек с лошадиной головой, деревянных коней-качадок, выведенных
лишь в XVII веке, карусельных, крылатых, почтовых, беговых, строевых
лошадей можно запросто собрать табун. Все они при упряжной и верховой
сбруе, при наглазниках и шорах, чепраках и попонах. Откройте толковый
словарь английского языка и по количеству слов на лошадиную тему вы
поймете, что такое лошадь для англичанина и сколько гривастых игрушек
выставлено в лондонском Музее Детства. Правда, презренная пехота из про­
столюдинов и наймитов тоже не ущерблена. Прежде их отливали из свин­
ца, олова и сплава олова и сурьмы. Эти материалы не оправдали себя. От­
части солдатики старого закала повинны в высоком уровне детской смерт­
ности в последние два-три столетия. Свинец, олово и сурьмяный блеск
смертельно опасны для человека, особенно в нежном возрасте. Рост клас­
сического, то есть нюрнбергского солдатика — три сантиметра. Если это
конногренадер или конный лучник, то четыре сантиметра от копыт до плю­
* «Когда я стану взрослым, большим, гордым, то скажу всем девочкам и
мальчикам: «Не трогайте моих игрушек» (Р. Л. Стивенсон).

мажа. Поначалу солдатиков отливали плоскими. Но в 1893 году англий­
ский игрушечник Уильям Бритэн изобрел способ отлива пустотелых солда­
тиков. Музей буквально оккупирован этой саранчой.
По количеству с ней соперничают разве что медведи, медвежата, мишуни и мишутки в отделе мягкой игрушки. Особенно много среди них пред­
ставителей династии Пэддингтонов и династии Триппи. Я* не могу найти
объяснения этой любви ко всеядному хищнику. Причем любят его не толь­
ко дети. В Англии есть Общество защиты прав медведей, и в нем не мень­
ше активистов, чем, скажем, во влиятельном Обществе ревнителей герун­
дия, этого хиреющего отглагольного существительного. Согласно «Слова­
рю символов» медведь олицетворяет грубую и жестокую сторону сознания.
Правда, он водился с Дианой-девственницей и не злоупотребил ее самона­
деянностью. Но чем медведь лучше волка, которого вовсе нет в отделе
мягкой игрушки? Английское Общество защиты прав медведей особенно
острой критике подвергает турецкие власти. В Турции и доныне можно
встретить бродячих ' артистов-цыган с медведем на цепи. Кажется, Тур­
ция — последняя цивилизованная страна, где медведи еще не разучились
танцевать. Может быть, именно в музыкальности секрет их обаяния? Волка
кланяться ,не научишь... Самых замечательных медведей производит анг­
лийская фирма Кэттли. Она не жалеет денег на медвежий гардероб, на ак­
варели и фотографии, посвященные нескольким медвежьим поколениям
Кэттли.
Но самый роскошный гардероб представлен в отделе кукол. Там выставлейы старинные куклы, которые еще помнят, что своим появлением на
свет обязаны швецам, башмачникам, модисткам и их клиентам: франтихам,
хлыстам, фертикам, петиметрам. Куклы были отважными испытателями
моды, и от них много чего зависело. Некоторые из них мне особенно при­
глянулись: кукла с головой из бисквитного, неглазированного фарфора, на­
ряженная знаменитой модельершей поздневикторианской эпохи миссис
Лэттер Экстон (должно быть, из-за подобных кукол хорошеньких женщин
называют куколками); кукла лорда Робертса, главнокомандующего коро­
левскими войсками в Индии и во время англо-бурской кампании (голова
из воска работы семьи Пьеротти); шарнирный малыш Седрик в соломен­
ной шляпе, шевиотовой матроске с отложным красным воротником и кре­
мовых носочках ажур; куколка Леней туринского игрушечника Скавини
(фасонные голова и члены#из фетра). В отличие от германских игрушечни­
ков англичане делали кукольные головы не из папье-маше, а из перво­
сортного воска, таким образом добиваясь скульптурно-статуарной рельеф­
ности. В ту пору кукол часто продавали обнаженными, чтобы по мере на­
добности переодевать их в новые модели платья. У именитых кукол были
свои модельеры и портняжки. Современное массовое производство разори­
ло представителей этих редкостных ремесел.
Об отделе транспорта могу оказать одно: русское слово «вокзал» про­
исходит от английского «Vauxhall» (по имени владельца увеселительного
заведения близ Лондона в XVII веке; ныне так называется железнодорож­
ная станция и район в Лондоне, место бесконечно угрюмое). Я и в ребяче­
стве был равнодушен к заводным машинкам и поездам. Все же из завод­
ных игрушек я бы выделил обезьяну-мандолинистку (1875 г.), которая
может пощипывать струны, вертеть головой, разевать рот и строить глаз­
ки. До второй половины XIX века заводные игрушки производились глав­
ным образом для взрослых и назывались «аутомата». Когда взрослые, на­
конец, повзрослели, заводные игрушки унаследовали дети.
В отделе оптических игрушек я пришел в смятенное состояние. С мла­
денчества я стремлюсь к визуальному обладанию пространством. Калейдо­
скоп мне купили в 1817 году, как только он был изобретен. Помню себя
пыхтящим над стробоскопом (от греческого strobos — кружение, вихрь): я
добиваюсь стробоскопического эффекта. В 1832 году, в день, когда мне
стукнуло пять лет, мне подарили фантаскол. Годы напролет я крутил орна­
ментированные диски и пожирал глазами их блики в зерцаде. Диски пах­
ли путешествием на Таити, на Пасхи, в Хиву. В 1902 году} на этот раз в

день ангела, мне, уже отроку, презентовали фильмоскоп Эрнста Планка с
немецкими диафильмами. До сих пор помню нахрапистого огольца на вело­
сипеде с колесами разного диаметра; плотоядную деваху, прижавшую к
себе обмершего мальчугана (он влетел в ее железные тиски прямо с каче­
лей); двух идиотиков, один прыгает через другого, но не по-русски, сзади,
а откуда-то сбоку, шляпа, конечно, сбита, тетрадки в полете. Все вихрь,
кутерьма, коловращение. И вот они тут, в лондонском Музее Детства: и
фантаскоп, и зоитроп, и праксиноскоп. Рядом на восковой табличке пояс­
нение: «Оптические игрушки пользовались успехом в эпоху королевы Вик­
тории, поскольку не только потешали, но и просвещали, ознакомляли де­
тей с азами натурфилософии». Вот тебе и на!
У настольных игр есть свои плюсы и минусы. Минус — надо по-насто­
ящему вчитываться в правила со всякими сносками. Другой минус — на
улице или во дворе в них не поиграешь: то волчок куда-то закатится, то
ветер подхватит кость. Плюсы — не обязательно играть на столе, можно
растянуться на ковре или прямо на полу; приятно выкликать числа, назва­
ния битв, крепостей, скатываться с -пунктированного маршрута в о-враг или
балку, а если повезет, двигать фишки напрямки. У англичан есть настоль­
ные игры, таящие не только географические западни и исторические вол­
чьи ямы, но и моральные падения. В отделе настольных игр мое внимание
привлекла игра «Добродетель торжествует, порок наказан» (1818 г., ману­
фактурист Уильям Дартон). По' воле костяного кубика ты можешь стать
жадиной или скромнягой. Лично меня устрашил лишь один порок: бед­
ность. Она .изображена в образе матери с двумя маленькими и одним груд­
ным ребенком. Но материнство мне как будто не грозит. Настольным иг­
рам я все же не доверяю. Их подспудная цель — приглушить детскую звон­
кость: картоном, сукном, фанерой. В этом укрощении английских детей
особенно преуспели фирмы Уоллис, Хэррис и уже помянутый Дартон.
Самый недетский отдел в Музее Детства —*это отдел кукольных до­
мов. Согласно историческим разысканиям, первый кукольный дом был со­
оружен для баварского герцога Альбрехта *, когда он был уже в зрелом
возрасте. Дом этот не сохранился. Тридцать с лишним кукольных домов,
представленных в Музее, интересны прежде всего интерьером. Его можно
рассматривать долго и подробно, без опаски, что тебя застукают на чем-то
предосудительном. Согласитесь, замочная скважина — не самый удобный
оптический прибор. Я долго стоял у дома в разрезе конца минувшего века.
Он принадлежал девочке по имени Эми Майлс (мне не удалось,найти ее в
Англии). В трехэтажном доме около дюжины помещений: комната для гос­
под, детская, людская для мужской и женской прислуги, прачечная для
бученья, полосканья, катанья и глаженья, буфетная, чулан, бильярдная
(строго говоря, снукерная). Почти все помещения населены и меблирова­
ны. Подобный интерьер принято называть мещанским. Другими словами,
жить в таком доме хочется, и особенно в детстве. Представляю, как Эми пу­
тешествовала здесь, пряталась, устраивала засады на прислугу, втайне раз­
бивала кием пирамиду, отхлебывала отцовского хересу. О, счастливица, о,
баловница!

Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына;
а кто любит, тот с детства наказывает его.
Книга Притчей Соломоновых

У Лондона лицо человека, который по утрам не любит умываться. По­
началу оцо кажется небритым. Но, присмотревшись, видишь пленку из
цыли и пота, приправленную ложкой бензина. Местный поэт как-то назвал
* Не путать с Альбрехтом Бранденбургским, последним гроссмейстером
Тевтонского ордена, и Альбрехтом Медведем, душителем полабских славян.

английское небо «макрельным». Эта рыба тоже розовым мылом не пах­
нет. Руна так и чешется, но Лондон — взрослый, и на затрещину может
ответить зуботычиной.
В Музее Детства нет отдела, без которого английским детством не про­
никнешься. Можно назвать его отделом порки, розог, телесных наказаний,
свежесрезанного прута. В музейных материалах по «социальной истории,
детства» глухо проговаривается, что до расцвета медицины в XX веке ро­
дители относились к детям прохладно, без обожания, поскольку уровень
детской смертности был чрезвычайно высок. Разве стоит любить того, кто
едва ли выживет? Отчасти тогдашних родителей оправдывает тот факт, что
их век тоже был недолог. О детях думать не успевали. Потому до пяти лет
и мальчиков и девочек обряжали под одну гребенку: в платьишки. Исто­
рию английской педагогической мысли не понять без краткого экскурса -в
общечеловеческую историю телесных наказаний.
В III в. до нашей эры в Сиракузах состоялись необычные игры. Две
очаровательные сестры выставили на суд сограждан обнаженные ягодицы,
дабы решить спор, чей же зад прекрасней. По этому поводу был воздвиг­
нут храм Афродиты Каллипиги (греч. прекраснозадая). По мнению некото­
рых древних и современных анатомов, человек отличается от животного на­
личием зада. Ни у кого из представителей фауны нет подобной сферы,
столь гармонично сочетающей в себе мясо, сало и мышцы. В этом смысле
можно согласиться с адептами «deorsum disciplina» (наука низа), кото­
рые в отличие от партизан «sursum disciplina» (наука верха) считают, что
полосовать должно нижнюю половину тела, в частности, зад. Да, человек
уязвим более всего в том, что являет собой его суть. Священнослужитель
Корнелиус Адриансен, именем которого назван один из методов полосова­
ния, ставил вопрос иначе: следует ли раздеть наказуемого догола или хле­
стать по одежде? «Конечно же, догола»,— отвечал Корнелиус. До сих пор
идет дискуссия, какие орудия наиболее соответствуют воспитательной це­
ли телесного наказания. Отец Доминик применял исключительно березо­
вую розгу (ср. с русской «березовой кашей»). С розгой тягались клещи,
крапива, чертополох. Св. Бриджит хлестала себя связкой монастырских
ключей. Есть и национальные школы порки: в Китае любят бамбук, в Тур­
ции палки, в Персии плеть, в России кнут. В Бразилии практикуют басто­
наду. В промышленно развитой Америке в эпоху рабства был изобретен
автомат, способный сечь сразу нескольких негров.
Но целью порки не всегда было назидание. Вот что пишет Плутарх в
сочинении «Древние обычаи спартанцев»: «Мальчиков в Спарте пороли
бичом на алтаре Артемиды Орфии в течение целого дня, и они нередко по­
гибали под ударами. Мальчики гордо и весело соревновались, кто из них
дольше и достойнее перенесет побои; победившего славили, и он становил­
ся знаменитым. Это соревнование называлось «диамастигосис», и -проис­
ходило оно каждый год». Во время моровых поветрий в Средние века хлы­
стами и розгами выбивали из тела чуму или язву. Вплоть до новых времен
врачи предписывали розги, чтобы стимулировать циркуляцию крови. В Ис­
пании влюбленные гидальго страстно хлестали себя под окнами возлюблен­
ных. Представляю, что за серенады они при этом пели! Некоторые источ­
ники утверждают, что тогда же появилась модная профессия: репетиторбиченосец. Эти репетиторы открывали студии и за полдюжины уроков на­
учали студийцев элегантному самобичеванию. В знак особого расположе­
ния к самобичующимся сеньоры, приподняв вуальки, на мгновение казали
личики.
Проблема меры в порке столь же стара, сколь и сам институт порки.
Вот что писал Гораций в своих «Сатирах»:
Нужно, чтоб мера была, чтоб была по поступку и кара,
Чтоб не свирепствовал бич, где и легкой хватило бы розги.
Впрочем, чтоб тросточкой ты наказал заслужившего больше,
Этого я не боюсь!..
Но насколько все-таки «больше»? Английский исследователь У. Купер
свой труд «История порки» открывает следующим утверждением: «Согла­
сно официальной документации некий школьный директор старой форма­
ции за полувековую карьеру всыпал ученикам около полумиллиона палок

и сто двадцать четыре тысячи розог». Интересно, успевал ли этот дирек­
тор еще и преподавать? Но любопытна не только количественная сторона
дела. Откуда есть пошел педагог? В Древней Греции «педагогом» называ­
ли домашнего раба при господском чаде. В Риме учитель влачил полунищенское существование и -был в самом низу социальной лестницы. Грамма­
тик (словесник) стоял ступенькой выше, поскольку жалованье у него было
раза в четыре выше, чем у учителя. Но и он не пользовался уважением в
обществе. Можно представить себе, сколько многовековой обиды и злобы
скопилось в представителях этой профессии. Нет людей жесточе обижен­
ных. В подтверждение приведу еще один пример. Мужчин-палочников по
контрасту с коллегами-палочницами можно смело назвать гуманистами.
Знатных римлянок причесывали и умащали обнаженные по пояс рабыни.
Почему обнаженные? Стоило рабыне недоспиралить локон, сбить тупей ме­
таллическим кольцом, спутать подготовительный массаж с восстановитель­
ным, как госпожа хваталась за плеть. Император Адриан даже был вынуж­
ден временно лишить одну из самых рьяных аристократок права пользо­
ваться плетью. Полтора века тому некая миссис Браунригг засекла до
смерти нескольких служанок, за что была казнена. До недавнего времени
будуары знатных дам были оснащены не хуже пыточных. А уже в наше
время в Лондоне старших жен арабских шейхов не раз ловили с полич­
ным: отсеченным мизинцем или вырванным глазом пакистанской служан­
ки. В иконологии жестокость аллегорически изображают в облике страхо­
витой ведьмы, схватившей за горло малютку в колыбели. Но какая же это
аллегория? Да это портрет учительницы!
В Страсбурге в Европейском суде по правам человека идет сейчас про­
цесс по делу Джереми Костелло-Робертса. Семь лет назад, в 1985 году,
семилетний Джереми за непослушание трижды был наказан (кроссовкой по
заднему месту) директором частной школы. На скамье подсудимых — бри­
танское правительство, до сих пор не запретившее телесные наказания в ча­
стных школах. Если бы я был адвокатом Джереми, то начал бы из­
далека.
В средние века английские педагоги называли розги и палки школьны­
ми мечами, врученными Богом учителям, дабы последние карали зло. Роз­
ги и палки были школьными скипетрами, пред которыми толпа школьни­
ков должна была преклонять голову. Известен случай, когда один из
школьников не преклонил головы и пустился в бега. Он спрятался в склепе
Св. Адриана в Кентербери, городе святых и паломников. Там и нашел его
наставник и на месте подвергнул наказанию. Когда наставник замахнулся
в третий раз, Св. Адриан парализовал его руку и велел извиниться перед
учеником. Учитель повиновался, и лишь тогда Св. Адриан сказал руке
«отомри». И это не единичный случай. В Вестминстерской школе даже из­
давался тематический журнал «Флагеллант». В Винчестере березовой роз­
ге предпочитали яблоневую ветвь. В историю другой знаменитой школы,
Шрусбери, навсегда вписано имя доктора Батлера. Он был левшой и ка­
ким левшой! В Итоне с родителей учеников взимали по полгинеи на розги
вне зависимости, подвергался ли их отпрыск наказанию или нет. Избегать
розог в Итоне считалось дурным тоном. В анналах этой школы остался
доктор Кит. Он одевался под Наполеона. Брови его были столь кустисты
и колючи, что он пользовался ими вместо рук, когда нужно было указать
на доску или дверь. В школах графств Нортумберленд и Ланкашир к роз­
гам почти не прибегали, поскольку березы в этих графствах были выруб­
лены. В шотландских школах отдавали предпочтение ремню и — в при­
брежных районах — угревой коже. И в шотландских и в английских ча­
сто применяли так называемый «лошадиный способ»: наказуемого распла­
стывали на спине соученика. Сторонние наблюдатели, французские этно­
графы, констатировали: «Традиция прибегать к розгам в Англии сохрани­
лась, поелику традиции в этой стране чтут». Выдающийся деятель англий­
ского Просвещения Сэмюэль Джонсон утверждал (цитирую по его биогра­
фу Д. Босуэллу): «Воспитание не может быть жестоким; безрассудных де­
тей усмиряет только страх. Внушать страх — одна из первейших обязанно­
стей воспитателя... Джон Локк в «Трактате об образовании» с одобрением
отзывается о матери, которая дала своему младенцу восемь шлепков. Если
бы она остановилась на седьмом, то младенец вырос бы пропащим челове­
ком... Закон мудро устанавливает, что воспитатель, ударивший ученика в

глаз, является преступником. Но наказания, не чреватые пожизненным
увечьем, оправданны и разумны».
Я не знаю, уместно ли здесь говорить о детском труде. Все же кое-ка­
кие факты напомню. С 1842 г. детям до десяти лет не разрешалось рабо­
тать в шахтах. Промышленный бум в 50 — 60-е годы XIX века востребо­
вал сотни тысяч ручонок. Присмотритесь внимательней к романтическим
образам юнг в приключенческих романах писателей-викторианцев. Как я
мечтал о такой судьбе! Шпангоуты. Брамреи. Стеньга. А рук, стертых в
кровь, и боцманского пениса не хочешь? Исследователь Д. Бест пишет, что
родители были опасней для детей, чем капиталисты-кровососы. Если ро­
дители не могли пристроить детей на мыловаренный завод или в рудники,
то тогда девочек ставили пугалами в огороде, а мальчиков отправляли па­
сти коров.
Уважаемый суд, пора выслушать Джереми.
Дирекция Вестминстерской школы любезно позволила мне поработать
в архивах школьной библиотеки. И вот я сижу за столом, листаю, читаю,
делаю выписки. Интернатский журнал «Флагеллант» издавался два с по­
ловиной месяца. Всего вышло девять номеров, в общей сложности полторы
сотни страниц. Юноши спешили. Я буквально слышу, как неутомимо скри­
пят их перья весной 1792 года. В конце мая журнал был запрещен. В ту
пору буйно цвел готический роман, входил в моду романтизм, но вестмин­
стерские старшеклассники модой пренебрегали. Их не зря учили риторике,
так что писали они в духе трактатов Цицерона: доказывали свое, опровер­
гали оппонента, точно выбирали слова, соразмерно строили фразы. В их
сочинениях не различаешь тупого удара палки, нету в них пятен крови, ру­
чейков слез. Но все же... «У меня нет сомнений, что рука учителя не потя­
нется к розге, если он уразумеет, что она изобретена дьяволом!!! Я взы­
ваю к вам, профессора порки! Кто был божеством античного язычества?
Дьявол! Католический Рим — это рассадник предрассудков и суеверия.
Разве протестант будет отрицать, что дикости монахов, и среди этих дико­
стей бичевание, от дьявола? Мы сбросили ярмо Рима, но розга еще власт­
вует над нами!»
Другой автор «Флагелланта» обращается к родителям: «Достопочтен­
ные отцы! Дозвольте мне из отдаленного края оповестить вас об отноше­
нии к «Флагелланту». Несовершенство моего стиля,,чаятельно, загладится
существом моего послания. Знайте же, праведные братья, что я пребываю
под покровительством учителя господина Тэкама, чья рука тяжелей голо­
вы и почти столь же сурова, сколь его сердце. Когда мы получили первый
нумер «Флагелланта», педагог осведомился, что за ахинею мы читаем.
Мы ответствовали. Он схватил журнал и, сунув его в карман, воскликнул:
«Ну и времена! Мальчишкам дозволено размышлять о себе!» Я часто слы­
хивал о праве помазанника божьего, монарха, и, признаюсь, испытывал
сомнения. Но о том, что учитель — это тоже помазанник божий, я что-то
не слыхивал!»
Спустя полвека другой вестминстерский отпрыск вспоминает: «Нака­
зывали за неуважение к старшеклассникам, за то, что не сдержал слова
или свалил на кого-то вцну за содеянное, за карточное шулерство. Били
рукояткой розги по ногам. Били и по рукам. О, эти зимние утра! Я вытяги­
ваю обветренные руки в цыпках, сейчас по ним полоснут линейкой. Как-то
я приехал на каникулы домой, и мой отец отвел меня в ванную, долго мыл
мне руки горячей водой и мылом, щеткой вычистил траур из-под ногтей,
смазал жиром и дал пару лайковых перчаток. Я не снимал их двое суток,
и все раны затянулись, кожа стала мягкой, бледной... Во время порки бы­
ло принято улыбаться. Никогда не слышал ни стона, ни всхлипа. Курить
считалось наглостью. Чтоб покурить „днем, я спускался к Темзе и забивал­
ся на дно баржи, а ночью вскарабкивался на крышу. Стоял себе, прижав­
шись к трубе, и пускал кольца дыма. Труба грела спину, а перед моими
глазами простирался Лондон. Отсюда было потрясающе наблюдать за по­
жарами. Никогда не забуду грандиозного пожара на Бродвудской фабри­
ке клавишных инструментов, как там горели штабеля красного дерева...
В Вестминстере почти не издевались попусту. Но все же случалось. Порой
заставляли растопырить пальцы и положить ладонь тыльной стороной

вверх на парту. После мучитель пером или перочинным ножиком часто-ча­
сто скакал между пальцами. Некоторые делали это мастерски, туда — на­
зад, туда — назад. Но кончалось всегда одним: кровью».
Школьная «Книга наказаний» — толстенный рукописный гроссбух.
Вели его старосты-старшеклассники. По традиции они не только выноси­
ли приговор и карали, но заносили в гроссбух имя наказуемого, дату, ме­
ру и обоснование экзекуции.4Почерки у старост разные, но стиль общий,
обкатанный. Я почему-то увлекся хроникой 1941-го, 42-го, 43-го годов.
Это уже история, но без музейного душка. Чем эти годы памятны вестмин­
стерским старостам?
«М. наказан за сквернословие. Староста Стэмбургер сделал замечание
классу, чтоб не орали. Когда Стэмбургер кончил, М. встал и сказал: «Пой­
ду-ка посру». Ему сказали, чтоб он придержал язык. Но вскоре все это
повторилось. Я сказал М., что он заработал три удара. Он опротестовал
решение. Мы обговорили это с директором и решили, что наказать надо
не просто за сквернословие, а за все вкупе. Правда, сошлись на двух уда­
рах...
Дверь в общежитии младшеклассников сломана. Провел расследова­
ние. Выяснил, что Дикинсон мешал закрыть дверь ногой. Джонсон попро­
бовал захлопнуть дверь с другой стороны. В итоге дверь треснула. Тогда
Дикинсон хряснул дверью так, что она окончательно раскололась, причем
тут же пытался свалить вину на Джонсона (есть свидетели). Четыре удара
Дикинсону и три Джонсону. Оба опротестовали решение, но безуспешно. К
сожалению, удары Джонсону получились сильней...
Наказан (два удара) за то, что в ванной смешал два химиката, в ре­
зультате чего завонял все помещение. Он знал, что делает, хотя и не отда­
вал себе отчета в масштабах последствий. Принял наказание, как обычно,
не моргнув...
Должен признаться, что не хотел бить этого ученика, отчасти потому,
что он мой друг. Но он слишком уж нахамил'Стэмбургеру...
Подвергнут наказанию за то, что курил в общежитии после отбоя. Он
этого и не скрывал, даже сказал: «Я всегда в это время выкуриваю одну
сигарету». Но разве это оправдание? Пришлось дать ему урок (три удара),
чтоб и остальным было неповадно. Надо за ним присматривать. Если снова
поймаю с сигаретой, накажу по максимуму (шесть ударов)...
За то, что снежком разбил окно. Всех предупреждали, чтоб не играли
в снежки перед домом и за домом. Но кто-то бросил в него, он ответил и
угодил в окно...
Трижды кряду забывал тетради. Всякий раз предупреждали. Приш­
лось намазать. Били в каморке для белья, потому что был вечер. Кончили
в девять пятнадцать...»
Седьмой час. Я один в библиотеке. Открывается дверь, и входит пят­
надцатилетний лондонский школьник. Он в мрачноватом вестминстерском
пиджаке, в линяло-сиреневой сорочке, несъедобно-розовом галстуке. На
ладонях свежие волдыри: только что с гребли.
— Папа,— говорит он по-русски почти без акцента,— пойдем домой.
Мы выходим в школьный двор. Глотаем застойный воздух девятисот­
летней выдержки. Пытливо и нежно я вглядываюсь в его профиль.
— Папа! — говорит он почти без акцента. — Пожалуйста. На нас
смотрят.
Музей Детства закрывается.

А. И. Д Е Н И К И Н

О

ч

е

р

русской

Глава

V.

к

и

смуты

ПОЯВЛЕНИЕ СОЮЗНИКОВ НА ЮГЕ РОССИИ И ИХ
ПЕРВЫЕ Ш АГИ . ПЛАНЫ ИНТЕРВЕНЦИИ

— Salut à nos Alliés!
— Welcome dear friends! *
Эти возгласы, выражавшие искреннюю, непритворную радость, горячее дру­
жественное чувство и безграничные надежды на скорую перемену злосчастной
судьбы, были неизменными спутниками союзных вымпелов, появлявшихся в Чер­
ном море. Никогда еще моральная связь между русской интеллигенцией, южным
казачеством и всеми теми широкими слоями, которые связали себя с националь­
ным противобольшевистским движением, и нашими союзниками не была такой
крепкой. Никогда еще державам Согласия не представлялась лучшая возможность
закрепить надолго и прочно эти узы со страной нищей, но таящей под спудом
неисчерпаемые сокровища, с народом ныне безумным, но в нормальном состоя­
нии своем наиболее честно относящимся к выполнению международных обяза­
тельств, великодушным и помнящим добро.
Это радостное настроение по мере удаления от портов Черного моря к севе­
ру омрачалось только беспокойными мыслями: «Успеют ли придти?..» и «Как
пережить переходное время, когда могут захлестнуть большевизм и анархия?..»
По всему югу России шла спешная перемена «ориентаций», изменение про­
грамм и широкая дифференциация партий, групп, организаций, которых прежде
разделяло германофильство. Перестраховывались спешно и правительства. Новые
«Варяги» стали тем фундаментом, на котором строились политические комбина­
ции и утопии, не раз совершенно противоречивые. Так польский Регентский совет
взывал к союзникам о помощи против «украинских банд» — восставшего народа
Галицкой Руси, а правительства Галицкой и гетманской Украины просили союз­
ников оградить Галицию от поглощения Польшей. В Киеве гетманское правитель­
ство давало союзникам заверения в своей лояльности и дружбе, указывая, что
«войска центральных держав были призваны (не им, а) прежним правительст­
вом» **; а прежняя и будущая директория, рожденная Брест-Литовском, еще
не выйдя из подполья, оперировала теми же аргументами в пользу своего перво­
родства и против «немецкого ставленника» — гетмана.
Продолжение. Начало т. IV см. «Октябрь» № 1 с. г.

* — Привет нашим союзникам!
— Добро пожаловать, дорогие друзья! (Ред.)
** Вербальная, нота от 2 ноября 1918 г.

Украинская печать того времени обоих лагерей представляет разительные
переливы всех тонов политического спектра по кривой линии от Берлина к Па­
рижу. Донской атаман Краснов, еще недавно писавший о «дружбе, спаянной
кровью на общих полях сражений воинственными народами германцев и каза­
ков» *, устраивал теперь «достойную встречу представителям тех государств,
с которыми вместе в продолжение 3 1/2 лет мы сражались за свободу и счастье
Российского государства», «на которых мы и теперь смотрим как на своих союз­
ников»... «Без помощи союзников освободить Россию невозможно»,— писал он
генералу Франше д’Эспре **... И при первых же известиях о проходе союзным
флотом Дарданелл обратился уже с воззванием к «красному Вердену» — Цари­
цыну, требуя сдачи города до 15 ноября и угрожая в противном случае, что по
приходе союзников город будет сметен артиллерийским огнем...
Чтобы облегчить и ускорить выход союзного флота в Черное море, которое
находилось еще в руках немцев, адмирал Ненюков в середине октября послал из
Ясс старшему союзному адмиралу все документы, касавшиеся минных загражде­
ний портов Черного моря, числа и тоннажа военных и коммерческих судов, а так­
же «планы, описания, статистические данные портов и рейсов всего Черного
моря, обработанные нашим бывшим морским генеральным штабом» ***. Помощь
союзному флоту весьма существенная, не знаю только — не были ли при этом
в пылу увлечения альянсом перейдены пределы осторожности, необходимой даже
в отношении друзей...
На фоне разгоравшейся вокруг появления союзников большой и малой поли­
тики не обошлось без элемента комического: 29 октября наша радиостанция
перехватила телеграмму, адресованную испанскому послу в Софии: «Совет мини­
стров Крымского правительства решил просить Вас сообщить представителям
Соединенных Штатов, Франции и Британии, что (оно) обязуется соблюдать ней­
тралитет при входе в Черное море флота держав Согласия до заключения пере­
мирия между державами Согласия и Германией»...
Флагман союзного флота мог, следовательно, дерзать!
10 ноября в новороссийскую бухту вошла эскадра в составе двух минонос­
цев и двух крейсеров — французского «Эрнест Ренан» и английского «Ливер­
пуль». Почти одновременно на болгарском пароходе под французским флагом
пришел командированный мной на Балканы ген. Эрдели, привезя чрезвычайно
ценный для нас груз русских патронов и ружей, и вместе с ним прибыли пред­
ставители Салоникской французской армии.
Новороссийск, затем Екатеринодар встречали союзников необыкновенно ра­
душно, со всем пылом открытой русской души, со всей страстностью истомленно­
го ожиданием, сомнениями и надеждами сердца. Толпы народа запрудили ули­
цы Екатеринодара, их шумное ликование не могло не увлечь своей непосредст­
венностью и искренностью западных гостей. 20 ноября приехала английская
военная миссия во главе с ген. Пулем, бывшим главнокомандующим союзными
войсками на Северном (Архангельском) фронте, и торжества повторились вновь.
Большинство союзных военных представителей всецело разделяло ту психо­
логию, во власти которой находились мы все — Добровольческая Армия, белый
Юг. В их сознании, как и в нашем, взаимные обязательства оставались непрере­
каемыми, война еще не кончена, и активная помощь армий несомненна. Оторван­
ные годами войны от политических будней своих стран, они жили еще эмоциями
бранной славы и победы, располагавшими к великодушию. Оттого в словах их
было более чувства, чем расчета, в обещаниях —- более личного убеждения, чем
фактической осведомленности...
Застольные речи дышали широким оптимизмом.
Я говорил: «...B этот час возрождения русской государственности вновь
с о м к н у л с я ф р о н т и к нам протянулись дружеские руки... Я желаю от
души счастья Франции и Англии. Но, если когда-нибудь над Сеной и Темзой сгу­
* Из письма императору Вильгельму 5 июля 191В г
и письмо ген. Франше д Эспре 6 ноября 1918 г.
от 23 окт. 1918 г.

Приказ войску № 1582
***** Из
доклада ген. Эрдели

стятся туча, знайте, что Россия — не эта лоскутная, беспомощная — а новая
сильная, Единая Россия никогда не забудет бескорыстной дружественной помощи
и свято исполнит тогда свой долг»... Генерал Драгомиров вспоминал фразу ген.
Пуля, ведавшего в 17 году снабжением русской армии, сказанную в октябре, на­
кануне большевистского переворота, в ответ на его «мрачные предвидения над­
вигающегося развала страны»: «Через Десять лет вы будете самой могущест­
венной страной в мире...»
Ген. Пуль в медленном, внешне бесстрастном, но согретом внутренней теп­
лотой слове говорил нам:
«...У нас с вами одни и те же стремления, одна и та же цель — воссоздание
Единой России... Как представитель Великобритании, я передаю вам от своей
страны: мы ни одной минуты не забывали, что Россия — наш старый и верный
союзник; мы радовались вашим успехам в начале войны, мы горевали, когда вы
были преданы и русская армия оставила фронты, вынужденно закончив войну;
мы не забыли и никогда не забудем, как вы героическими усилиями спасли нас в
14 году, когда положение было критическим. Мы никогда не забудем, что вы,
будучи поставлены в крайне тяжелое положение, не соединились, однако, с нем­
цами, рискуя всем, ,и остались до конца верными своим союзникам.
Я послан своей страной, чтобы узнать, как и чем вам можно помочь; с боль­
шим удовольствием, с большою охотой мы вам эту помощь дадим» *...
Дипломатический представитель Франции, лейтенант Эрлиш, будущий депу­
тат французского парламента, прекрасный и с большим темпераментом оратор,
владеющий свободно русским языком, пожинал восторги собрания, затрагивая
больные и трепещущие струны — словами тогда еще не захватанными, не опош­
ленными.
— Вы можете рассчитывать безусловно на помощь великой Англии и сво­
бодной Франции. Мы с зами. Мы за вас... Я твердо верю, что скоро на высоких
башнях святого Кремля красный флаг, забрызганный невинной кровью много­
численных жертв насильников, будет заменен славным трехцветным знаменем
Великой, Единой, Неделимой России **...
Отзвуки этих событий и этих речей разносились по Югу, по боевым линиям
Добровольческой и Донской армий, проникали сквозь большевистские позиции на
Терек, повсюду подымая дух и волю к продолжению борьбы.
Я должен отдать справедливость этим первым представителям союзников:
в генерале Пуле, лейтенанте Эрлише, Гокье *** и других мы имели действитель­
ных и деятельных друзей России. Но их влияние и вес были недостаточны, чтобы
изменить русскую политику держав Согласия.
Являлась необходимость выяснить вопрос: на какую же помощь союзников
могут рассчитывать армии Юга?
Взаимоотношения союзного командования были неопределенны и осложня­
лись взаимным соперничеством держав. В Константинополе имел пребывание
«главнокомандующий союзной Салоникской армией», французский генерал Фран­
те д’Эспре; там же главная квартира «главнокомандующего британской армией
на Балканах» — ген. Мильна; им были подчинены первоначально союзные пред­
ставители в Екатеринодаре. Командированный в Константинополь ген. Зрдели
привез оттуда весьма учтивое письмо ген. Франше д’Эспре и неопределенные
обещания. В то же время в Бухаресте находился штаб ген. Вертело, именовавше­
гося «главнокомандующим союзными силами в Румынии, Трансильвании и на
Юге России». Вошедший с ним в сношения по моему поручению представитель
Добровольческой Армии в Яссах ген. Щербачев прислал мне в начале ноября
подробную ориентировку ****, бросающую свет на первоначальные предположения
союзного командования в русском вопросе.
* Речь 28 ноября на банкете в Кубанском собрании.
** Idem.
*** Осенью 1918 г. приехал из Киевской французской миссии в качестве «диплома­
тического представителя при Добр. Армии» и в середине ноября был отозван в Яссы и
заменен Эрлишем
**** От 3 ноября 1918 г.

«Решено нижеследующее:
1. Для оккупации Юга России будет двинуто настолько быстро, насколько
это возможно, 12 дивизий, из коих одна будет в Одессе на этих же днях.
2. Дивизии будут французские и греческие.
3. Я буду состоять, по предложению Союзников и генерала Вертело *, при
последнем и буду участвовать в решении этих вопросов.
4. База Союзников — Одесса; Севастополь будет занят также быстро.
5. Союзными войсками Юга России первое время будет командовать гене­
рал д’Ансельм с главной квартирой в Одессе, где буду находиться и я с состоя­
щими при мне Вам известными лицами.
6. Генерал Вертело до времени со своей Yлaвнoй квартирой остается в Бу­
харесте.
7. По прибытии союзных войск, кроме Одессы и Севастополя, которые будут
несомненно заняты ко времени получения Вами этого письма, Союзники займут
быстро Киев и Харьков с Криворожским и Донецким бассейнами, Дон и Кубань,
чтобы дать возможность Добровольческой и Донской армиям прочнее сорганизо­
ваться и быть свободными для более широких активных операций.
8. Под прикрытием союзной оккупации необходимо немедленное формирование русских армий на Юге России во имя возрождения Великой, Единой России.
С этой целью теперь же должен быть решен и разработан вопрос о способах и
районах формирования этих армий по мере продвижения Союзников. Только при
таком условии будет обеспечено скорейшее наступление всех русских южных
армий под единым командованием на Москву.
9. В Одессу, как главную базу Союзников, прибудет огромное количество
всякого рода военных средств, оружия, боевых огнестрельных запасов, танков,
одежды, железнодорожных и дорожных средств, аэронавтики, продовольствия
и проч.
10. Богатые запасы бывшего Румынского фронта, Бессарабии и Малорос­
сии, равно как и таковые Дона, можно отныне считать в полном нашем распоря­
жении. Для сего осталось сделать лишь небольшие дипломатические усилия, ус­
пех коих обеспечен, так как он опирается на все могущество Союзников.
11. Относительно финансовой поддержки нам у Союзников вырабатывается
особый, специальный план».
Это письмо своей определенностью выводило нас, наконец, из области пред­
положений. Широкая и конкретная постановка вопроса открывала перед нами
новые необычайно благоприятные перспективы, ставила новые задачи в борьбе
с большевиками. На основании письма и затем предложения французского пред­
ставителя штаб мой составил и послал генералам Вертело и Франше д’Эспре
записку о политическом и стратегическом положении Юга России и план совме­
стной с союзниками кампании. Сущность его вкратце сводилась к следующему:
О б щ е й з а д а ч е й р у с с к и х а р м и й с т а в и л о с ь : «разбить совет­
ские войска, овладеть центром — Москвой с одновременным ударом на Петроград
и вдоль правого берега Волги»...

<«.>
Мне необходимо было остановиться на утомительном, быть может, потоке
речей, обращений, воззваний союзных представителей, ибо они создали в ту по­
ру настроение на Юге России. Легко было верить в то, во что так сильно хоте­
лось верить. «Слово», всем слышное, часто искреннее, будило подъем, надежды,
иллюзии; но «дело», не всем видное, приводило в смущение, в печаль. С первых
же дней русская политика держав Согласия приняла характер двойственный, не­
определенный и побуждала Меня к особливой осторожности. Во всяком случае,
н и к о г д а з а в р е м я м о е г о п р а в л е н и я и к о м а н д о в а н и я на
Юг е Р о с с и и я не д а в а л д е р ж а в а м С о г л а с и я ни п и с ь ­
ме н н о , ни устно- н и к а к и х п о л и т и ч е с к и х , т е р р и т о р и а л ь ­
* Бартело — генерал, глава Французской военной миссии в России, затем главно­
командующий союзными войсками на юге России (Ред.).

н ы х и э к о н о м и ч е с к и х о б я з а т е л ь с т в з а с ч е т Р о с с и и . Во
всех сношениях с их представителями я проводил тот взгляд, что п о м о щ ь
н а м я в л я е т с я их м о р а л ь н о й о б я з а н н о с т ь ю и в ы т е к а е т
из их же с о б с т в е н н ы х и н т е р е с о в .
Это обстоятельство должно быть учтено в тот день, когда новая Россия бу­
дет сводить старые счеты со своими кредиторами.
Глава

VI.

КУБАН Ь: ПРАВИТЕЛЬСТВО БЫ ЧА
И ЧРЕЗВЫ ЧАЙНАЯ Р А Д А

«Международное» положение Добровольческой Армии осложнялось во внут­
ренней жизни непрекращавшимися тягостными трениями между ее командова­
нием и кубанским правительством. Необходимо было во что бы то ни стало уста­
новить строго определенные взаимоотношения и государственную связь с Ку­
банью.
Каждый раз, когда я пишу о Кубани, во мне возникает чувство глубокой
грусти. О горестных судьбах этой колыбели ранней славы Добровольчества,
обильно орошенной его кровью... О кубанском казачество — храбром, приветли­
вом и чуждом совершенно политиканства своих верхов — казачестве, принесшем
такие большие жертвы жизнью, кровью и достоянием в общей нашей борьбе...
И о нашей розни — добровольческих и кубанских правителей, не сумевших за
IV2 года совместной жизни установить терпимые взаимоотношения,— вопрос, ко­
торый сыграл роковую роль в исходе южнорусского движения.
21 сентября 1918 г. был окончательно подготовлен проект конституции, ус­
танавливающей на территории Добровольческой армии единоличную диктатуру,
с предоставлением особых прав Кубани: «Кубанская область,— гласил раздел
VI «Положения»*,— пользуется правами автономии, во внутренних своих делах
управляется особыми установлениями на основании особого законодательства».
Еще в период разработки «Положения» составители его в частном порядке
обсуждали основные статьи совместно с некоторыми видными представителями
кубанской общественности и власти **, чтобы выяснить их отношение. Впечатле­
ние от этих собраний получилось неблагоприятное: кубанцы не удовлетворялись
проектируемыми пределами автономии и отстаивали свободу внешних сношений
Кубани, самостоятельность ее в области товарообмена и с а м о с т о я т е л ь н у ю
к у б а н с к у ю а р ми ю; они совершенно непримиримо отнеслись к идее едино­
личной диктатуры, противопоставляя ей коллегиальную. При всем этом в каче­
стве неопровержимого аргумента своих требований кубанцы ссылались обык­
новенно на... декларацию Вильсона *** о самоопределении народов.
В октябре признано было необходимым ранее созыва Чрезвычайной рады
вступить в официальные переговоры об организации власти с кубанским прави­
тельством. К переговорам в качестве «третьих лиц» были привлечены донские
к.д-ты — председатель Донского круга Харламов, Зеелер и Воронков. 16 октября
под председательством ген. Драгомирова состоялось предварительное заседание
членов «Особого Совещания» **** с донскими деятелями для установления общно­
сти взглядов и, как предпослал ген. Драгомиров, для «выяснения вопроса о воз­
можности принятия нашего проекта в основу переговоров с кубанским правитель­
ством». «Быть может,— говорил он,— мы ошибаемся, и власть должна быть скон­
струирована на каких-то иных началах» *****... Совещание имело интимный и отк­
ровенный характер, сосредоточившись главным образом вокруг центрального во­
проса — о диктатуре. Большинство членов совещания высказывалось за е д и н о ­
* «Временное положение об управлении областями, занимаемыми Добровольче­
ской Армией». Полный текст его в т. III, гл. XXXVII.
** Каплин, Скобцов. Сушков, Д. Филимонов, Калабухов и др.
*** Вильсон Томас Вудро (1856—1924). В Ш13—21 гг. президент США от демокра­
тической партии. В январе 1919 г. выдвинул программу (декларацию) мира, так назы­
ваемые Четырнадцать пунктов (Ред.).
**** Генералы: Лукомский, Романовский и Макаренко, г. г. Лебедев, Степанов, Гейман, Нератов. Шульгин.
***** Протокол совещания 16 окт. 191В г.

л и ч н у ю д и к т а т у р у , причем все сошлись в необходимости организации
власти путем с о г л а ш е н и я . Зеелер так формулировал это положение:
— Диктатура возникает не путем соглашения, а просто путем объявления.
В нормальное время этот образ правления недопустим, но сейчас в условиях не­
бывалой гражданской войны иначе конструировать власть не следует... Если име­
ются власть и сила, то нечего спрашивать, а нужно делать то, что является
необходимым. Ну, а если (есть) колебания и нет уверенности в том, что все прой­
дет гладко, тогда давайте разговаривать...
Только два члена совещания склонялись к коллегиальной диктатуре, но и то
не по принципиальным, а по тактическим соображениям — Степанов и Харла­
мов. Первый, признавая эту форму власти «наиболее уродливой», останавливал­
ся на ней все же потому, что «насилие нежелательно, к соглашению мы не при­
дем, а коллегиальная диктатура сама выльется... в форму единоличной... если
реальная сила будет находиться в руках главнокомандующего». Второй — доба­
вил, что соглашения надо искать не с главами правительств, а с представитель­
ными учреждениями и что соглашение с донским атаманом недопустимо.
26 окт. состоялось второе совещание уже совместно с кубанскими представи­
телями *, под председательством ген. Лукомского. Лица более одиозные для ку­
банских деятелей — ген. Драгомиров и Шульгин — участия в нем не приняли.
Председатель во вступительной речи указал, что взаимные трения не только
в области гражданского управления, но и в чисто военных вопросах достигли та­
кого напряжения, что «жить стало невозможно». Что и другой фактор — вероят­
ность скорого окончания войны и появления союзников в Черном море — пове­
лительно требует создания такого представительства, которое бы могло говорить
авторитетно от имени Юга России... по крайней мере того, который «не запят­
нал себя связью с неприятелем». После этого был оглашен проект «Положения»
и начался диспут, в котором все участники совещания объединились против ку­
банской группы **, вернее, против ее руководителя — Быча.
Я остановлюсь на основных только мотивах взаимного расхождения.
Одна сторона рассматривала Добровольческую Армию как фактор общего­
сударственного значения, взявший на себя задачу государственного строительст­
ва, к чему, по признанию Харламова, «местные власти стремились очень мало»...
Другая видела в Д. А. лишь «представительницу Ставропольской и Черномор­
ской губерний», которая «не должна являться фактором политическим, управля­
ющим страной».
Ген. Лукомский, не считая возможным в силу соображений внешней полити­
ки теперь же вступать в соглашение с новообразованиями, союзными Германии,
находил, однако, естественным, что в общую схему управления войдут неизбежно
и эти, и другие районы России «по мере того, как они будут освобождаться от
большевизма и отказываться от немецкой ориентации». Во всяком случае, он
считал необходимым, не дожидаясь создания «широкого фронта», теперь же,
безотлагательно, урегулировать отношения Кубани с Армией. Быч протестовал:
«Кубань и Ставропольская губерния, которую представляет Добровольческая Ар­
мия, слишком ничтожны, удельный вес их слишком мал; в настоящий момент
речь должна идти о широком фронте от Закавказья до Белоруссии... Большая
ошибка винить земли, «запятнавшие себя немецкой ориентацией»... И Дон, и
Грузия сделали это, спасая свой народ от физического истребления»...
Одна сторона видела спасение страны только в военной диктатуре, хотя и
ограниченной местными автономиями, но допускающей наибольшую концентра­
цию власти в интересах вооруженной борьбы... Быч, отвергая диктатуру и приз­
навая нецелесообразным парламентаризм, предлагал в качестве верховной власти
сложную комбинацию: «Представители договаривающихся государств должны
образовать орган с решающим значением, и этот орган выделит другой орган
исполнительного значения... назначит командование и определит организацию
армии»...
* От Добр. Арм.: Лукомский. Романовский, Нератов и Степанов. От Куб. правит.:
Быч. Намитоков, Савицкий и Скобцов. От войск, атамана: полк Успенский. Особо пригла­
шен.: Харламов, Зеелер, Воронков.
** Полк. Н. Успенский, сторонник Д. А. и будущий атаман, воздержался от прений.
7. «Октябрь» № 2

Ни Быч, ни его противники ни одним словом не касались самого главного
мотива, препятствовавшего объединению и предрешенного уже главенствующей
на Кубани черноморской группой принципа с у в е р е н н о с т и края — не вре­
менной только, а вовеки.
Бычу возражал Харламов: «...установление общегосударственной власти пу­
тем сложения местных — путь очень сложный и длительный, а жизнь требует
быстрого решения... Мне кажется, что Дон пойдет на предоставление (командова­
нию) п о л н о т ы в л а с т и в о б л а с т и в о е н н ы х и д и п л о м а т и ч е ­
с к и х в о п р о с о в , а в отделе о местной автономии придется внести поправки»...
Это последнее предложение и было повторено председателем, который в зак­
лючительном слове предъявил его как conditio sine qua non * Добровольческой
Армии.
Кубанская группа обещала подготовить и представить до созыва Рады свой
контрпроект, и совещание было закрыто. Контрпроекта мы не увидели, а вопрос
о построении государственной власти был поставлен кубанским правительством
впоследствии неожиданно на повестку Чрезвычайной рады.
Деловые заседания Чрезвычайной рады открылись 28 октября. Состав ее
классовый определялся в 89% казаков и горцев и 11% иногородних **. По об­
щественному положению —25% офицеров, 15% прочей казачьей и иногородней
интеллигенции и 60% рядовых казаков и крестьян. Политической физиономии
Рада в массе своей не имела никакой; отношение ее к Армии было вполне бла­
гоприятным, но преобладающее политическое течение среди кубанских вожаков
определилось с первых же шагов Рады — избранием в председатели Рябовола *** — лидера черноморцев, социалиста (в казачьем смысле слова), украинофила, самостийника и явного недоброжелателя Добровольческой Армии.
В первый же день Рада обратилась с «горячим приветствием к славной
Добровольческой Армии и родным сынам Кубани, льющим свою кровь в едином
и совместном подвиге тяжелой борьбы». А 30 октября, «осведомившись о пол­
ном изгнании из пределов Кубанского края полчищ большевиков», обратилась
и лично к главнокомандующему: «...президиум с гордостью свидетельствует, что
Вы до конца довели принятое решение освободить Кубанский край. Никакие
невзгоды не поколебали этой решимости. Ваше твердое и непоколебимое стрем­
ление к намеченной цели, завершившееся освобождением Кубани, внушает пол­
ную веру в Вас и беспредельную надежду на доблестную армию».
1 ноября происходило торжественное открытие Рады. После молебна в вой­
сковом соборе мы отправились в здание городского театра, заполненного до вер­
хов, кроме официальных участников торжества, многочисленными посетителя­
ми — кубанцами и «русскими людьми».
Атаман во вступительном слове приветствовал Добровольческую Армию, ко­
торая вместе с «Законодательной радой бережно, благоговейно разобрали (не­
когда) стяг власти и блюли его, чтобы в этот радостный день передать его хо­
зяевам Кубанского края»... После этого слово было предоставлено мне, и я про­
изнес речь, являвшуюся вместе с тем декларацией Добровольческой власти****.

< ..>
После взаимного обмена любезностями Рада приступила к работе. 11 ноября
Быч внес проект декларации, определявший основные вехи кубанской политики:
«1. Образование на территории бывшего государства Российского самостоя­
тельных государственных образований и принятие ими на себя верховной власти
было актом неизбежным и в то же время актом самосохранения.
2. Основной задачей всех этих государственных образований является борь­
ба с большевизмом, далеко еще не изжившим себя в Центральной и Северной
России.
* Необходимое, непременное условие, обязательное условие (лат.— Ред.).
Последние — представители городов. В состав Рады входили также 4 предста­
вителя Добровольческой Армии по моему назначению: ген. Лукомский и Харитонов,
полк Тунненберг и Науменко, нынешний кубанский атаман (1924 г.).
*** 255 голосами против 5, при 88 воздержавшихся.
**** Речь составлена была лично мною^но отражала всецело и взгляды Особого Со­
вещания.

3. Для успешной борьбы необходимо в самое ближайшее время образование
единого боевого фронта и единого командования *.
4. Необходима организация единого представительства от южнорусских го­
сударственных образований на предстоящей мирной конференции. Необходимо
немедленно, не ожидая образования федеративной власти в освобожденных от
анархии областях, принять меры к организации общего международного предста­
вительства.
5. Для достижения целей, поставленных §§ 3 и 4, необходимо образование
южнорусского союза на федеративных началах.
6. Воссоздание России возможно в форме Всероссийской федеративной рес­
публики.
7. Кубанский край должен войти в состав Российской Федерации как член
федерации» **.
8. Кубанская Краевая Рада, ставя своей задачей борьбу с большевизмом,
стремится к проведению в жизнь принципов широкого народовластия.
9. Восстановление будущей формы правления в государстве Российском
население кубанского края ставит в зависимость от волеизъявления народа во
Всероссийском Учредительном собрании нового созыва».
В заключительном своем слове Быч повторил, что у Украины, Дона, Куба­
ни, Грузии и т. д. одна дорога и противоположности интересов нет. Что в этом
объединении должна участвовать и Добровольческая Армия как «носительница
государственной идеи» ***.
Напрасно ген. Лукомский в закрытой части заседания доказывал, что «таким
путем создается коллегиальное, многоголовое собрание, которому будет всецело
подчинено командование и которое будет вмешиваться в военные дела»; напрас­
но, признавая необходимость автономии Кубани, просил повременить только с
решением вопроса об организации государственной власти до соглашения с Доб­
ровольческой Армией... Рада, отвергнув необходимость государственной связи
с армией и не сделав никакой попытки к соглашению, почти единогласно приняла
«тезисы Быча».
Ждать соглашения столь разнородных элементов, как Украина, Дон, Кубань,
Терек, Азербейджаи, Грузия, Союз горских народов, из которых некоторые бы­
ли еще под властью большевиков, другие порвали совершенно с русской госу­
дарственностью (Грузия, Азербейджаи), значило отложить дело объединения на
долгое время, если не навсегда. Вручить судьбу национального противобольшевистского движения и Русской армии в руки Петлюры, Быча, Хана Хойского,
Ноя Шордания и Топы Чермоева представлялось злой и неуместной шуткой. Я не
говорю уже о том впечатлении, которое должно было произвести в Армии одно­
стороннее предрешение государственного строя России, от чего так долго и с та­
ким трудом мы предохраняли ее идеологию.
В тот же день, переговорив со мною, ген. Лукомский сделал в Раде от мое­
го имени заявление об отозвании представителей Армии, указав, что «в дальней­
ших своих работах главнокомандующий не может быть связан решением Рады».
Это заявление, принятое Радой, казачеством и русской общественностью
как разрыв, произвело большое впечатление. В самой Раде начались бурные пре­
ния, в особенности после горячей речи полк. Шкуро, который говорил «о недо­
вольстве и брожении, глухо растущем среди строевого казачества и лиц высше­
го и низшего командования», и предостерегал: «Знайте, если Добровольческая
Армия уйдет от нас, то мы погибнем» * * * * .
Это была несомненная правда.
Черноморские лидеры пришли в большое волнение. С кафедры Чрезвычай­
ной рады Быч убеждал присутствующих не верить «злонамеренным слухам о раз­
рыве», утверждая, что «разрыва нет и его быть не может», что «все вопросы
* В Раде Быч формулировал это положение подробно: «Каждым членом союза ор­
ганизуются свои армии, из которых выделяются по особому распоряжению войсковые
части, всецело подчиненные верховному командованию».
** Из стенограммы заседания.
*** Заседание 11 ноября 1918 г.
**** Заседание 16 ноября.

должны быть разрешены по взаимному соглашению». Лидер самостийников
И. Макаренко приписывал эти «слухи» «толпе, жадной до сенсации и разнесшей
эту весть по базарам, городам и селам».
Тревожные события, однако, назревали не на шутку. В один из ближайших
дней ген. Романовский доложил мне, что ген. Покровский и полк. Шкуро, введя
в Екатеринодар свои конвойные сотни, решили произвести переворот, предпола­
гая расправиться с черноморскими лидерами и понудить атамана, полковника Фи­
лимонова, принять на себя всю полноту власти. Филимонов, к которому они об­
ратились с этим предложением, пришел в большое смущение и наотрез отказался.
Я приказал начальнику штаба вызвать ген. Покровского и передать ему, что
категорически воспрещаю выступление.
Кубанские правители считали тем не менее несомненным участие в предпо­
лагавшемся перевороте и Добровольческих частей. Позднее в мои руки попала
«диспозиция на случай тревоги», составленная кубанским комендантом Екатеринодара, полк. Ледовским, и кубанским «военным министром», полк. Савицким.
В ней указывалось подробно занятие городских кварталов «верными правитель­
ству» кубанскими запасными частями, которым вменялось в обязанность встре­
чать пулеметами в с я к у ю воинскую часть, показавшуюся на улицах города. Та­
ким образом, случайный выход на ученье ничего не ведавшего Корниловского
полка, расположенного тогда в Екатеринодаре, мог вызвать последствия роковые
(или, может быть, спасительные?) для взаимоотношений Добровольческой Армии
с Кубанью и, следовательно, отразиться весьма серьезно на судьбах движения.
Доверие к «верным» частям было, однако, невелико. 14-го или 15-го ноября
меня посетили кубанский атаман, Быч и Рябовол и в присутствии генералов Драгомирова и Лукомского изложили волнующие их сведения, прося защиты. Кубан­
ским правителям пришлось выслушать много горьких слов по поводу их работы
во вред Армии; особо от генерала Драгомирова, который с этого дня стал пользо­
ваться особой ненавистью черноморских кругов.
В заключение я требовал изменения кубанской политики в отношении Армии
и заверил, что насильственных мер допущено не будет.
В тот же день состоялось бурное заседание кубанского правительства. Пред­
ставители оппозиции обрушились на Быча, обвиняя его в неискренности и само­
чинных действиях: вместо поддержки Армии он выступил со своими «тезисами»,
«не обсудив своей речи с членами правительства» (Скобцов); благодаря такому
отношению его не так давно «мы едва не сделались подданными Украины» (Сушков), «в наших действиях не было искренности в отношении Армии, которая нам
братская; на всех заседаниях у нас была только ругань ее» (Воробьев) и т. д.
Быч оправдывался: он «не предполагал, что представители Армии могут уйти из
Рады», его «ошибка, что он не представил» им «контрпроекта, недоразумение
можно уладить»... Быч «беседовал с президиумом Рады, решено создать согла­
сительную комиссию... Рада встретит овациями все «и х» заявления» *...
В результате переговоров начались заседания согласительной комиссии в со­
ставе 16 членов с каждой стороны во главе с И. Макаренко от кубанцев и ген.
Лукомским от Добровольческой Армии. Вопрос о «тезисах Быча» осложнился
еще принятой уже Радой статьей «Положения об управлении Кубанским краем»
об особом кубанском гражданстве, обращавшем всех нас в иностранцев, прожи­
вание которых на территории Кубани и юридические права зависели всецело от
усмотрения кубанской власти. Комиссия не привела ни к каким существенным
результатам, подтвердив лишь непримиримое внутреннее расхождение сторон.
Прикрывая эту пропасть и свое бессилие перекинуть через нее мост, она внесла
в Раду явно беспомощное предложение, принятое 24 ноября единогласно, без
прений: «Первые два пункта постановления Рады 11 ноября («тезисы Быча»)
должны рассматриваться как удостоверение существующего политического поло­
жения, а последние 7 пунктов — (только) как выражение мнений и пожеланий
Рады»...
Секретный отчет о заседании 15 ноября 1918 г.

Непосредственные переговоры, однако, кубанское правительство более не
возобновляло. Рада позднейшими постановлениями подтвердила «тезисы Быча».
В этом направлении кубанская власть получила большую моральную под­
держку от донского атамана, ген. Краснова, который в то время, когда еще не
назрела окончательная катастрофа на северном фронте Дона, проявлял полную
солидарность с Кубанью во всех спорных вопросах ее с командованием Добр. Ар.
и обещал поддержку кубанскому правительству *.— «Нужно, чтобы Доброволь­
ческая Армия смотрела более жизненно на эти вопросы (о создании общей вла­
сти),— писал он между прочим кубанскому послу П. Макаренко **,— и не тре­
бовала от донских и кубанских казаков невозможных жертв. Торговаться мы не
умеем, и торговать кровью донских, да, думаю, и кубанских казаков не будем.
Надо, чтобы Добровольческая Армия стала на практический путь работы с каза­
ками, а не за счет казаков»...
Эта тирада в отношении добровольцев, приносивших несчетное число жиз­
ней в борьбе за Россию, за Кубань, за Дон, была глубоко оскорбительна.
Кубанские самостийники относились, впрочем, к атаману Краснову с боль­
шим недоверием и осторожностью («самовластие и реакционность»); но в борь­
бе с Добровольческой Армией видели в нем естественного своего союзника. И то
не до конца: донской атаман ведь все время призывал нас бросить Кубань и идти
на север...
Все осталось по-прежнему: двоевластие, две взаимно исключающих друг
друга конституции (края и Армии) и в качестве единственного источника права —
принятое Добровольческой Армией и оспариваемое кубанцами — «Положение
о полевом управлении войск».
И так во в т о р о й* * * раз я спасал «кубанское народоправство».
В своем решении я не был одинок. Однажды на докладе генералов Драгомирова и Лукомского зашел разговор о том, что общественное мнение обвиняет ко­
мандование в попустительстве воинствующему сепаратизму «черноморской груп­
пы». Я сказал: «Дело не в степени решимости, а в холодном учете таких факто­
ров, как военно-политическое положение и состав Армии. Быть может, однако, я
ошибаюсь. И если вы скажете мне сейчас, что насильственные меры приведут к
положительным результатам, я завтра же Корниловским полком разгромлю ку­
банское правительство...»
Оба ответили — «нет».
Были, однако, группы, задавшиеся целью вызвать настолько серьезный раз­
рыв между кубанской и добровольческой властью, чтобы принудить командова­
ние к решительным шагам. Одним из результатов их деятельности, без сомнения,
было последовавшее позднее убийство Рябовола. Цели своей эти группы не до­
стигли. Но то, что не удалось им, к концу 19 года будет сделано руками самих
кубанских самостийников, поставивших в совершенно невыносимые условия
жизнь и деятельность Армии.
Г л а в а VU. КУБАН Ь: А Т А М АН ФИЛИМОНОВ,
ПРАВИТЕЛЬСТВО СУШКОВА И ЗАКОНОДАТЕЛЬНАЯ Р А Д А
5 декабря Рада утвердила кубанскую конституцию ****, предпослав ей сле­
дующую декларацию:
«Мысля себя неразрывно связанным с Россией, единой и свободной, насе­
ление Кубани твердо стоит на прежней своей позиции: Россия должна быть феде­
ративной республикой свободных народов и земель, а Кубань — отдельной со­
ставной ее частью. Ныне же Кубанский край, стоя на пути государственного стро­
ительства, сохраняет за собой всю полноту государственной власти в пределах
Края и управляется органами, поставленными его населением».
* Телеграфный разговор куб. посла на Дону П. Макаренки с Бычом 26 ноября и
стенограмма заседания Рады 30 ноября 1918 г.
** № 074.
*** Первый раз в Мечетинской 30 мая 1918 года. См. т. Ш, гл. XVIII.
**** «Вр. полож. об управл. Куб. краем».

«Носителями законодательной власти» в Кубанском крае признаны были
Краевая и Законодательная рада, а «носителями исполнительной» — безвластный
атаман и ответственное перед Законодательной радой правительство. При обсуж­
дении текста присяги для атамана и членов рад в заседании правительства Быча
произошло разногласие: часть членов настаивала на оставлении употребленной
в проекте фразы — «нося в сердце своем любовь к матери России» (вариант —
«к Родине»); Быч и большинство других требовали исключения приведенных
слов на том основании, что «присяга имеет целью связать человека в отношении
честного исполнения возложенных на него о п р е д е л е н н ы х обязанностей; обя­
зать же кого-либо чувством л ю б в и к м а т е р и Р о с с и и или к р о д и н е
нельзя» *...
В результате оба понятия были из текста изъяты, и кубанские правители
обязывались направить свой путь к «пользе Государственной и к величию Кубан­
ского Края».
Атаманский вопрос составлял главное событие, вокруг которого сосредоточи­
лись усилия борющихся групп. Наиболее сильной по организованности и числен­
ности была «черноморская» группа, тем более что весь административный аппа­
рат, денежные средства, казенная печать и «осведомительный отдел» сосредото­
чивались в руках правительства Быча и направлены были всецело в интересах
его единомышленников. Оппозиция, по преимуществу депутаты линейных отде­
лов, была раздроблена, группируясь вокруг отдельных членов Рады, разбивая
свои голоса в пользу нескольких кандидатов— полк. Филимонова, Ляхова, По­
кровского и других генералов**, тогда как «черноморцы» единодушно проводили
в атаманы Быча. Только перед самыми выборами по инициативе полковника
Чекалова образовалась более сильная организация, по преимуществу линейцев,
принявшая название «казачий круг», основавшая газету и поставившая своей
задачей «борьбу с сепаратизмом и демагогией правительственной группы и пол­
ное соглашение с командным составом Добровольческой армии».
К декабрю в Раде шло состязание из-за атаманской булавы только уже меж­
ду Бычом и Филимоновым — средствами весьма неразборчивыми, практикуемыми,
впрочем, во всех парламентах мира. В числе интимных деталей этой борьбы можно
отметить небезынтересный случай: лицо, близкое к Бычу и ведавшее официально
политической работой в его кабинете, вело кампанию за Филимонова, освещая
и ему, и председателю Особого Совещания всю игру противной стороны...
Командование приняло также участие в атаманских выборах, но вполне
лояльное, оказав моральное содействие полк. Филимонову; заинтересованные
круги были осведомлены, что избрание Филимонова даст прочное основание для
соглашения Кубани с Добровольческой Армией. Мне указывали настоятельно
еще на другую возможность — поддержать кандидатуру ген. Покровского... По­
кровский сумел бы, вероятно, мерами суровыми и кровавыми подавить кубанскую
оппозицию, но пошла ли бы за ним казачья масса и куда повел бы он ее — этого
никто предугадать не мог.
В разгар предвыборной борьбы по распоряжению куб. военного прокурора
Лукина был арестован помощник Быча по управлению ведомством продоволь­
ствия — ген. Букретов по обвинению в ряде злоупотреблений. Оппозиция выдви­
нула и прямые обвинения против Быча — в заключении им заведомо убыточных
для края договоров... Атмосфера обострялась до крайности, и в Раде ораторы
не жалели черных красок для опозорения противных кандидатов. Под влиянием
всех этих обстоятельств Быч снял свою кандидатуру в атаманы; Рада не приняла
отказа; 5 декабря состоялась баллотировка, и полк. Филимонов 275 голосами
был переизбран кубанским атаманом.
Председателем правительства стал Сушков, членами такие же умеренные
представители бывшей оппозиции, в том числе большие доброжелатели Армии —
полковники Н. Успенский (управ, внутр. дел) и Науменко (воен. управл.)- Созда­
Протокол № 94 заседания совета^куб. прав-ства 30 окт. 1918 г.
Одно время по инициативе покойного Н. Успенского «для согласования деятель­
ности Кубани и Добр. Армии» выдвигалась моя кандидатура в атаманы. Я решительно
отклонил эту комбинацию, не веря в ее целесообразность.

валась, таким образом, как будто благоприятная обстановка для урегулирования
наших взаимоотношений...
Но над правительством довлела Законодательная рада, впитавшая в себя
наиболее активные элементы «черноморской группы». Еще в последние дни
Краевой рады (13 февр.) новая оппозиция — прежняя правительственная пар­
тия — показала, что она далеко не бессильна... Под ее ударами по вопросу о
«недостаточно настойчивом и энергичном осуществлении постановлений Рады»
13 марта Сушков и весь состав правительства сочли себя вынужденными подать
в отставку. Под впечатлением этого правительственного кризиса через два дня
состоялось закрытие Краевой рады, которую атаман напутствовал словами:
«...я расстаюсь с вами, господа, с чувством неудовлетворения... Смысл и ценность
(ваших решений) заключаются в том, чтобы вносить спокойствие, порядок, еди­
нение... И вот мне думается, что этого единения нет. Следующее наше свидание
поэтому будет скорее, чем вы желали бы».
Рада обласкала всех: атамана Филимонова — линейца и автономиста — из
полковников произвела через чин в генерал-лейтенанты; выразила желание о
производстве в генерал-майоры полковника Шкуро — инициатора предполагав­
шегося переворота, приверженца Добровольческой Армии — «за выдающиеся
военные подвиги»; и б. управляющего военным ведомством полковника Савиц­
кого — шовиниста и самостийника — «за самоотверженную защиту прав и идей
кубанского казачьего войска и Краевой рады перед высшим командованием» *.
Всех почтила и всем искренно рукоплескала.
С 13 февраля в продолжение почти трех месяцев длился перманентный кри­
зис правительства. Все усилия атамана сформировать новое правительство оказа­
лись безрезультатными, и у власти оставалось «временно» старое. Не выражая
формально недоверия правительству Сушкова, Законодательная рада подвергала
его, как и командование, поношению в каждом своем заседании, в каждом номере
своего официоза «Кубанский край», издававшегося к тому же в краевой типогра­
фии, на счет казны... Газета в политическом задоре, пороча всемерно кубанское
правительство и Добровольческую Армию, дошла даже до восхваления больше­
визма и призыва к отказу исполнять распоряжения командования **. Против
Рады в формах более сдержанных выступали правительственный орган «Вольная
Кубань» и листовки «культурно-просветительного отдела» и с большой резко­
стью — «российская печать».
Создавалось положение, напоминавшее в миниатюре взаимоотношения Вре­
менного правительства и Совета раб. и солдатек. депутатов,— положение, которое
Сушков не без основания так определил в последней своей речи: «...Вы хотите
свалить правительство до войскового атамана включительно, но взять власть вы
боитесь. Вы протягиваете к власти дрожащие руки. Действуйте прямо, не при­
крываясь красивыми покровами. Берите власть, от которой правительство отка­
зывалось открыто» ***.
5 мая, после резолюции недоверия, вынесенной наконец Законодательной
радой, правительство Сушкова ушло в отставку. Его сменило правительство
Курганского, составленное из лиц «черноморской группы», враждебное Армии.
Эта внутренняя рознь, поражавшая территорию войны и ближайшего тыла,
отражалась чрезвычайно вредно на интересах борьбы. Она накопляла горючий
материал в тылу и на фронте, понижала воодушевление кубанских войск и каза­
чества, парализовала деятельность правительства, чувствовавшего себя непроч­
ным, и тем вносила большое расстройство в хозяйственно-экономическую жизнь
края.
Осенью 1918 г. в Екатеринодаре появился «министр-резидент» гетманского
правительства барон Боржинский, оказавшийся тайным сподвижником директо­
рии, а в конце года и другой агент — по иронии судьбы «горячо рекомендованный
* Заседание 30 ноября.
** 7 марта «Кубанский край» был закрыт полк. Успенским одновременно с газетами
противного лагеря — «Единая Русь» и «Кубанец», закрытых аа поношение «избранников
народа и Законодательной рады».
*** Стеногр. заседай. Закон, рады 2 мая.

г е т м а н о м Рябоволу» * — полковник Блохин (псевдоним Здобутволя) с не­
сколькими спутниками. В январе 1919 года чинами нашей контрразведки был
задержан курьер Блохина, ехавший в Киев с большой корреспонденцией, в том
числе с докладами на имя Петлюры и Грекова. Возникшее следственное дело
обнаружило большую агитационную работу украинцев на Кубани и тесный кон­
такт членов директории, при посредстве Боржинского и Блохина, с кубанскими
самостийниками — Бычом, Рябоволом, Макаренкой и друг.
По захваченным письмам обрисовалась и колоритная фигура Блохина.
Е 1915 году он попал в плен к австрийцам, был начальником солдатского лагеря
в Зальцведене и затем командовал сформированной австрийцами дивизией «синежупанников». Появившись в Киеве во времена гетмана, он, поддерживая связь
с Украинским национальным комитетом, вошел в доверие к гетману и командовал
у него Черноморским полком, вскоре расформированным за большевистское на­
строение. При выступлении Петлюры Блохин был командирован последним
«подымать Кубань». Мрачная ненависть Блохина к России сквозит в каждом
письме **. «Готовься,— пишет он в одном месте,— к кровавой борьбе с прокля­
тым москалем — представителем великой Руси, пускай в последний раз умоется
в крови бедная наша мать Украина»...
В докладе Блохина Петлюре описана была подробно его деятельность ***.
По дороге на Кубань Блохин «раздавал призывы уважаемой директории, а при­
ехав в Екатеринодар, немедленно явился к Луке Лаврентьевичу Бычу (мой род­
ственник) **** и передал от Вас (Петлюры) поклон. Информировал Л. Л. в требо­
ваниях и домоганиях украинского народа и передал призыв директории, который
я с великой опасностью довез до места»... Пользуясь своими связями, Блохин
получил в командование запасный кубанский батальон на Тамани, но это не удов­
летворяет его — он желает попасть в члены Рады: «Лука Лаврентьевич имеет
меня в виду, Рябовол говорит, что все будет отлично»... Мечтает о назначении
«на великий пост — атамана Черноморского отдела, если не перебьют добро­
вольцы-черносотенцы» .
Одновременно Блохин со своими спутниками вел широкую пропаганду про­
тив Добровольческой Армии и распространял брошюры по станицам и по отделе­
ниям «Центральной Просвиты», во главе которой стоял один из лидеров само­
стийников — Бескровный, а в числе членов — видные представители Законода­
тельной рады. Эти брошюры (издания М. Грушевского *****, «катехизис украин­
ца» и проч.) проповедовали единство «украинской нации» от Сана до Кавказа, не­
нависть к России и «изгнание чужеземцев — угнетателей».
Когда в газете «Кубанец» и на армавирском Съезде уполномоченных ка­
зачьего круга поднято было это дело и упомянуты фамилии членов Рады — Шахим-Гирея, Рябовола и др., Законодательная рада выразила доверие своему пред­
седателю и его единомышленникам и потребовала от правительства решительных
мер против «клеветы и провокации «Кубанца».
Блохин исчез. В своем последнем докладе украинскому военному министру —
Докладе, носящем признаки истерии и хлестаковщины, он явно преувеличивал
результаты своей краткой работы, когда писал: «Казаки симпатизируют, склоня­
ются к Украине, вот-вот будет страшное восстание...» Но кое-что было сделано
действительно... 23 января пришедший из Керчи к Перекопу для действий против
скопившихся в северной Таврии большевистских и махновских банд 9-й пластун­
ский батальон (Таманский) отказался выполнить приказ, бросил фронт и само­
вольно двинулся на Кубань. Представители батальона заявили, что этот фронт —
против Украины и что до получения указания Краевой рады пластуны драться
с «петлюровцами» не будут. Это был п е р в ы й с л у ч а й в Добровольческой
Армии невыполнения целой частью боевого приказа — случай, явившийся гроз* В бытность последнего с первым посольством в Киеве. Заявление Рябовола в
Раде 2 марта.
** Все выдержки приведены в переводе с украинского.
*** Доклад от 10 января.
**** Т. е. родственник Блохина.
***** Грушевский Михаил Сергеевич (1366—1934) — один из лидеров украинского
национального движения. В 1917 —1918 гг.— председатель Украинской центральной
рады, историк. (Ред.).

НЫМ предостережением не только для Армии, но и для кубанских властителей...
Насколько мало значения имел при этом элемент национально-украинский, видно
из того, что тот же батальон, переброшенный в феврале на царицынское направ­
ление, только в пути дал 50% дезертиров... Вообще Таманский округ на почве
петлюровщины и ее всегдашнего .спутника, повторного большевизма, представлял
из себя опасный очаг брожения, проявлявшегося пока сплошными разбоями и
массовым дезертирством таманцев из рядов Добровольческой Армии. Кубанский
военный министр полковник Науменко стремился подавить таманские бесчинства
суровыми мерами, а Законод. рада под предлогом злоупотреблений карательных
отрядов бурно протестовала и сваливала министерство *...
Вообще украинский вопрос, в особенности в краткий период второй директо­
рии, создавал чрезвычайно острую, напряженную атмосферу вокруг отношений
Кубани и командования. Происходило какое-то сплошное «недоразумение»... Ди­
ректория объявляет грамоту гетмана о ф е д е р а ц и и с Россией** «здрадницким
актом Скоропадьского про скасувани самостийности Украинской Держави», а ку­
банские ф е д е р а л и с т ы официально приветствуют директорию, и их официоз
по поводу акта воссоединения Галиции с Украиной с пафосом восклицает: «Пре­
красная сестра своего з а м у ч е н н о г о брата-кубанца возвратилась к своей го­
рячо любимой матери-Украйне» ***... Петлюровские войска избивают русских
офицеров, Петлюровский универсал **** призывает казаков «не служить продав­
цам, которые сами продались и хотят Украину продать — недобитым царским
министрам России и ее буржуазии, ленивому русскому офицерству, паразитам
народным, собравшимся в контрреволюционное гнездо на Дону»... А секретарь
украинской миссии Поливай при содействии председателя правительства Быча
в то же время ведет разговоры по прямому проводу с повстанческими украин­
скими отрядами, сообщая им сведения о положении на территории Добровольче­
ской Армии *****... Посол гетмана, Боржинский, сбросив маску, в заседании
Чрезвычайной рады сообщал полученные им известия об успехах Петлюры на
Украине и даже привет от никому неведомого «командующего войсками Екатеринославщины» Горобца: «Вид имени украиньских республиканьских вийск, що
повстали зараз за незалежнисть и кращу будучину Матери Украини на боротьбу
з виковичними ворогами, котрих репрезентуе на Кубани (?) Киевьский черносо­
тенец Шульгин»...
И Рада бурно рукоплескала ******...
Искушенные политики знают цену всем этим патетическим фразам воззва­
ний, деклараций и переменчивому настроению толпы, аудитории, парламента.
Но рядовая русская общественность и, в частности, добровольческое офицерство
принимали все украинофильские проявления горячо и непосредственно. Между
ними и украинофилами-самостийниками вырастала острая ненависть. В печати,
в собраниях, в повседневном обиходе установились вульгаризованные приемы
отношений и ходячие эпитеты, из которых «предатели» для одной стороны и
«черное воронье» для другой — были не наихудшими.
После ухода правительства Быча официальные отношения с украинской
директорией и Петлюрой прекратились: неофициально же связь их с самостийной
кубанской группой продолжалась все время при посредстве украинской миссии
в Константинополе. При этом мы имели сведения, что Екатеринодар снабжал
Петлюру денежными средствами и в период борьбы его с Добровольческой Ар­
мией, летом 1919 года.

Так же тяжело проходил вопрос о выделении Кубанской армии.
Желая дать нравственное удовлетворение кубанцам, я после поворота на
север предполагал армию, предназначенную на Царицынское направление, наиме­
новать «Кубанской», без изменения существовавшего порядка подчинения. Но
* Заседание 3 —4 мая 1919 г.
* * 2 ноября 1918 г.
*** «Кубанский край» 3 янв. 1919 г.
г*** 15 ноября 1918 г.
г*** Офиц. сообщение штаба от 22 ноября 1918 г.
Отчет о заседании 20 ноября 1918 г.

под давлением Рады атаман Филимонов после освобождения северного Кавказа
без соглашения со мною отдал приказ по войску: «...Ныне настало время и явля­
ется возможность выполнить постановление Чрезвычайной Краевой рады — обра­
зовать свою Кубанскую армию... С этого дня все вооруженные силы, выставляе­
мые Кубанским краем, объединяются в Кубанскую армию, под начальством
походного атамана (ген. Науменко), подчиненного непосредственно мне... Для
дальнейшей борьбы с большевиками Кубанская армия будет выделять части
войск, сведенные в Кубанский корпус... а остальные части армии будут заканчи­
вать очищение, обеспечение и умиротворение края»
Борьба требовала не ослабления сил, а полного их напряжения и полного
единства. Поэтому приказ остался мертвой буквой. При молчаливом непротивле­
нии атамана полковник Науменко ведал только тыловыми, учебными и гарни­
зонными частями, не вмешиваясь в командование, добросовестно боролся с дезер­
тирством, пополнял фронт и формировал для него новые части.
В этом вопросе атаман лично разделял пожелания Рады, закрывая глаза
на политические последствия выделения самостоятельной армии при условии
безвластия атамана, непрочности правительственного курса и враждебности к
Армии главенствующей политической партии. Во всех речах ее членов, в само­
стийной печати — цель овладения армией как орудием политики ставилась совер­
шенно открыто.
«Невыполнением этой претензии всех искренно расположенных и преданных
делу Добровольческой Армии кубанских казаков,— писал он однажды,— дается
пища для самой вредной агитации и отнимается всякая почва у кубанцев — доб­
рожелателей Армии... Существование Кубанской Армии не будет грозить инте­
ресам общего дела и не может вызвать никаких дурных последствий для рус­
ского оружия» ***...
Оптимизм атамана не разделяла вовсе сама армия, в лице ее командного
состава и офицерства. В один из последующих острых периодов домогательств
Рады геи. Науменко послал запрос четырнадцати старшим кубанским начальни­
кам о возможности выделения особой Кубанской армии и от 13 из них получил
ответ резко отрицательный ***. Мотивы были разнообразны: организационные,
стратегические, бедность кубанского войска в командном составе и технике, на­
конец главный — опасение, что «армия окажется орудием в руках самостийников
и крайних федералистов» ****...
Что же^касается рядового казачества, оно с полным равнодушием относи­
лось к этому вопросу почти до осени, когда общее утомление и начавшиеся неуда­
чи создали более восприимчивую почву для разрушительной пропаганды, исхо­
дившей от правительства Курганского и Законодательной рады и с особенной
силой обрушившейся на Армию...
Таким образом, ни один из важнейших вопросов взаимоотношений Кубани
с Добровольческой Армией разрешен не был. Весь наш совместный путь был
усеян крупными и мелкими столкновениями, расчищался бесконечными компро­
миссами и вел к неизбежному разрыву.
Причины, как мы видели, многообразны и питались источниками с обеих
сторон. Оставим обвинение в личном, своекорыстном стремлении к власти, кото­
рое печать и общество возводили на кубанских деятелей-самостийников. Эта об­
ласть — больше психологии, чем истории, и трудно поддается анализу. Остано­
вимся на положениях чисто объективных.
Кубанская революционная демократия, хотя и лишила в своей державе
политических и земельных прав иногородних — половину населения области, но
в отношении России блюла демократические заветы и не доверяла добровольче­
ской власти, считая ее реакционной, реставрационной, монархической. Неудачное
* Приказ 1 февраля 1919 г.. № 172.
** Письмо генералу Лукомскому 20 июня 1919 г. j\fp 27.
Генералы: Врангель. Улагай, Покровский, Шкуро, Топорков, Крыжановский Ба­
биев и др. За выделение высказался один ген. Гейман.
Из секретного отчета о заседании куб. правительства в начале сент. 1919 г.

управление первоначальной территорией нашей — Ставропольской и Черномор­
ской губерниями — подрывало доверие к государственному творчеству этой вла­
сти. Безвременье открывало соблазнительные перспективы округления грании
области за счет всей Черноморской и части Ставропольской губерний, главное —*
обладание черноморскими портами, ибо пока они в « ч у жи х руках (командова­
ния, потом России), невозможно свободное развитие торговых отношений» *.
Стремление к максимальной самостоятельности естественно толкало Кубань к
союзу с единомышленными образованиями, а не к Добровольческой Армии, кото­
рая исповедовала Единую и Неделимую Россию и говорила только о «широкой
автономии» и о «крайне бережном отношении к вековому укладу казачьего
быта»...
Кубань хотела быть полным хозяином в своем доме, а в нем распоряжался
также некто другой, и невыясненность правовых взаимоотношений порождала
с обеих сторон в повседневной жизни, в практике войск и администрации целый
ряд злоупотреблений, превышений власти, столкновений и обид.
Кубань хотела быть полным хозяином своих несметных богатств и вывозить
их в Грузию — за равноценный товарный эквивалент, за границу — за доллары
и франки, а командование ограничивало экспорт и требовало направления хлеба,
жиров и проч. в армию и в нуждающиеся районы вооруженных сил Юга в обмен
за малоценные знаки ростовской экспедиции... Известное утомление и видимая
безопасность самой Кубани вызывали у многих близорукий взгляд на возмож­
ность отдохнуть и перейти к мирному порядку, а командование требовало новых
призывов, новых жертв для продолжения борьбы за Р о с с и ю — борьбы, конца
которой не видно было.
Но над всеми этими причинами доминировала одна — главнейшая.
Официальный лозунг, выброшенный «черноморской» группой для успокоения
казачьей массы, гласил:
— Через федерацию к Е д и н о й Р о с с и и .
Мы э т о м у не в е р и л и . И неверие наше получило компетентное и исчер­
пывающее подтверждение — правда, несколько поздно — в 1921 году. Вся соль
кубанской революционной демократии, все те лица — Быч, Тимошенко, Воропинов, Намитоков, П. Макаренко и проч., и проч., которые в течение 1917 —
1920 гг. держали в своих руках власть на Кубани, теперь, после крушения всех
фронтов, не связанные более «тактическими соображениями», открыли нам свой
символ веры в прошлом, настоящем и будущем **.
«...Ровно 4 года тому назад н а р о д к у б а н с к и й * * * ясно и твердо выра­
зил свою волю к государственной самостоятельности... Законодательная рада, на
основании этого решения в январе 1918 года провозгласила землю кубанскую —
Кубанской народной республикой...
С того времени Краевая рада... неоднократно подтверждала государственную
независимость земли кубанской...
Эти страшные 4 года прошли для населения Кубани в беспрерывной, исто­
щающей ее силы б о р ь б е за с в о ю н е з а в и с и м о с т ь... В течение трех лет
Кубань боролась и против советской России, и против военных организаций,
пытавшихся представлять собою Россию антисоветскую и вобравших в себя весь
цвет великодержавной российской контрреволюции... Борьба за независимость
Кубани есть наш основной долг, наша первая задача».
На какие внешние силы опиралась эта борьба?
«Успех борьбы за независимость Кубани нам мыслится возможным не толь­
ко в зависимости от усилий нашего народа, но в значительной мере и от тех
отношений, которые будут установлены между Кубанью и ее естественными союз­
* Подымавшиеся не оаз в Раде прения и «Меморандум 4-х государственных обра­
зований» — Дона, Кубани. Украины и Белоруссии, поданный державам Согласия и под­
писанный от Кубани — Бы’чом. Январь 1919 года.
** Декларация «конференции кубанских политических и общественных деятелей
в городе Праге 11—20 октября 1921 года».
*** По теории П. Макаренко, «кубанцы есть самостоятельная ветвь славянского пле­
мени».

никами. Их нам указала Краевая рада в ноябре 19J8 года на Севере — суверен­
ный Дон, Украина, Белоруссия; на Юге — Горская Республика, Грузия, Азербейджан, Армения. С ними мы намерены установить или укрепить не только отно­
шения добрососедства и дружбы, но считаем необходимым войти с ними в самые
тесные договорные отношения на базе взаимного признания суверенности каж­
дого из этих государств и взаимной помощи военной, дипломатической, экономи­
ческой и финансовой».
Какая же роль предназначается при этом русским людям и России?
«Мы будем искать себе союзников также и в среде демократических рус­
ских политических групп и течений, при условии, если эти группы вполне опре­
деленно и совершенно искренно будут признавать право Кубани, как и других
территорий и национальностей бывшей Российской Империи, на полное самооп­
ределение и политическую независимость. Со своей стороны, мы будем считать
себя обязанными дать гарантии, обеспечивающие законные экономические инте­
ресы России при условии ненанесения этим ущерба суверенным правам Кубани».
При такой политической идеологии вопросы о личности главнокомандующе­
го *, «реакционности» его правительства, о формах верховного возглавления
(диктатура или директория), наконец о путях сложения власти (октроирование
свыше или сговор снизу) и т. д., и т. д. значения иметь не могли. Кубанский се­
паратизм, по существу, ополчался против национальной России.
Г л а в а VIII. ДОН: СОБЫТИЯ НА ДОНСКОМ ФРОНТЕ В КОНЦЕ
18 ГО И В Н АЧ АЛ Е 19-ГО ГОДА. БОРЬБА ЗА ЕДИНСТВО
ВОЕННОГО КОМАНДОВАНИЯ НА ЮГЕ
Падение Германии поставило в весьма затруднительное положение Донское
войско. Во второй половине ноября германские части очистили территорию обла­
сти, открыв опаснейшее и кратчайшее к ее столице направление — Воронежское.
В то же время немцы, занимавшие Украину, объявили нейтралитет, и в «погра­
ничных» районах Харьковской и Екатеринославской губерний появились петлю­
ровские атаманы, ниспровергая власть гетмана, прервав снабжение Дона боевыми
припасами с Украины и неизбежно подготовляя вторжение большевиков с не ме­
нее грозного направления — Харьковского...
Весь ноябрь и декабрь на огромном фронте от Луганска до Царицына, от
Царицына до Маныча в мороз и стужу, поставив в строй поголовно всех казаков,
способных носить оружие, изнемогая от потерь и лишений, Дон доблестно отстаи­
вал свое существование против вдвое сильнейшего врага. Донская армия неиз­
менно одерживала верх, брала тысячи пленных и богатую военную добычу.
По существу — стратегически победа была уже на стороне донцов: зимняя опе­
рация красных расстроилась, потеряла свой планомерный характер и продолжа­
лась лишь по инерции, без внутренней идейной связи.
Но в гражданской войне моральный элемент более, чем где бы то ни было,
властвует над всеми прочими слагаемыми успеха. То, что было выиграно в тече­
ние многих месяцев моральным подъемом и оружием, в один миг было потеряно
упадком духа. В казачьем настроении опять наступил перелом, который умело
использовала советская пропаганда. Наиболее чувствительным ее аргументом
были обещания советской власти сохранить казачий уклад и уверения в тщетности
надежд на иностранную помощь, о которой так часто и неосторожно говорил ата­
ман колеблющемуся фронту.
Уже в ноябре, невзирая на успехи, в армии чувствовалась некоторая мораль­
ная неустойчивость. В конце декабря сначала один донской полк предался на
сторону красных, потом несколько станиц, и войска Верхнедонского округа за­
ключили мир с большевиками и начали расходиться по домам. Пораженческое
настроение ширилось по фронту, и одновременно ширились прорывы, в которые
беспрепятственно вливались волны красных, выходя в тыл и угрожая окружением
еще боровшимся войскам Хоперского округа.
* Я имею основание считать, что личность главнокомандующего не вызывала в
свое время особенного недоверия кубанских правителей.

В то же время большевики напрягали большие усилия, посылая для вразум­
ления войск В и 9 армии карательные отряды, усилив Южный фронт четырьмя
новыми дивизиями и направив из Харькова на линию Бахмут — Луганск армей­
скую группу Кожевникова.
И к концу января Донская армия на северном и северо-восточном фронте
отхлынула за Дон. «Прекрасно вооруженные, снабженные пулеметами и пушками
отряды наши,— говорил атаман Краснов на Круге*,— уходят без боя в глубь
страны, оставляя хутора и станицы на поругание врагу. Теперь сдаются на ми­
лость красной сволочи целыми сотнями и с нею вместе идут избивать своих отцов
и братьев. Теперь арестовывают офицеров и старших начальников, выдают их
на расстрел красным и тем подрывают в них веру в казаков и лишают их необ­
ходимого мужества»...
Чем же объяснялся такой резкий перелом в настроении казачества и такой
глубокий, ничем не оправдываемый развал армии?
Общество, армия, Круг искали прежде всего «виновных». Их назвал Круг,
собравшийся в феврале, осудил и удалил. Виновными сочтены были — командую­
щий Донской армией и начальник штаба ее, генералы Денисов и Поляков. Круг
поставил им в вину, косвенно и атаману, «недостаточную осведомленность о
фронте... легковесную самоуверенность... трения с Добровольческой Армией...
убеждение в период успехов, что справятся собственными силами, и делить побе­
ду с кем бы то ни было не хотелось... оповещение фронта о скором прибытии
(неприбывшей) союзной помощи»... Наконец, непосещение фронта командующим,
«невнимание к нуждам фронта, злоупотребление реквизициями, особенно в Юж­
ной армии», и т. д., и т. д. **. Ген. Денисов указывал причины иные: 1) утомление
казачества, 2) гибель веры в союзников, 3) возрастание сил противника, 4) лю­
тая зима при недостатке одежды и теплых вещей, 5) агитация большевиков,
6) агитация «общественных деятелей» против атамана и против командующего,
7) развал тыла ***. В сущности, обе стороны в своих обвинениях исследовали
только нездоровую почву, на которой могло произрасти то явление чисто психо­
логического характера, которое Краснов и Денисов определяли согласно «забо­
леванием фронта большевизмом». Определение — верное только в отношении
с и м п т о м о в той болезни, которая поражала временами не одно донское, но и
другие казачества, русскую интеллигенцию и русский народ. Болезни — в о л и
и д уха . Ибо Донское казачество, органически чуждое коммунистическому укла­
ду, прияв внешние формы и даже практику большевизма как личину, как сред­
ство кого-то провести и от кого-то спастись, на другой же день вступало с ним
в глухую борьбу всем своим нутром, всем бытовым укладом, в свою очередь
встречая со стороны советской власти полное недоверие и прямое посягательство
на жизнь казачью, быт и достояние.
Эта двойственность казачьих настроений чрезвычайно ярко проявилась в кра­
сочной истории донского казака, войскового старшины Ми р о н о в а . Демагог
и честолюбец, мечтавший об атаманском перначе, он с самого начала граждан­
ской войны поступил на службу к большевикам и, командуя бригадой, потом
дивизией, дрался весьма усердно на их Донском фронте. Но после большевист­
ского вторжения на Дон в начале 1919 г. зверства большевиков пробудили со­
весть в нем и в его казаках. Миронов стал на защиту разоряемых станиц, был
обвинен в демагогии и отправлен на Западный фронт. Летом, однако, ввиду
тяжелого положения на Юге его переводят обратно на Донской фронт и ставят
во главе вновь сформированного Донского корпуса, ядром которого служили ка­
заки северных округов. В августе Миронов поднял восстание, к которому примк­
нули несколько донских советских полков...
Восстание было подавлено в несколько дней полуказачьими войсками Буден­
ного. Миронов и его соучастники были преданы суду и приговорены к смертной
казни. Но все они «выразили чистосердечное раскаяние» и просили взять их
* Стенограмма заседания Круга 1 февраля 1919 г.
** «Краткое сообщение о заседании 1—8 февраля 19 года». Офиц. изд.
*** Отчет о вечернем закрытом заседании Круга 1 февраля.

опять на службу в красную армию... Миронова большевики помиловали, и в
20 году мы видим его вновь командующим 2-й конной армией, сражавшейся
против крымских войск ген. Врангеля. Зимою 1921 года он снова принимает
участие в организации восстания в Донской области и, не будучи более нужен
большевикам, использовавшим его популярность до конца, предается снова суду
и кончает свою жизнь под расстрелом.
Взаимоотношения наши с донской властью с мая и до конца 1918 года
определялись непримиримой позицией ген. Краснова в вопросе об ед и н о м ко­
м а н д о в а н и и . . . < ...>
Лично для меня эта борьба за приоритет Добровольческой Армии, веденная
вокруг моего имени, была до крайности тягостна. И в душе я готов был не раз
помириться со всеми недостатками разъединенного фронта, лишь бы окончилось
это прискорбное соревнование, возбуждавшее общественные страсти, отзывав­
шееся на фронте и ронявшее нас в глазах союзников. Положение мое было тем
более трудным, что ни одна из известных мне русских общественных групп, ни
одна область, ни одна армия, не исключая даже Донской, не выдвигали геи. Крас­
нова на пост главнокомандующего соединенными силами Юга.
А других претендентов на главнокомандование в ту пору еще не было.

Глава IX. ДОН: ТРАГЕДИЯ ДОНСКОГО ФРОНТА.
ОБЪЕДИНЕНИЕ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ ЮГА РОССИИ.
УХОД АТА М АН А КРАСНОВА
В начале декабря ген. Пуль обратился ко мне со словами:
— Считаете ли вы необходимым в интересах дела, чтобы мы свалили
Краснова?
Я ответил:
— Нет. Я просил бы только повлиять на изменение отношений его к Добро­
вольческой Армии.
— Хорошо, тогда будем разговаривать.^
Донская армия откатывалась, и депутаты северных округов, собиравшиеся
на Круг, который должен был открыться 1 февраля, приносили тяжелые вести
о том полном развале, который охватил северный фронт. Росли растерянность,
уныние и вместе с тем недовольство властью и особенно командованием.
Генерал Краснов в ряде писем сообщал об отчаянном положении Дона и
просил помощи.
Еще до открытия Круга по постановлению частного заседания его прибыла
ко мне в Екатеринодар депутация членов Круга во главе с ген. Поповым узнать,
правда ли, что благодаря нежеланию Донского атамана подчиниться фактически
единому командованию, Дону не будет оказана помощь. Я ответил:
— Это вздор. Наши личные отношения ни в малейшей степени не могут
повлиять на отношение к Дону. Снабжение, которое мне дадут союзники, будет
посылаться и Дону. Все иноземные силы, которые пришлют мне, будут отправ­
лены исключительно на Дон. Все, что можно будет извлечь с Кавказского театра,
я перебрасываю на помощь Дону...
Не закончить операции на северном Кавказе — значило бы свести на нет
все огромные наши усилия, допустить вновь залить многострадальную Кубань
красной гвардией, лишить себя и Дон открытого во внешний мир окна (Черное
море, Новороссийск) и поставить самую Донскую область под угрозу окружения.
Только к январю 1919 г. обозначился решительный перелом операции в на­
шу пользу. И в январе была переброшена на усиление Май-Маевского еще одна
Добровольческая дивизия (1-я), жестоко пострадавшая в боях под Ставрополем
и не имевшая отдыха. 23 января мы взяли Грозный, 29 — Владикавказ, а уже
2 февраля ген. Попов телеграфировал Кругу, что кубанские дивизии для пере­
броски на Дон готовы, но мало подвижного состава, застрявшего после перевозки

Добровольцев на Дон, и необходимо... избрать членов Круга для сопровождения
поездов...
Ибо тот прием, который практиковался Донским атаманом для «успокое­
ния умов казаков» — объявлецие в приказах и речах о необходимости «заняться
строительством своей разоренной родины» и о невыводе их поэтому за пределы
Дона, вызвал подражание на Кубани: кубанцы также не хотели удаляться «от
родных хат» и не понимали, почему донцы могут не оставлять свои пределы, а
они должны «бросать Кубань».
Поэтому, кроме непосредственного воздействия на кубанцев, мне пришлось
просить Донской круг выслать на Кавказ своих делегатов — уговаривать кубан­
ских казаков, во что бы то ни стало желавших побывать в своих станицах, ехать
на помощь старшему брату.
В связи с предстоящим открытием Донского круга часть екатеринодарской
прессы вновь ополчилась в чрезвычайно резком тоне против ген. Краснова.
Я приказал закрыть газету «Истина», и в официальном сообщении штаба* это
распоряжение мотивировано было недопустимостью «подрывать доверие к ата­
ману, под руководством которого доблестная Донская армия прилагает величай­
шие усилия к спасению своей области». Надо было окончательно рассеять недо­
разумения, поддержать донцов морально и заверить их в помощи. И я решил по­
ехать на Круг, о чем уведомил атамана.
Атаман, чувствуя неблагоприятное для себя настроение съезжавшихся чле­
нов Круга, 20 января запрашивал меня, не считаю ли я «своевременным, чтобы
в февральскую сессию он просил Круг освободить его от должности атамана».
Я ответил, что вмешиваться в его отношения с Кругом не буду.
Генерал Краснов считал, что я в союзе с ген. Богаевским и Харламовым
готовлю его свержение, и не верил в искренность моего «невмешательства» **.
Письма этих лиц ко мне, относящиеся к концу января, должны значительно
ослабить возводимое обвинение... «Страшная усталость,— писал мне Богаев­
ский ***,— падение духа, измена — все соединилось против нас... Надежды на
союзников нет... Верьте тому, что пишет Вам атаман. Я не завидую его положе­
нию: он готов пасть духом под ударами судьбы... Блестящие успехи Доброволь­
ческой Армии дают всем надежду на быструю помощь. Ваш приезд всех раду­
ет»... То же писал и Харламов ****: «С чувством большой радости я услыхал о Ва­
шем желании посетить Дон и быть на Войсковом круге... Узнал об этом от ата­
мана Краснова... Проникавшие на фронт сведения о трениях по вопросу об еди­
ном командовании вселили в казаков тревогу, что Вы из-за этих трений не даете
помощи и что наше командование не сделало всего, чтобы устранить эти трения...
Сейчас Ваш приезд психологически необходим».
В такое тревожное время собрался 1 февраля Войсковой круг.
Донской атаман в длинной волнующей речи нарисовал историю 10-месячной
борьбы Дона, его героических подвигов и падения. Очертил ббз утайки тяжелое,
но не безвыходное положение фронта и призыв’ал донцов бросить колебания и
робость и воспрянуть духом. Помощь близка. «Мы живем в сказке великой... Ца­
ревна с нами, господа. Русская красавица. Это Добровольческая Армия. Покон­
чив покорение Кавказа, освободивши Терское войско, помогши кубанцам, она
пришла к павшему духом Донскому богатырю и вспрыснула его живой водой...
А левее, уступом медленно и грозно поднимается французская армия ген. Верте­
ло. Она заняла Раздельную и идет дальше на север от Одессы... Великая борьба
за Россию вступила в новый и последний период. Единое командование осущест­
влено. И вашими болями, вашими неудачами болеет вся Россия и спешит вам
на помощь»...
Круг отнесся отзывчиво к речи атамана, но в тот же день в вечернем засе­
дании встретил враждебно доклад командующего армией, ген. Денисова. В за­
седании 2 февраля все округа выразили единодушно недоверие ему и начальни­
*
**
***
****

28 января.
«Всевеликое войско Донское». «Архив Рус. Рев.», т. V.
От 26 января 19 г.
От 26 января 19 г.

ку штаба армии ген. Полякову. Три округа* предоставляли решение вопроса об
их замене главнокомандующему В. с. Ю. России. Атаман Краснов заявил **:
«Недоверие, выраженное ген-м Денисову и Полякову, принимаю на себя, как
верховный вождь Донской Армии. Да, я знаю — горе побежденным! Мы побеж­
дены болезнью, которая разъела нашу армию... Вы теперь отрубаете у меня сра­
зу и правую, и левую руку... Я прошу... выбрать мне заместителя». После бал­
лотировки отставка атамана была принята и по донской конституции временная
власть перешла к председателю правительства, ген. Богаевскому.
Если в вотуме Круга в отношении ген. Краснова можно было видеть прежде
всего осуждение его общей политики, то враждебность, проявленная всем Кру­
гом чрезвычайно остро и ярко к Денисову, была основана в значительной мере
на личных его качествах: этот человек обладал исключительной злобностью и са­
момнением, вооружавшим против него людей. Даже несколько лет спустя, после
жестоких уроков, заставляющих, казалось бы, осторожнее относиться к прош­
лому, он остался неизменным и в таких словах свидетельствует перед лицом
истории о самом себе в третьем лице: «под е го командованием Донская армия
не видала поражений, а военное управление не ведало разрухи...» И противопо­
лагает «правлению донской власти, воцарившейся со 2-го февраля 1919 г.» —
«выдающийся по мудрости, красоте и деятельности период их предшествен­
ников» ***...
Рано утром 3 февраля мой поезд подходил к Кущевке. Здесь на границе
Донской области встретил меня бывший атаман, ген. Краснов, предупредивший
лидеров донской оппозиции, также желавших побеседовать со мной до выступ­
ления моего на Круге... В третий раз за время борьбы на Юге я встречался с
человеком, с которым судьба так резко столкнула меня на широкой, казалось,
русской дороге. Передо мной был уже не гордый своими и Донского казачества
заслугами атаман, а человек, жестоко придавленный судьбой за свои и чужие
вины. Человек, несомненно, одаренный, но не владевший своим словом и чувст­
вами, создавший себе повсюду противников и врагов и нерасчетливо расточавший
свои силы на борьбу с ними. И никакой горечи против него в душе моей тогда
не было. Я выразил Краснову сожаление об его уходе. Он ответил: «Круг под­
чинится всякому вашему слову»...
< .» >

Ввиду ухода Денисова и Полякова Донское правительство в выборе коман­
дующего остановилось на ген. Абрамове и в качестве начальника штаба армии —
на ген. Райском. Я согласился на эти назначения, уехал на фронт, а через три
дня телеграф принес известие об избрании атаманом ген. А. П. Богаевского и од­
новременно — ходатайство нового атамана о назначении командующим армией
ген. Сидорина и начальником штаба — ген. Кельчевского. Первого — очевидно,
по соображениям политическим ****, второго — по военным. Так как военные по­
знания и опыт Кельчевского компенсировали отсутствие командного стажа у Си­
дорина, я согласился и на эти назначения.
Обращение ко мне по этому вопросу нового атамана было большим шагом
вперед, ибо «договор» в Торговой не предусматривал даже такого «вмешательст­
ва» моего в управление автономной Донской армией.
Новая донская власть вступала в исполнение своих обязанностей в момент
исключительно тяжелый. Кроме восстановления разложившегося фронта, ей
предстояла задача умиротворения сильно замутившейся внутренней жизни Дона.
Глава X . ДОБРОВОЛЬЧЕСКАЯ АРМИЯ И ФЛОТ.
СИЛЫ, ОРГАНИЗАЦИЯ И СНАБЖЕНИЕ
Добровольческая армия к началу 1919 года имела в своем составе: 5 диви­
зий пехоты *****, 4 пластунских бригады, 6 конных дивизий, 2 отд. кон. бригады,
Черкасский, Таганрогский и Ростовский.
** Из отчета о заседании.
Ген. Денисов. «Записки».
**** Видный член оппозиции.
'**** Из них две в период формирования
***

армейскую группу артиллерии, запасные, технические части и гарнизоны горо­
дов. Численность армии простиралась до 40 тыс. штыков и сабель, при 193 оруд.,
621 пулем., 8 брон. автомоб., 7 бронепоезд, и 29 самолетах. < ...>
К правильной мобилизации было приступлено в кубанских казачьих частях
с весны, а в регулярных — со 2 августа 1918 г. ... Мобилизованные поступали в
запасные части, где подвергались краткому обучению, или — в силу самоуправст­
ва войсковых частей —в большом числе непосредственно в их ряды. Число про­
шедших через армейский приемник в 1918 г. определялось в 33 тыс. человек.
К концу 1918 г. был использован широко другой источник пополнения — пленные
красноармейцы, уже многими тысячами начавшие поступать в армию обоими эти­
ми путями.
Весь этот новый элемент, вливавшийся в Добровольческие кадры, давал им
и силу, и слабость. Увеличивались ряды, но тускнел облик и расслаивались мо­
нолитные ряды старого Добровольчества. Лихорадочно быстрый темп событий
среди непрекращавшегося пожара общей гражданской войны, если и допускал
поверхностное обучение, то исключал возможность воспитания. Масса мобили­
зованных во время пребывания в тылу, в мирной обстановке запасных батальонов
была совершенно пассивной и послушной. За вторую половину 1918 г. из запас­
ных батальонов дезертировало только 5%. Но, выйдя на фронт, они попадали в
крайне сложную психологически обстановку: сражаясь в рядах Добровольцев, они
имели против себя своих односельчан, отцов и братьев, взятых также по моби­
лизации Красной армией; боевое счастье менялось, их села переходили из рук
б руки, меняя вместе с властью свое настроение. И дезертирство на фронте зна­
чительно увеличивалось. Тем не менее основные Добровольческие части умели
переплавить весь разнородный элемент в горниле своих боевых традиций, и по об­
щему отзыву начальников мобилизованные солдаты в н е с в о и х г у б е р н и й
в большинстве дрались доблестно.
В отношении старых Добровольцев мы были связаны еще формально че­
тырехмесячным «контрактом». Первый период для главной массы кончился в мае,
второй в сентябре, третий кончался в декабре. Еще в августе я хотел покончить
с этим пережитком первых дней Добровольчества, но начальники дали заключе­
ние, что психологически это п р е ж д е в р е м е н н о . . . Мне кажется, что и тогда
уже они ошибались. 25 октября я отдал приказ * о призыве в ряды всех офице­
ров до 40 лет, предоставив тем из них, кто освобождался из армии, или покинуть
территорию ее в семидневный срок, или подвергнуться вновь обязательному уже
призыву... А через полтора месяца состоялся приказ ** об отмене четырехмесяч­
ных сроков службы, которая стала окончательно о б щ е о б я з а т е л ь н о й .
К чести нашего Добровольческого офицерства надо сказать, что приказы эти не
только не встретили какого-либо протеста, но даже не привлекли к себе в армии
внимания — так твердо сложилось убеждение в необходимости и обязательности
службы.
Итак, с конца 1918 г. институт Добровольчества окончательно уходил в об­
ласть истории, и Добровольческие армии Юга становятся н а р о д н ы м и , по­
скольку интеллектуальное преобладание казачьего и служилого офицерского эле­
мента не наложило на них в н е ш н е классового отпечатка.
Казна наша пустовала по-прежнему, и содержание Добровольцев поэтому
было положительно нищенским. Установленное еще в феврале 1918 г., оно со­
ставляло в месяц'для солдат (мобилизованных) 30 руб., для офицеров, от пра­
порщика до главнокомандующего, в пределах от 270 до 1000 руб. ***. Для того,
чтобы представить себе реальную ценность этих цифр, нужно принять во внима­
ние, что прожитбчный минимум для рабочего в ноябре 1918 г. был определен
советом екатеринодарских профессиональных союзов в 660 —780 рублей. Дваж­
* № 64
** 7 декабря, № 246.
*** Кроме пайка — общего для всех рангов.
3. «Октябрь» № 2

ды потом, в конце 1918-го и в конце 1919 года, путем крайнего напряжения шка­
ла основного офицерского содержания подымалась, соответственно на 450—
3000 руб. и 700—5000 руб., никогда не достигая соответствия с быстро расту'
щей дороговизной жизни. Каждый раз, когда отдавался приказ об увеличении
содержания *, на другой же день рынок отвечал таким повышением цен, кото­
рое поглощало все прибавки. Одинокий офицер и солдат на фронте ели из обще­
го котла и, хоть плохо, но были одеты. Все же офицерские семьи и большая не­
фронтовая часть офицерства штабов и учреждений бедствовали. Рядом приказов
устанавливались прибавки на семью и дороговизну, но все это были лишь пал­
лиативы. Единственным радикальным средством помочь семьям и тем поднять
моральное состояние их глав на фронте был бы переход на натуральное доволь­
ствие. Но то, что могла сделать советская власть большевистскими приемами со­
циализации, продразверстки и повальных реквизиций, было для нас невозможно,
тем более в областях автономных.
Только в мае 1919 г. удалось провести пенсионное обеспечение чинов воен­
ного ведомства и семейств умерших и убитых офицеров и солдат. До этого вы­
давалось лишь ничтожное единовременное пособие в I 1/2 тыс. рублей... От союзни­
ков, вопреки установившемуся мнению, мы не получили ни копейки.
Богатая Кубань и владевший печатным станком Дон были в несколько луч­
ших условиях.
«По политическим соображениям», без сношения с главным командованием,
они устанавливали содержание своих военнослужащих всегда по нормам выше
наших, вызывая тем неудовольствие в Добровольцах. Тем более что донцы и
кубанцы были у себя дома, связанные с ним тысячью нитей — кровно, морально,
материально, хозяйственно. Российские же Добровольцы, покидая пределы со­
ветской досягаемости, в большинстве становились бездомными и нищими.
Глава XI. МОРАЛЬНЫЙ ОБЛИК АРМИИ.
«ЧЕРНЫЕ СТРАНИЦЫ»
Ряды старых Добровольцев редели от постоянных боев, от сыпного тифа,
косившего нещадно. Каждый день росли новые могилы у безвестных станций и
поселков Кавказа; каждый день под звуки похоронного марша на екатеринодарском кладбище опускали в могилу по несколько гробов с телами павших воинов...
Пал в бою командир 1-го арт. дивизиона, полк. Миончинский, известный всей ар­
мии своим искусством и доблестью... Умер от тифа начальник 1-й дивизии ген.
Станкевич, выдержавший во главе сборного отряда всю тяжесть борьбы на степ­
ном Манычском фронте, и много, много других.
В начале января мы похоронили умершего от заражения крови вследствие
раны, полученной под Ставрополем, ген. Дроздовского. Одного из основополож­
ников Армии — человека высокого патриотизма и твердого духом. Два месяца
длилась борьба между жизнью и смертью. Навещая Дроздовского в лазарете, я
видел, как томился он своим вынужденным покоем, как весь он уходил в инте­
ресы Армии и своей дивизии и рвался к ней.
Судьба не судила ему повести опять в бой свои полки...
Состав Добровольческих армий становился все более пестрым. Ряд эвакуа­
ций, вызванных петлюровскими и советскими успехами (Украина), и занятие нами
новых территорий (Крым, Одесса, Терек) дали приток офицерских пополнений.
Многие шли по убеждению, но еще больше по принуждению. Они вливались в
коренные Добровольческие части или шли на формирование новых дивизий. Ко­
ренные части ** ревниво относились к своему первородству и несколько пренебре­
жительно к последующим формированиям. Это было нескромно, но имело осно­
* Шкала основного содержания была одинакова в воен. ведомстве и во всех пра­
вительственных учреждениях.
** «Цветные войска», как их называли острословы по пестроте красок формен­
ных отличий.

вания: редко какие новые части могли соперничать в доблести с ними. Это об­
стоятельство побудило меня развернуть впоследствии, к лету 1919 года, четыре
именных полка * в трехполковые дивизии.
Вливание в части младшего офицерства других армий и нового призыва и
их ассимиляция происходили быстро и безболезненно. Но со старшими чинами
было гораздо труднее. Предубеждение против Украинской, Южной армий, озлоб­
ление против начальников, в первый период революции проявивших чрезмерный
оппортунизм и искательство или только обвиненных в этих грехах по недоразу­
мению,— все это заставляло меня осторожно относиться к назначениям, чтобы
не вызвать крупных нарушений дисциплины. Трудно было винить офицерство,
что оно не желало подчиниться храбрейшему генералу, который, командуя ар­
мией в 1917 году, бросил морально офицерство в тяжелые дни, ушел к буйной
солдатчине и искал популярности демагогией... Или генералу, который некогда,
не веря в белое движение, отдал приказ о роспуске добровольческого отряда,
а впоследствии получил по недоразумению в командование тот же, выросший в
крупную добровольческую часть, отряд. Или генералу, безобиднейшему челове­
ку, который имел слабость и несчастье на украинской службе подписать приказ,
задевавший достоинство русского офицера. И т. д., и т. д.
Для приема старших чинов на службу была учреждена особая комиссия под
председательством ген. Дорошевского, позднее Болотова. Эта комиссия, прозван­
ная в обществе «генеральской чрезвычайкой», выясняла curiculum vitae ** поре­
волюционного периода старших чинов и определяла возможность или невозмож­
ность приема на службу данного лица или необходимость следствия над ним.
Процедура эта была обидной для генералитета, бюрократическая волокита
озлобляла его, создавая легкую фронду. Но я не мог поступить иначе: ввиду тог­
дашнего настроения фронтового офицерства эта очистительная жертва предохра­
няла от многих нравственных испытаний, некоторых — от более серьезных по­
следствий... Вообще же «старые» части весьма неохотно мирились с назначениями
начальников со стороны, выдвигая своих молодых — всегда высоко доблестных
командиров, но часто малоопытных в руководстве боем и в хозяйстве и плохих
воспитателей части. Тем не менее жизнь понемногу стирала острые грани, и на
всех ступенях служебной иерархии появились лица самого разнообразного слу­
жебного прошлого...
Труднее обстоял вопрос с военными, состоявшими ранее на советской службе.
К осени 1918 г. жестокий период гражданской войны «на истребление» был
уже изжит***. Самочинные расстрелы пленных красноармейцев были исключени­
ем и преследовались начальниками. Пленные многими тысячами поступали в ряды
Добровольческой Армии. Борьбу, и притом не всегда успешную, приходилось
вести против варварского приема раздевания пленных. Наша пехота вскоре пе­
рестала грешить в этом отношении, заинтересованная постановкой пленных в
строй. Казаки же долго не могли отрешиться от этого жестокого приема, оттал­
кивавшего от нас многих, желавших перейти на нашу сторону. Помню, какое тя­
желое впечатление произвело на меня поле под Армавиром в холодный октябрь­
ский день после урупских боев, все усеянное белыми фигурами (раздели до белья)
пленных, взятых 1-й Конной и 1-й Кубанской дивизиями...
В ноябре я отдал приказ, обращенный к офицерству, остававшемуся на служ­
бе у большевиков, осуждая их непротивление и заканчивая угрозой: «...Всех, кто
не оставит безотлагательно ряды красной армии, ждет проклятие народное и по­
левой суд Русской Армии — суровый и беспощадный». Приказ был широко рас­
пространен по советской России нами и еще шире... советской властью, послу­
жив темой для агитации против Добровольческой Армии. Он произвел гнетущее
впечатление на тех, кто, служа в рядах красных, был душою с нами. Отражая
настроение Добровольчества, приказ не считался с тем, что самопожертвование,
* Корниловский, Марковский, Дроздовский, Алексеевский с соответствующими
артиллерийскими дивизионами.
** Жизненный путь (лат.— Ред.)
*** Речь идет о массовых расстрелах без суда и следствия военнопленных обеими
воюющими сторонами (Ред.).

героизм есть удел лишь отдельных личностей, а не массы. Что мы идем не мсти­
телями, а освободителями... Приказ был только угрозой для понуждения офицеров
оставить ряды красной армии и не соответствовал фактическому положению ве­
щей: той же болотовской комиссии было указано мною не вменять в вину службу
в войсках советской России, «если данное лицо не имело возможности вступить
в противоболыпевистские армии или если направляло свою деятельность во вред
советской власти» *.
В отношении генералов, дела которых доходили до главнокомандующего,
цифровые данные дают следующую картину: за период с сентября 1918 г. по
март 20-го суду было предано около 25 лиц. Суд присудил одного к смертной казни, четырех к аресту на гауптвахте и 10 оправдал. О трех-четырех, справки не
имею. По моей информации — смертной казни, каторжным работам и арестант­
ским отделениям не был подвергнут никто из них. Наказание заменялось арестом
на гауптвахте и в важных случаях разжалованием в рядовые, причем к декабрю
1919 г. все разжалованные были восстановлены в чинах.
Судьба младшего офицерства разрешалась в инстанциях низших; я приведу
здесь результат маленькой анкеты, рисующей и психологию, и практику разре­
шения этого вопроса самими войсками.
«Не будучи долго поддержаны другими, первые добровольцы вместе с тяж­
кими испытаниями, выпавшими на их долю, впитывали в себя презрение и нена­
висть ко всем тем, кто не шел рука об руку с ними.
В кубанских походах поэтому, как явление постоянное, имели место рас­
стрелы офицеров, служивших ранее в красной армии...
С развитием наступления к центру России изменились условия борьбы: об­
ширность театра, рост наших сил, ослабление сопротивления противника, ослаб­
ление его жестокости в отношении Добровольцев, необходимость пополнять ре­
деющие офицерские ряды — изменили и отношение: расстрелы становятся ред­
кими и распространяются лишь на офицеров-коммунистов.
Поступление в полки офицеров, ранее служивших в красной армии, никаки­
ми особенными формальностями не сопровождалось. Офицеры, переходившие
фронт, большею частью отправлялись в высшие штабы для дачи показаний. Та­
ких офицеров было не так много. Главное пополнение шло в больших городах.
Часть офицеров являлась добровольно и сразу, а часть после объявленного при­
зыва офицеров. Большинство и тех и других имели документы о том, что они в
красной армии не служили. Все они зачислялись в строй, преимущественно в офи­
церские роты, без всяких разбирательств, кроме тех редких случаев, когда о тех
или иных поступали определенные сведения. Часть «запаздывающих» офицеров,
главным образом высших чинов, проходила через особо учрежденные следствен­
ные комиссии (судные).
Отношение к офицерам, назначенным в офицерские роты, было довольно
ровное. Многие из этих офицеров быстро выделялись из массы и назначались
даже на командные должности, что в частях Дроздовской дивизии было явлени­
ем довольно частым. В Корниловской дивизии пленные направлялись в запасные
батальоны, где офицеры отделялись от солдат. Пробыв там несколько месяцев,
эти офицеры назначались в строй также в офицерские роты. Иногда ввиду боль­
ших потерь процент пленных в строю доходил до 60. Большая часть из них (до
70%) сражались хорошо, 10% пользовались первыми же боями, чтобы перейти
к большевикам, и 20% составляли элемент, под разными предлогами уклоняю­
щийся от боев. При формировании 2 и 3 Корниловских полков состав их состоял,
главным образом, из пленных. Во 2-м полку был офицерский батальон в 700
штыков, который по своей доблести выделялся в боях и всегда составлял послед­
ний резерв командира полка.
В частях Дроздовской дивизии пленные офицеры большею частью также
миловались, частично подвергаясь худшей участи — расстрелу. Бывали случаи,
что пленные офицеры перебегали обратно на сторону красных.
Что касается отношения к красному молодому офицерству, т. е. к коман­
* Приказ 16 апр 1919 г № 693.

дирам из красных курсантов, то они знали, что ожидает их, и боялись попасться в
плен, предпочитая ожесточенную борьбу до последнего патрона или самоубийст­
во. Взятых в плен нередко по просьбе самих же красноармейцев — расстрели­
вали».
Этот больной вопрос возник и в красной армии и был разрешен как раз в
обратном направлении. Для агитации среди белых Бронштейн составил лично и
выпустил воззвание:
«...Милосердие по отношению к врагу, который повержен и просит пощады.
Именем высшей военной власти в Советской республике заявляю: каждый офи­
цер, который в одиночку или во главе своей части добровольно придет к нам,
будет освобожден от наказания. Если он делом докажет, что готов честно слу­
жить народу на гражданском или военном поприще, он найдет место в наших
рядах...»
Для красной армии приказ Бронштейна звучал уже иначе:
«...Под страхом строжайшего наказания запрещаю расстрелы пленных р яд о в ы х казаков и неприятельских с о л д а т . Близок час, когда трудовое каза­
чество, р а с п р а в и в ш и с ь со своими контрреволюционными офицерами, объе­
динится под знаменем советской власти» *...
Мы грозили, но были гуманнее. Они звали, но были жестоки.
Советская пропаганда имела успех не одинаковый: во время наших боевых
удач — никакого; во время перелома боевого счастья ей поддавались казаки и
добровольческие солдаты, но офицерская среда — почти вся оставалась совер­
шенно недоступной советскому влиянию.
Армии преодолевали невероятные препятствия, геройски сражались, безро­
потно несли тягчайшие потери и освобождали шаг за шагом от власти советов
огромные территории. Это была лицевая сторона борьбы, ее героический эпос.
Армии понемногу погрязали в больших и малых грехах, набросивших гу­
стую тень на светлый лик освободительного движения. Это была оборотная сто­
рона борьбы, ее трагедия. Некоторые явления разъедали душу армии и подтачи­
вали ее мощь. На них я должен остановиться.
Войска были плохо обеспечены снабжением и деньгами. Отсюда — стихий­
ное стремление к с а м о с н а б ж е н и ю , к использованию в о е н н о й д о б ы ч и .
Неприятельские склады, магазины, обозы, имущество красноармейцев разбира­
лись беспорядочно, без системы. Армии скрывали запасы от центрального орга­
на снабжений, корпуса от армий, дивизии от корпусов, полки от дивизий... Тыл
не мог подвезти фронту необходимого довольствия, и фронт должен был приме­
нять широко реквизиции в прифронтовой полосе — способ естественный и прак­
тикуемый всеми армиями всех времен, но требующий строжайшей регламентации
и дисциплины.
Пределы удовлетворения жизненных потребностей армий, юридические нор­
мы, определяющие понятие «военная добыча», законные приемы реквизиций —
все это раздвигалось, получало скользкие очертания, преломлялось в сознании
военной массы, тронутой общенародными недугами. Все это извращалось в гор­
ниле гражданской войны, превосходящей во вражде и жестокости всякую в о й н у
международную.
В о е н н а я д о б ы ч а стала для некоторых снизу — одним из двигателей,
для других сверху — одним из демагогических способов привести в движение
иногда инертную, колеблющуюся массу.
О войсках, сформированных из горцев Кавказа, не хочется и говорить. Де­
сятки лет культурной работы нужны еще для того, чтобы изменить их бытовые
навыки... Если для регулярных частей погоня за добычей была явлением благо­
приобретенным, то для казачьих войск — исторической традицией, восходящей
ко временам Дикого поля и Запорожья, прошедшей красной нитью через после­
дующую историю войн и модернизованную временем в формах, но не в духе. Зна­
менательно, что в самом начале противоболыневистской борьбы представители
Юго-Восточного союза казачьих войск в числе условий помощи, предложенной
* 24 ноября 1918 г. № 64.

Временному правительству, включили и оставление за казаками всей «военной
добычи» (!), которая будет взята в предстоящей междоусобной войне... *.
Соблазну сыграть на этой струнке поддавались и люди лично бескорыстные.
Так, атаман Краснов в одном из своих воззваний-приказов, учитывая психологию
войск, атаковавших Царицын, недвусмысленно говорил о богатой добыче, кото­
рая их ждет там... Его прием повторил впоследствии, в июне 1919 г. ген. Вран­
гель. При нашей встрече после взятия Царицына он предупредил мой вопрос по
этому поводу:
— Надо было подбодрить кубанцев. Но я в последний момент принял над­
лежащие меры...
Победитель большевиков под Харьковом, ген. Май-Маевский, широким же­
стом «дарил» добровольческому полку, ворвавшемуся в город, поезд с камен­
ным углем и оправдывался потом:
— Виноват! Но такое радостное настроение охватило тогда...
Можно было сказать a priori, что этот печальный ингредиент «обычного пра­
ва» — военная добыча — неминуемо перейдет от коллективного начала к инди­
видуальному и не ограничится пределами жизненно необходимого.
После славных побед под Харьковом и Курском 1-го Добровольческого кор­
пуса тылы его были забиты составами поездов, которые полки нагрузили всяким
скарбом, до предметов городского комфорта включительно...
Когда в феврале 1919 г. кубанские эшелоны текли на помощь Дону, то за­
держка их обусловливалась не только расстройством транспорта и желанием
ограничить борьбу в пределах «защиты родных хат...». На попутных станциях
останавливались перегруженные эшелоны и занимались отправкой в свои стани­
цы «заводных лошадок и всякого барахла...».
Я помню рассказ председателя Терского круга Губарева, который в переры­
ве сессии ушел в полк рядовым казаком, чтобы ознакомиться с подлинной бое­
вой жизнью терской дивизии.
— Конечно, посылать обмундирование не стоит. Они десять раз уже пе­
реоделись. Возвращается казак с похода нагруженный так, что ни его, ни лоша­
ди не видать. А на другой день идет в поход опять в одной рваной черкеске...
И совсем уже похоронным звоном прозвучала вызвавшая на Дону ликова­
ние телеграмма ген. Мамонтова, возвращавшегося из тамбовского рейда:
«Посылаю привет. Везем родным и друзьям богатые подарки, донской казне
60 миллионов рублей, на украшение церквей — дорогие иконы и церковную
утварь...»
За гранью, где кончается «военная добыча» и «реквизиция», открывается
мрачная бездна морального падения:
Насилия играбежа.
Они пронеслись по Северному Кавказу, по всему Югу, по всему российскому
театру гражданской войны, творимые красными, белыми, зелеными, наполняя
новыми слезами и кровью чашу страданий народа, путая в его сознании все
«цвета» военно-политического спектра и не раз стирая черты, отделяющие образ
спасителя от врага.
Много написано, еще больше напишут об этой язве, разъедавшей армии
гражданской войны всех противников на всех фронтах. Правды и лжи.
И жалки оправдания, что там, у красных, было несравненно хуже. Но ведь
мы, белые, выступали на борьбу именно против насилия и насильников!.. Что
многие тяжелые эксцессы являлись неизбежной реакцией на поругание страны
и семьи, на растление души народа, на разорение имуществ, на кровь родных
и близких — это неудивительно. Да, месть — чувство страшное, аморальное, но
понятное по крайней мере. Но была и корысть. Корысть же — только гнусность.
Пусть правда вскрывает наши зловонные раны, не давая заснуть совести, и тем
побудит нас к раскаянию, более глубокому, и к внутреннему перерождению, бо­
лее полному и искреннему.
Боролись ли с недугом?
*

Осень 1917 г. Миссия Молдавского и подполк. Грузинова.

Мы писали суровые законы, в которых смертная казнь была обычным на­
казанием. Мы посылали вслед за армиями генералов, облеченных чрезвычайными
полномочиями, с комиссиями для разбора на месте совершаемых войсками пре­
ступлений. Мы — и я, и военачальники — отдавали приказы о борьбе с насилия­
ми, грабежами, обиранием пленных и т. д. Но эти законы и приказы встречали
иной раз упорное сопротивление среды, не восприявшей их духа, их вопиющей
необходимости. Надо было рубить с голов, а мы били по хвостам. А Рада, Круги,
казачество, общество, печать в то же время поднимали не раз на головокружи­
тельную высоту начальников храбрых и удачливых, но далеких от моральной чи­
стоты риз, создавая им ореол и иммунитет народных героев.
За войсками следом шла контрразведка. Никогда еще этот институт не по­
лучал такого широкого применения, как в минувший период гражданской войны.
Его создавали у себя не только высшие штабы, военные губернаторы, почти
каждая воинская часть, политические организации, донское, кубанское и терское
правительства, наконец, даже... отдел пропаганды... Это было какое-то поветрие,
болезненная мания, созданная разлитым по стране взаимным недоверием и по­
дозрительностью.
Я не хотел бы обидеть многих праведников, изнывавших морально в тяже­
лой атмосфере контрразведывательных учреждений, но должен сказать, что эти
органы, покрыв густою сетью территорию Юга, были иногда очагами провокации
и организованного грабежа. Особенно прославились в этом отношении контрраз­
ведки Киева, Харькова, Одессы, Ростова (донская). Борьба с ними шла одновре­
менно по двум направлениям — против самозванных учреждений и против от­
дельных лиц. Последняя была малорезультатна, тем более что они умели скры­
вать свои преступления и зачастую пользовались защитой своих, доверявших им
начальников. Надо было или упразднить весь институт, оставив власть слепой
и беззащитной в атмосфере, насыщенной шпионством, брожением, изменой, боль­
шевистской агитацией и организованной работой разложения, или же совершенно
изменить бытовой материал, комплектовавший контрразведку. Генерал-квартир­
мейстер штаба, ведавший в порядке надзора контрразведывательными органами
армий, настоятельно советовал привлечь на эту службу бывший жандармский
корпус. Я на это не пошел и решил оздоровить больной институт, влив в него
новую струю в лице чинов судебного ведомства. К сожалению, практически это
можно было осуществить только тогда, когда отступление армий подняло волны
беженства и вызвало наплыв «безработных» юристов. Тогда, когда было уже
поздно...
Наконец, огромные расстояния, на которых были разбросаны армии — от
Орла до Владикавказа, от Царицына до Киева,— и разобщенность театра войны
в значительной мере ослабляли влияние центра на быт и всю службу войск.
Я прочел эти черные страницы летописи и чувствую, что общая картина не
закончена, что она нуждается в некоторых существенных деталях. В разные пе­
риоды борьбы вооруженных сил Юга моральное состояние войск было различ­
ным. Различна была также степень греховности отдельных войсковых частей.
Десятки тысяч офицеров и солдат — павших и уцелевших — сохраняли неза­
пятнанную совесть. Многие тысячи даже и грешников, не будучи в состоянии
устоять против искушения и соблазнов развратного времени, умели все же жерт­
вовать другим — они отдавали свою жизнь. Боролись и умирали. Быть может,
за это суд Божий и приговор истории будет менее суров:
— Виновны, но заслуживают снисхождения!
Черные страницы Армии, как и светлые, принадлежат уже истории. Исто­
рия подведет итоги нашим деяниям. В своем обвинительном акте она исследу­
ет причины стихийные, вытекавшие из разорения, обнищания страны и общего
упадка нравов, и укажет вины: правительства, не сумевшего обеспечить Армию;
командования, не справившегося с иными начальниками: начальников, не смог­
ших (одни) или не хотевших (другие) обуздать войска; войск, не устоявших про­
тив соблазна; общества, не хотевшего жертвовать своим трудом и достоянием;

ханжей и лицемеров, цинично смаковавших остроумие армейской фразы — от
благодарного населения — и потом забросавших Армию каменьями...
Поистине нужен был гром небесный, чтобы заставить в с е х оглянуться на
себя и свои пути.

Глава X II . БОРЬБА НА СЕВЕРНОМ К А В К А ЗЕ ЛЕТОМ
И ОСЕНЬЮ 19 18 ГОДА
Добровольческая Армия по мере своего продвижения в глубь Кавказа по­
падала в обстановку сложных и запутанных взаимоотношений.
Чрезвычайно разнообразны те исторические, национальные, социальные, ре­
лигиозные и бытовые условия, которые создали удивительную кавказскую мо­
заику и приводили в движение события там в первый год революции.
Мы видели, что конец 1917-го и начало 1918 годов ознаменованы были рас­
слоением русского элемента в крае (иногородние, казаки), разложением терско­
го казачества и обособлением в этнографических пределах мелких народностей
Северного Кавказа — обособлением, болезненно отозвавшимся на судьбах каза­
чества.
С весны 1918 г. эти процессы углубляются, и кавказские народы подпада­
ют, в большей или меньшей степени, под влияние советской власти; оно оспари­
вается, впрочем, Турцией, с конца 1917 г. усиленно привлекавшей горцев при
посредстве своих и туземных эмиссаров пантурецкой и панисламистской пропа­
гандой. Вначале эти два влияния резко враждебны, потом, после заключения
мира, они временно теряют свою остроту. Эти внешние воздействия запутыва­
ют еще больше внутриплеменную рознь, которая сдерживалась некогда сильной
центральной властью, а теперь положительно раздирала кавказские народы, да­
вая возможность ничтожной советской силе утвердиться на Северном Кавказе.
Участие этих народов в политической жизни края далеко не соответствова­
ло их численному составу.
И н г у ш и — наименее численный и наиболее спаянный и сильный военной
организацией народ — оказались, по существу, вершителями судеб Северного
Кавказа. Моральный их облик определен был давно уже учебниками географии:
«главный род занятий — скотоводство и грабеж...» Последнее занятие здесь до­
стигло особенного искусства. Политические стремления исходили из той же тен­
денции. Ингуши стали ландскнехтами советской власти, ее опорой, не допуская,
однако же, проявления ее в своем крае. Одновременно они старались завязать
отношения с Турцией и искали турецкой помощи из Елисаветполя, немецкой —
из Тифлиса. В августе, когда казаки и осетины овладели Владикавказом, ингу­
ши своим вмешательством спасли терский совет комиссаров, но при этом жесто­
ко разграбили город и захватили государственный банк и монетный двор. Они
грабили всех соседей: казаков и осетин во имя «исправления исторических оши­
бок», своего малоземелья и чресполосицы; большевиков — в уплату за свои тру­
ды и службу; кабардинцев — просто по привычке и владикавказских граждан —
за их беспомощность и непротивление.
Их ненавидели все, а они занимались своим «ремеслом» дружно, широко,
организованно, с большим размахом, став наиболее богатым племенем на всем
Кавказе.
О с е т и н ы помимо многих частных взаимно враждебных подразделений
представляли два основных лагеря — православных и мусульман. Первые дру­
жили с казаками, вторые — с ингушами. Командование в лице ген. Фидарова *
тянуло к объединению с Турцией и к ингушам, национальный совет и большая
часть интеллигенции поддерживали советскую власть. Народ же, ненавидя боль­
шевиков, оставался пассивным и не следовал ни за своими правителями, ни за
командованием; официально признавал советскую власть и тайно, неорганизован­
но входил во все комбинации для ее свержения.
* Быв. начальник Туркест. каз. дивизии.

В конце июня две, три сотни осетин приняли участие в нападении на Вла­
дикавказ. После неудачи этого выступления собравшийся Ардонский совет под
влиянием оплачиваемой большевиками партии «Кермен» вновь признал едино­
гласно власть народных комиссаров и даже высказался за вооруженную поддерж­
ку ее. Но народ не откликнулся и тогда на постановления своих представителей.
Большинство осталось пассивным, часть же осетин поступала в ряды терцев или
в дерущиеся на их стороне отряды полковников Хабаева и Кибирова. Эта при­
верженность Осетии к старым государственным связям и полная несклонность
ни к большевизму, ни к крайним формам национальной независимости послужи­
ли источником многих бед, и ингуши, и в особенности большевики, разорили и
уничтожили много осетинских аулов и хуторов на Курпе, в Моздокском отделе,
возле Владикавказа и на Военно-Грузинской дороге.
К а б а р д а, занятая большевистскими гарнизонами и управляемая больше­
вистскими комиссарами, смирилась сразу. Отношение края к советской власти оп­
ределялось просто географическим положением его: Малая Кабарда, сдавленная
между большевиками и ингушами, признала всецело советскую власть, а Боль­
шая Кабарда (Нальчикский округ), примыкая к фронту восставших терских ка­
заков (Прохладненскому), выставила против большевиков отряд сначала в две
сотни, потом разросшийся до бригады конницы под начальством ротмистра Се­
ребрякова — представителя кабардинских узденей (дворянства). В то же время
представитель «кабардинского пролетариата» пастух Катоханов на советские
средства сформировал отряд из кабардинцев-большевиков, понесший вскоре по­
ражение в бою с Серебряковым.
Ч е ч е н ц ы , помимо сложной внутренней своей распри, разделились и по
признакам внешней политики, образовав одновременно два национальных сове­
та: Грозненский округ, имевший старые счеты с терцами, по постановлению Гойтинского съезда шел с .большевиками и получал от них деньги, оружие и бое­
вые припасы. Другая часть чеченцев — Веденский округ — подчиняясь решению
Атагинского съезда, стояла на стороне казаков, хотя и не оказывала им непо­
средственной помощи, и была против большевиков. Первые были связаны по­
этому теснее с Ингушетией, вторые — с Дагестаном. Между обеими группами
разгоралась сильнейшая вражда, приводившая иногда к многодневным кровопро­
литным боям, чем до некоторой степени смягчалась опасность положения терских
казаков.
Осенью 1918 г. Чечня установила близкие сношения с турецким командо­
ванием в Баку, которое через Дагестан оказывало чеченцам помощь оружием.
Наиболее стойкою в борьбе с большевиками оказалась Д а г е с т а н с к а я
о б л а с т ь . Вся весна и лето 1918 г. прошли в мелких стычках дагестанцев с крас­
ногвардейскими отрядами, стремившимися проникнуть по астраханскому тракту
в Баку, и с плоскостными кумыками (на сев. области), примкнувшими всецело к
большевикам. Исход борьбы был неблагоприятен для дагестанцев: Петровск, Темир-хан-Шура, Дербент были заняты местными и пришлыми красногвардейцами,
овладевшими железнодорожной линией и приморской дорогой. Борьба в нагор­
ной части, однако, продолжалась. Турецкая пропаганда в Дагестане раздувала
всемерно религиозный фанатизм и возбуждала туркофильские симпатии; в край
ввозилось в довольно большом количестве оружие и боевые припасы, и с сере­
дины мая в него проникали турецкие инструктора и аскеры; со 2 сентября 1918 г.,
когда турки заняли Баку, эта связь значительно упрочилась, в Дагестане появи­
лись турецкие отряды, и в результате соглашения турки обещали двинуть туда
дивизию.
«Все дороги, ведущие из России в Азербейджан и Анатолию, проходят че­
рез Северный Кавказ, который должен поэтому находиться в надежных руках»,—
таков был лозунг пантурецкого движения, воспринятый по преимуществу местной
политиканствующей интеллигенцией. Но в народе это движение, по-видимому,
не имело глубоких корней. Потому ли, что турецкая оккупация Азербейджана
наглядно показала свою темную изнанку, потому ли, что связь с Россией была
еще достаточно сильна. Дагестанцы расценивали приходящие извне разноплемен­
ные войска прежде всего как помощь против большевиков, как средство вод­

ворения порядка. Кинематографическая лента прикаспийской жизни в 1918 г.
меняла поэтому быстро и почти безболезненно свои картины. Летом турецкие ин­
структора и отряды... В начале сентября — появление войск Л. Бичерахова, в
состав которых входило много ненавистных мусульманам армян; Бичерахов за­
нял Петровск и заключил договор с полк. кн. Тарковским *, «командующим Да­
гестанскими войсками», о выводе турок в двухдневный срок в Гуниб и об уда­
лении их затем в двухнедельный срок из пределов Дагестана... В октябре к Петровску подходит турецкая бригада. Бичерахов на судах уходит в море, турки со­
вместно с дагестанцами режут несчастных армян и восстановляют взаимный аль­
янс... В ноябре турецкие эшелоны спешно уходят на Баку и Тифлис, их сменя­
ет полковник Роуленсон и небольшой английский отряд: туркофильское настрое­
ние быстро бледнеет, а имам Дагестана Нажмудин Гойтинский вместо газавата
проповедует связь с единой Россией...
Такова была та национально-политическая канва, на которой кавказская со­
ветская власть, не блиставшая ни умом, ни талантами, рисовала свои кровавые
узоры, не заглядывая в будущее, не стесняясь государственными интересами, ей
чуждыми, исходя только лишь из чувства самосохранения.
9 марта 1918 г., после добровольного устранения Терско-Дагестанского пра­
вительства, на Тереке установилась советская власть. Номинально Терская об­
ласть объявлена была составной частью Российской советской республики, связь
с которой поддерживалась, впрочем, лишь присутствием во Владикавказе пред­
ставителя всероссийского ц.и.к. «чрезвычайного комиссара» Орджоникидзе. Вер­
ховною властью края считался Терский народный съезд **, органом управления и
законодательства — выделенный им Народный совет *** и — как власть испол­
нительная — совет народных комиссаров. Эта трехстепенная власть имела соот­
ветственные подразделения в казачьих отделах и горских округах. Независимо
от этих органов в крае продолжали свое существование полунезависимые мест­
ные советы и исполн. комитеты рабочих и солдатских депутатов, сохранившиеся
в Кизлярском и Моздокском отделах органы терского казачьего самоуправления,
а во Владикавказе, Моздоке и других городах некоторое время и социалистиче­
ские городские думы. Такое нагромождение властей усиливало лишь безвластие
и анархию ****.
Во главе совета народных комиссаров стал эмигрант Ной Мойше Баучидзе *****, грузинский еврей, начавший свою революционную деятельность еще в
1905 г. ограблением Квирильского казначейства; в состав совета вошли люди
по преимуществу с уголовным прошлым — Пашковский (землед.), Фигантер (вн.
дел), Бутырин (воен.) и друг.; почти все совершенно чуждые краю.
Новая власть не имела надежной опоры в крае, в котором почти не было
промышленности и, следовательно, фабричного пролетариата, основной ее силы.
Красногвардейские отряды, формировавшиеся из солдатчины и местных иного­
родних, обслуживали преимущественно местные совдепы, плохо подчинявшиеся
центру. Поэтому наряду с попытками создания собственной армии из подонков
владикавказских окраин и пришлого бездомного, бродячего люда вся политика
власти, все декреты, постановления съездов, агитация — направлены были к раз­
делению местных элементов и к привлечению благоприятствующей военной силы,
связанной с советами если не идеологией, то материальными обоюдными выго­
дами.
Поперек пути совета стояло терское казачество, хотя и сильно тронутое внеш­
ними проявлениями большевизма, но цепко державшееся еще за свои привиле­
гии, преимущественно экономического характера. Совет считал поэтому необхо­
димым разрушить военную и экономическую силу казачества. Это решение было
* Одновременно кн. Тарковский, бывший членом Дагестанского правительства,
принял диктаторскую власть.
** Собрание представ, советов и всех социалист, партий, от с. р. до большевиков
включительно.
*** В нем участвовали горская и казачья фракции.
* * * * В одном селении бывало до 30 правивших «народных избранников», получав­
ших содержание в 15—20 тыс.
***** у 5ИТ 20 июля 1918 г. Его сменил Пашковский, вернувшийся по амнистии с ка­
торжных работ, к которым был приговорен за грабеж.

основано -первоначально не столько на реальном противодействии терцев, сколь­
ко на инстинктивном страхе нового правящего класса перед «страшной силой
казачества» и его «реакционной ролью» в прошлом. Об этом большевистские ора­
торы говорили на всех съездах, сопровождая свои речи личными красочными
воспоминаниями о «казачьей плети». Происходило большое недоразумение, так
как казаки наиболее склонны были опереться на советскую власть в своей борь­
бе против чеченцев, ингушей и притеснявших их непокорных центру местных сов­
депов.
Насаждая и поддерживая материально горские национальные советы, боль­
шевики начали тщательно вытравлять остатки казачьего самоуправления. Особым
декретом все существовавшие до того времени войсковые части объявлены были
распущенными, но исполнение декрета последовало только в отношении казачь­
их частей, так как в то же время по предложению комиссара воен. дел Бутыри­
на собрание горских фракций Народного совета поставляло организовать свод­
ный отряд «для борьбы с контрреволюцией»... Совдепами наряжались целые экс­
педиции для поголовного разоружения станиц. За разоружением следовало пол­
ное истощение реквизициями и грабежом, насилиями и убийствами. Весьма при­
митивный «аграрный закон», принятый на 3-м Терском народном съезде, отни­
мал у казаков земли в пользу крестьян и «исправлял исторические ошибки» в
пользу чеченцев и ингушей мерами крайне элементарными по замыслу и крайне
жестокими по выполнению. Так, например, соединенными силами ингушей и крас­
ной гвардии были разгромлены 4 станицы Сунженской линии, стоявшие поперек
пути между горной и плоскостной Чечней *; казаки из них выселены поголовно
(до 10 тыс.) и с остатками своего добра безоружные потянулись на север без
каких-либо определенных перспектив; гибли и мерзли по дороге, подвергаясь
вновь нападению и ограблению со стороны горцев. Положение этих острых чресполосных клиньев исторического казачьего расселения по Тереку и Сунже было
особенно тяжело.
Под ударами со всех сторон воля к сопротивлению начала падать в каза­
честве. Многие станицы Волжского и Сунженского отделов разоружались по пер­
вому окрику большевиков и выдавали небольшим красногвардейским частям и
ингушам припрятанное оружие, пушки, боевые припасы. Ибо вопрос шел уже не
о сохранении «вольностей», а только о самосохранении.
На 7-м казачьем съезде под давлением совета комиссаров и болыневиствующих казаков терцы постановили отказаться от всех своих привилегий и «воль­
ностей». Но и это самоотречение не изменило положения, и преследование каза­
чества продолжалось с прежней силой.
Политика и практика советской власти на Кавказе неизбежно должна была
привести к восстанию наиболее угнетаемых элементов, какими являлось русское
офицерство вообще и терское казачество.
По Кавказу и особенно на минераловодской группе сосредоточилось много
тысяч офицеров (на одной группе не менее десятка тысяч), проживавших остат­
ки своего достояния или бедствовавших, обезоруженных совдепами и находивших­
ся под их моральным гнетом и усиленным надзором. Под влиянием требований
Москвы совет владикавказских комиссаров в апреле решил приступить к фор­
мированию красной армии, для чего обратился к офицерам с патриотическим воз­
званием — помочь родине, угрожаемой немецко-турецким нашествием. Вместе с
тем совет обратился с предложением стать во главе формирований «народной
армии» к генералам Рузскому, Радко-Дмитриеву и Мадритову. Первые два от­
клонили предложение и были убиты; генерал Мадритов вошел в сношенния с
Ноем Баучидзе. По распоряжению советской власти в мае состоялся офицерский
митинг в Пятигорске с участием не менее тысячи человек, который после долгих
прений вынес резолюцию: «Принимая во внимание крайне тяжелое положение
родины, необходимо создать для борьбы с внешним врагом народную армию,
построенную на самой суровой дисциплине, принятой в одной из лучших рес­
* Сунженская, Аки-Юртовская, Тарская и Тарский хутор.

публиканских армий. При этом все боеспособные офицеры обязаны вступить в
таковую, не сводя личных счетов и не предъявляя никаких личных требований.
Что касается поступления офицеров в красную гвардию, то это предоставляется
доброй воле каждого». Эта резолюция, по-видимому, удовлетворила совет ко­
миссаров, который в начале июня обратился к выделенной митингом комиссии
с предложением рекомендовать ему генерала в качестве командующего войсками
Терской области. Предназначен был ген. Мадритов, который, сформировав себе
штаб, переехал во Владикавказ в распоряжение совета комиссаров.
Руководители всей этой сложной комбинации уверяли, что целью их было
«сформировать Терскую армию,' совершить переворот и присоединиться к Доб­
ровольческой Армии...» *. Вероятно, такие иллюзии поддерживали многих офи­
церов в советской России, успокаивали совесть и оправдывали бездеятельность.
Фактически у кавказского офицерства ** ни желания, ни смелости, ни малей­
шей работы мы не видели. Штаб Мадритова не проявлял никаких признаков жиз­
ни, а вскоре всякая связь его с минераловодской группой порвалась: в июне вре­
менно захватил Кисловодск партизан, полк. Шкуро и оставил его, а из Петро­
града вернулся на Кавказ жестокий пятигорский сатрап Анджиевский ***; всякие
местные организации распались, начались казни... Офицерство беспомощно под­
ставляло свои головы под удары большевистских палачей или распылялось по
станицам и аулам; очень немногие ушли со Шкуро и в последовавшей летом и
осенью 1918 г. вооруженной борьбе из двух по крайней мере десятков тысяч
офицеров приняли участие лишь отдельные лица, небольшой отряд в 300—500
человек полковника Литвинова и два, три более мелких.
Подготовка терского казачества к восстанию велась с конца мая — на мине­
ральной группе, в Моздоке, в Кизляре и Владикавказе (казачья фракция Народ­
ного совета). Выступление предполагалось в августе, после окончания полевых
работ, но захват полк. Шкуро Кисловодска в середине июня дал сигнал к преж­
девременному восстанию Волжского отдела, наиболее пострадавшего (минеральн.
группа), быстро перекинувшемуся и в отдел Моздокский, который большевики
не успели обезоружить. Большевики спешно направили против восставших отря­
ды красной гвардии из Пятигорска, Владикавказа и Минеральных Вод. Георги­
евск был скоро ими взят, но под Прохладной казаки нанесли большевикам тя­
желое поражение. С тех пор в течение пяти месяцев шла упорная борьба вос­
ставших терцев, заключенных в тесном районе между Прохладной и Кизляром
и окруженных со всех сторон врагами.
Военно-политическим центром стал Моздок. Туда же переехала казачья
фракция Народного совета из Владикавказа. 20 июня в Моздоке состоялся съезд
казаков и крестьян (юртовых) Терского войска, который избрал в качестве ис­
полнительного органа Казаче-крестьянский совет, во главе с соц.-рев., инжен.
Бичераховым ****. Этот совет и стал во главе движения, признав командующим
войсками вместо ген. Мистулова раненного под Прохладной полк. Федюшкина.
Политическое возглавление наложило свой отпечаток на весь ход борьбы.
В течение июля шли длительные переговоры между Казаче-крестьянским сове­
том и комиссарами, потом между советом и 4-м Съездом трудовых народов, со­
бравшимся во Владикавказе. Казаче-крестьянский совет, признавая советскую
власть, требовал только изменения политики советов комиссаров в отношении
терцев, прекращения репрессий, возвращения вооружения и отставки наиболее
одиозных комиссаров. Съезд народов требовал «полного подчинения и выдачи
зачинщиков мятежа». Переговоры прервались неожиданно восстанием во Влади­
кавказе, поднятым полк. Беликовым и Соколовым, которые опирались на не­
сколько осетинских сотен, стоявших в пригородной слободе, на городскую само­
оборону и на казаков трех ближайших Сунженских станиц. В ночь на 25 июля
полк. Соколов с 80 казаками ворвался в центр города, завладел Апшеронскими
казармами и разоружил часть красноармейцев, но никем поддержан не был. Сот­
*
**
***
****

Из записки ген. Мадритова.
Т. е. живших в то время на Кавказе.
Председатель пятигорского совета (Г. Г. Анджиевский — большевик — РелЛ
Брат партизана (Бичерахов Георгий Федорович — осетин, инженер, эсер.— Ред«).

ни то подходили к городу и вступали в бой с засевшими в нем большевиками, то
вновь расходились по домам, не проявляя никакого подъема, никакой связи с
организацией.
Тем временем часть комиссаров во главе с Пашковским была схвачена, но
отпущена на свободу по просьбе Народного съезда. Сам «съезд» вскоре разбе­
жался, а оставшиеся члены его, преимущественно соц.-рев., ввиду падения «сов­
наркома» выделили из своего состава Исполнительный комитет, который возгла­
вил собою Терскую республику и владикавказское восстание и назначил «коман­
дующим всеми вооруженными силами республики» ген. Мадритова *. Так как,
однако, ближайшие «вооруженные силы» ввиду угрозы ингушей их станицам
драться не хотели, то на 12-й день полной и беспросветной путаницы комитет и
командующий покинули Владикавказ. Злополучный город грабили сначала ухо­
дящие осетины, потом оставшиеся красноармейцы и, наконец, вошедшие в него
ингуши. Совнарком был восстановлен, а исполнительный комитет, прибыв в Моз­
док, при содействии Бичерахова объявил себя там Временным народным прави­
тельством Терского края, подчинив своей власти Казаче-крестьянский совет и вос­
ставших терцев. Одновременно в Моздоке открыл действия областной комитет
соц.-рев., став фактически третьей надстройкой многостепенной и чужеродной ка­
зачеству власти.
Все эти сцены политической чехарды сильно напоминали бы сатиры Щед­
рина или пародии Вампуки, если бы не были густо окрашены человеческой
кровью, если бы не ставили на карту судьбу терского войска, Кавказа и белого
движения.
В середине сентября в Моздоке созван был новый казаче-крестьянский
съезд Терского края (края — в пределах полосы Прохладная — Кизляр), который
должен был разрешить капитальнейшие вопросы: о построении власти в Тер­
ской республике, о том месте, которое должна занять она в федеративной Рос­
сии, и об отношении к надвигающейся на большевиков с севера Добровольческой
Армии **... В то время, когда фронт изнывал уже от боевых тягот и неустрой­
ства, поистине недуг словоблудия поразил глубоко российских граждан, извратив
масштаб и перспективы, отвлекая их от простых и ясных целей борьбы.
Связь с Добровольческой Армией установилась только в сентябре посылкой
аэропланов через фронт XI советской армии. 9 сентября на аэроплане был по­
слан на Терек ген. Колесников и небольшая сумма денег для офицерских форми­
рований в распоряжение ген. Левшина ****, которому вместе с тем предписано бы­
ло добиваться установления на Тереке единоличной атаманской власти. Штаб
мой послал терцам общую ориентировку и сообщил ближайшие задачи и цели
Добровольческой Армии, а именно: движение к пределам Терека и освобожде­
ние от большевиков Северного Кавказа. Это известие о близкой помощи подня­
ло значительно настроение командного состава и казаков, но встречено было хо­
лодно революционной демократией. Бичерахов по этому поводу говорил ген. Мадритову: «Неизвестно, что нам несет Добровольческая Армия — быть может, нам
(терцам) придется и с ней сражаться...» ***\
В результате на Тереке образовались две влиятельные группы. Одна — в
Прохладной, вокруг командующего войсками полк. Федюшкина, бывш. председа­
теля войскового круга Губарева и Левшина. Другая — в Моздоке, вокруг Биче­
рахова, Семенова и соц.-рев. комитета.
Все начинания терского командования разбивались о противодействие пра­
вительства. Командование желало ввести всеобщую мобилизацию, полковую ор­
ганизацию и нормальную дисциплину... Правительство объявляло о формирова­
нии «добровольческих отрядов имени учредительного собрания, на основах доб­
ровольной сознательной дисциплины», с митингами, часто с выборами началь­
ников. Командование стремилось на запад, чтобы через Пятигорск войти в бое­
* Предписание 1 (14) августа, подписанное председателем комитета И. Семеновым.
** На съезде правительство было частично переизбрано. Председателем стал Би­
черахов, а в должности председ. Казаче-крестьянского совета его заменил Букановский.
*** Раньше никакой связи с ним у нас не было.
**** Такое же отношение к Армии Бичерахов проявил на «народном съезде», но он
и его единомышленники встретили бурный протест собрания. (Бюллетень заседания
14 сентября.)

вую связь с Добровольческой Армией... Правительство тянуло на восток, к Петровску, где обосновалось соц.-рев. Каспийское правительство Бичерахова-брата, мечтавшее также подчинить своему влиянию весь Северный Кавказ, Черноморье, Кубань *, и где сосредоточился в начале сентября его отряд. А казачество
не разбиралось, конечно, в стратегии, не имело большого желания идти ни на
восток, ни на запад, наивно думая побороть большевиков о б о р о н о й родных
станиц и зная определенно, что ослабление их гарнизонов повлечет неминуемо
чеченское или ингушское нашествие... «Родные хаты» — стимул большого мо­
рального значения, но почти всегда гибельный для стратегии.
Армия так и не сложилась. Бились отдельные отряды чисто ополченского
характера. Казаки служили п о с м е н н о , появляясь на фронте на основании «со­
знательной дисциплины», на одну, потом на две недели, и не раз, не дожидаясь
запаздывающей смены, расходились по станицам, обнажая фронт. Боевые при­
пасы были на исходе, помощь ниоткуда не приходила...
Под влиянием всех этих условий, при содействии большевистской агитации
и более чем странной правительственной пропаганды падал дух казачий. Неко­
торые станицы целиком или частью приняли сторону большевиков. «Происходи­
ла невиданная война,— говорит Е. Бунаковский,— население делилось на части
и неделями сражалось друг с другом на улицах родной станицы. Сторонникам
советской власти помогали красноармейцы. И когда борьба делалась невозмож­
ной, не желавшие подчиняться большевикам уходили в сторону Грозного. Обра­
зовался новый казаче-казачий фронт...»
Достойно удивления, как при этих условиях, без дисциплины, без денег,
без боевых припасов, почти в полном окружении, в течение пяти месяцев команд­
ный состав и лучшая часть казачества находили силы продолжать борьбу. Дра­
лись и умирали, не теряя веры в свое дело и в конечный его успех.
Под давлением Добровольческой Армии северокавказский фронт большеви­
ков становился все в более угрожаемое положение, имея в своем распоряжении
только одну коммуникационную линию — безводный Астраханский тракт. Оче­
видно, с целью пробить себе путь через Моздок и Кизляр, большевики предпри­
няли в начале ноября серьезную операцию в этом направлении, поведя наступ­
ление двумя главными колоннами: от Георгиевска на Моздок и от Пятигорска
на Прохладную.
21 октября большевики заняли ст. Зольскую и 28-го — Прохладную. Одно­
временно сильная колонна их подошла к Моздоку. Терцы отступали без серь­
езного сопротивления... Пал Грозный вследствие отсутствия подкреплений, отвле­
ченных к Моздоку, и благодаря самовольному оставлению казаками важнейшего
участка позиции. Снята была блокада Кизляра, и казаки, атаковавшие город, ра­
зошлись по станицам, где началась уже веселая пора давки винограда.
Командующий войсками, полк. Федюшкин, был к тому времени смещен пра­
вительством и на его место назначен выздоровевший от ран ген. Мистулов —
человек высоко доблестный и честный, но еще менее самостоятельный. На сое­
диненном заседании Временного правительства и Казаче-крестьянского съезда
решено было «объявить всеобщую мобилизацию и командировать особую комис­
сию в отделы для ознакомления населения с критическим положением всего ка­
зачества, необходимостью новых жертв».
Но было уже поздно.
На важнейших направлениях выбыли из строя начальники: полк. Агоев был
ранен, Вдовенко заболел; боевых припасов почти не оставалось; все чаще стали
случаи самовольного оставления позиций и митинги. На всех направлениях шло
полное отступление, и ген. Мистулов под влиянием непрекращавшихся ссор и
интриг в правительстве и совете, не будучи в состоянии остановить развал фронта,
покончил жизнь самоубийством.
• Еще одна искупительная жертва за чужие грехи.
От него получена была помощь в 2 милл. руб. и боевые припасы.

Между тем большевики заняли и Моздок, разделив терские отряды, дейст­
вовавшие к западу и востоку от него. Правительства передали власть «триумви­
рату» из Бичерахова, Букановского и вновь избранного командующего войсками
ген. Колесникова и рассеялись. Терский фронт рухнул. Часть войск, тысячи две,
с командующим, новым правительством и соц.-рев. комитетом направилась к
Петровску; отряды Литвинова, Агоева, Серебрякова и Кибирова общим числом
около 4 тыс. человек кружным путем, через горы, южнее Пятигорска, вышли к
Баталпашинску •на соединение с Добровольческой Армией; часть казаков «Вла­
дикавказского фронта» вместе с отрядами Хабаева пробилась к Военно-Осетин­
ской дороге... Остальные казаки разошлись по станицам.
Весь терский край вновь попал во власть большевиков, начавших кровавую
расправу. < ...>
Глава X IV. ТЕРЕК В 19 19 ГОДУ
Когда войска Добровольческой Армии овладели минеральной группой и
определился ясно исход операции, я назначил командира 3 арм. корпуса ген.
Ляхова «главноначальствующим и командующим войсками Терско-Дагестанского
края».
Если во взаимоотношениях с Доном и Кубанью вопрос о необходимости еди­
ной государственной власти ставился нами как необходимость подчинения общим
интересам частных, то для Терека, при его крайней чресполосности, при страшно
запутанных межплеменных отношениях, острой вражде к нему чеченцев и ингу­
шей и далеко не соразмерных силах сторон, установление общероссийской вла­
сти являлось вопросом физического существования казачества, вопросом жизни
и смерти. Только такая власть, чуждая областных интересов, могла иметь извест­
ный авторитет в глазах горцев, примирить враждующие элементы и остановить
или по крайней мере не дать разгореться на Северном Кавказе новому пожару,
открывающему путь для новой волны большевизма,— пожару, в пламени которо­
го, прежде всего, сгорело бы Терское войско. Наконец, только русская власть
могла обеспечить Северный Кавказ как тыл наступающих на север противобольшевистских армий и, ослабив развитие панисламистских и центробежных тече­
ний, сохранить край для России. Это сознавала ясно российская общественность
Юга,- так думали тогда, в период начальной борьбы, терские деятели — будущие
законодатели и правители, в том числе ген. Вдовенко * и Губарев. Понимание
положения не чуждо было и горской интеллигенции. Представители наиболее
культурного племени — осетины — имели смелость высказать его открыто **:
«Не располагая умственными и материальными силами даже для совместной
автономности, не говоря уже о государственной независимости, горцы по пути
к своей независимости стали добычей как авантюристов из своей собственной
среды, так и большевиков. Это было неизбежно. Ведь в прошлом Кавказ пред­
ставлял из себя арену непрерывной войны его народов, и только сильная русская
власть в состоянии была отчасти умиротворить их, отчасти заставить их присту­
пить к мирным видам труда».
Даже яркий проповедник горской независимости, председатель горского
правительства Коцев на одном из заседаний в порыве интимной откровенности
заявил: «Слабые наши стороны нам не давали жить. Это — грабежи и разбои,
кои не дают нам ходу. Вот почему нас хотят умиротворять, вот почему хотят
назначить генерал-губернаторов... Это и есть наше слабое место — «если хотите
самоопределяться, то обеспечьте свободное проживание гражданам» — вот что
нам могут сказать...» ***.
Ляхову даны были указания относительно организации местной власти, ко­
торые он стал осуществлять практически с середины января. Само же «положе­
* Будущий атаман.
** «Протест Осетии», подписанный правителем Хабаевым и 9 членами совета.
Осень 1919 г.
*** Из протокола заседания. Февраль 1919 г.

ние» вырабатывалось детально в недрах комиссий Особого Совещания очень
долго, претерпевало частичные видоизменения и только к концу мая появился
официальный проект его.
Терский большой войсковой круг открылся 22 февраля.
Круг выслушал доклад ген. Ляхова о конструкции власти в Терско-Даге­
станском крае, решения по этому вопросу не вынес, но выказал готовность все­
мерно поддерживать Добровольческую Армию. Признал необходимым тесное
объединение с Кубанью; избрал малый круг в качестве «комиссии законодатель­
ных предположений» для будущей сессии войскового круга; утвердил временную
конституцию края и избрал атаманом ген. Вдовенко, вручив ему полную военную
и исполнительную власть, обязав лишь атамана и поставленное последним пра­
вительство «по вопросам законодательного характера, не терпящим отлагательств
(займы, налоги и т. п.), обращаться за утверждением к Малому кругу». Вслед
за сим через 9 дней Большой круг разошелся на неопределенное время, предо­
ставив инициативу своего созыва Малому кругу и атаману.
При таких условиях началось соправление двух властей — казачьей и Доб­
ровольческой, обосновавшихся в Пятигорске. Недоговоренность взаимоотноше­
ний, ряд спорных вопросов, восходивших еще к периоду дореволюционному, про­
иски кубанских самостийников, чрезвычайно чуткое, прямо болезненное отноше­
ние новых терских властей к своему престижу, чтобы он не был ничем умален
«против старших братьев — Дона и Кубани»,— все это не могло не породить
трений. К тому же ген. Ляхов был человек властный, крутой, с характером тя­
желым и обращением резким, обламывавший, а не сглаживавший острые углы
взаимных отношений.
Ляхов правил этнографической мозаикой Северного Кавказа с большой
энергией, в условиях крайне трудных. Восстановил суд, администрацию, прави­
тельственные учреждения. Создавал примирительные комиссии, формировал
войска и с февраля вел самостоятельно операции против большевиков и горцев.
Центр каш медлил, отставая от быстро текущей жизни, и главноначальствующий
вводил по собственной инициативе законодательные новеллы в области земель­
ных отношений, акциза и т. д., иногда расходившиеся с политикой центра. Так,
управление его взяло на себя самочинно разрешение в административном порядке
ходатайств о восстановлении владельцев земли и движимых имуществ в их пра­
вах — мера, создавшая почву для недовольства и обвинений власти.
Правление ген. Ляхова продолжалось только три месяца, так как в марте
произошел печальный случай, прервавший его служебную деятельность. Началь­
ником конвоя главноначальствующего (или комендантом его штаб-квартиры), ли­
цом, пользовавшимся его неограниченным доверием, был некто капитан Чайдоянц,
состоявший ранее комендантским адъютантом штаба Армии и удаленный с этой
должности. Ляхова предупреждали не раз о сомнительной репутации Чайдоянца,
но он не обращал на это внимания. Противодействовал даже задержанию Чай­
доянца, когда тот был уже обличен. Следствие раскрыло такие картины прово­
кации, арестов и садических убийств с корыстной целью, связанных с деятель­
ностью Чайдоянца, что косвенно репутация самого главнойачальствующего была
скомпрометирована и он вынужден был оставить пост. Ген. Ляхов удалился от
всякой деятельности и жил в глухом углу в окрестностях Батума, где было край­
не неспокойно. Человек лично мужественный, Ляхов пренебрегал опасностью, не
принимал никаких мер и при вторичном покушении на его жизнь был убит зло­
умышленниками.
На должность главноначальствующего 16 апреля был назначен ген. Эрдели.
Хотя новый главноначальствующий отличался большим тактом и известными
дипломатическими способностями, но трения с терскими властями продолжались
и у него; в особенности после того, как в мае донское правительство односторон­
ним распоряжением отпустило из ростовской экспедиции 80 милл. Тереку и тем
уменьшило зависимость терского правительства от командования. Проект орга­
низации Терско-Дагестанского края, данный генералом Эрдели на заключение
терскому правительству в середине мая, вызвал решительный протест последнего
даже по основному вопросу о самом бытии Терско-Дагестанской власти... В «чрез­

вычайном» заседании по этому поводу терское правительство вынесло резолю­
цию *:
«Область войска Терского должна быть исключена из состава Терско-Даге­
станского края с непосредственным подчинением войскового атамана Терского
войска Главнокомандующему в. с. Юга России генералу Деникину на равных
основаниях с атаманами Донским и Кубанским. Поэтому проект закона об управ­
лении Терско-Дагестанским краем к управлению территорией Терского казачьего
войска не должен относиться. Это и должно лечь в основу переработки означен­
ного закона во всей его совокупности,— о чем и представить главнон-у ТерскоДагест. края».
Терские правители и Круг желали, чтобы общерусская власть железным
обручем сковала горские народы, и требовали особенно решительных военных
мер против ингушей и чеченцев, угрожавших пределам области. Но вместе с тем
настаивали, чтобы эта власть отнюдь не вмешивалась в суверенное существова­
ние Терека. В этом отношении они нашли полную поддержку в кубанских поли­
тических кругах, и первое чествование терских правителей в Екатеринодаре (27
мая) было ознаменовано речами, направленными против Добровольческой Ар­
мии — «врага казачества», против командования и в особенности против Особо­
го Совещания...
Такое однобокое решение вопроса о построении кавказской власти было и
несправедливо и неосуществимо... В записке, приложенной к приведенной выше
резолюции и составленной по предложению Эрдели, терцы сообщали и ряд конк­
ретных пожеланий: отдачу им Минераловодской группы, потому что с нею «по­
литически тесно связаны казачьи станицы»; упразднение грозненского градона­
чальства, существование которого «со включением туда нефтяных казачьих зе­
мель создает у широких казачьих масс впечатление, что казачье достояние —
промысла — власть хочет оттянуть у Войска»; передачу «всего горного дела, в
частности, нефтяного, на территории войска как со стороны горно-технического
надзора, так и с хозяйственной... исключительно в ведение терского правитель­
ства...». К этим чисто экономическим требованиям присоединялось и военное —
чтобы атаман являлся «прямым начальником всех терских войсковых частей, вне
зависимости от места их нахождения, и ему принадлежало право инспектирования
и всех назначений...»
Терское правительство обосновывало свои «претензии на некоторую долю
государственной власти... революционной неустойчивостью момента» и выражало
даже некоторую угрозу: «Если этого не учитывать и не считаться с этими взгля­
дами широких казачьих демократических и общественных слоев войска, то воз­
можно серьезное коренное расхождение во взглядах и пагубный для обеих сторон
разрыв... Дело в том, что процесс революционного строительства еще продол­
жается...»
Если отбросить всю обязательную в то время «революционную» термино­
логию, камень преткновения лежал, главным образом, в некоторых экономичес­
ких вопросах, к которым я и Особое Совещание, оберегая общерусские интере­
сы, относились, быть может, слишком ригористически. Все остальное было толь­
ко декорацией. Угроза была неуместна по адресу Армии-освободительницы и бес­
сильна по существу. Ибо частичный даже увод весною частей армии с Кавказа
на север, для отражения большевиков, обрушившихся на нас с Царицынского
направления, вызвал совместное представление и атамана, и главноначальствую­
щего **, рисовавшее такую картину:
«При наличии восстания «керменитов» в Осетии... при взаимной кровной
ненависти терцев, с одной стороны, и чеченцев и ингушей — с другой, (при) ясно
обнаруженных намерениях (большевиков) наступать на Кизляр и Св. Крест увод
первой конной дивизии неизбежно приведет к отдаче (большевикам) Владикавка­
за... Грозного и Кизляра, что вызовет восстание всех горских народов и полный
распад всего Терского казачьего войска, которое разбредется по станицам защи­
щать свои пепелища...»
* Письмо предс. правительства от 13-го мая 1919 г., № 2737.
** Телеграфный доклад по поводу переброски 1 кон. дивизии.
9. «Октябрь» № 2

Трения создавала, в сущности, «только небольшая, но влиятельная часть
псевдорадикальной и самостийной терской интеллигенции в правительстве и Кру­
ге *, тогда как казачество было совершенно инертно, глубоко чуждо политичес­
кой борьбе и сердечно расположено к Добровольческой Армии; города же все­
мерно вырывались из подчинения отдельской (уездной) казачьей власти, и го­
родские самоуправления в конечном результате настояли на проведении выбор­
ного производства, на основании закона Особого Совещания. Даже революцион­
ная демократия, в образе Севкагора **, в поисках выхода между «стремлением
сословно-казачьих кругов растворить город в сельской казачьей массе, враждеб­
ной городской культуре», и «недоверием власть имущих кругов в Особом Сове­
щании, установивших опеку над целесообразностью действий городских самоуп­
равлений» ***,— склонялась явно на сторону второй комбинации...
Терский круг, собравшийся на вторую сессию в конце июня, просил меня
прибыть на свое совещание, встретил и принимал чрезвычайно тепло. Говорили,
что мой приезд уравновесил влияние кубанской делегации, работавшей BecbMà
энергично против объединения Терека с командованием Добр. Армии. Но в по­
становлении Круга о построении власти это отношение не проявилось. Круг стал
на точку зрения правительства и отнесся отрицательно к предъявленной ему кон­
ституции Терско-Дагестанского края, подчеркнув особенно свое несогласие по
вопросу о Грозном, Минеральной группе и о правах на недра. Территория Терской
области управлялась поэтому до конца двумя властями: ген. Эрдели правил на
основании положения о Терско-Дагестанском крае, атаман Вдовенко — приме­
нительно к Терской конституции — со всеми отрицательными последствиями та­
кой сепаратной деятельности.
Было бы долго и затруднительно перечислять все те разногласия, которые
возникали между терским правительством и командованием...
Так жили и правили власти Юга.
И только благодаря сознанию смертельной опасности в случае разрыва, от­
сутствию в массе терского казачества всяких самостийных тенденций, личным
отношениям ген. Эрдели с некоторыми терскими деятелями, в том числе с ата­
маном Вдовенко и председателем Круга Губаревым, наконец, умеренности и об­
щероссийским тенденциям атамана государственный механизм на Кавказе мог
работать в течение года, правда, с перебоями, но без пбтрясений, которые имели
место на Кубани.
Но, стремясь к возможной независимости от власти вооруженных сил Юга,
Терек считал себя всегда неразрывной частью Единой России, не вел по край­
ней мере с нею заблаговременно торга о пределах своих вольностей и не обеспе­
чивал их требованием «федерации» или «конфедерации» — понятий столь ярко
выдвинутых русской смутой и столь чуждых в устах коренной русской области по
отношению к своей стране. Это значительно умеряло остроту терской фронды.
Глава X V . ТЕРСКО-ДАГЕСТАНСКИЙ КРАЙ В 19 19 ГОДУ.
МЕЖДОУСОБНАЯ БОРЬБА. МЕДЖЛИС И АНГЛИЧАНЕ
Умиротворение горских народов шло своим чередом, встречая большие
трудности.
Еще в мирное время жизнь на Кавказе местами была неспокойной и кавказ­
ские пути требовали усиленной военной охраны. С выводом войск, на фронт ми­
ровой войны, потом с началом революции и ослаблением центральной и местной
властей положение стало еще хуже. Наконец, гражданская война, бесчисленные
фронты, разрушение железных дорог, общее разорение и кровавые счеты — все
это произвело в крае небывалый хаос. Грабеж как занятие, пользовавшееся по­
Немалую роль играл в этом деле и известный ген. Комиссаров, приписавшийся
к одной из станиц и выбранный казаками членом Круга. В это время Комиссаров но­
сил личину крайне правого и пользовался поддержкой этих кругов, враждебных од­
новременно и самостийности и командованию Добров. Армии.
** Северокавказский союз городов.
*** Резолюция пленума Севкагора. Май 17 г.

четом на Кавказе, стал теперь обычным ремеслом, значительно усовершенство­
ванным в приемах и «орудиях производства» — до пулеметов включительно.
'Грабили все «народы», на всех дорогах и всех путников — без различия проис­
хождения, верований и политических убеждений. Иногда сквозь внешний облик
религиозного или национального подъема хищным оскалом проглядывало все то
же обнаженное стремление. Дороги в крае стали доступными только для воору­
женных отрядов, сообщение замерло, и жизнь замкнулась в порочном круге
страха, подозрительности и злобы.
Осетия и Кабарда присоединились к нам сразу и добровольно, созвали вско­
ре национальные съезды, избрали правителей и советы, установили вполне бла­
гоприятные отношения с главноначальствующим и Особым Совещанием. Роль
последнего первое время ограничивалась почти исключительно денежными ассиг­
нованиями на многообразные нужды этих округов и поддержку их культурнопросветительных начинаний. Внутренний мир в них наладился нескоро: пришлось
им подавлять оружием, подчас весьма жестоко, вспышки экстремистов *, не утра­
тивших еще связей и симпатий к большевикам, и бороться с разбоями. В Осетии,
по-видимому, самоуправление налаживалось и устанавливались хорошие отноше­
ния к местной выборной власти; а из Кабарды не раз приходили жалобы на про­
извол старшин, взяточничество аульной администрации и самовольные взыска­
ния с населения узденями убытков, понесенных во время господства большевиков.
Подчинившаяся официально Ингушетия жила фактически почти вне связи
с русской властью. Не проявляясь активно, не прекращалось в ней брожение, по­
догреваемое извне постоянными сношениями с так называемым «горским прави­
тельством» и укрытыми в аулах после падения Владикавказа коммунистами, ко­
миссарами, среди которых называли и «чрезвычайного комиссара» московского
совнаркома Орджоникидзе. Формирование ингушских полков для Добровольче­
ской Армии не подвигалось, а вместо этого шло тайное формирование местных
отрядов. Ингушетия по-прежнему представляла из себя враждебный вооружен­
ный стан, который считался с одним лишь аргументом — силой.
Иначе обстояло дело в Чечне и Дагестане, где мы встретили неожиданно
противодействие со стороны одного из кочующих правительств (характерное по­
рождение русской революции) « р е с п у б л и к и г о р с к и х н а р о д о в К а в ­
к а з а » и... а н г л и ч а н . Избранный на 2-м горском съезде «центральный ко­
митет союза горцев» имел вначале узкую задачу — отстаивания общегорских ин­
тересов. Но после падения Российского временного правительства «горский со­
юз, под влиянием фанатизма одних и честолюбивых замыслов других, перешел
сначала к чисто горской автономности, а позже к независимому государственно­
му образованию, требуя от всех признания своего суверенитета и над народами,
населяющими во многих местах чресполосно с русскими и казаками Северный
Кавказ. Эти политические стремления дали горским народам только междуплеменную вражду и иго большевиков в Терском крае». Так определяли впоследст­
вии правитель и совет Осетии роль горского правительства, протестуя против до­
могательств последнего на власть **.
После январских событий во Владикавказе горское правительство бежало в
Тифлис и, оторванное от событий на Кавказе, частью рассеялось, частью — в ли­
це кабардинца Пшемаха Коцева***, чеченца Топы Чермоева **** и др.— продол­
жало еще выступать в центрах восточной политики. Они побывали в Константи­
нополе, призывая единоверных турок помочь им освободиться от «русского вла­
дычества» *****, они, явившись на Батумскую мирную конференцию в качестве
«полномочных» представителей Сев. Кавказа, всемерно поддерживали германо­
турецкую дипломатию в ее захватных стремлениях против закавказской делега­
* Балкарцы — в Кабарде, керменисты — в Осетии. (Керменисты — члены револю­
ционно-демократической партии «Кермен». Образовалась в сентябре 1917 г. во Влади­
кавказе; в апреле 1918 г. влилась в РКП (б).— Ред.).
** Цитированный выше «Протест Осетии».
*** Человек с университетским образованием. Находился при кубанском прави­
тельстве во время 1-го Кубанского похода.
**** Ротмистр конвоя Его Величества, владелец нефтяных промыслов в Грозном.
* * * * * При председателе Чермоеве состоял секретарем турецкий офицер, Терик-Джерил-Сазар, получавший инструкции из Константинополя.

ции... В Тифлисе они добивались у германского командования помощи ингу­
шам (?), но осторожные немцы, кроме посылки во Владикавказ грузовиков с мил­
лионом патронов и 3 тыс. винтовок, воздержались от прямого вмешательства в
горские дела.
Вся дипломатическая, декларативная, публицистическая деятельность этого
кружка носит следы специфически восточной хитрости и наивной хлестаковщины,
производившей, однако, известное впечатление на несведущих иностранных пред­
ставителей. Все, например, сложные эпизоды борьбы в Чечне и Дагестане, ослож­
ненные соревнованием советской власти, турок и англичан и их вооруженным
воздействием, изображались горским правительством в таком виде: «К осени
1918 г. Правительством горским были очищены от большевиков вся Дагестан­
ская область, Хасав-Юртовский и Чеченский районы Терской области, кроме
Грозного. Правительство обосновалось тогда в Темирхан-Шуре» *.
В середине ноября пала Турция, на Каспии появились англичане, и роль
горского правительства, крепко связавшего свою судьбу с Турцией без средств,
без армии и без влияния,— казалось, должна была окончиться. Но 26 ноября
горская делегация посетила в Баку английского генерала Томсона, обратилась к
нему за помощью, и Томсон счел полезным для английских интересов поддер­
жать существование горского правительства...
В письме своем к «горскому правительству Северного Кавказа», посланном
27 ноября и подтверждавшем данное горцам обещание признания de facto, Том­
сон говорил: «Вас больше всего интересует стать самостоятельной республикой...
Эти вопросы будут разрешены мирной конференцией союзников... До этого вре­
мени у Вас есть полная возможность проявить Вашу способность к самоуправ­
лению...» В числе предъявленных Томсоном требований, между прочим, были:
удалить турок с территории республики, устранить турецкую и германскую про­
паганду и помочь союзникам в установлении связи «с армией ген. Деникина». Со
своей стороны Томсон обещал «помочь всеми средствами народам Кавказа в их
стараниях превозмочь те трудности, которые стоят перед ними».
Пока горское правительство, организовав бесчисленные министерства, за­
ключало международные соглашения и собирало силы, на Северном Кавказе на­
ступили известные события и войска Кавказской Добровольческой армии 23 ян­
варя овладели Грозным и 28-го — Владикавказом. После этих событий 10 фев­
раля ген. Томсона посетила делегация в составе горского министра Малачихана
и «представителя ингушского народа» Плиева, сообщила официально «о взятии
г о р с к и м и в о й с к а м и Владикавказа и Грозного» и просила «содействия в
прекращении наступательной операции Добровольческих частей» **. Генерал Том­
сон выразил живейшую радость по поводу таких успехов горского правительст­
ва в борьбе с большевиками, особенно трогательно — по адресу ингушей: «Я был
весьма рад,— писал он Плиеву ***,— встретить сегодня и поздравить Вас, как
представителя ингушей, с теми большими успехами, которые достигнуты послед­
ними в очищении своей родины от большевиков. Ингуши были очень лояльными
друзьями союзников...» (!) Томсон выражал также уверенность, что у ингушей
не будет никаких затруднений с войсками ген. Деникина...
Одновременно Коцев обратился через ген. Эрдели, находившегося в то вре­
мя по моему поручению в командировке в Закавказье (Баку), с ультимативным
требованием «отвода частей Добровольческой армии с Владикавказского и дру­
гих горских районов... в противном случае горское правительство снимает с себя
ответственность за могущие произойти тяжелые последствия...»
Пока происходила вся эта буффонада, горское правительство приступило и
к прямым действиям. В Грозный, занятый войсками ген. Шатилова, 1 февраля
явились «губернатор» и «командующий войсками» по назначению от меджлиса
и пожелали вступить в управление городом и краем. Им было отвечено, что гор­
ское правительство не признано ни Добровольческой Армией, ни большинством
* То есть после занятия Дагестана турками. Из офиц. «заявления», обращенного
ко мне горской делегацией 10 февр. 19 г.
** Официоз «Азербейджан», № 32.
*** Письмо от 10 февр. н. с. 19 г.

горских народов и что весь Терский край находится под управлением главнона­
чальствующего ген. Ляхова. После того горское правительство вступило с нами в
длительные и безрезультатные переговоры, послав делегацию во главе с «пред­
седателем союзного совета» Темирхановым в Екатеринодар * и председателя пра­
вительства Коцева — в Пятигорск, к ген. Ляхову. Вопрос стоял на мертвой точ­
ке, так как обе стороны ставили непримиримые условия: меджлис добивался
очищения Добровольческой Армией «территории союза горцев Северного Кав­
каза» **, причем Коцев предполагал созвать общегорский съезд, который должен
был определить дальнейшую судьбу края... Командование во избежание крово­
пролития через ген. Ляхова требовало прекращения агитации и сложения с себя
власти горским правительством, после чего будет созван ген. Ляховым съезд, пе­
ред которым членам «правительства» будет предоставлена возможность дать от­
чет в своей деятельности; съезд изберет помощника главноначальствующему по
горским делам и членов совета, и горским племенам будет предоставлено широ­
кое внутреннее самоуправление.
Все послания горского правительства кончались неизменно угрозами, под­
крепленными ссылками на единомыслие с ними Англии и на ее помощь и на со­
действие Азербейджана...
Одновременно послана была специальная миссия в Грузию, и первым ре­
зультатом ее была нота Гегечкори английскому командованию, в которой также
был выражен «категорический протест» против нарушения Добр. Армией «прин­
ципа самоопределения народов и покушения на независимость Горской респуб­
лики, признание или непризнание коей всецело зависит от решения всемирного
конгресса».
По примеру других потентатов и коцевекое правительство послало «делега­
цию на мирную конференцию» ***, и вскоре в европейской прессе появились уди­
вительные рассказы из «официальных» источников об истории кавказской борь­
бы и жизни горских народов.
Тем временем горское правительство продолжало развивать на Северном
Кавказе сильнейшую агитацию, нашедшую отклик в сопредельной с Дагестаном
Чечне и отчасти в Ингушетии.
Не имея своей вооруженной силы (дагестанские формирования были ни­
чтожны), правительство обратилось к системе подкупа шейхов и главарей Чеч­
ни сообразно их влиятельности, снабжало деньгами, оружием и боевыми припа­
сами чеченские аулы, в которых начали организовываться и красногвардейские
отряды (аулы Гойты и Шали) из большевиков, укрывшихся в Чечне после раз­
грома фронта. В союзном совете (парламенте) в Темир-хан-Шуре раздавались
речи, дышавшие ненавистью к России, «под гнетом которой изнывали горские
народы», к Добровольческой Армии, история', цели и образ действий которой
подвергались полному искажению, и в частности — к «генералам, бывшим цар­
ским сатрапам, которые будут скоро разбиты и будут валяться в прахе» ****. Эти
речи распространялись по Чечне и Ингушетии вместе с личными призывами чле­
нов совета и правительства, посещавших аулы и чеченские съезды и обещавших
вооруженную помощь Дагестана и Азербейджана.
Дважды назначенный в Грозном съезд чеченских представителей не состо­
ялся ввиду отказа большевистских органов прислать своих поверенных. Чечня
волновалась, район Грозного становился непроезжим, повсеместно участились
нападения и обстрелы; вместе с тем чеченцы прервали жел.-дор. сообщение с
Петровском, произведя крушение двух рабочих поездов. Начиналось серьезное
восстание, центром которого стал аул Гойты, верстах в 25 от Грозного.
Наше почти двухмесячное выжидание было понято горцами как слабость.
Между тем стратегическая обстановка на Дону и Маныче требовала спешной пе­
* Делегация демонстративно отказалась беседовать с ген. Ляховым, которому по­
ручены были все сношения с горскими народами, потому и не была мною принята.
** Теоретически в нее входили этнографические пределы Абхазии (Сухумский ок­
руг, занятый Грузией), земля черкесов (Куб. области), Осетия, Кабарда, Чечня, Ингуше­
тия и Дагестан.
*** В составе парижской делегации (март) были Чермоев, Гайдаров, Хадзаров и
Баммат («министр иностр. дел»).
**** Из речи председателя совета Темирханова.

реброски возможно больших сил на север. Медлить дольше не представлялось
возможным. Переговоры были прерваны, и решение вопроса предоставлено силе
оружия...
На пути нащем к Каспийскому морю лежал Д а г е с т а н , край наиболее бед­
ный по природным условиям, наиболее мирный по характеру своего населения
(лезгины) и почти не имеющий своей интеллигенции *. В крае, лишенном совер­
шенно экономических предпосылок отдельного существования, наступил эконо­
мический кризис и полное бюджетное банкротство — обстоятельства, осложнен­
ные воинствующей и беспочвенной политикой меджлиса.
Положение меджлиса становилось все более и более безнадежным. Горское
правительство меняло своих министров, писало отчаянные ноты «своим народам»,
союзникам и англичанам и постановляло всеобщую мобилизацию (18—30-летних)
для борьбы против Добровольческой Армии, «посягающей на нашу свободу и за­
воевания революции». Но создание серьезной вооруженной силы решительно не
удавалось **. Англичане принимали участие в командовании «союзными силами
республики», но свои силы считали совершенно нейтральными, призванными
только «охранять порядок». Терский отряд Колесникова, расположенный в Петровске, при первом же соприкосновении с частями Добровольческой Армии был
двинут на соединение с нею в направлении Кизляра. «Союзники» дали денег
(Азербейджан 12 милл.), боевые припасы (Грузия), но войск прислать не могли.
Мобилизация не прошла совершенно; формирование красноармейских частей из
большевиков, осевших в Чечне и Дагестане, и вообще широкое покровительство
большевикам восстановило против горского правительства всю буржуазию и ту­
земное офицерство. В конце апреля местная военная партия произвела аресты в
Темир-хан-Шуре 36 видных большевиков и препроводила их в тюрьмы Петровска при бессильных протестах правительства и совета...
В апреле положение горского правительства окончательно пошатнулось. На­
чалась железнодорожная забастовка на экономической почве, с предъявлением
требования к правительству об уплате 12 милл. руб. Участились крупные трения,
интриги, борьба самолюбий и честолюбий внутри самого правительства и союза,
особенно с дагестанской фракцией его, тяготившейся все больше пришлой и сли­
шком дорого обходившейся народу властью. По существу, власть эта це распро­
странялась далее Темир-хан-Шуры. Дагестан жил своей жизнью, объединяясь во­
круг своих шейхов и мулл, попадая не раз под влияние натур неуравновешенных,
фанатиков и авантюристов. И тем не менее население Дагестана не теряло тяго­
тения к русской власти.
В поисках выхода горский парламент стал стремиться к политическому объ­
единению с Азербейджаном «во имя защиты религии и самобытности Дагестана».
К маю сознание невозможности продолжать такое существование стало все­
общим. 26 апреля в с. Ишкары собрались старшины и судьи Верхнего Дагестана
для обсуждения вопроса о помощи чеченцам и объявления газавата. На бурном
заседании этом была внесена резолюция: «1) Не объявлять войны Добровольче­
ской Армии; 2) войска, города и берег моря передать Добр. Армии с тем, чтобы
Дагестанцам остался их закон; Й) послать в Шуру представителей от беков и ду­
ховенства и предложить правительству присоединиться к (этому) постановлению
или сложить власть, передав ее новым выборным лицам».
Под влиянием всех этих обстоятельств горское правительство 2 мая в полном
составе вышло в отставку. Формирование нового было поручено ген. Халило­
ву ***, который и приступил к составлению «военного кабинета».

< ...>
Невзирая на все противодействия, стратегическая директива вооруженных
сил Юга ставила командующему войска Терско-Дагестанского края задачу ясную
и определенную: «Продолжать очищение Северного Кавказа до линии Кизил —
Бурун — Закаталы — Кавказский хребет, прикрывать пути от Астрахани вдоль
** £ дно время на должность областного комиссара был приглашен осетин Шаханов
Под командой полк. Хабаева — Дагестанский кон. полк, Чеченский и Кумыкский
дивизионы.
Принадлежал к группе, проводившей идею самостоятельности Дагестана.

побережья Каспийского моря и на Св. Крест и иметь наблюдение за побережьем
Каспийского моря, не допуская десанта противника».
Необходимо было лишь дождаться подходящего момента.
В начале мая обстановка сложилась окончательно в нашу пользу: Верхний
Дагестан высказался за приход в область Добровольческой Армии, весь Хасав­
юртовский округ заявил о своем подчинении, и горское правительство Коцева —
Капланова пало. Грозненская колонна ген. Драценко продвигалась вперед без
единого выстрела со стороны дагестанцев и 8 мая, совершив последний переход
по железной дороге, появилась неожиданно в Петровске, приветствуемая востор­
женно всем русским населением города. 10-го ген. Драценко занял мирно и Дер­
бент. Появление русских произвело огромное впечатление в области и вызвало
ряд важных событий. Прежде всего — политический переворот. 10 мая предсе­
датель горского правительства ген. Халилов обратился к ген. Драценко со следу­
ющей телеграммой:
«Правительство Горской республики во главе ген. Халилова, осведомившись
о целях прибытия к Шамил-Калу (Петровск) Добровольческой Армии, взглядами
ее командования на независимость означенного Государственного образования, и
не желая, чтобы на этой почве между населением Дагестана и Добрармией про­
исходили вооруженные столкновения, 23 мая в 10 часов вечера сложило свои
полномочия- Дагестанская фракция парламента совместно с исполнявшим долж­
ность шейх-ислама и группой Дагестанской интеллигенции, обсудив создавшееся
положение начитывая бесцельность взаимного кровопролития, постановила пред­
ложить парламенту: 1) отставку кабинета принять; 2) Союзный Совет республики
горцев Кавказа закрыть. Вместе с тем принимая во внимание, что впредь до со­
зыва дагестанского областного совета страна не может оставаться без власти, да­
гестанская фракция, представители народа и духовенство единогласно избрали
временное дагестанское правительство в лице генерал-майора Халилова, предо­
ставив ему самому создать временный совет из двух или трех лиц. Извещая о
вышеизложенном, прошу Ваше Превосходительство не отказать сообщить, когда
и где Вам будет^угодно переговорить о взаимных отношениях Дагестана и Добрармии».
Переговоры с Халиловым привели к признанию Дагестаном власти Добро­
вольческой Армии,.с предоставлением области автономии на тех же началах, как
и прочим горским народам. Прибывший в Темир-хан-Шуру 21 мая главноначаль­
ствующий, ген. Эрдели, встреченный с большим почетом, закрепил акт присоеди­
нения, и ген. Халилов впредь до созыва народного совета назначен был времен­
ным правителем Дагестана.
Не меньшее впечатление произвело занятие Дагестана на англичан. 28 мая
английская миссия сообщила мне телеграмму военного министра Черчилля: «За­
нятие Дербента генералом Деникиным не способствует установлению мира на
Кавказе и потому противно его же интересам» *. Одновременно, минуя екатеринодарскую миссию и меня, министерство отдало распоряжение английскому за­
кавказскому командованию, в результате которого 3 июня наш начальник петров­
ского отряда получил требование от имени «правительства Его Величества» отве­
сти войска севернее «линии, которая начинается в 5 милях к югу от Петровска и
идет параллельно Грозненской железной дороге». Вскоре разъяснилось основа­
ние этого требования: ген. Корри, сменивший Уоккера в должности «командую­
щего британскими силами Закавказья», 29 мая сообщал 'председателям грузин­
ского и азербейджанского правительств:
«От имени правительства Его Величества в Лондоне решено, что демарка­
ционная линия между ген. Деникиным и кавказскими государствами должна быть
следующая: от устья реки Бзыби к северу по этой реке до границы Сухумского
округа, дальше восточнее по границам Кутаисской и Тифлисской губ. и Дагестан­
ской области до пункта в 5 милях к югу от ж.-д. Петровск — Владикавказ, отту­
Сношение 11 июня 19 г., № 1210.

да к юго-востоку параллельно ж.-д. до точки на побережье Каспийского моря в 5
верстах к югу от Петровска.
Генерал Деникин получил указания, чтобы войска его не переходили к югу
от указанной линци. Закавказские государства не должны переходить к северу
от нее. Согласно вышеизложенному, грузинские войска должны отойти к югу от
Бзыби. Закавказские государства должны воздержаться от всяких агрессивных
действий против Добровольческой Армии, кооперировать с ген. Деникиным до­
ставкой ему нефти и других припасов и недопущением проникновения этих запа­
сов большевикам. Неисполнение этих условий повлечет за собой в будущем пол­
ное прекращение британского расположения и поставит правительство Его Ве­
личества в невозможность воспрепятствовать ген. Деникину перейти к Югу от
этой линии».
Это письмо было напечатано в азербейджанском официозе * и сопровождено
правительственным сообщением о беспочвенности нападок прессы на англичан,
вполне благожелательных к республике: при этом впредь за враждебные выступ­
ления против англичан правительство грозило суровой ответственностью...
Представлялось чрезвычайно странным, что о таком важном решении я уз­
нал только через месяц и то из ноты азербейджанского правительства, требовав­
шей исполнения «предписаний» английского правительства **...
Генералу Эрдели я дал приказание — требований англичан не исполнять и
войск из Дербента не уводить. Азербейджанскому правительству через нашего
представителя в Баку разъяснено было, что главнокомандующий осуществляет
верховную власть на территории, занимаемой армиями Юга России, и потому
ему никто не вправе давать предписания и что Дагестан, добровольно подчинив­
шийся, покинут не будет. Одновременно и Азербейджану, и англичанам разос­
лано было вновь подтверждение, что Азербейджану с нашей стороны никакая
опасность не угрожает. Наконец, английской миссии была послана новая нота
протеста о недопустимости умалять престиж вооруженных сил Юга России, ре­
зать Дагестан по живому телу в угоду кавказским республикам и создавать на
нашем фланге и в тылу район свободный для большевистских и противодобровольческих организаций.
На этот раз протест, поддержанный вновь екатеринодарской английской
миссией, имел успех, и новый английский командующий в Баку ген. Шательворт
в начале июля сообщил азербейджанскому правительству об отмене последней
демаркационной линии и включении в зону Добровольческой Армии всего Даге­
стана.
Этим эпизодом закончились наши столкновения с Англией по вопросам Се­
верного Кавказа. Английская политика становится здесь отныне или нейтраль­
ной, или благожелательной к интересам вооруженных сил Юга России. Придет
время, и тот самый полк. Роулинсон, который руководил «военными силами гор­
ского правительства» и потворствовал его политике, обратится с воззванием к на­
родам Сев. Кавказа: «Правительство Англии поддерживает ген. Деникина и его
цели... Английская миссия хорошо знает, что восстание горцев не есть националь­
ное движение, а большевистское и вызвано отдельными лицами, преследующими
личные цели... Противодействие ген. Деникину будет рассматриваться, как акт
недоброжелательства к союзникам».
Эти поздние увещания не имели, впрочем, значения, так как в это время
(сентябрь) английские войска покидали уже Баку и Тифлис...
Северный Кавказ был присоединен, но не замирен. Слишком много горю­
чего материала накопилось в крае, чтобы разбушевавшаяся с началом револю­
ции стихия вошла так скоро в спокойные, мирные берега. Отзвуки расцветшего
* При этом азерб. гтрав-во скрыло от печати и от нас фразу в письме Корри, за­
ключавшую английское требование, чтобы «закавказские штаты способствовали про­
возу через их территорию боевого снабжения, как для Добровольческой Армии, так и
для Закаспия и Урала».
** Нота от 9 июня,.№ 45. получена в Екатеринодаре 34 июня.

было, но вскоре поблекшего воинствующего панисламизма; обострившиеся меж­
племенные счеты; упадок народного хозяйства и развившиеся, как никогда, абречество и мюридизм; темнота масс, живших нелепейшими представлениями и
слухами; деятельность местных народных вождей — фанатиков и авантюристов,
подымавших народ жестокими расправами с непокорными аулами,— все это по­
догревало брожение изнутри. Извне с большой энергией и слепою ненавистью
поддерживали его бежавшие за пределы нашей досягаемости члены бывшего мед­
жлиса, все еще рядившиеся в атрибуты власти и народного избранничества, за­
ключавшие союзы, подписывавшие договоры, раздававшие закавказские земли*,
наводнявшие территорию Кавказа своими агентами й пропагандой. Они находили
средства и деятельную, совершенно открытую поддержку в новообразованиях
Грузии и Азербейджана, питавших восстания деньгами, оружием, даже живой
силой — офицерами и инструкторами. И пока, таким образом, фактические и
мнимые правительства Кавказа подготовляли пришествие т р е т ь е й силы с се­
вера, их заграничные делегации подрывали всемерно в общественном мнении
Европы авторитет вооруженных сил Юга, стремясь лишить их моральной и мате­
риальной помощи.
На Северном Кавказе восстания не прекратятся. Во второй половине июня
они пронесутся по Ингушетии, горному Дагестану (Али-Хаджа), нагорной Чеч­
не (Узунь-Хаджи и Шерипов); затихнув в июле, они повторятся в августе с новой
силой в Чечне и Дагестане под руководством турецких и азербейджанских офи­
церов и при сильном влиянии советских денег и большевистской агитации, на­
правляемой из Астрахани... И хотя восстания эти неизменно будут подавляться
русской властью, хотя они никогда не разгорятся до степени, угрожающей жиз­
ненно нашему тылу, но все же создадут вечно нервирующую политическую об­
становку, отвлекая внимание, силы и средства от г л а в н о г о направления всех
наших стремлений и помыслов.
* Так, например, осенью 19 г. состоялось «единогласное постановление» меджлиса
от имени Аджарии о присоединении Батумской области к Грузии...

(Окончание следует.)

Публицистика

и очерки

Андрей ЗУБОВ

Балтия: тра гед ия
с б ы в ш е й с я мечты
R

споминаю, как подростком в середине 1960-х годов я еду с отцом в ав­
томобиле из Таллинна в Ригу. Отец,
крупный московский чиновник, отличаю­
щийся свободой и широтой взглядов, ве­
дет беседу с шофером-эстонцем. «Раньше,
во время независимости, между Эстонией
Латвией и Литвой было немало противо­
речий и конфликтов, а какие сейчас от­
ношения эстонцев с латышами?» «Сей­
час?—-переспрашивает флегматичный шо­
фер из гаража Совета Министров Эсто­
нии и, вдруг посерьезнев, с жесткой ре­
шительностью: — Сейчас никакой враж­
ды нет. Ведь мы теперь товарищи по
несчастью».
Только повзрослев, я вполне понял,
как много мужества потребовалось этому
эстонцу, чтобы сказать начальнику из
Москвы заветные слова, лежавшие глу­
боко в сердце каждого прибалта. То, что
случилось летом 1940 года, воспринима­
ется ими как величайшая трагедия, и
потому мечта об избавлении от власти
русских, от «несчастья», есть главная
национальная мечта трех маленьких на­
родов, испокон веков живших на песча­
ных прибрежьях, среди холмов, озер и
полноводных низовьев рек, несущих во­
ды из глубин русской равнины.
В «семье» советских народов прибал­
ты всегда держались несколько особня­
ком. В то время как остальные граждане
Союза ломались на нэпе, коллективиза­
ции, индустриализации, на безбожной
пятилетке, на жутких лагерях и партий­
ных чистках, они, балтийцы, жили в
нормальном европейском мире с таким
же достатком, комфортом и прилавком,
как и в тех странах, куда так мечтал
съездить в командировку простой совет­
ский человек. Они были богатым и де­
мократическим Западом, но их насильно
поглотил, раздавил красный коммуни­
стический дракон. И теперь они отстаи­
вают, сохраняют каждую черточку бы­
лой, нормальной жизни, хотя бы в чисто­
те улиц, уюте домашних интерьеров,
безусловной честности официантов, в
букетике маргариток или герберов на

столе чиновника. Такова была субъек­
тивная установка балтийского сознания.
И это отношение прибалтов к самим
себе невольно передавалось тем, кто с
1940 года стал их соотечественниками.
Приезжающие в Ригу, Таллинн или Виль­
нюс, в Юрмалу или Палангу из других
частей СССР чувствовали здесь себя
немного за границей, как-то чуть-чуть
подтягивались и чуть-чуть заискивали
перед такими же советскими людьми, но
обладавшими опытом той манящей за­
падной жизни. Восточный славянин,
ощущавший себя хозяином в Баку или
Ташкенте, здесь добровольно соглашался
на роль гостя, причем гостя незнатного,
принимаемого с заднего крыльца. Мне
приходилось не раз видеть прибалтий­
ских русских, выдававших себя гденибудь в Сибири или на Кавказе за ла­
тышей или эстонцев, говоривших друг с
другом на ужасном, но балтийском язы­
ке. Никогда ни одному русскому не при­
ходила в голову мысль выдавать себя в
Эстонии за таджика или азербайджанца.
Тут зримо актуализировался какой-то
глубинный историософский закон: мы,
русские, критикуя, даже презирая «про­
гнивший Запад», всегда желаем втайне
сродниться с ним и, напротив, подчер­
кивая свое сродство Азии, свою восточность, византийность, на деле ее стыдим­
ся и от нее бежим. Это и не хорошо и
не плохо — эго факт сознания.
Но «тайная симпатия» к балтийцам
была чем угодно, только не взаимным
чувством. «Отношения здесь — не сим­
метричные», как удачно заметил в
своем блестящем исследовании полити­
ческой культуры современного эстонско­
го общества Д. Е. Фурман1. «Эстонец
ощущает свой народ народом «европей­
ским», культурным, интеллигентным,
умеющим хорошо трудиться, но, к со­
жалению, маленьким и попавшим под
власть глупой, грубой полуазиатской
русской силы. Тийт Маде, один из со1
Д. Е. Фурман. Становление политических
организаций в современной Эстонии. М.,
1991. с. 21.

здателей народофронтовского движения, Отечественной войны. «Мы были вы­
напишет в статье, опубликованной в нуждены молчать и симулировать боль­
«Свенска Дагбладет»: «Редко можно шую любовь и благодарность к своему
найти приятного, дружелюбного и добро­ могучему партнеру»,— сказал эстонский
душного русского. Их почти нет — аг­ поэт и публицист Яан Каплинский.
рессивность, необходимость показать си­
Удивительным в эстонско-русских от­
лу и выдавание чужих успехов за свои... ношениях было не то, что эстонцы пре­
Даже в любви проявляются агрессив­ зирали и ненавидели русских, видя в
ность, насилие. После изнасилования жен­ них оккупантов, а то, что русские отно­
щины приходят любовь и наслаждение...» 2 сились в массе своей к прибалтам совсем
Русскоязычное население Балтии бы­ не как оккупанты, а как сограждане, со­
ло готово к культурной ассимиляции. глашаясь даже на особое положение
И если среди русскоязычных Эстонии балтийских республик в Советском
свободно владели эстонским языком все­ Союзе. Председатель исполкома Хаба­
го 17%, а еще 34% могли кое-как объ­ ровского краевого совета народных де­
ясняться, то хотели знать этот язык путатов H. Н. Данилюк с недоумением
78% 3. Ассимиляции помогала и больше­ спрашивал на I Съезде народных депу­
вистско-имперская установка сознания татов СССР в мае — июне 1989 г.: поче­
большинства эстонских русских. Среди му жители Прибалтики получают на
них только 15% сознавали себя в пер­ здравоохранение 100 рублей на челове­
вую очередь русскими, а потом уже со­ ка, а жители Дальнего Востока—50—55?
ветскими людьми. В первую очередь «С таким вопросом я уже обращался в
«советскими» чувствовали себя 78% рус­ Минфин СССР. И услышал: дескать, так
скоязычных Эстонии. Среди эстонцев сложилось, и от этого теперь не уйти...»
картина была обратная. 79% — во-пер­ 33,6% эстонцев имели в 1988 году до­
вых, эстонцы, затем уже граждане ход выше 200 рублей в месяц, в то вре­
СССР. Иная ориентация только у 10% 4. мя как по СССР в целом таковых было
Для русских до поры до времени все, и лишь 17,2%5. В 1989 году Эстония
балтийцы, и украинцы, и евреи, были произвела на душу населения товаров
«советскими». Для латыша и эстонца все народного потребления на 2465 рублей,
иначе. Есть они, носители европейской а Туркмения — на 351 рубль. В основе
культуры и западной парламентской го­ столь громадной диспропорции лежит не
сударственности, есть подобные им «то­ невероятное трудолюбие эстонцев или
варищи по несчастью», а есть оккупанты, бесконечная лень туркменов, хотя каче­
русские. 79% эстонцев предпочитали су­ ство труда прибалта, бесспорно, выше и
ществовать в окружении лиц своей на­ русского и среднеазиатского, но в пер-,
циональности. Среди русских Эстонии вую очередь — перекос цен. На продук­
цию сырьевых отраслей цены в СССР
таких нашлось только 27%.
Ругать балтийцев, клеймить их на­ были искусственно занижены относи­
ционалистами совсем неумно. Каждому тельно цен мирового рынка, а на про­
русскому я предложу для лучшего по­ дукцию потребительского спроса — за­
нимания душевного состояния эстонца вышены. В Туркмении главным образом
или латыша представить себе отношение развивались производства первого типа,
нормального русского к немцу в Курске в Прибалтике — второго.
«Жизненный уровень эстонцев — са­
или Брянске в 1942—1943 годах, когда
области этих городов были завоеваны мый высокий в СССР,—пишет Д. Е. Фур­
Великой Германией. Тот, кто сотрудни­ ман.— Более того, «центр», Москва, во
чал с оккупантами, именовался коллабо­ всяком случае, в 70-е — начале 80-х гг.
рационистом, предателем и вполне мог в какой-то мере создает для Эстонии
особые условия, тем самым как бы при­
рассчитывать на партизанскую пулю.
А для балтийцев советская оккупация знавая ее специфическое положение в
1940 года ничем не отличалась от окку­ СССР как самой развитой и самой «за­
пации нацистской 1941 —1944 годов для падной» республики. Здесь внедряются
иных народов СССР. Она только затяну­ разного рода прогрессивные формы хо­
лась на мучительные десятилетия, заста­ зяйствования, здесь значительно более
вила приспособиться, устроиться по свободный интеллектуальный климат...»
Можем ли мы представить себе на­
возможности комфортно в советском
рейхе. Но балтиец все пятьдесят лет с цистскую администрацию, так относя­
того трагического лета 1940 года ни на щуюся к народам Остланда? А рядовых
день не забывал, что он завоеван гру­ наци — к украинцам, белорусам, рус­
бой, жестокой советской силой. Не за­ ским? И дело здесь не в глупости боль­
бывал и в сокровенной глубине сердца шевиков, русских, не в комплексе непол­
ждал освобождения, как ждал курянин ноценности перед европейцами-балтийцаили пскович свободы в годы Великой ми и тем более не в комплексе вины.
И в Туркестане, вовсе не желая срод­
2 Там же, стр, 17.
ниться с коренными народами, восточные
3 Е. Балясная. Проблемы приобщения
славяне так же самоотверженно и стара­
русскоязычного населения республики к
тельно строили города, заводы, газопрокультурной жизни Эстонской ССР. Радуга.
1989, № 3, с. 84.
4 К. Хаав. Главная черта интернациона­
листского национального сознания — нацио­
нальная терпимость. Радуга. 1988, № 7,
с. 73—79.

6 Ю. Рытов. Разумный баланс интересов.
Народный депутат, 1990, № 6, с. 67. А. Ко­
валев. Кто и почему за чертой бедности.
Экономическая газета. 1989, № 25, с. 11.

воды, сохраняя вполне благожелательное
отношение к туркменам или узбекам.
Думается, мы на практике сталкива­
емся тут с превалированием в русском
сознании этатистского принципа над эт­
ноцентристским. Русские обживали свое
государство, но и балтийцам и туркестанцам они также предлагали считать
его своим. Вопрос, как и когда та или
иная земля вошла в это государство, для
русского был вопросом третьестепен­
ным, сугубо научным. Практически же
русский исходил из статус-кво. Сейчас
эта земля наша общая, и если даже мне
приходится идти на некоторые издержки
ради сохранения ее целостности — под­
кармливать прибалтов, поддерживая пе­
рекос цен, потеть на конвейерах таш­
кентских заводов,— то это не так страш­
но. Главное — сохранить державу. Под­
мена русского лица этой державы совет­
ским оказалась исключительно удобной.
Была изглажена этническая привязка,
осталась только надэтническая державность. Отсюда — четыре из пяти русских
Эстонии считают себя в 1990 году совет­
скими и только один из семи — русским.
Но вот беда, сознание балтийцев ока­
залось совсем не таким, как сознание
восточных славян. Они не только не пе­
реставали переживать свою националь­
ную идентичность, но и переживали ее
крайне обостренно, болезненно, ибо со­
ветская оккупация лишила их своего
государства и поставила под вопрос са­
мо существование как государственных
народов. Если в 1935-м латышей в Лат­
вии было 75,5% всего населения, а эс­
тонцев в Эстонии—87,7%, то в 1989-м—
только 52% и 61,5% — соответственно.
Чисто имперский, государственнический подход к Балтии усугублялся для
русских особым прочтением истории.
Для них двадцать лет балтийской неза­
висимости, пресеченной советским втор­
жением 1940 года, были только корот­
ким эпизодом в почти трехсотлетием
владычестве России в Прибалтийском
крае. Капитуляция Риги 4 июля 1710 го­
да и Ништадтский мир 1721-го предла­
гались в школьном курсе истории и от­
печатывались в уме как заведомо более
значительные даты, чем Рижский и
Тартуский договоры 1920 года. Лишь
небольшая группа столичных интелли­
гентов всегда числила среди злодеяний
большевизма и лишение свободы трех
уютных буржуазных республик Балтии.
Когда в зимние дни 1991 года президент
Ельцин посетил столицы балтийских
республик и поддержал их стремление к
независимости, он действовал именно в
соответствии с этим настроением рос­
сийской нравственной элиты, но не в
согласии с волей народа, для которого
игнорирование державности и потакание
сепаратистам оставалось непонятным
пренебрежением историческими тради­
циями империи, все равно—романовской
или советской. Пусть артикулировать
это могли только достаточно образован­

ные «националисты», но ощущали это
практически все жители России.
Если историческая память русских
основывалась на 1721 годе, на Ливон­
ской войне Ивана Грозного, на двинских
походах полоцких князей и чудском по­
ходе Ярослава Мудрого, то балтийцы
ограничивали свою ретроспективу 1920—
1940 годами — двумя декадами свободы.
Это время они знали не из учебников и
не из исторических романов. Многие
помнили сами «доброе старое время»,
помнили и тихо рассказывали детям о
радостной и богатой жизни в свободной
демократической республике, когда «мы
были такими же, как шведы или финны»,
а серебряные латы и кроны принимались
охотно в любом уголке мира. «Ведь
была когда-то Эстония, которой свойст­
венны ухоженность и порядок, чистые
дома, ровные грядки, в которой бесхо­
зяйственность служила предметом на­
смешек. Был эстонец — трудолюбивый,
честный, упорный. А теперь задумаем­
ся на секунду, сколь часто мы поступаем
так, как никогда бы не поступили в
1940 году»,— размышлял на Конгрессе
Народного Фронта Эстонии член бюро
ЦК КПЭ, художник Э. Пылдроос6*. «Не
было пустых прилавков, талонов на са­
хар и мыло. Марка и крона были свобод­
но конвертируемой твердой валютой»,—
вспоминал академик Липпмаа.
Два десятилетия свободного существо­
вания превращались для прибалтов в
некий золотой век, в ретроспективную
утопию, которую в соответствии с со­
временной европейской установкой на
прогресс надеялись воплотить в будущем.
Мечтой о том, что независимость, а с
ней и прежнее, «как до сорокового го­
да», должны вернуться, жили все латы­
ши, литовцы и эстонцы. Одни смело го­
ворили об этом и становились диссиден­
тами, узниками лагерей и тюрем. Другие
мечтали о возвращении золотого века в
дружеском кругу, осторожно раскрывали
свою мечту в романе или культурологи­
ческом исследовании. Третьи, полностью
конформировавшись в совпартсистему,
таили мечту в глубинах сердца и с ува­
жением смотрели на молодых мужест­
венных «инакомыслов», по возможности
защищая их от крайностей карательной
машины. Но мечтали о возвращении
свободы все.
И вот — свершилось. Мечта стала
стремительно воплощаться в жизнь.
В 1988 году еще приходилось хитрить и
по старой привычке скрывать желанное.
«Радикалы не понимают, что самоопре­
деление народов может выражаться в
разных формах... и считают, что сувере­
нитета можно достичь не иначе, как в
отдельном государстве»,— говорил, кри­
тикуя идеологов Партии национальной
независимости Эстонии, Эдгар Сависаар
(«Советская Эстония», 4.10.1988). На
6 Народный конгресс. Сборник материа­
лов Конгресса НФЭ. 1—2 октября. 1988. Тал­
линн, Периодика, 1989, с. 93.

учредительном съезде Саюдиса мысль о реальность, а если где-то они не сходят­
независимости как о конечной цели дви­ ся,— подгонять жизнь сегодняшнюю к
жения, высказанная одним из делегатов,
жизни полувековой давности. Стилиза­
была осуждена руководством фронта ции, однако, иногда изящные в свобод­
ных художествах, редко получаются
как провокация7. Но уже затрепетали
на Рижском Замке, таллиннском Длин­ красивыми в политике. Жизнь здесь
ном Германе и на башне Гедимина по­ всегда берет свое, и чем дальше отстоит
лотнища старых, национальных флагов, воплощаемая мечта от действительности,
за подъем которых еще недавно смель­ тем трудней, тем болезненней неизбеж­
чака ожидала тюрьма. Потом выборы в ное возвращение в жизнь.
парламенты республик весной 1990 года
И нам, чтобы понять сегодняшнюю
и полная победа Народных фронтов,
Прибалтику, чтобы с вероятностью пред­
выступающих за независимость. По­ положить ее ближайшее будущее, совер­
том — референдумы о восстановлении шенно необходимо увидеть действитель­
ное содержание той мечты, какую полве­
независимости в начале 1991 года и,
наконец, провозглашение независимости ка хранили в своих сердцах балтийцы, и
Эстонией 20 августа, а Латвией 21 авгу­ ту жизнь, которую они пожелали подме­
ста 1991 года, скорое признание этого нить воплощением мечты в 1989—1992.
Чтобы избавиться от мечтательного
СССР и мировым сообществом. Несбы­
точная мечта сбылась. Превращенная отношения к действительности, проще
злой советской волшебницей р золушку, всего, совсем по Зигмунду Фрейду, осо­
принцесса вновь обрела царственную знать действительное содержание мечты.
Этим политическим психоанализом нам и
диадему независимости.
Независимость оказалась завоеванной придется сейчас заняться.
даже как-то слишком легко, сопротивле­
Объектом исследования мы изберем
ние союзных властей было столь слабым только Латвию и Эстонию. Литва, кото­
и неорганизованным, что закрадывалось
рую ныне все безусловно причисляют к
сомнение, сопротивление' ли это или Балтии, раньше редко включалась с
лишь ворчание «для виду» при полном двумя северными странами в одно це­
согласии на избранный республиками лое. Две литовские губернии — Ковенкурс к независимости — «в сущности»^. ская и Виленская — не входили в Рос­
«Создается впечатление, что в этой сийской империи в Прибалтийский край,
слабости сопротивления было даже что- куда включались губернии Эстляндская,
то обидное, и у эстонских лидеров и ак­ Курляндская и Лифляндская. До начала
тивистов была потребность изобразить XX века судьбы Литвы отличались от
для себя и для других это сопротивление судеб эстонских и латышских земель, да
большим, чем оно было,— отмечает и сегодняшняя ситуация, сегодняшнее
Д. Е. Фурман.— Гранитные глыбы на соотношение мечты и действительности
Тоомпеа, которые якобы преграждают в Литве и двух других республиках Бал­
дорогу танкам,— памятник этой потреб­ тии различно. Пожалуй, только «несча­
ности, символическое выражение тита­ стье» 1940 года да «счастье» 1920-го
соединили три народа. Но хотя две эти
нической борьбы, которой не было».
В Риге в марте 1992 года я видел такие даты и очень важны, нам необходимо
же плиты, правда, бетонные, перегоро­ переступить через них, а потому и стра­
дившие улочки центра вокруг здания ны, ставшие в дипломатической перепи­
Верховного Совета и собора святого ске с 1918 года «Балтией», разделить
Якова,— памятник небывшей войны.
на Балтийский край и Литву.
Но возвращенная столь нежданно и
просто свобода отнюдь не вернула бал­
тийцев в лето 1940 года, они остались
Действительность мечты
все в тех же 1990-х. Легко и приятно
было мечтать в уютных кафе о том, как
Говорить о том, что Латвия и Эстония,
все станет хорошо, когда исчезнет то,
независимость в 1920 году, не
что было после 1940-го. Жизнь доказа­ обретя
превратились тут же в процветающие и
ла еще раз верность и для политики богатые
скандинавского ти­
закона Лавуазье: «Ничто не исчезает па, вряд государства
ли корректно. Кто мог ожидать,
бесследно и не возникает из ничего».
Независимость не уничтожила полувека что многострадальная балтийская земля,
которой прошлась катком сначала
советской жизни и возникла не из пла­ по
потом гражданская
мени гражданской войны 20-х годов, но империалистическая,
земля, потерявшая с эвакуацией
из перестроечного эксперимента Михаи­ война,
значительную часть населения и про­
ла Горбачева конца 1980-х. И именно мышленности89 вдруг даст датскую уро­
такое столкновение мечты с действитель­ жайность и шведские
надои. Приводить
ностью, воплощение мечты в действи­
тельность и создало ту своеобразную
8- 9 Из оккупированной в 1915 году Курлян­
атмосферу, в которой приходится жить дии
выехало в Россию 3/5 населения —570 ты­
сегодняшней Прибалтике. Жить как бы сяч из 800. в том числе 90 тысяч промыш­
меж двух миров — реальности и мечты. ленных рабочих. Всего же за время первой
мировой войны и войны гражданской насе­
Легкость в достижении свободы соблаз­ ление
Латвии сократилось на треть. Georg
нила многих балтийцев принять мечту за von Rauch. The Baltic States. The Years of
Independence. Estonia, Latvia, Lithuania,
1917_ 1940. London, Hurst, 1974, p. 25.
7 Весна 89. М., Прогресс, 1990. с 322.

хозяйственную статистику здесь вряд ли ний арест президента Альберта Квейуместно. Напомним только, что первые сиса.
В обеих республиках осуществляются
полтора десятилетия независимости от­
личались
большими экономическими широкие преобразования и в обществен­
трудностями, стагнацией крупного про­ но-хозяйственной области. Новогодними
мышленного производства, абсолютным законами 1934—1935 годов Карлис
уменьшением, особенно в Латвии, чис­ Ульманис резко ограничивает, фактиче­
ленности городского населения в сравне­ ски запрещает профсоюзную деятель­
нии с 1914 годом. Если накануне войны ность, создает государственные палаты
в Риге жило 517 тысяч человек, то в торговли, труда, промышленности, на­
1920 году — только 212 тысяч. И даже циональный экономический и националь­
к 1935 году население латвийской сто­ ный культурный советы, копируя систе­
лицы составляло 385,1 тысячи человек. му корпоративного государства Муссо­
Экономическая нестабильность порож­ лини. Быстро национализируются част­
дала и нестабильность политическую. ные банки, поглощаемые Латвийским
В латвийском сейме в 1918—1934 го­ государственным кредитным банком.
дах обычно были представлены два — Система государственных инвестиций и
два с половиной десятка политических привилегий сводит на нет конкуренцию
партий. Ни одна из них не имела боль­ производителей, приводит к созданию
шинства, и потому нормой политической подконтрольных государству монополь­
жизни здесь стали слабые и кратковре­ ных концернов. Подобные же реформы
менные коалиционные правительства. За осуществляет правительство Эстонии.
В Эстонии Пяте решает вернуться к
шестнадцать лет в Латвии сменилось
парламентской системе, но при этом в
восемнадцать премьер-министров.
В Эстонии нестабильность партийно­ политической жизни разрешено участво­
политической системы усугублялась ин­ вать только его, президентской, партии.
тересным с точки зрения правовой тео­ Сентябрьские выборы 1936 года, про­
рии, но на практике крайне неудачным шедшие при очень низкой активности
государственным устроением. «Отцы, ос­ населения, фактически были однопар­
нователи» Эстонской республики, желая тийными, как и выборы по новой кон­
в эйфории великих революций, которыми ституции, принятой 1 января 1938-го,
завершилась первая мировая война, по­ хотя в нижнюю палату — риигиволикостроить небывало демократическое госу­ гу — и попало тогда полтора десятка
дарство, решили вовсе обойтись без несогласных с авторитарным режимом
президента и предоставить высшие зако­ депутатов (из восьмидесяти). К. Пяте
нодательные права не парламенту — до самого июля 1940 года так и не вы­
ригикогу, но самим гражданам, 25 ты­ пустил из рук власти, контролируя стра­
сяч которых могли потребовать проведе­ ну и парламент с помощью созданной им
ния референдума. В результате Эстония Патриотической лиги.
Латвия Ульманиса обходилась до са­
с мая 1919 по май 1933 года имела
двадцать коалиционных кабинетов и мого конца независимого существования
десять премьер-министров, причем каж­ вовсе без парламентских декораций.
дый из трех наиболее популярных эстон­ Зато здесь широко ведется кампания
ских политических лидеров — Пяте, Те- против национальных меньшинств — ев­
ниссон и Тиимант — занимал должность реев, русских — за «вторую независи­
премьера по нескольку раз.
мость», уже в экономической сфере, а
Столкнувшись с экономической деп­ над Негульской ГЭС горит до боли зна­
рессией, больно ударившей по балтий­ комая надпись из лампочек: «Воля вож­
ским государствам, и с угрозой анархии дя вызвала энергию Негулы». «Обрат­
вследствие политической нестабильно­ ные» красные свастики на крыльях и
сти, люди, приведшие Балтию к незави­ фюзеляжах латвийских боевых самоле­
симости и спасшие ее от красной дикта­ тов вносят последний штрих в характе­
туры, своими же руками ликвидировали ристику режима, установленного лиде­
демократические институты и установи­ ром Крестьянского союза.
ли жесткий авторитарный режим с чер­
Нет сомнения, что при сопоставлении
тами национал-социалистического идео­ со сталинским- и пятсовский и ульманилогического тоталитаризма. 12 марта сов режимы выглядят вполне добропо­
1934 года премьер Эстонии Константин рядочно. Но если перспективу обратить
Пяте и командующий вооруженными си­ с востока на запад, оценка меняется. Обе
лами генерал Яаан Лайдонер, оба — балтийские республики оказываются по
герои борьбы за независимость Эстонии характеру власти существенно ближе
в 20-х годах, запрещают всякую полити­ фашистской Италии, франкистской Испа­
ческую активность в стране, арестовыва­ нии, нацистской Германии, балканским,
ют ряд лидеров оппозиции, распускают польскому и финскому режимам, нежели
ригикогу. Через два месяца, 15 мая демократиям Скандинавии, англосаксов,
1934 года, премьер-министр Латвии французов, голландцев. Стабильной де­
Карлис Ульманис и генерал Янис Ба- мократической государственности в Бал­
лодис, когда-то командовавший латыш­ тии не получилось, существенного подъ­
ским полком в Железной дивизии гене­ ема жизненного уровня сравнительно с
1914 годом тоже не наблюдается. Бал­
рала Рюдигера фон дер Гольтца,
распускают Сейм, запрещают политиче­ тия во всех отношениях выигрывает при
ские партии и отправляют под домаш­ сопоставлении с СССР, и этот выигрыш

лег в основание легенды о золотом веке
независимости, но сравнения со Сканди­
навией и атлантическими демократиями
Балтия не выдерживает ни в экономиче­
ском, ни в политическом отношении. Она
оказывается частью обширной зоны ста­
бильной нестабильности, раскинувшейся
на месте погибших великих европейских
империй — Романовых, Габсбургов, Гогенцоллернов и Османов.
С другими новыми государствами
Восточной и Центральной Европы Бал­
тию роднило отсутствие традиций не­
прерывной национальной государствен­
ности, разорванность сложившихся эко­
номических и культурных связей в рас­
павшихся на части империях, искусст­
венность и случайность границ. Впро­
чем, в отличие от Югославии, Румынии,
Польши и Латвия и Эстония оказались
государствами моноэтничными. Особенно
целостную органику имела Эстония,
87,7% населения которой были эстонца­
ми и 78% — лютеранами. В Латвии ла­
тышей (включая латгальцев) было
75,5%, лютеран — 56,1%. Вторые по
численности национальные и исповедные
группы составляли в Эстонии — 8,2%
русские и 18,8% — православные, в Лат­
вии — 12% русские, 24,5% — католики.
Такое этническое и исповедное един­
ство давало Эстонии высокую, а Латвии
умеренную потенцию стабильности. От­
рицательным моментом в балтийских
республиках являлись их очень неболь­
шие размеры, бедность природными ре­
сурсами и геополитическая позиция.
С суши над Балтией нависала бескрай­
няя Российская держава, с моря она
оказывалась в сфере влияния той талоссократии, которая стремилась к
Dominium Maris Baltici — иметь Балтику
своим внутренним озером. В 1930-е го­
ды такой державой быстро становилась
возрождающаяся Германия.
Пока в 1920-е годы балтийские рес­
публики оставались включенными в си­
стему Версальской умиротворенной Ев­
ропы и рассматривались в качестве са­
нитарного кордона против русского боль­
шевизма, они могли рассчитывать на
экономическую поддержку, военную и
политическую помощь атлантических де­
мократий. Но по мере усиления Герма­
нии позиции Британии слабели на Бал­
тике. Собственные немецкие и нацист­
ского толка организации балтийских
народов — Балтише Брудершафт, Перконкруст, Вабадус Соялесте Лиитс (вапсы) — наращивали активность. Энергич­
ными становились и инспирированные из
Москвы действия местных коммунистов.
И развязка не заставила себя ждать. Два
хищника поделили балтийские берега.
Все, что к западу от Мемеля, досталось
Германии, к востоку — России. Атланти­
ческие демократии аннексии не призна­
ли, но воспрепятствовать ей не желали.
16 июня 1940 года в лице А. Вышин­
ского Советский Союз вступил в права
владения Латвией, 19 июня в лице
А. Жданова — Эстонией. То, что после­

довало за этим «добровольным присоеди­
нением», было ужасно и в нравственном
и даже в чисто демографическом аспекте
существования двух маленьких народов.
Тысячи людей были замучены в застен­
ках местных НКВД, около 120 тысяч
эстонцев и 105 тысяч латышей депорти­
рованы во внутреннюю Россию, в конце
войны 33 тысячи эстонцев и 115 тысяч
латышей бежали в Германию, 30 тысяч
эстонцев — через море в Швецию. Если
к этому прибавить отъезд в Германию в
1939—1940 годах 60 тысяч немцев из
Латвии и 20 тысяч из Эстонии, уничто­
жение в годы нацистской оккупации
80 тысяч латвийских и 5 тысяч эстонских
евреев, то картина будет полной. Обес­
кровленные, растоптанные балтийские
республики сохранили лишь тень нацио­
нальной государственности, а националь­
ное самосознание исказилось до болез­
ненных, почти параноидальных форм,
способствуя, в частности, закреплению
представления о десятилетиях независи­
мости как об этническом Эдеме.
Забытая альтернатива
Мощные антирусские, антироссийскпе
настроения, глубокая тоска по утрачен­
ной независимости практически вытесни­
ли из активного сознания латышей и
эстов моменты преемственности нацио­
нальных ориентаций. Между тем никог­
да они не были столь однозначно анти­
русскими и прозападными, какими стали
после 1940 года и артикулировались в
1988—1991-х. До 1940 года латыши не
сказали бы слов, произнесенных в июле
1992 г. заместителем председателя пар­
ламента Анд рейсом Крастиньшем: «Я,
подчеркиваю — нашим потенциальным
врагом является Россия и никакое дру­
гое государство... Единственная угроза
нашей независимости исходит со сторо­
ны России. Ни одно другое государство
не угрожает и не угрожало нашей неза­
висимости в течение последних 200—
300 лет» («Независимая газета», 24.07.
1992). И никогда в добрые старые вре­
мена старейшая эстоязычная газета, ос­
нованная в 1857 году Я. Яннсетом,
«Постимеес», не опубликовала бы ста­
тью «О невозможности интегрирова­
ния русских», в которой Эвальд Лааси
утверждает, что «русский вопрос вот уже
тысячу лет является для эстонцев важ­
нейшим политическим вопросом. Даже
700-летнее владычество немцев не было
столь опасным — оно привело к вхожде­
нию Эстонии в западноевропейскую
культуру, что уберегло нас от славяно­
византийского влияния... В сознании эс­
тонцев самой большой опасностью был...
именно русский».
Издатель «Постимеес» в начале
XX столетия, один из отцов эстонской
государственности, председатель Эстон­
ской свободомыслящей прогрессивной
партии с ее основания в конце 1890-х го­

конституционно-демократическая партия
получила большинство мест от латвий­
ских земель в Первой Думе, проведя, в
частности, от Риги своего лидера —
Гросвальда. И правая Латвийская народ­
ная партия (руководители — публицист
Ф. Вейнберг и поэт А. Недра, орган
«Rigas Avise»), и несколько более левая,
чем ЛКДП, образовавшаяся в начале
1905-го Латышская демократическая
партия, завоевавшая от латвийской про­
винции два места во Второй Государст­
венной Думе, также не выдвигали тре­
бований ни независимости, ни террито­
риальной автономии, но в национальной
сфере — только «латышский язык в
школах и всех государственных и обще­
ственных учреждениях края; в низших
школах в качестве языка преподавания,
в средних — в качестве преподаваемого»
и «разделение Лифляндской губернии
сообразно экономическому и племенному
составу населения с присоединением
эстонской части к однородной по составу
Эстляндской губернии».
Обратим, кстати, внимание, на это
«разделение». 90 лет назад границы го­
товы были менять и землю передавать
в соответствии с волей населяющих ее
людей. В конце XX века ради принципа
неизменности границ политики обрекали
на смерть десятки тысяч и на изгнание
миллионы.
Доказательством «от противного» мо­
жет стать судьба Латышского Социалдемократического Союза. Созданный в
1890-е годы под влиянием Польской со­
циалистической партии, ЛСДС представ­
лял собой группу резко оппозиционной
властям и националистически настроен­
ной радикальной латышской интеллиген­
ции. Жившие духом прошлых десятиле­
тий, энергией польского подпольного
вооруженного сопротивления российской
власти в Привислянском крае, терро­
ризмом «Черного передела», общей уст­
ремленностью
вождей национальных
движений в России к этнической неза­
висимости, создатели ЛСДС объявили
целью своей деятельности независимое
латвийское национальное государство, а
в качестве переходной, вынужденной
стадии — федерализацию
России. В
1905 году партия эта возглавила воору­
женную борьбу крестьян с балтийскими
баронами. Многие из ее вождей пали в
бою или были казнены после подавления
беспорядков. Но даже смерть «за народ­
ное дело» не привлекла к программе
ЛСДС практичных латышских крестьян.
«Во многих местах массы начинали бо­
роться по призыву Союза или будучи
наэлектризованы его деятельностью, но
выставляемые ими политические требо­
вания не отвечали занимаемой им пози­
ции»,— указывает К. Залевский12. По­
литическое и гражданское равноправие
националь­ латышского народа на почве демократа-

дов Яков Тениссон, вовсе не гнушался
одновременно быть членом российской
партии Народной свободы, полагая, что
«демократическая Россия, построенная
на действительных конституционных на­
чалах, есть лучшая гарантия для реали­
зации национальных и религиозных ин­
тересов эстов». И мнение это не было
странным чудачеством. Так полагали в
начале XX века практически все эстон­
ские и латвийские политические деятели.
«Для латышей отделение от России
было бы, понятно, самоубийством»,—
пишет в 1910 году как о чем-то само
собой разумеющемся левый латышский
политик и ученый Р. Петерсон 101. Кре­
стьянский латышский съезд, собравший­
ся в Риге 19 ноября 1905 года, вполне
революционный по своим социальным и
экономическим решениям, в националь­
но-государственной сфере определенно
зафиксировал, что «судьба Прибалтий­
ского края неотделима от судьбы России
и что широкое местное самоуправление
в демократической России обеспечит
все национально-культурные интересы
латышей, требовать еще особой нацио­
нальной автономии для латышей нет
необходимости» 11. Это, так сказать, го­
лос низов, голос земли, всегда автори­
тетный в Балтийском крае, богатство
которого зиждилось на трудолюбии ху­
торянина. Но вот что думали в начале
XX века «сливки» латвийской нацио­
нальной интеллигенции. Латышская кон­
ституционно-демократическая
партия,
соединившая «лучшие силы Рижского
латышского общества», стоявшего у ко­
лыбели
национального
возрождения
края, подчеркивала в программной статье
первого номера своего партийного органа
«Латвия»: «Заступаясь за мир и порядок
и способствуя всякой позитивной работе,
«Латвия» не будет глядеть бесчувствен­
но и относиться равнодушно к той борь­
бе, которая теперь кипит вокруг нас.
Признавая конституционную монархию
самой полезной в настоящий момент
формой правления в России, «Латвия»
будет защищать конституцию от рево­
люционеров, которые одним ударом хо­
тят на место самодержавия поставить
социал-демократическую республику. Та­
кой переворот мог бы привести Россию
не только к полной анархии и расчлене­
нию, но, прежде всего, к полной дезор­
ганизации в области ее хозяйственной
жизни...»
Среди программных тробований ла­
тышских «кадетов» есть позиции о ши­
роком местном самоуправлении и о
«введении латышского языка в делопро­
изводство и школьное преподавание», но
нет и намека на отделение от России и
даже на территориальную автономию.
Характерно, что именно Латвийская
10
Р. Петерсон. Латыши. Формы
ного движения в современных государствах.
Спб.. 1910. с. 464.
11 К. Залевский. Национальные движения.
Общественное движение в России. Кн. 7,
т. 4. ч. 2, Спб. 1911. с. 196.

12
К. Залевский. Национальные партии в
России. Общественное движение в России.
Кн. 5. т. 3, Спб.. 1914, с. 274.

зации государственного строя России и
в крайнем случае областной сейм для
Латвии — вот тот максимум, которого
желали латвийские мужики.
Первую Думу Союз бойкотировал, а
к моменту выборов во Вторую он лишил­
ся уже всякой поддержки и не смог в
них участвовать. В 1907 году когда-то
влиятельная партия представляла собой
небольшой кружок оторванных от жизни
радикалов, о существовании которых за­
бывали латыши. Наконец, в начале
1910-х годов Союз официально заявил о
прекращении самостоятельного сущест­
вования. Шансов на политическое бытие
в условиях соревновательного парла­
ментского процесса у ЛСДС не оказа­
лось никаких. Народ Латвии однозначно
не хотел ни отделения, ни даже федера­
лизации.
Эстонское национальное политическое
движение очень походило в начале века
на латышское, с той только разницей,
что здесь не нашлось места для аналога
ЛСДС. Обе влиятельные в Эстонии пар­
тии — Свободомыслящая прогрессивная,
имевшая центр в Дерпте (Тарту), ор­
ган—Postimees, возглавлявшаяся В. Рей­
маном и Я. Тениссоном; и Демократиче­
ская, ориентирующаяся на Ревель, из­
дававшая «Paëralecht» и возглавляемая
К. Пятсом и Я. Тиимантом, одинаково
отрицательно относились к идее незави­
симости от России. Ни в одном выступ­
лении ни одного из пяти эстонских депу­
татов Первой и Второй Дум, ' двух —
Третьей и Четвертой Дум не звучали при­
зывы к сецессии.
Напротив, в меморандуме, поданном
в июле 1905-го от имени практически
всех крупных эстонских общественных
деятелей начала XX века и вошедшем
в историю под названием «петиция эс­
тонцев», вместе с жалобами на русифи­
кацию суда, школы и местной админи­
страции подчеркивается «единство госу­
дарства, представителем и общей и нена­
рушимой связью которого с отдельными
своими частями должен явиться Всеросский парламент». Требуя полного равно­
правия всех наций, петиция высказы­
вается и за территориальную автономию.
Необходимо, указывают ее составители,
«признание права областной автономии
за отдельными нациями и областями го­
сударства, где народ признает это необ­
ходимым. Задачей органов областного са­
моуправления является упорядочение
местной народной жизни, как то: подня­
тие сельского хозяйства и промышлен­
ности, народного образования, улучше­
ние условий врачебной помощи и право­
вого положения, издание обязательных
постановлений, установление местных
платежей, вообще забота о местном бла­
гоустройстве без вмешательства цент­
рального правительства во внутреннюю
жизнь областной автономии, кроме обще­
го контроля». Подобно латышам, эсты
желали разделения Лифляндской губер­
нии по этническому признаку и «объ­
единения эстляндской и эстской части
10. «Октябрь» № 2

Лифляндской губернии в одну единицу
областного самоуправления».
Характерна программа введения эстон­
ского языка в школьное обучение: «В на­
чальной (школе.— А. 3.) преподавание
ведется на эстском языке с обязатель­
ным изучением русского языка. В сред­
ней — обязательно преподавание эстского языка с литературой и историей
(но язык преподавания иных дисцип­
лин — русский.— А. 3.). В высшей шко­
ле преподавательный язык русский, но
необязательные лекции могут читаться
на эстском и немецком языках. В выс­
шей школе учреждается кафедра эстского языка».
«Петиция эстонцев» была полностью
подтверждена резолюцией Съезда эстон­
ского народа, состоявшегося в Юрьеве
27—29 ноября 1905 года. О стремлении
к независимости или к федерализации
России в этой резолюции нет ни
слова.
Здесь специально были подобраны
декларации и программы 1905 —1906
годов — времени революции, когда мень­
ше всего скрывались политические
устремления и цели. И очень характер­
но, что даже в этот момент социального
взрыва, когда Прибалтийский край пре­
вратился в сплошное поле гражданской
войны с горящими мызами и замками,
с крестьянскими ополчениями и кара­
тельными отрядами, самосудами и пуб­
личными казнями,— в это самое время
ни одна партия, кроме теряющей под­
держку ЛСДС, ни одно массовое обще­
ственное движение латышей и эстов
не заявляло о стремлении своих народов
к независимости. Этого стремления, ви­
димо, действительно не существовало.
Прошло пять лет, пять лет успокое­
ния, хозяйственного подъема. Но вот что
слышит Дума 15 декабря 1912-го во вре­
мя обсуждения декларации нового Пред­
седателя Совета министров, графа Вла­
димира Николаевича Коковцева: «Пред­
седатель Совета Министров в своей дек­
ларации коснулся вопроса об инородцах
и обещал благожелательное отношение
к тем подданным Российской державы
иных национальностей, которые считают
своим отечеством Россию и полагают
свое благополучие и самое бытие в еди«
нении с великою русскою народностью...
К таким подданным несомненно относят­
ся коренные жители Прибалтийского
края — латыши и эсты, которые всегда
признавали, признают и будут призна­
вать Россию своим отечеством. У них
никогда не было и нет стремления обо­
собиться от России: они не имеют слав­
ного исторического прошлого, не состав­
ляли никогда отдельного государства и
потому, а также и ввиду своей малочис­
ленности у них нет никакого основания
стремиться к обособлению и теперь. Ла­
тыши и эсты никогда не забудут, что
только в период владычества Прибалтий­
ским краем русских государей они вы­
шли из рабского состояния; только
в этот период они приобрели себе чело­

веческие права, перестав быть вещью, русского искусства. Взгляните на витри­
собственностью других. Все толки, слу­ ны латышских и эстонских книжных ма­
хи, наветы о сепаратизме латышей и газинов, и вы увидите, что добрая поло­
эстов пущены в ход или людьми, не по­ вина выставленных книг заключает
нимающими
жизненных
отношений в себе перевод русских авторов, а зача­
в Прибалтийских губерниях, или наши­ стую эти авторы продаются и в подлин­
ми бывшими господами, которые 600 лет нике. Это ли не доказательство стремле­
держали нас в рабстве и которые теперь, ния местной народности подойти к рус­
когда это рабство кончилось, когда бла­ ской
культуре,
усвоить
ее
пло­
годаря великодушию русских государей ды?» 14.
мы ускользнули из когтей наших угне­
Действительно, как верно замечает
исследователь
тателей, все же желают сохранить над латышско-американский
нами свое влияние и стараются выста­ Андрей Плаканс, среди балтийцев в те
вить нас в глазах правительства сепара­ годы можно было найти не только побор­
тистами... Смею заявить и уверить, что ников Российской империи, но и людей,
среди латышей и эстов таких лиц, кото­ предпочитающих русскому царю социа­
рые питали бы симпатии к какому-либо листический интернационал 15. Но вот
другому государству, кроме России, нет. чей голос в предвоенной Балтии не был
Но, являясь ревностными сынами Рос­ слышен, так это национал-сепаратистов.
«Несмотря на растущее разнообразие
сии, латыши и эсты желают сохранить
и далее развивать свою культуру, жела­ и усложнение политических воззрений
ют наступления в России таких обстоя­ эстонцев перед 1914 годом, и радикаль­
тельств, которые более бы способствова­ ные и умеренные интеллигенты продол­
ли им не только достигать материально­ жали рассматривать политическую или
го благосостояния, но и удовлетворять культурную автономию в качестве иде­
свои культурные потребности... Тогда, ального будущего для своего народа»,—
я уверен, правительство, при добром, ко­ констатирует работающий в Калифорний­
нечно, желании, найдет пути, которыми ском университете эстонский историк
не только будут удовлетворены местные Тойво У. Раум 16. А такой опытный спе­
нужды края, но и достигнута та цель, циалист по балтийскому вопросу, как вы­
которую ставит себе правительство, то ходец из остзейского дворянства Георг
есть возможное единение населения фон Раух без малейшего колебания
Прибалтийского края с великой русской утверждает: «Латыши и эстонцы в пер­
вое время войны (первой мировой) даже
народностью» 13.
Эти слова, на которые Дума, что слу­ и не помышляли о возможности создания
чалось очень нечасто, ответила «руко­ независимых государств. Все, чего же­
плесканиями слева, в центре и справа», лали они тогда,— это реформы админи­
принадлежат не представителю Союза стративной системы в соответствии с гра­
русского народа, не какому-то балтий­ ницами расселения народов. Ряд латвий­
скому Маркову или Пуришкевичу, но ских делегатов в имперской Думе при­
прогрессисту, депутату от Риги, латышу, зывали ввести на их землях систему рос­
богатому адвокату и будущему военному сийского земского самоуправления... Что
министру первого правительства незави­ же касается народных масс латышей и
симой Латвии Ивану Петровичу Залиту эстонцев, то они интересовались только
(он же на латышский манер позже местными проблемами. Вопрос о незави­
писался Янис Залитс). О том, что мнение симости для них просто не возникал;
это — не экстравагантная поза одиноко­ и война, которую русские вели против
го латышского русофила, но убеждение, немцев, была, несомненно, популярной,
разделявшееся в те годы большинством особенно в Латвии» 17.
В Четвертой Думе единственными декоренных жителей Прибалтийского края,
говорит, в частности, и словесная зари­ путатами-латышами от Прибалтийского
совка, сделанная коллегой Залитса, дру­ края были Иван Залит и Ян Гольдман,
гим думским делегатом от Риги, русским первый—православный, выходец из Латкнязем, кадетом Серафимом Петрови­ галии, рижский адвокат, второй — люте­
чем Мансыревым, четверть века прожив­ ранин, из крестьянской курляндской
шим в Прибалтике: «Я живой свидетель семьи, И оба они, горячо поддержав
и могу сказать: более благожелательного царя и правительство в первые дни вой­
отношения местных жителей инородцев ны, выступили инициаторами создания
к русской культуре, к тому хорошему, латышских добровольческих стрелковых
что русский народ способен дать и дает батальонов. Высочайший указ, по пред­
инородцам, я не мог никогда ожидать. ставлению командующего Северо-Запад­
Взгляните, как относятся латыши и эс­ ным фронтом генерала Рузского о целе­
тонцы к русской литературе, взгляните, сообразности формирования латышских
как они относятся к величайшему рус­
14 Стенографические отчеты Государст­
скому культурному приобретению на венной
IV созыва. 2 сессия, заседа­
окраинах, к русскому театру. Ведь напо­ ние 108. думы
11 июня 1914 г. Часть V. Спб.. 1914,
ловину русский театр наполнен инород­ столб. 1030—1031.
Plakans. The Latvians. Russifica­
цами, которых никто туда не гонит, кото­ tion15 Andrejs
the Baltic Provinces and Finland.
рые сами приобщаются к сфере чистого 1855 —in1914.
Princeton, L981, p. 273.

16 Toivo U. Raum. The Estonians. Russifica­
13
Стенографические отчеты Государст­ tion in the Baltic Provinces and Finlend.
p. 340.
венной думы IV созыва. I сессия, заседание
14. Часть I. Спб.. 1913, столб. 878—880.
17 G. von Rauch. The Baltic States..., p. 25.

национальных частей, был издан 1 ок­
тября 1915 года. С этого дня и до Фев­
ральской революции 1917 года около
130 тысяч латышей записались в баталь­
оны, которые к 1917 году были развер­
нуты в восемь легких пехотных полков
полного состава. Укомплектованные поч­
ти исключительно латышами, с латыш­
ским языком воинской команды, эти ча­
сти, по замечанию генерала Деникина,
«пользовались до революции хорошей
боевой репутацией» 18*.
Эстонцы, которые на первом этапе
войны не последовали примеру латышей
и воздержались от инициативы по созда­
нию добровольческих воинских формиро­
ваний, выступили с подобным предложе­
нием уже к Временному правительству
России летом 1917 года, когда опасность
продвижения немецких войск в Эстонию
возросла. Бывший тогда военным мини­
стром Александр Керенский поддержал
это предложение, и в Эстонии быстро
был сформирован полк, к декабрю раз­
вернутый в дивизию, дислоцированную
в Хаапсалу.
Декларации
балтийских делегатов
в Думе оказались не голословными. Их
соотечественники действительно проде­
монстрировали верность России не на
жизнь, а на смерть, бок о бок с рус­
скими солдатами сражаясь с наступаю­
щими немецкими войсками, в то время
как мирные латыши, не желая терпеть
немецкую оккупацию, сотнями тысяч
бежали от отеческих очагов в глубь Рос­
сии.
Чем же можно объяснить эти настрое­
ния, откуда появились они? Сколь долго
существовала симпатия к России и как
быстро и почему трансформировалась
она в страстную русофобию и в непре­
клонное стремление к независимости?
«Вечное пограничъе»
Действительно, за что было балтам
любить русских? Дали ли они что-нибудь
существенное латышам и эстонцам? За­
щищали ли их от врагов, освобождали
ли от поработителей, как, скажем, бол­
гар или сербов? Пожалуй, что нет. Русь
всегда имела в Балтии геополитические
интересы, начиная с самого складывания
древнерусского государства стремилась
поставить под контроль заселённые балтскими и финскими племенами низовья
рек, текущих с Русской возвышенности.
Но осуществление геополитических за­
дач редко сближает народы.
В отношениях с Балтией, однако, ска­
залась разноразвитость с Русью. Госу­
дарственные структуры и города возник­
ли на Руси на несколько столетий рань­
ше, чем в Прибалтике. Племенные сою­
зы латгалов, земгалов, ливов и эстов не
могли соперничать с дружинами русских
князей. Помимо этого, русская экспансия
XI—XII веков носила не столько воен­
18 Очерки русской смуты. T. I, вып. 2. М.,
1991, с. 128.

ный, сколько культурный и экономиче­
ский характер. Характерно, что именно в
религиозной, торговой, ремесленной сфе­
рах местные языки восприняли немало
восточнославянизмов.
К середине XI века Ярослав Мудрый
включает в состав Киевского государст­
ва протогосударственные племенные со­
юзы латгалов и ливов-эстов — Герцику
и Талаву. Они Становятся вассальными
от Киева, но сохраняют свою аристокра­
тию, полное внутреннее самоуправле­
ние. Русские миссионеры распространяняют православное христианство, и оба
княжества делают его своей государст­
венной религией где-то на грани XI и
XII веков. В 1030 году на реке Эмбах
(Эмайыги), на месте эстонского городи­
ща Тоомемяги, Ярослав основывает рус­
ский город-крепость Юрьев, который, ви­
димо, должен был стать административ­
ным центром новых вассальных владе­
ний. Знакомство с древнерусскими су­
дебниками, с Ярославовой «Правдой», по
которой, наверное, судили в Юрьеве, за­
метно в латгальском и латышском язы­
ках до сего дня; «судебное дело», «суд»
по-латышски, например, pràva 1э.
Какими были эти первые столетия
балто-российских государственных отно­
шений, что главенствовало в них, мир и
взаимный интерес, коммерческий, поли­
тический, духовный, или насилие, где
торговля превращается в тяжкие дани,
политика — в завоевание, религия — в
средство идеологического контроля, точ­
но сказать нельзя. Но то, что память
балтов не сохранила о тех временах ни­
чего дурного, может быть хотя бы косвен­
ным свидетельством достаточно доб­
рых отношений. За последние два столе­
тия официозные русские историки наби­
ли оскомину источниковедчески недока­
зуемыми рассказами о великой дружбе
балтов и славян во времена Киевской
Руси, но утверждения противоположные,
ставшие модными в Риге и Таллинне за
последние годы, еще более недоказуемы.
Ухудшение политической ситуации на
южных и восточных рубежах Русского
государства, резкая активизация степ­
ных народов и начало германской ры­
царской экспансии в Прибалтике заста­
вили русских уйти из Герцике и Талавы,
эвакуировать Юрьев. На полтысячеле­
тия граница между Балтией и Русью за­
фиксировалась по Нарове, Чудскому
озеру, Пиузе, Синей. Рыцарские замки
Нарвы, Дерпта, Вастселийны, Розиттена
(Режицы, Резекне), Люцина (Лудзи, Лу­
жи), Динабурга, русские крепости Ивангород, Яма, Копорья, Гдова, Изборска,
Печер, Острова встали по обе стороны
границы. Ледовое побоище 1242 года
остановило немецкую экспансию на рус­
ские земли Новгорода и Пскова, но
земли балтов и эстов перестали входить
в сферу русско-православного влияния.
Для Руси Балтия превратилась в загра19
К. Mühlenbach Lettiseh-deutsches Wôrter.
buch. Riga. 4 Bde, 1923 —1932. Bd4 3, p. 383.

ницу, находившуюся с ней почти посто­
янно в состоянии войны. Но война шла
не с коренными обитателями Балтийско­
го края, а с захватившим край немецким
рыцарством, хотя, разумеется, простым
людям приходилось нести на своих пле­
чах бесчисленные тяготы вечной брани.
Постоянные на протяжении XIII—XIV
веков пограничные стычки созданного на
балтийских землях Ливонского ордена с
русским Псковским государством превра­
щаются по мере освобождения Руси от
татарского ига в войны общерусские.
Прибалтика является постоянной геопо­
литической целью своего восточного со­
седа. Только что вернулся великий
князь Иван III Васильевич с Угры, как
повелел готовить Ливонский поход. В
конце февраля 1481 года великокняже­
ские воеводы Иван Булгак и Ярослав
Оболенский двинулись из Пскова на
Феллин, а от него на Ригу. Заключенный
в результате кампании мирный договор
1 сентября 1481-го значительно укре­
пил русское влияние в Ливонии.
Постепенно Балтия оказывается в за­
висимом от Москвы положении. Чет­
вертьвековая война Ивана IV в Ливо­
нии (1558 —1583 гг.), начавшаяся опять
же сразу после покорения Казани
и Астрахани, предполагала и эти запад­
ные земли превратить в российскую про­
винцию или в царский лен. Поражение,
нанесенное Стефаном Баторием русско­
му царю в 1581 году, заставило Русь
вновь отказаться и от Прибалтики, и да­
же от собственных владений на юго-во­
стоке Финского залива, от Ижорской
земли. Но вновь укрепившееся после
Смутного времени Русское царство пред­
принимает при Алексее Михайловиче но­
вую попытку овладеть Балтией. «Июля
в 30 день (1656 г.) великий князь Алек­
сей Михайлович, всея Великия и Малыя
и Белыя России самодержец, изволил
праздновать страстотерпцам Христовым
Борису и Глебу и слушал всенощную, и
по совершению всенощного указал госу­
дарь своим государевым ратным людям
к немецкому городку Динобургу присту­
п ав. И его государевы ратные люди го­
род Динобург взяли и дворы и костелы
выжгли, а немецких людей высекли, и
наряд и всяческие пушечные запасы по­
ймали». Но неблагоприятная расстанов­
ка политических сил вновь заставляет
Россию отказаться от Балтии.
Только Северная война отдает России
эту давно чаемую добычу. К 1710 году
Петр I Алексеевич владеет уже всей
Эстляндией, Лифляндией и Ригой. Кур­
ляндское герцогство, формально вассаль­
ное от Польши, переходит в сферу рос­
сийского влияния. Мир в Ништаде в 1721
году закрепляет за Россией Эстонию и
шведскую Инфлянту на два столетия.
По разделу Польши в 1772-м России
достается Инфлянта польская (Латгалия), в 1783-м — город Слока. В 1795-м
по III польскому разделу — Курляндия.
Во всем этом многовековом сопер­
ничестве за балтийские земли сами ла­

тыши и эсты были статистами. Их никто
не спрашивал, какой власти желают они.
О коренных жителях забыли. Если «По­
весть Временных лет», рассказывая о
походе Ярослава и основании Юрьева,
говорит, что князь «воевал чудь», то
есть эстов, то летописи XVI—XVII ве­
ков однозначно повествуют о балтийских
войнах как о походах «в немцы», о взя­
тии немецких городков, о немецких вои­
нах и магистрах, но не об эстах, латгалах, земгалах, куршах. Народы эти как
будто исчезли, превратились в немцев.
И, действительно, немецкое владычест­
во имело столь сокрушительные для бал­
тийцев последствия, что, по словам
Р. Петерсона, «первые признаки про­
буждения национального самосознания у
латышей замечаются лишь начиная с
XIX столетия. Если до того времени и
существовала
известная культурная
связь, объединявшая весь народ (богатая
устная словесность, песни, сказки), то,
во всяком случае, сознание этого единст­
ва не дозрело еще до такой степени,
чтобы получить какое-либо обществен­
ное или политическое выражение» 20.
То же можно сказать и об эстонцах.
Когда читаешь материалы к капитуля­
циям остзейских земель 1710 года, най­
ти хоть какое-нибудь упоминание о латы­
шах и эстонцах совершенно невозможно.
Возникает ощущение, что Петр I прини­
мает в свою империю какую-то немец­
кую землю, населенную исключительно
немцами. Многократно в этих материа­
лах мы можем прочесть о «дворянстве и
обывателях», о «шляхетстве и уроженцах
той земли», то есть о всем населении. Но
все это население — немцы. В эстляндских земских пунктах, просьбах жителей
к русскому царю, читаем: «всеподдан­
нейше при том прося, дабы в великую
милость сей земле определен был гене­
рал-губернатор из немцев и исповедую­
щий веру евангелическую, ибо... за не­
сколько сотен лет и с самого начала не
иначе как на немецком языке суд здесь
свое действие имел и производим был».
Соглашаясь на эти просьбы, Петр I, в
частности, повелевал: «Чтобы как в
верхних, так и в нижних судах никаких
судей иных, кроме существовавших до­
ныне, а в канцелярии и других местах
иного языка, кроме доселе употребляемо­
го немецкого, введено не было» 21*.
Царь сдержал свое слово. После при­
соединения Ливонии она сохранила внут­
реннее самоуправление. Вплоть до нача­
ла царствования Александра III импер­
ская администрация почти не вмени валась во внутреннюю жизнь Эстляндии,
Лифляндии и Курляндии. Те, что владе­
ли краем до 1710 года, продолжали вер­
шить «суд и правду» на ландтагах и в
XVIII и в XIX столетиях. Из двенадца­
ти курляндских губернаторов с 1785-го по
1882 год десять были немцами. Из пят­
надцати губернаторов Лифляндии, пра­
20 Р. Петерсон. Латыши..., с. 456.
21 Параграф 31 капитуляции эстляндского
рыцарства и земства. 1710 г.

вивших с 1790-го по 1885-й, немцев бы­
ло четырнадцать. Языком администра­
ции, суда и школы оставался только не­
мецкий. «Такова сложившаяся в XVIII
столетии организация власти в Лифляндии, Эстляндии и на Эзеле (остров Сааремаа),— резюмирует видный специа­
лист по государственному праву России,
сам выходец из балтийских немцев Б. Э.
Нольде.— Можно сказать, что автоно­
мия края была почти полною и русская
власть в нем ощущалась весьма мало» 22.
История немецкой колонизации Бал­
тийского края — долгая. В 1180 году в
устье Даугавы сошел с корабля гольштинский монах-бернардинец Мейнхард.
Он пришел один с крестом и евангелием,
и его слово о Христе входило в сердца
ливов и куршей, уже подготовленные
почти двухвековой проповедью православых миссионеров. Восемь веков назад
на далеком северо-востоке Европы плохо
сознавали богословские тонкости разно­
гласий Константинополя и Рима и даже
не очень вдохновлялись борьбой за пер­
венство двух вселенских христианских
престолов. Язычество изживало себя, и
обитатели этого «медвежьего угла» ис­
кали «просто» спасения, «просто» пути
к более верному, более чистому хожде­
нию пред Богом. Иначе не была бы ус­
пешной ни проповедь на Руси, ни дело
Мейнхарда на берегах Даугавы.
Но земной закон отличается от небес­
ного, и за словом проповедника следует
княжеский меч. Учение о Царстве не от
мира сего оказывается удобным средст­
вом для строительства царства как раз
этого мира. Умирает в 1196 году препо­
добный Мейнхард, а уже в 1200-м выса­
живается на берег Корсского моря (бу­
дущий Рижскцй залив) архиепископ Аль­
берт Апельдернский. Для лучшей аргу­
ментации слова Божьего с ним на два­
дцати трех кораблях приплыли полтыся­
чи рыцарей. В 1201 году основывается
владыкой Альбертом Рига, а в 1202-м
папа Иннокентий II благославляет наме­
рение Альберта создать монашеский ры­
царский орден для христианизации Ливо­
нии, или, как ее теперь именуют в пап­
ских буллах,— страны Марии.
Такая христианизация вызвала тяже­
лую войну с местными общинами и династами. «Хроника Ливонии» Генриха
Латвийского повествует о жестоких бит­
вах и насилиях, которые сопровождали
установление власти «братьев-рыцарей».
Решающее сражение ордена Меченосцев
с коренными жителями произошло в
1217 году. Эстский князь Лембита был
разбит. Но только к концу XIII века за­
мирение края достигло некоторых ре­
зультатов. Страна покрылась сетью зам­
ков. Расцвели торговые города. Вместе
с немцами в колонизацию края включи­
лись и датчане. Еще в 1219-м датский
король Вольдемар II завоевал северное
побережье Эстонии от Палдиского зали-

ва до реки Нарвы23*. К 1227 году дат­
ские владения на юге достигли реки
Перновы и вошли в соприкосновение
с орденскими землями. Но удерживать
далекую колонию датчанам было нелег­
ко, да и выгод особых она не сулила.
Поэтому датские короли продали свои
владения в Эстонии монашествующим
рыцарям. В XIV—XVI веках, выйдя
победителем из соперничества с Риж­
ским епископом, магистр Ордена стал
правителем Ливонии. Ему подчинялись
и Дерптское, и Эзельское епископства,
и непосредственно орденские земли, и
формально вольный город Рига.
Большая часть коренного населения
была полностью исключена не только из
политической, но и из хозяйственной ак­
тивности. Латышам, эстам, ливам, куршам была отведена роль крепостных
крестьян. Что же до немногочисленной
знати, согласившейся на прекращение
борьбы и подчинение пришельцам, то ее
быстро включили в состав немецкой эли­
ты. Оторвавшись от земли и народа, за­
быв родной язык, потомки балтийских
князей-династов стали частью немецкого
рыцарства и бюргерства.
Соединение христианизации с колони­
зацией и лишением собственной государ­
ственности трагически отразилось на
судьбах балтийских народов. Вера хри­
стианская, вера завоевателей, была осо­
знана латышами и эстами как чужая, не­
мецкая вера, как элемент навязанной,
враждебной жизни. И потому в народе
с особым рвением сохранялись старин­
ные, языческие верования и обряды.
Они одни остались у балтов с тех басно­
словных времен, когда были они полны­
ми хозяевами на своей земле. Когда в
XVI веке появились в Ливонии иезуиты,
они докладывали в Рим, что храмы ле­
жат в руинах, священники не имеют при­
станища, а народ поклоняется дубам и
камням. Чужая вера, да еще преподан­
ная с помощью силового аргумента на
совершенно непонятном балтам латин­
ском языке, глубоко укорениться не мог­
ла. А вместе с ней не могла укоренить­
ся и западноевропейская культура, оста­
вавшаяся культурой замков, а не дере­
вень. Только элементы бытовых и тру­
довых навыков смогли внедриться в
крестьянскую среду Ливонии.
Ливонская война Ивана IV и совпав­
шее с ней распространение лютеранства
в Балтийском крае привели к ликвида­
ции Ордена. Северная часть его владе­
ний перешла к Швеции, большая часть
южных — в совместное владение Польши
и Литвы. Остров Дагё (Хийумаа) Моозундского архипелага также стал швед­
ским, остров Эзель (Сааремаа) — дат­
ским. Земли по левому берегу Даугавы
превратились в Курляндское герцогство
со столицей в Миттаве, а последний ма­
гистр Ордена Яков Плеттенберг стал, со­
вершив переход из католицизма в люте­

23 Топонимическим памятником этого вре­
22
Б. Э. Нольде. Очерки Русского государ­мени стала столица Эстонии — Таллинн, от
Taani Linn — датский замок.
ственного права. СПб.. 1911, с. 390.

ранство, первым герцогом Курляндии и крепостной зависимости шведского вре­
Семигалии. В 1622 году Рига и летто- мени были отменены и бароны, восстаноязычная Лифляндия также отошли к новив полноту власти в крае, ликвидиро­
Швеции по Альтмаркенскому миру. В вали те новизмы в области образования
1645-м Дания продала Швеции Эзель и и культуры, которые успела осущест­
малые острова Рижского залива. По вить шведская администрация.
В середине XVI века большая часть
трактату в Оливе 1660 г. Польша при­
знала право Швеции на новые владения Ливонии из католичества перешла в лю­
в Ливонии. За Польшей осталась юго-вос­ теранство. Точнее, в лютеранство пере­
точная часть Ливонии — так называемая шли немцы. Латышей и эстонцев никто
Польская Инфлянта с Режицей и Дина- не спрашивал об их религиозных пред­
бургом, Пилтинская земля в Курляндии почтениях. Латинская месса сменилась
бесконечной проповедью на немецком
и само герцогство на правах лена.
Переделы Балтийского края между или на весьма тяжелом местном языке.
державами в XVI—XVII веках не затро­ Крестьяне украдкой спали за воскресной
нули властной сути Ливонии. И под службой и не особенно доверяли пасто­
шведами, и под поляками она продолжа­ рам, большей частью тем же немцам из
ла оставаться немецкой землей с полно­ младших отпрысков знатных фамилий.
стью подчиненной баронам массой ла­ Пастор назначался землевладельцем-батышских и эстонских крестьян. Пожа­ роном, и от него трудно было ожидать
луй, из всех хозяев Балтии только шве­ независимой позиции в отношениях му­
ды проявили некоторую заботу о корен­ жиков с господами. Характерно, что до
ном населении, создав сеть школ, боль­ самой революции 1917-го немецкие зем­
ниц, уменьшив при Карле XI налоговый левладельцы Балтии боролись за сохра­
гнет, ограничив права господина на нение права владения пасторатами.
«Практически всегда, — указывает
жизнь и имущество своих крепостных.
Политика шведских королей по редук­ Тойво Раум,— избрание пасторов остава­
ции немецкого помещичьего землевладе­ лось в руках крупных землевладельцев
ния превращала баронов в арендаторов из балтийских немцев. И даже когда в
государственных имуществ, а крепост­ северной Лифляндии после 1870 года в
ных — в государственных земледельцев местные церковные советы были введе­
с фиксированными, сравнительно низ­ ны мелкие эстонские землевладельцы (в
Эстляндии и этого сделано не было), они
кими нормами барщины и оброка.
Шведский период остался в памяти были бессильны оказать какое-ибо зна­
латышей и эстонцев как самое лучшее чимое воздействие на процесс принятия
время, разительно отличавшееся от же­ решений» 25. В результате и в 1909 го­
стокого всевластия немцев в орденские ду из 68 пасторов Эстляндии 59 были
времена и в XVIII столетии. «Добрым немцами. Из 66 пасторов северной Лиф­
шведским временем» именуют прибалты ляндии немцев было 46. Лютеранство,
эту эпоху, продлившуюся для северной как до того, в орденское время, католи­
Эстонии 175, а для Лифляндии — около чество, оставалось в Балтийском крае
ста лет. В 1936 году в Нарве даже был «господской верой».
Несколько иначе сложилась судьба
открыт памятник шведскому королю
Карлу XII, в связи с чем газета «Пяэва­ той части орденских владений, которые,
лехт» указывала: «Формы и идеи швед­ попав под власть Польши в 1561 году,
ской общественной жизни должны быть так и остались за Белым Орлом до 1772
для нас не только ценным воспоминани­ года. В Польской Инфлянте — Латгаем о прошлом, но и образцом при раз­ лии успешно прошла иезуитская контр­
реформация, немецкие помещики были
решении нынешних проблем».
«Немецкое дворянство всегда ставило вынуждены вернуться к вере дедов и по­
величайшие
преграды
просвещению рвать с лютеранством. Деятельность
крестьянских масс. Первые латышские иезуитов приблизила христианскую веру
школы были основаны не в эпоху гос­ к сердцам простых латгальских кресть­
подства немцев, а лишь тогда, когда ян. Это была уже не старая «господская
краем завладели шведы. Тогда же впер­ вера», но то слово Правды, которое на­
вые и Библия была переведена на ла­ ходило аргументы не столько в рыцар­
тышский язык (1689 год),— говорит, ском мече, сколько в тихой беседе бро­
противопоставляя немецкую администра­ дячего монаха-проповедника — такого
цию Балтии шведской, Р. Петерсон и же бедняка, пожертвовавшего собой Хри­
добавляет: — Вообще шведский период, сту. Невероятная пропасть между ино­
который продолжался, впрочем, недол­ национальной, практически иноверной
го, отличался широкой культурной рабо­ господской субкультурой и миром на­
той в крае. Немецкие же феодалы смот­ родным, туземным, характерная для
рели всегда на Прибалтийский край как остзейских губерний, в Латгалии посте­
на колонию, из которой следует только пенно уменьшалась и перестала к исходу
извлекать побольше выгод, и в этом духе XVII века определять жизнь области.
складывалась вся их культурная дея­
Кроме того, в Латгалии бок о бок с
тельность» 24.
латышами-латгальцами жили православ­
При переходе Прибалтийского края ные русские. Старообрядцы целыми се­
под российскую юрисдикцию ограничения лами бежали сюда из Московии от ре24 Р. Петерсон. Латыши... С. 455.

25 T. Raum. The Estonians... P. 323.

Лигиозных гонений, принося истовость
личной веры. Так, в юго-восточной ча­
сти Латвии возник особый религиозный
и культурный мир, искренно и глубоко
принявший христианскую традицию, не
знающий сильных языческих соблазнов,
привыкший к тому, что Богу можно по­
клоняться различно, и ценивший не
столько форму, сколько глубину веры.
Латгалия не попала в границы трех
остзейских губерний, а составила часть
губернии Витебской, где никакого не­
мецкого самоуправления, немецкого су­
да и школы не было. Государственными
здесь были только русские суд, школа
и администрация. Образование же на
родном языке давала церковь. Все соби­
ратели латгальского фольклора, краеве­
ды, лингвисты, просветители «по долж­
ности» были католическими священни­
ками, чаще польской, но нередко и
латгальской национальности. И те и
другие старались учить и проповедовать
на латгальском языке, что еще больше
сближало их с крестьянской массой. И
в эпоху независимой Латвии, и в десяти­
летия советской власти католическая
церковь была главным, а нередко и един­
ственным хранителем народного латгаль­
ского языка и традиций. Потому связь
латгальцев со своей церковью сущест­
венно тесней, чем в других частях
Латвии, именуемых в Латгалии «балтий­
скими». 15 августа — Успение — в Аглонском монастыре, главной святыне
края, собираются латгальцы из окрест­
ных районов и уехавшие в «Балтию»,
а также немало православных, почитаю­
щих и чудотворный аглонский образ
Богоматери
древнего
византийского
письма, и праздник своих католических
земляков.
Изжившая в контрреформации и рос­
сийской администрации застарелый не­
мецко-туземный антагонизм латгальская
культура еще рельефней оттеняет специ­
фику культуры «балтийцев», веками ко­
пивших потенциал этно-социального про­
тивостояния. От отчаянного сопротивле­
ния крестоносцам и рыцарям Вальдемара II, через восстание Юрьевой ночи
1343—1345 годов и множество иных
крестьянских восстаний и бунтов антаго­
низм этот тянется в XIX и даже в XX
век. Нигде в 1905 году крестьянские
волнения не достигли в России такого
накала, не стоили такой крови, как в
Балтийском крае, где в форме социаль­
ного протеста прорвалась шестивековая
этническая ненависть. Латышские стрел­
ковые батальоны, сформированные в
1915 году, были не только данью ло­
яльности Российской империи, но и ре­
зультатом стремления скрестить оружие
с поработителями на поле брани. Страш­
ный сплав социально-этнической ненави­
сти толкнул большинство латышских
стрелков в 1918 году в объятия больше­
виков. «Революция делается жидов­
ским умом, латышским штыком и рус­
ской глупостью»,— зло шутили белые

офицеры в годину гражданской войны.
«У латышей,— констатировал в 1911
году нейтральный для балтийского кон­
фликта свидетель К. Залевский,— силь­
на ненависть и к немцам и к русским, но
к первым — гораздо сильнее». Именно
поэтому «сепаратистские стремления не
находят удобной почвы для своего раз­
вития в политической мысли латышско­
го народа: немцы — враг внутренний,
сильнее и опаснее русских властей; край
пользуется самоуправлением, но имен­
но немецкая аристократия делает тако­
вое не отвечающим интересам масс»26.
В Балтийском крае в думский период,
особенно в 1905 —1906 годах, обычным
был блок всех партий — латышских, ле­
вых русских, еврейских — против не­
мецкой Балтийской
конституционной
партии. Благодаря этому блоку даже в
Риге, с очень существенным в начале
века немецким населением в Первой и
Второй Думах БКП получила только
37,8 и 34,5% голосов и не могла прове­
сти своих кандидатов. Избранными ока­
зались латышские «кадеты», а во Вто­
рую Думу—даже один социал-демократ.
Дальнейшая стабилизация Империи
ко времени выборов в Третью Думу при­
вела в Балтийском крае к постепенному
замещению этнической поляризации со­
циальной. Из антинемецкого блока вы­
шла Латышская партия Реформистов и
блокировалась с БКП. Обе партии в Ду­
ме встали на позиции «Союза 17 октяб­
ря». Но для большинства латышей и
эстонцев антигерманские настроения со­
хранялись и в это, последнее десятиле­
тие существования Российской империи,
и именно эти настроения делали неакту­
альными любые мечты о независимости.
Балтийцы не могли тогда и помыслить,
что они избавятся от немцев, и потому
в противовес «баронам» им необходима
была российская администрация, под­
держка общероссийских партий и обще­
ственного мнения.
Желая вызвать антитуземную реак­
цию в Балтийском крае, некоторые не­
мецкие публицисты и политические дея­
тели говорили о стремлении прибалтов
отделиться от России. Но сами латыши
и эстонцы со всей энергией утверждали
обратное. Р. Петерсон писал: «Излишне
говорить, что об этом никто не дума­
ет». И тут же: «Для латышей отделение
от России было бы, понятно, самоубийст­
вом» 27. Самоубийством не только в си­
лу малости балтийских стран и их эко­
номической связанности с российским
рынком, но и потому, что, выйдя из-под
суверенитета России, они незамедлитель­
но попали бы под руку «Великой Герма­
нии», которая вряд ли смогла бы быть
беспристрастным арбитром в вековом
соперничестве немецких господ и их бал­
тийских холопов.
26
К. Залевский. Национальные движения...,
С. 194.
27 Р. Петерсон. Латыши..., с. 464.

Россия и балтийские народы
Хотя в геополитическом плане сила
антинемецких настроений могла несколь­
ко успокаивать русских, в нравственном,
а как вскоре выяснилось, и в государст­
венном аспектах не вовсе безразлична
для них оказалась и русофобия балтов.
Если балтийцы с XIII века и вплоть
до независимости в 1917-м находились
под властью немцев, за что им ненави­
деть русских? Увы, было за что.
Советский
официоз, в частности,
Большая Советская Энциклопедия 2-го
издания, утверждал, что Россия спасла
коренных жителей балтийского края от
физической гибели и ассимиляции, при­
соединив Ливонию. Немецкий официоз,
а позднее, после второй мировой войны,
балтийские эмигранты подчеркивали
иное — присоединение Ливонии к Рос­
сии в 1710 году, после кровопролитной
Северной войны унесло 3/4 населения,
погибших «от военных действий, мора и
голода»28. Но в нашем распоряжении
нет объективных свидетельств отноше­
ния коренного населения Балтии к при­
соединению 1710 года, тогда как антинемецкие и даже антишведские восстания
могут считаться достаточно весомым до­
казательством недовольства латышей и
эстов чужестранной властью.
В отношении России свидетельства
появляются лишь в XIX веке, и они —
иного рода. Получив личную свободу в
Курляндии в 1818 году, а в Лифляндии
в 1817 году, латыши стали массово пе­
реходить в православие (к концу 1840-х
годов в православие перешло около 140
тысяч латышей — примерно четверть
всех латышей Империи) и бежать на
«теплые воды», в русскую глубинку.
Принуждения при обращении не было
никакого. Немецкие бароны полностью
контролировали власть в остзейских гу­
берниях. Были необоснованные слухи,
что обращение в православие даст хлеб
и землю, но главный стимул — уйти изпод ненавистной власти немцев, духов­
ной и административной. Россия в этой
ситуации виделась не проодо меньшим
злом, но надеждой на счастье. Админи­
страция Николая I и Александра И, ка­
залось, подтверждает эти чаянья, не­
сколько раз объявляя высочайшим ука­
зом смягчение в Балтии налогового гне­
та, барщины, ограничивая изъятие у зем­
ледельцев ими обрабатываемых, но при­
надлежащих помещику земель. Ста­
раясь не особенно раздражать немцев,
русские власти все же проявляли опре­
деленную заботу о туземном населении
Балтийского края. Отвыкшему от таких
щедрот латышскому крестьянину каза­
лось соблазнительным еще более сбли­
зить себя с «добрым царем», одновре­
менно отдаляясь от баронов. В Эстонии
протекали аналогичные процессы. В

1845—1848 годах перешли в правосла­
вие около 17% эстонцев северной Лиф­
ляндии. На острове Сааремаа процент
перешедших достигал 29,8. Община npaj
вославных эстонцев — около 10% от всей
численности народа — остается памятни­
ком этим событиям до сего дня.
Эти же настроения выявляются и у
возникшей в 1840-е годы национальной
балтийской интеллигенции. «Против го­
нений немцев младолатыши искали себе
защиту у русских славянофилов, врагов
«гнилого запада» (тех же немцев.—А. 3.),
ссылаясь прч этом на якобы славянское
происхождение латышского парода... Не­
льзя не заметить здесь того инстинктив­
ного тяготения к России, того ощущения
политической и общественной неразрыв­
ности, которое сказывалось уже в 20-е
и 40-е годы (прошлого века.— А. 3.) и
которое становилось все более интенсив­
ным»,— отмечает Р. Петерсон 2Э.
«Ряд популярных вождей обоих наро­
дов,— констатирует тот же феномен фон
Раух,—стали смотреть на немецкий выс­
ший класс как на общего своего врага, а
на русских националистов как на своих
естественных союзников. Только позже...
опасность сотрудничества с русскими на­
ционалистами была осознана, но и в
позднейшее время находились люди, от­
казывавшиеся видеть эту опасность для
собственного латышского и эстонского
националистического движения» 2930.
Большая часть начинаний по нацио­
нальному возрождению эстов и латышей
происходила или во внутренней Рос­
сии, где немецкий гнет не ощущался,
или хотя и в Прибалтике, но при под­
держке русского общества и властей.
Первая латышская газета, еженедельная
«Peterburgas Awises», стала издаваться
Хр. Вальдемаром, Бароном и Аллунаном в Петербурге в 1862 году. (Ин­
тригами остзейских немцев она была
закрыта в 1865-м.) Культурологические
и филологические изыскания О. Кронвальда, Ф. Р. Крейцвальда шли при
постоянном творческом контакте и под­
держке петербургских и московских фи­
лологов и фольклористов. Такие начина­
ния, как Рижское латвийское общество,
Эстонское студенческое общество, рассчи­
тывали на поддержку русской админист­
рации и действительно получали ее, ко­
гда немецкие власти Остзейского края
ставили балтийским националистам мно­
гочисленные препоны.
Трудно сказать, сколь много в этой,
поощряющей национальное возрождение
прибалтов, имперской политике было аль­
труизма и искренности, но, несомненно,
присутствовал в ней и вполне трезвый
расчет.
Поддерживая
национальные
устремления коренных народов края,
российские власти ослабляли, с одной
стороны, немецкое господство, а с дру­
гой — открывали законные пути для
русской культурной экспансии, которая

28
Tônu Parming. Roots of Nationality Dif­
férences. In- Nationaiity Group Survival in
Multi-Ethnic States: Shifting Patterns in the
29 Р. Петерсон. Латыши..., с. 459.
Baltic Région. New York. Praeger. 1977, p. 38.
39 G. von Rauch. The Baltic States..., p. 8 —9.

речью замечает Р. Петерсон,— оказа­
лась только грубым орудием обрусения».
Латыши и эстонцы обнаружили себя в
трагическом положении. Две древние
мощные культурные традиции, исполь­
зуя все доступные властные средства,
стремились поглотить их, сделать из Лат­
вии и Эстонии или Ostgebiet, или Бал­
тийскую Русь. Тяга к России, поиски
защиты у нее от немецкого засилья обо­
рачивались русификацией и ортодоксолизацией. Разрыв с Россией, ориентация
на независимость или автономию означа­
ли возвращение старого времени, когда и
душа, и ум, и тело балтийца принадле­
жали немецкому барону.
С воцарения Николая II интенсивность
обрусительной политики в крае пошла на
убыль, и потому главным врагом нацио­
нального движения вновь стали немцы, а
Россия превратилась в тактического со­
юзника, с которым к тому же нельзя бы­
ло не считаться ни в политической, ни в
хозяйственной сфере. Жестокое подавле­
ние немецкими помещиками крестьян­
ских волнений 1905 года, когда было
казнено около двух тысяч латышей и поч­
ти 400 эстонцев, оттолкнули балтийцев
от немцев еще более, но сблизили их не
с императорской Россией, а с русским
демократическим движением от октяб­
ристов до социал-демократов. В Думе
эстонские и латышские депутаты почти
всегда входили в партийные фракции
общероссийских партий.
В последнее десятилетие Империи си­
туация опять меняется. Большинство
влиятельных в Думе партий — Союз
русского народа, октябристы, прогресси­
сты — настаивают на безусловном уни­
таризме Империи. Администрация начи­
нает новую интенсивную кампанию по ру­
сификации. Не ограничиваясь на этот раз
внедрением русского языка и православ­
ной церкви, правительство содействует
переселению русских в Балтийский край.
На казенных землях, лесных дачах раз­
даются наделы крестьянам южных и вос­
точных губерний. В то же время немцы
соглашаются на существование нацио­
нальной эстонской и латышской школы и
готовы ограничить права баронов на патронаты, мукомольную монополию и даже
на охоту на крестьянских полях. Но при
этом немецкие землевладельцы тоже, где
могут, сводят с земли местных арендато­
ров и вывозят из Германии и из внут­
ренней России арендаторов-немцев.
Уже оформившееся национальное дви­
жение латышей и эстов, уже возрожден­
ное и закаленное 1905 годом националь­
ное самосознание не могут примирить­
ся с жалкой ролью терпимого меньшин­
ства на своей родине. «Господа, бросьте
все русификаторские попытки,— сказал
31
Земское самоуправление было предло­ как-то в сердцах на заседании Четвертой
жено ввести в балтийских губерниях в 1882
Думы эстонский крестьянин, член фрак­
году сенатской ревизией края, возглавляе­
ции конституционных демократов Юган
мой Н. А. Манасеиным. но земство так и не
было введено, хотя в последние годы Импе­
Мартович Орас,— ни одно культурное
рии вопрос этот часто обсуждался и нацио­
государство, пытавшееся вести полити­
нальные лидеры латышей и эстов введения
ку принудительной национализации, не
земства очень желали.

в отдаленной перспективе должна была
соединить Балтию с Россией нерастор­
жимыми узами.
Если 1840 — 1860-е годы были вре­
менем косвенного воздействия импер­
ской администрации на жизнь края —
через отмены постановлений немецких
ландтагов и высочайшие указы, через
положительный пример более гуманной,
чем в Балтии, эмансипации крестьянства
в леттоязычных уездах Витебской гу­
бернии (Латгалия), побудившей и Лифляндских баронов гарантировать своим
арендаторам-латышам право на покупку
обрабатываемых ими земель по умерен­
ным ценам,— то царствование" Алек­
сандра III стало эпохой прямого искоре­
нения «неметчины» в Балтийском крае.
В 1881 году упраздняется автономия
балтийских губерний, в 1882-м учрежда­
ются общероссийские органы местного
правления31. В 1886-м все школы края
переходят в ведение Министерства на­
родного образования, и всюду, кроме
начальной школы, русский объявлен
языком обучения. Немецкие частные
средние школы — гимназии были закры­
ты. Во всех административных учрежде­
ниях края немецкий язык заменяется
русским, одновременно на русский пере­
водится и судопроизводство. Наконец,
в 1893 году закрывается немецкий
Дерптский университет — единственный
университет Балтийского края.
На первых порах эти реформы были
встречены коренным населением не без
сочувствия — в них латыши и эстонцы
увидели умаление всевластия немцев. Но
вскоре стало ясно, что интенцией «но­
вой политики» является не забота о
культурном развитии латышей и эстон­
цев, но желание поскорее «обрусить»
край. Если бы имперская администрация
внедряла в суд, школу и присутствен­
ные места местные языки, ограничивая
немецкий, она могла бы рассчитывать
на энтузиазм туземного населения. Если
бы вместо немецких пасторов она помог­
ла бы создать национальные пасторские
курсы и обеспечить их выпускников па­
сторатами, она бы вызвала большие
симпатии у верующих, среди которых
были такие заметные политики, как
В. Рейман и Я. Тениссон.
Но вместо немецкого внедрялся рус­
ский язык, еще менее известный, книго­
печатание на гражданской латинице за­
прещалось, суд творился через перевод­
чиков. Вместо поддержки национального
лютеранского движения в край протал­
кивалось православие, которое теперь
воспринималось скорее в качестве эле­
мента государственной идеологии, а не
пути спасения. «Русская школа,— с го­

нашло от этого пользы. Я думаю, что и
русский народ этого не желает» 32.
Грубые ошибки русской администра­
ции в Балтийском крае, безнравственная
игра на балто-немедких противоречиях,
ни на чем не основанное варварское пре­
зрение к «чухнам» и неправильно поня­
тые стратегические интересы (русифика­
ция Прибалтийского края) оттолкнули от
России часть прибалтов,, породили расте­
рянность или равнодушие к общеимпер­
ским задачам у других. И произошло это
накануне самого, может быть, драматич­
ного момента отечественной истории.

свободно и больше не опасаться русскогерманского сговора о Прибалтике. Рос­
сия стала демократической страной, и
рвать с ней, особенно перед лицом насту­
пающих германских армий и своей не­
мецкой «пятой колонны», нет смысла.
Тем более что немцы, оккупировавшие
в 1915 году Курляндию, успели вполне
продемонстрировать здесь свои намере­
ния относительно будущей судьбы
Балтийского края. 20 апреля 1917 года
указом командующего Восточным 'фрон­
том Курляндия была определена как тер­
ритория, подлежащая колонизации де-„
мобилизованными германскими солдата­
ми. Спустя пять месяцев курляндское
дворянство особым указом ландтага пе­
Обретенъе независимости
редало германским солдатам треть всех
Падение монархии было воспринято в сельскохозяйственных угодий губернии.
Прибалтике не менее восторженно, чем в «Вскоре стало совершенно ясно, что по­
Петрограде. Царская администрация по­ литика германской администрации Балдозревалась в тайной симпатии к Герма­ тикума ставит целью полную аннексию
нии, и, безусловно, было заметно потеп­ края... В Курляндии, а затем в Ливонии
ление ее отношения к своим, российским и Эстонии германские военные власти
немцам, особенно к балтийскому дворян­ имели дело только с балтийскими немца­
ству. Последние годы мира. «В балтий­ ми, но не с латышами и эстонцами» 36.
Напротив, сформированное в Петро­
ских провинциях,— отмечает Хью СетонВатсон,— государственная политика ста­ граде после Февральской революции
ла более враждебной к балтийским наро­ Временное правительство сразу же выб­
дам и более терпимой к немцам. Латыши рало ориентацию не на остзейских нем­
и эстонцы оказались охваченными рево­ цев, а на коренных жителей края.
люционными идеями много значительней, Комиссарами в Лифляндию и Эстляндию
чем немцы. И хотя последние могли рас­ назначаются латыш А. Красткалнс и
сматриваться в качестве извечных врагов эстонец, мэр Таллинна, известный нациославянства, они в действительности де­ нал-либеральный политик Яаан Поска.
монстрировали свою полную преданность 4 марта 1917 года съезд эстонских по­
царю» 33. После 1906-го царская админи­ литиков в Дерпте обратился к Времен­
страция не препятствует возрождению ному правительству с просьбой создать
немецкого частного гимназического обра­ единую Эстонскую губернию. 28 марта
зования, подтверждает гарантии для по­ по Ревелю прошли демонстрации в под­
мещичьего землевладения и для состав­ держку этого требования. 25—26 марта
ленного преимущественно из немцев гу­ в Вольмаре губернское собрание Лифбернского самоуправления. Немцам даже ляндии призвало создать из Южной
разрешается прикупать земли и заселять Лифляндии, Курляндии и Латгалии еди­
их немецкими арендаторами, приезжав­ ную губернию — Латвию. Вместо барон­
шими с Украины и Волги. По данным ского ландтага собрание избрало губерн­
Швабе, с 1900-го по 1913 год только две ский совет из 48 депутатов. Совет был
баронские семьи — Матоффелей и Бро- признан Петроградом. Мэром Риги наз­
дерихов,— подкупив 160 тысяч акров начается Г. Земгалс — будущий прези­
пахотных земель, поселили на них 15 ты­ дент Латвии. 9 мая в Дерпте проходит
сяч немецких колонистов34. При этом, не губернский съезд Курляндии (в самой
особенно надеясь на силу царского пра­ Курляндии из-за немецкой оккупации
вительства, немцы Прибалтики устанав­ собраться депутатам было невозможно).
ливают тесные связи со Веегерманской Съезд рекомендует Петрограду назна­
лигой и строят планы создания какой-то чить комиссаром по Курляндии Яниса
формы протектората кайзеровской Гер­ Пакете, также одного из будущих пре­
мании в Остзейском крае 35.
зидентов Латвии. Но из-за сопротивле­
Крах царизма при этих обстоятельст­ ния латышских социалистов в Москве это
вах воспринимался латышами и эстонца­ назначение не состоялось.
ми как и крах германофильской полити­
Хотя Временное правительство пред­
ки в их крае. Теперь можно вздохнуть почитало охранять свой временный ста­
тут и не принимать решений, меняющих
32 Стенографические отчеты Государствен­ строй государственной жизни, для При­
ной думы IV созыва. 2 сессия, заседание 108
балтики оно сделало исключение. Дум­
11 июня 1914 г. Часть V. СПб., 1914. столб.
ский депутат, выходец из эстонской пра­
1044.
33
H. Seton-Watson. The Décliné of Impé­ вославной крестьянской семьи, кадет
rial Russia. 1855 — 1914. London Methuen
Иван Матфеевич Рамот смог убедить
1952. p. 305.
34 A. Schwabe. Agrarian History of La- председателя Временного правительства
tvia. Riga, 1930, p. 117.
князя Георгия Львова издать указ об

35
C. Lundin The Road from Tsar to
Kaiser: changing Loyalities of the Baltic
Germans. 1905—1914. Journal of Central Euru36
pean studies. October, 1950.
44.

G. von Rauch. The Baltic States.... p. 43—

образовании автономной Эстонской гу­
бернии из Эстляндии и эстоязычного се­
вера Лифляндии. Указ, изданный 30 мар­
та, несмотря на отчаянное сопротивление
немецкого губернского ландтага, 20 июня
1917 года обрел силу закона.
В связи с тем, что южная половина
леттоязычных земель к 1917 году была
оккупирована германскими армиями,
вопрос о создании единой Латвии и о ее
границах откладывается «до победы».
Но в принципе решен и он. В Эстонии же
немедленно начинается подготовка ко
всеобщим непрямым выборам в област­
ную
законодательную . ассамблею —
maapâev, которые проходят вполне мир­
но в июле 1917 года. На выборах побеж­
дают умеренные националисты, известные
своими русофильскими настроениями и
непримиримым антигерманизмом, во гла­
ве с Константином Пятсом и Юрием
Вимлсом. Впрочем, большевики полу­
чают до трети мест от Ревеля и практи­
чески все места от Нарвы. В сентябре
Временное правительство разрешает вве­
сти эстонский язык в качестве офи­
циального языка местной администра­
ции.
В Прибалтике, как и повсюду в России
летом 1917 года, массовая поддержка
начинает переходить к крайним левым и
уж совершенно не ориентированным на­
ционально партиям — к большевикам и
эсерам. Позиции большевиков в течение
всей войны были сильными в городах
Прибалтики. Когда Временное правитель­
ство пошло на формирование в Эстонии
автономных национальных органов вла­
сти, большевики и контролируемые ими
советы рабочих, крестьянских и солдат­
ских депутатов края призывали к бойко­
ту этих новых властных структур и вы­
ступали против создания национальных
воинских формирований. В латышских
полках, державших фронт по Даугаве,
активно работали большевистские агита­
торы, убеждавшие измотанных солдат,
что русские генералы используют латы­
шей в качестве «пушечного мяса» на са­
мых опасных участках фронта, сберегая
жизни своих русских соплеменников.
Таким образом, те, кто поддерживал
в Прибалтике большевиков, выступали
как за борьбу со старым «буржуазным»
имперским порядком, так и против на­
ционалистической альтернативы этому
порядку. 26 августа на муниципальных
выборах в Ливонии большевики получи­
ли 41% голосов в Риге, 64% — в Вольмаре, 70% — в Лимбажи. В этих выбо­
рах участвовало только местное населе­
ние, в уездных и заштатных городках —
сплошь латышское. 2 сентября на выбо­
рах в губернское собрание Лифляндии
(уже без Риги и Цесиса, так как там
шли бои) большевики получили 24 ман­
дата из сорока, один достался эсерам,
13 — националистической Крестьянской
лиге Латвии. В Эстонии на местных вы­
борах в сентябре большевики получили
35% голосов.
На декабрьских выборах в Учреди­

тельное собрание большевики в Эстонии
получили наибольшую из всех партий
поддержку — 120 тысяч голосов из
300 тысяч, в то время как эстонские на­
циональные демократы — 68 тысяч,
а эстонский Земледельческий союз —
17 тысяч голосов. В неокопированной
немцами части Ливонии большевики на
этих выборах получили 72% голосов
(97,8 тысячи из 136 тысяч). Причем
в сельской местности их поддержка была
даже выше, чем в городах. Если в уезд­
ном центре Вольмаре за большевиков
проголосовали в декабре 73% латышей,
то в сельских волостях уезда —77% 37.
«Сила большевиков в Ливонии была
огромной,— указывает британский иссле­
дователь выборов,— большей, чем гделибо еще в Империи» 38. Ненависть к не­
мецким землевладельцам, баронам и
полное равнодушие к призывам нацио­
налистов толкнули латышей и эстонцев
в 1917 году на крайний левый фланг
российского политического фронта.
Но занимали ли в эти драматические
месяцы националистические балтийские
партии в отношении единства с Россией
иные позиции, нежели большевики? Во­
все нет. Только одни мечтали о союзе
с Россией демократической, а другие —
с социалистической. 12 мая на съезде
в Валге латвийские националистические
партии призвали «к автономии Латвии
в составе Всероссийской республики».
Некоторые латышские политики и бежен­
цы из оккупированной Литвы агитирова­
ли летом 1917 года за единую литовсколатвийскую республику, но опять же
только во Всероссийской федерации39*.
В июле — августе 1917 года на заседа­
ниях эстонского Маапёва ни разу не под­
нимался вопрос о разрыве с Россией.
Критическим
моментом
оказалась
здесь сдача немцам Риги 3 сентября
1917 года. Фронт разваливался, и на­
дежд на отпор немцам оставалось у бал­
тийцев все меньше. На глазах у латыш­
ских солдат их русские соратники, бро­
сив ружья, ходили брататься с герман­
цами. Немецкая оккупация всего Бал­
тийского края превращалась в ужасную
реальность, а политика Гинденбурга
в Курляндии не оставляла надежд на спо­
койную жизнь под возвращающимися
баронами. Создавшие в сентябре Демок­
ратический блок латвийские национали­
сты и меньшевики попытались вступить
в переговоры с германским командова­
нием по вопросу об объявлении Латвии
независимым нейтральным государством,
но были просто-напросто арестованы
в Риге в начале октября. В это время
Россия казалась из Берлина столь безза­
щитной, что соглашаться на независи­
37 Известия ЦИК и Петроградского совета
рабочих и солдатских депутатов. 22. XII.
1917, № 232. с. 7.
38 О. H. Radkey. The Elections to the Russian
Constituent Assembly of 1917. Cambridge,
Harvard (Jniv. press, 1950, p. 33—34.
39 С этой идеей выступали латвийский поэт
Ян Райнис и литовский политик в США
Ионас Шлюпас.

мость Латвии даже йз соображений так­
тической целесообразности считалось
бессмысленным. Скоро вся Россия будет
стоять перед кайзером на коленях, а тог­
да с Прибалтикой можно будет разо­
браться «по-отечески».
В Эстонии Яаан Тёниссон на заседа­
нии Маапёва предложил выступить
с инициативой создания Северного Союза
в составе Скандинавии, Прибалтики и
Финляндии, но большинство эстонского
собрания отвергло это предложение,
предпочтя и после падения Риги сохра­
нять верность Российской республике.
Маапёв, так же как и латыши, послал
в середине сентября в Киев своих деле­
гатов на Съезд народов России.
Но положение Прибалтики от недели
к неделе становилось все более трагиче­
ским. Российское государство агонизи­
ровало. Защитить латышей и эстонцев
митингующий братающийся и дезерти­
рующий Северо-Западный фронт более
не мог. В Петрограде назревали грозные
события, которым предстояло в корне
изменить всю российскую жизнь. Безна­
дежность и предсмертное томление, ка­
залось, было разлито в самом воздухе
той страшной осени.
25 октября большевики разогнали и
арестовали Временное правительство
России. На следующий день Константин
Пяте напечатал в «Teataja» статью о не­
обходимости полной независимости для
Эстонии и в складывающейся ситуации.
«До Октябрьской революции,— пишет
фон Раух,— в среде эстонской буржуа­
зии еще оставались люди, желавшие сох­
ранить традиционные связи своей страны
с Россией в той или иной форме. После
революции таких уже почти не оста­
лось» 40. «Большинство эстонских лиде­
ров,.— вторит ему Уолтер Клеменс,— го­
товы были удовлетвориться автономией
в составе демократического федератив­
ного Российского государства... Они из­
брали независимость тогда, когда иные
варианты оказались нереализуемыми» 41.
С сентября большевики призывали
к разгону Маапёва и, захватив власть
в имперской столице, поспешили это сде­
лать. 8 декабря Совет рабочих и солдат­
ских депутатов, возглавляемый Яааном
Анвельтом, захватил власть в Ревеле. Но
перед разгоном эстонское собрание успе­
ло принять резолюцию, объявившую
Маапёв верховной властью в Эстонии
вплоть до выборов в эстонское учреди­
тельное собрание, а временно передавал
свои полномочия специально избранному
президиуму и Совету старейшин. После
большевистского переворота, в декабре,
Совет старейшин, направил в нейтраль­
ные страны и страны Антанты делега­
цию, которая должна была добиваться
признания Эстонии в качестве независи­
мой республики. По замыслу эстонских
лидеров это должно было уберечь их
страну от опасности аннексии Германи40 G. von Rauch. The Baltic States..., p. 33
41 W. C. Clemens. Baltic Indepedense and
Russian Empire. L., Macmillan 1991, p. 31.

ей. «Эстония провозгласила суверенитет,
только когда Советская Россия рухнула
в социальный хаос, а армии Германской
империи приближались к Таллинну»42.
Латыши прифронтовой Ливонии были
еще менее решительны. 17 —19 ноября
под защитой национальных войск в Валге прошел Вселатвийский национальный
съезд. Большевики, меньшевики и эсеры
его бойкотировали. Несмотря на разгул
большевизма в России и на очевидное
стремление
коммунистов
покончить
с «буржуазными националистами» и
в Латвии, съезд не решился объявить об
отделении от России, надеясь на ее воз­
рождение грядущим Учредительным
собранием. Он лишь потребовал скорей­
шего включения в состав Латвии Латгалии и объявил Латвию «автономным го­
сударством в составе России», протестуя
против аннексии Курляндии Германией.
Большевики Латгалию отдали 14 декаб­
ря, но съезд распустили, красным ла­
тышским частям было приказано занять
Валгу и Вольмар.
Трагедия большевизации Балтии для
населяющих ее народов усугублялась
тем, что, пренебрегая их волей и жела­
нием, красные комиссары с декабря
1917 года вели в Брест-Литовске пере­
говоры с центральными державами об
условиях сепаратного мира для Совет­
ской России. Национальные лидеры ла­
тышей и эстонцев были почти уверены,
что их просто отдадут немцам как плату
за мир для русских губерний. Чтобы
не быть разменной монетой в политиче­
ском торге, необходимо было как можно
быстрее отсечь себя от Советской Рос­
сии. Единственным способом для этого
могло стать провозглашение националь­
ной независимости. И все же даже на
первом и единственном заседании Учре­
дительного собрания в Москве в полном
составе присутствуют депутаты от При­
балтики. Сохраняется еще тень надежды
на возрождение России, на почетный
мир. Разгон Учредительного собрания
развеял последние упования. «После того
как Ленин приказал солдатам вышвыр­
нуть делегатов из зала заседаний, колеб­
лющихся не осталось. С этого часа бал­
тийские земли принимают решение идти
своим собственным путем»43. Решение
это было актом отчаяния, попыткой
столь безнадежной, что в ее счастливый
исход мало кто верил.
Первый раунд переговоров в БрестЛитовске окончился неудачей. Троцкий,
уповая на пламя мировой революции,
утверждал: «Ни мира, ни войны, а ар­
мию распустить по домам». В феврале
1918 года германские войска перешли
в наступление. Пал Вольмар, 24 февраля
был сдан Дерпт, 25-го — Ревель. 4 мар­
та немецкие войска вошли в Нарву. На
возобновленных переговорах Москва от­
дала Германии Курляндию, Ригу и ост­
ров Саарему. Но немцы оккупировали
Балтику целиком, и по дополнительно­
42 Там же.
43 G. von Rauch. The Baltic States. ., p. 33.

му протоколу к Брестскому миру 27 ав­
густа 1918 года Россия отказалась
в пользу Германии от всех прав на Эстляндию и Ливонию. Страхи и худшие
ожидания балтийских политиков под­
твердились. Приходилось хвататься за
соломинку независимости.
Латышские националисты, загнанные
в подполье своими и русскими больше­
виками, не успели до немецкой оккупа­
ции провозгласить независимость Латвии.
В Эстонии влияние большевиков было
не столь всеобъемлющим. 3 февраля
1918 года тут начались выборы в Эстон­
ское учредительное собрание. Когда
местные большевики поняли, что не по­
лучат в нем большинства и могут рассчи­
тывать лишь на 25—30 процентов голо­
сов, они объявили о бойкоте выборов и
сделали все, чтобы сорвать их. Начался
красный террор. Совет старейшин Маапёва вынужден был уйти в подполье.
19 февраля он вручил власть Освободи­
тельному комитету из трех политиков —
К. Пятса, Ю. Вилмса и К. Коника.
В ночь с 24-го на 25 февраля, когда
большевики бежали из Ревеля, а немцы
еще не вошли в него, этот комитет опуб­
ликовал манифест,
провозгласивший
Эстонию независимой республикой. В ту
же ночь было создано временное прави­
тельство Эстонии во главе с Пятсом. На
следующий день в Ревель вошли немцы.
Командующий оккупационными войска­
ми барон фон Секендорф отказался при­
знать эстонское национальное правитель­
ство. Оно ушло в подполье.
Вооруженное сопротивление эстонцев
и латышей немецкому вторжению было,
понятно, делом невозможным. Но поли­
тики не сложили рук. Неожиданно у ла­
тышей и эстов появился влиятельный и
заинтересованный в их независимости
друг — Антанта. Ни усиление централь­
ных держав, ни поддержка заключивших
«похабный мир» в Бресте большевиков
странам, воюющим с Германией и Ав­
стрией, не были интересны. Напротив,
воссоздание хоть какого-то фронта на
Востоке, возможное ослабление и своего
старого тевтонского врага и его нового
красного союзника были для стран Со­
гласия крайне желательны. Очень осто­
рожно, дабы не испортить отношений
с возможной патриотической властью
в России, которая, свергнув Ленина,
могла бы возобновить войну с Германи­
ей, Великобритания и Франция дали по­
нять, что они готовы признать de-facto
Эстонию и Латвию.
25 апреля 1918 года депутат Думы
Юлий Селямаа вручил протест шведско­
му послу в Москве в связи с германской
оккупацией независимой Эстонии. В кон­
це июня 1918 года на петроградской
квартире другого думского депутата, Яна
Гольдманиса, подпольно собрались члены
Латвийского национального совета, что­
бы принять решение об обращении
к странам Антанты с просьбой о под­
держке независимости Латвии. 3 мая
Англия, Франция и Италия признали

де-факто Маапёв в качестве верховного
органа Эстонии, хотя будущее Прибалти­
ки отказывались решать без участия
России, разумеется, не большевистской.
Германия была менее церемонна. Не­
смотря на то, что настроения местного
населения были совершенно антигерман­
скими и с оккупантами отказались со­
трудничать все сколь-либо значительные
политики, оккупационные власти акку­
ратно и последовательно начали осуще­
ствлять шаги на полную аннексию края.
В апреле были созваны провинциальные
ландтаги, которые поддержали Герма­
нию, выделили земли для немецкой ко­
лонизации, определили разверстки для
нужд армии и избрали делегатов на об­
щебалтийский ландтаг от всех прибалтий­
ских губерний. В нем оказалось 35 нем­
цев, 13 эстонцев и 10 латышей. Понятно,
что такой ландтаг тут же принял обра­
щение просить императора Вильгельма
признать Балтику монархией под герман­
ским протекторатом. Национальные бал­
тийские политики частью были аресто­
ваны и заключены в концентрационные
лагеря, как Пяте, частью — казнены,
как Юрий Вилме. Школы были переве­
дены на немецкий язык, равно как и суд
и администрация края. Русский универ­
ситет в Дерпте был вновь объявлен не­
мецким, и берлинский профессор назна­
чен его ректором.
Сбывалась давняя мечта баронов. Ли­
вонский орден, исчезнувший в XVI сто­
летии, возрождался. Балтике было опре­
делено быть герцогством под рукой Фрид­
риха Мекленбургского. 7 ноября 1918 го­
да ландтаг избрал регентский совет под
председательством барона фон Пилхау.
Но когда через день регентский совет
собрался на свое первое заседание в Гер­
мании, разразилась революция. Компьенская капитуляция в ноябре 1918 года
спутала все планы немцев в Прибалтике.
Вновь вышли на свет латвийские и эс­
тонские
националистические
вожди.
Уже 18 ноября 1918-го Латвийский на­
циональный совет провозглашает незави­
симость Латвии и назначает первым ее
президентом Яниса Пакете, вице-прези­
дентом — Густава Земгалса, премьерминистром — Карлиса Ульманиса. В Эс­
тонии 11 ноября восстанавливается неза­
висимая республика, во главе которой
вновь встает Константин Пяте.
Но не дремлют и большевики. Комму­
нистическая Россия 13 ноября денонси­
рует Брестский трактат и пытается вос­
становить свой контроль над утраченны­
ми западными областями. Поскольку де­
лать это впрямую, способом грубого за­
хвата, не совсем удобно — ведь больше­
вики громогласно клялись в абсолютной
приверженности принципу права наций
на самоопределение,— они находят нехит­
рое идеологическое оправдание:
«Советская Россия никогда не смот­
рела на западные области как на свои
владения. Она всегда считала, что обла­
сти эти составляют неотъемлемое владе­
ние трудовых масс населяющих их на­

циональностей, что эти трудовые массы
имеют полное право свободного опреде­
ления своей политической судьбы. Разу­
меется, это не исключает, а предполагает
всемерную помощь нашим эстляндским
товарищам со стороны Советской России
в их борьбе за освобождение трудовой
Эстонии от ига буржуазии», — писал
Иосиф Сталин (Соч., т. 4, с. 178).
Помощь пришла в виде штыков крас­
ногвардейцев, в течение ноября 1918го — января 1919 годов оккупировавших
большую часть Эстонии и почти всю Лат­
вию. 30 ноября в Нарве провозглашена
Эстонская трудовая коммуна во главе
с Я. Анвельтом, 17 декабря в Вольмаре — Латвийская советская республика
во главе с Петром Стучкой. Примеча­
тельно, что большая часть латышских
стрелков поддержала это очевидно ма­
рионеточное
красное
правительство.
Стремление расквитаться с баронами
оказалось для латышей сильнее тяги
к независимой парламентской республи­
ке. 3 января красные латышские стрел­
ки заняли Ригу. Начались жесточайшие
расправы над гражданским населением,
и вскоре иллюзий по поводу большевиков
в Прибалтике ни у кого не осталось.
Зимой 1918—1919 годов балтийская
независимость была бы уничтожена в за­
родыше, если бы не неожиданная по­
мощь. Оказывается, эстонские и латыш­
ские политики хорошо поработали в Лон­
доне и Париже. Антанта решила всту­
питься за молодые балтийские республи­
ки, предполагая их превратить в плац­
дарм для антибольшевистской реконки­
сты России. В восточную Балтику вошел
союзный флот. В декабре на рейдах Либавы и Ревеля затрепетали вымпелы
эскадры вице-адмирала Синклера. Под
защиту корабельных орудий и морской
пехоты бежали правительства Пятса и
Ульманиса. Эстонцы, не деморализован­
ные эвакуациями и длительной герман­
ской оккупацией, смогли быстрее органи­
зоваться для защиты от большевиков.
Во главе национальной армии, собранной
из солдат и офицеров эстонской нацио­
нальности, встал талантливый воена­
чальник, полковник русской армии
Иоганн Лайдонер. Благодаря английско­
му и французскому оружию и экипиров­
ке, но ценой собственной крови вместе
с финскими ополченцами, отрядами ла­
тышских и русских воинов эстонцы в ян­
варе — марте 1919 года разгромили
красноармейцев, выгнали их с террито­
рии Эстонии и продолжили наступление
в Псковской и Петроградской губерниях.
Однако опасность большевиков оказа­
лась не единственной. Несмотря на ка­
питуляцию Германии, многочисленные
призывы о помощи со стороны немецко­
го населения Балтии заставили герман­
ское правительство в январе 1919 года
послать генерала графа
Рюдигера
фон дер Гольца во главе Железной ди­
визии навести порядок в Балтикуме и
защитить соплеменников и от красных, и
от националистов. 3 февраля немецкие

войска входят в Либаву с твердым наме­
рением расправиться с мужицким прави­
тельством Улыманиса, а затем двинуться
на красную Ригу. Латвийский премьер и
его министры бегут на британский крей­
сер и тем спасаются. Но у англичан нет
ни желания, ни сил вмешиваться в со­
бытия, которые происходят на берегу.
Немцы и поддерживающие их латышские
части (около 3,5 тысячи штыков) пол­
ковника Яниса Балодиса в ходе боев
с красными латышскими стрелками по­
степенно занимают всю Курляндию и
22 мая 1919-го входят в Ригу. Фон дер
Гольц предлагает возглавить латвийское
правительство
германофилу, пастору
Андриевсу Недре. Развивая наступление,
Железная дивизия устремляется через
поля Лифляндии, имея стратегической
целью Ревель. Но на ее пути встает уже
закаленная победами над большевиками
армия Лайдонера. Близ Цесиса 22 июня
происходит решительное сражение, в ко­
тором Железная дивизия терпит пораже­
ние от эстонцев и сражавшихся вместе
с ними латышей Яниса Земитанса. Нем­
цы уходят из Риги, и в нее возвращают­
ся министры Ульманиса.
Смута в Балтийском крае заставляет
Антанту назначить специальную миссию
в этот район, возглавляемую генералом
сэром Хьюбертом Гошем. В его обязан­
ности входит укрепление антибольшеви­
стских режимов в Латвии и Эстонии, ор­
ганизация помощи белому русскому дви­
жению, действующему из Эстонии, и, ес­
ли окажется возможным, обеспечение
правового признания независимости бал­
тийских государств со стороны адмира­
ла Колчака и его представителя на севе­
ро-западе — генерала Юденича.
Фон дер Гольцу приказано удалиться
в Восточную Пруссию, но его армия тут
же объявляет себя частью русской осво­
бодительной армии, сражающейся с боль­
шевиками. Командование над ней прини­
мает полковник князь Петр БермонтАвалов. Российские офицеры остзейско­
го происхождения составляют ее костяк.
Армия не столько сражается с больше­
виками, сколько стремится свести счеты
с ненавистным ей Ульманисом. Вновь ок­
купирована Курляндия, и 8 октября
1919-го части Бермонт-Авалова занима­
ют предместье Риги на левом берегу Да­
угавы. Русское белое движение оказы­
вается открыто враждебному антинемецкому латвийскому национальному прави­
тельству. Артиллерийский огонь британ­
ских и французских миноносцев отгоня­
ет Вермонта от Риги, но все больше сом­
нений закрадывается в сердца национа­
листов. Белые генералы — не союзники,
а враги. Разделавшись с красными, они
не оставят ничего от латвийской и эстон­
ской национальной государственности.
Ведь верховный правитель России не­
двусмысленно заявлял о своей привер­
женности идее «единой и неделимой».
Да и войска Юденича, сражающиеся
под Петроградом, используя Эстонию в
качестве тыловой базы, вызывали боль-

шие сомнения. Государственный контро­
лер Северо-Западного белого правитель­
ства В. Горн описывает такой характер­
ный случай: «После взятия Гатчины Юде­
нич поехал осмотреть состояние этого го­
рода. Главнокомандующий и его свита
сидели в салон-вагоне. На одной из про­
межуточных между Ямбургом и Гатчи­
ной станций в вагон зашел корреспондент
эстонской газеты и вежливо попросил
ген. Юденича дозволить проехать неко­
торое расстояние в салоне генерала.
Юденич разрешил это корреспонденту и,
перейдя к прерванному разговору, види­
мо, совсем забыл о приютившемся гдето корреспонденте. В то время наша ар­
мия делала непрерывные военные успе­
хи, генерал был в благодушно-розоватом
настроении и, обращаясь к своим собе­
седникам, между прочим пообещал им:
вот сначала возьмем Петроград, а потом
повернем штыки на Ревель...»
Подобных свидетельств было немало.
Генерал Юденич демонстративно игнори­
ровал и дружественного к русским Пятса и финляндского главу государства
Маннергейма, считая себя «старшим по
званию». Под впечатлением не столько
большевиков, среди которых обнаружи­
лось немало соплеменников латышей и
эстонцев, сколько белых офицеров и чи­
новников, среди балтийцев усиливалась
русофобия. Все чаще в спину русским
слышался шепот: «куррат», черти. Эс­
тонцы желали теперь не просто незави­
симости, но и территориальных уступок,
просили генерала Гоша заставить Юде­
нича «позволить им оккупировать Кронш­
тадт и побережье Финского залива.
Когда 25 октября 1919 года под Ропшей и Красным Селом шли решающие
бои белых войск с красной армией гене­
рала Черемисова, правительство Эстонии
послало дипкурьера в Москву с предло­
жением мира, в которое входило полное
прекращение помощи и разоружение бе­
лых войск на территории Эстонии в об­
мен на признание ее независимости. По­
ражение белых, дипломатически хорошо
подготовленное, было воспринято в Ре­
веле с плохо скрываемой радостью. От­
ступающие отряды, уходя из-под огня
красных, на берегах Нарвы натыкались
на эстонские пулеметы. «Положение в
конце концов стало совершенно невыно­
симым. К убийственному состоянию ар­
мии присоединялись душераздирающие
сцены гибели несчастных беженцев и их
детей, буквально замерзавших в снегу пе­
ред проволочными заграждениями Нар­
вы»,— вспоминает тот же В. Горн.
Пресса и общественное мнение Эсто­
нии однозначно высказывались за мир с
большевиками, в Тарту начались перего­
воры о мире, но война не прекращалась.
Москва старалась разгромить заодно с
Юденичем и балтийские республики. В
ноябре — декабре Нарва выдерживала
временами до четырнадцати лобовых атак
в день. Создав плацдарм на левом бере­
гу реки Наровы, красные пытались пе­
ререзать железную дорогу на Таллинн и

оккупировать электростанции и сланце­
вые месторождения Кохтла-Ярве.
Возглавляемая Литвиновым и Иоффе
советская делегация требовала от Эсто­
нии территориальных уступок в Вырусском и Нарвском уездах, демилитариза­
ции десятикилометровой зоны вдоль На­
ровы, отказывалась вернуть корабли и
эвакуированные заводы.
Одновременно Красная Армия пред­
принимала попытки через Латгалию про­
рваться в центральную Лифляндию и
расчленить Балтию. Население Латгалии,
традиционно враждебное балтийцам, под­
держивало красноармейцев. Максим Лит­
винов, все более ужесточая требования
Москвы, соглашался на мир с Латвией
только при условии отторжения от нее
восточной части Латгалии и демилитари­
зации — западной, при гарантии автоно­
мии для местной прокоммунистической
администрации.
Воспользовавшись поражением Севе­
ро-Западной армии генерала Юденича,
балтийские власти решили быстро покон­
чить по крайней мере с одним из врагов
собственной независимости, угодив одно­
временно и большевикам, и собственному
общественному мнению. Армия была бы­
стро разоружена и интернирована. Бро­
шенные в холодные бараки, обобранные,
почти лишенные продовольствия, солдаты
сотнями умирали от тифа и ран. Зимой
1919—1920 годов, по сообщению Горна,
вымерло до двух третей воинов, пере­
шедших Нарову. «Восточная часть Эсто­
нии покрылась многими могильными хол­
мами несчастных солдат и офицеров ар­
мии» (В. Горн, с. 159). В Латвии тогда
же были разоружены и интернированы
остатки войск Бермонта-Авалова.
Оправдывая разоружение русской ар­
мии, премьер-министр Эстонии Яаан Тениссон писал Верховному Совету Антан­
ты в Париж: «Как раз в тот момент, ког­
да Эстонская Армия сосредоточивала все
свои силы для изгнания со своей терри­
тории кровожадных масс большевиков,
стали циркулировать слухи и появлять­
ся признаки, доказывающие, что в на­
мерения командования Северного Корпу­
са входит движение на Ревель с целью
свержения Временного Правительства —
обуздывавшего феодальные устремления
прибалтийских немцев — и захвата при
помощи этих же немецких элементов вла­
сти в Эстонии... Командование СевероЗападной Армии назначало на ответст­
венные посты реакционеров, дружествен­
но расположенных по отношению к нем­
цам и провозглашающих по отношению
окраинных государств и их народов вос­
становление Великой России. Эти эле­
менты выказывали враждебность по от­
ношению к Балтийским государствам...
Командиры Северо-Западной Армии, в
частности, открыто высказывали угрозы
по адресу Эстонии, утверждая, что после
взятия Петрограда они двинутся на Ре­
вель».
Увы, все эти обвинения вполне спра­
ведливы. Как писал министр снабжения

Северо-Западного правительства в своем
дневнике 3 ноября в момент бегства
армии от Гатчины к Нарве: «И теперь,
разбитые, они не допускают «позора»
признания независимости Эстии и тре­
буют «стратегических гарантий» от
Финляндии».
Огонь, кровь и ужас гражданской вой­
ны заставили прибалтов забыть о феде­
рации с Россией. Одна Россия, повер­
женная и обезумевшая, вызывала презре­
ние и страх в случае все менее вероят­
ного реванша над большевиками. Другая,
красная, победоносная, была коварна,
лжива и сильна какой-то варварской сти­
хийной мощью «бича Божьего». Латвию
и Эстонию она желала сделать «братски­
ми пролетарскими республиками». Пос­
ле 1918 года все знали, что это такое, и
только местные коммунисты могли же­
лать победы Советов. Поэтому единствен­
ной возможностью сохранить строй жиз­
ни и национальную идентичность был
путь строительства независимых госу­
дарств. И если главным, что могло по­
двигнуть балтийского мужика сражаться
за независимость, была помещичья зем­
л я 44, то переход ее в его руки могла га­
рантировать также только национальная
власть. Русские белые последовательно
возвращали на северо-западе землевла­
дельцам их имения, захваченные кресть­
янами, а красные, изгнав баронов, наса­
дили бы коммуну и продразверстку. Со­
вершенно не случайно, что и во главе
эстонского, и во главе латышского дви­
жений за независимость стояли кресть­
янские партии Пятса и Ульманиса. И не
случайно же, что среди первых декретов
новой власти была безоговорочная кон­
фискация помещичьих немецких хо­
зяйств, изящно названная Я. Тениссоном
«обуздыванием феодальных устремлений
прибалтийских немцев».
В 1920 году учредительные собрания
в Ревеле и Риге признали де-юре чер­
ный передел, совершенный де-факто в
1918—1919 годах эстонскими и латвий­
скими крестьянами. Было конфисковано
в Латвии 1338 немецких землевладений
общей площадью в 8,5 миллиона акров,
в Эстонии— 1149 землевладений пло­
щадью в 6 миллионов акров. Фактически^это была победа над захватившими
край семь столетий назад немецкими ры­
царями. Властное присутствие немцев в
Балтии было уничтожено «войной за не­
зависимость», и наиболее состоятельные
из них поспешили бежать в Германию,
спасая хотя бы свою жизнь. Купленные
немецкой землей латышские и эстонские
мужики умирали за идею независимости
точно так же, как купленные награблен­
ным добром и связанные нарушением
присяги умирали за мировую революцию
мужики русские. Может быть, как раз
неспособность провести эффективную зе­
мельную реформу на Украине и сдела­
ло бессодержательными стремления к не­
44 T. Parming. Е. Jarvesoo. 1978, р. 8.

зависимости Центральной Рады и лиши­
ла ее массовой поддержки. Отцы балтий­
ской независимости, используя благопри­
ятную ситуацию военного поражения Гер­
мании и старинный немецко-балтийский
антагонизм, смогли через сведение сче­
тов с «баронами» создать массовую ба­
зу для антибольшевистской борьбы.
Зимой 1919—1920 годов эстонские
войска перешли в наступление под Нар­
вой и Псковом, а латвийские при под­
держке армии польского генерала Эдуар­
да Смиглу-Ридса освободили от красных
Латгалию. Перед лицом возможной боль­
шой войны с Польшей на Западе и с Япо­
нией на Востоке, раздраженные сообще­
ниями о подготовке наступления Южной
армии генерала Врангеля, московские
коммунисты были готовы на мир с бал­
тийскими странами «без аннексий и кон­
трибуций». Напротив, тайные инструк­
ции, полученные из Москвы Адольфом
Иоффе, допускали даже территориаль­
ные уступки со стороны Советской Рос­
сии и денежные контрибуции в золоте.
9 февраля в Тарту был подписан мир­
ный договор с Эстонией, по которому
Россия уступала Эстонии земли Псков­
ской и Петроградской губерний, оккупи­
рованные армией Лайдонера (правый бе­
рег Наровы с Ивангородом и Печерский
уезд), составившие около пяти процентов
территории Эстонии, и выплачивала ей
15 миллионов золотых рублей. Мир был
куплен, и в начавшейся войне с Польшей
Эстония сохраняла нейтралитет.
Латвия отказывалась эвакуировать вос­
точную Латгалию и уступить Пыталовский уезд Псковской губернии, который
армия Балодиса оккупировала в конце
1919-го. Хотя после разгрома поляков
генералом Тухачевским, а Врангеля —
Фрунзе и Натем опасность для сущест­
вования Советской России пошла на
убыль, Москва все равно опасалась ре­
ванша своих западных окраин над крас­
ным сердцем. Сталину мерещился новый
сговор белогвардейцев с белополяками и
балтийцами, тем более что теперь многие
в белом движении готовы были идти на
серьезные уступки национальным притя­
заниям бывших имперских окраин. Поэто­
му сразу же за соглашением о прекраще­
нии огня с Польшей был подписан в Ри­
ге и мир с Латвией. Деньги Латвии Рос­
сия дать отказалась, но аннексию Пыталова признала и невмешательство в по­
литическую жизнь Латвии деклариро­
вала.
18 марта 1-921 года в Риге был под­
писан мир и с Польшей. Советская Рос­
сия вновь пошла на существенные тер­
риториальные уступки ради стабилиза­
ции своей западной границы. Но этот
мир на самом деле оказался лишь два­
дцатилетним перемирием. Москва так и
не примирилась с потерей западных про­
винций своей империи и при первом же
удобном случае вернула назад и Балтию,
и восточные воеводства Речи Посполитой.
Вдавив в землю проволочные пригра­
ничные заграждения, советские танки в

июле 1940 года пересекли те самые ру­
бежи, где в 1919 году так успешно сра­
жались войска Балодиса и Лайдонера.
Старые генералы еще стояли во главе
своих армий, но их солдаты не произве­
ли ни одного выстрела. Балтия сдалась
Советам без попытки сопротивления.
« Д р у ги е воды »

Вторая независимость Прибалтики
очень во многом не сходна с первой. Не
было героической войны с коммунисти­
ческими ордами, не было и противобор­
ства двух мировых сил — Антанты и
центральных держав, разрешившегося
серией революций, из пламени которых
неожиданно взлетели три суверенных
балтийских государства. И, хотя все бал­
тийцы мечтали о возвращении независи­
мости долгие десятилетия советской вла­
сти, никто, даже мудрый эстонский по­
литолог Рейн Таагапера, не ожидал, что
независимость обретется так просто, так
буднично. В августе 1991-го ни в Таллин*
не, ни в Риге не было замечено массовых
восторгов населения. Если в 1918-м не­
зависимость была средством самооборо­
ны, то теперь она стала воплощением
мечты. Но к тому моменту, когда мечта
о возвращении независимости воплоти­
лась в законодательные акты верховных
советов Латвии и Эстонии, она стала по­
немногу блекнуть для многих жителей
края. Древняя мудрость эфесского фило­
софа: «На входящих в те же самые ре­
ки притекают в один раз одни, в другой
раз — другие воды»,— подтверждалась.
Непредвзятый наблюдатель не мог не
заметить потрясающих различий между
Балтийским краем кануна первой и ка­
нуна второй независимости. Во-первых,
состав населения. В 1914 году коренные
жители края, балты и эсты, составляли
91% населения Эстляндии, 83% — Лифляндии и 77,8% — Курляндии. Вторым
этносом во всех трех губерниях были
немцы. Немногочисленные (7—8% насе­
ления), они контролировали и политиче­
скую и экономическую власть в крае.
Немцы были «господами», дворянами,
землевладельцами, пасторами, городским
патрицинатом. Они тесно были связаны
с российским императорским Двором и
с министрами в Петербурге. Война за не­
зависимость стала не только и даже не
столько войной с российскими коммуни­
стами, сколько мощной этно-социальной
революцией, покончившей с семисотлет­
ним немецким владычеством в Балтии.
Русские в Балтийском крае были на­
кануне первой мировой войны очень не­
многочисленны. В каждой из трех губер­
ний они составляли не более 5% жите­
лей. Русских помещиков-землевладельцев в крае вовсе не было, да и в круп­
ных городах, где русских было больше,
они подобно латышам и эстонцам рабо­
тали на заводах, торговали, занимались
ремеслами, но не правили. Горстка за­
езжих чиновников и военные завершали
11. «Октябрь» № 2

структуру небольшой русской общины
Балтии. Влиятельным, богатым, но чис­
ленно, разумеется, не доминирующим и
политически безвластным оставалось бал­
тийское еврейство, среди которого выде­
лялась по значимости рижская община.
К моменту обретения второй независи­
мости ситуация была совершенно иной.
Коренные жители составляли по перепи­
си 1989 года в Латвии 51,5%, в Эсто­
нии— 61,5%- Во всех крупных городах
Латвии — городах республиканского под­
чинения — латыши составляли менее по­
ловины жителей. В Риге латышей было
только 36,5% населения. В Таллинне эс­
тонцы составляли 46,9% населения. В
обеих республиках имелись зоны, где и
сельское население по преимуществу уже
не было коренным. В Кохтла-ярвском рай­
оне Эстонии эстонцы составляли лишь
одну восьмую часть жителей, на терри­
ториях, подчиненных Нарвскому горсо­
вету— около 3%. В Латвии Даугавпилсский и Краславский районы — были зо­
ной, где латыши составляли 35,9 и
43,1% соответственно. В Даугавпилсе
коренное население не превышало 13%.
Эстонцев и латышей потеснило так на­
зываемое «русскоязычное население».
Этнически это были и великороссы, и ев­
реи, и поляки, и украинцы, и белорусы.
Общее у них было то, что они не счита­
лись коренными жителями и использо­
вали или в быту, или в социальной сфе­
ре русский язык. До революции 1917 го­
да русскоязычных в Балтийском крае бы­
ло очень немного, откуда же взялись
миллионны «некоренных жителей» в кон­
це 1980-х? Переписи эпохи независимо­
сти показывают небольшой рост русского
населения: в Латвии в 1935 году русских
было 10,6%, евреев — 4,8%, поляков —
2,5%. В Эстонии в 1930 году — русских
8,2%. Это, главным образом, результат
за счет белой эмиграции времен револю­
ционной войны 1918—1920 годов и по­
следующего «просачивания» граждан
Советской России в свободную от комму­
низма зону, а также присоединения не­
которых земель с русским населением.
Но после 1940 гада русскоязычное насе­
ление стало возрастать с исключительной
быстротой. С 1935-го по 1950 год про­
цент неэстонцев в Эстонии удвоился, до­
стигнув 24-х. Еще через двадцать лет неэстонцы составили 31.8%. В 1989 —
38,5%. Еще быстрее шла делеттонизация Латвии. Почему происходил этот
процесс?
Во-первых, после 1940 года балтий­
ские республики утратили весьма значи­
тельную часть населения от военных по­
терь, депортаций, массовых репрессий, в
лагерях смерти, как советских, так и на­
цистских, от бегства на Запад перед при­
ходом Советской Армии в 1944 году45*1.
45
Тони Парминг приводит следующие
размеры людских потерь Эстонии в 1940 —
1953 гг. 26 тысяч немцев и шведов выехали
в 1940 г.. 2 тысячи уничтожено в застенках
НКВД в 1940—1941 гг., 19 тысяч депортиро­
вано в 1941 г., 30 тысяч — в 1944-м, 80 ты­
сяч в 1949 г. (большинство депортированных

На место погибших и уехавших иЪ дру­
гих частей СССР приехали неэстонцы,
чтобы заполнить пустующие трудовые
места. Особенно изменилась этническая
структура городского населения. До 1917
года 47% населения Риги и 30% — Ре­
веля объявляли себя немцами. Почти все
эти люди и их потомки покинули Прибал­
тику в годы независимости. Последние —
после заключения Советско-германского
пакта 23 августа 1939 года. Бежали на
Запад в 1944 году и были уничтожены
также почти исключительно горожане.
Во-вторых, в годы независимости и
Латвия и Эстония оставались преимуще­
ственно аграрными странами. В городах
Латвии жило 36% населения, Эстонии —
30%. В 1989 году в городах жил 71%
латвийского населения и 72%— эстон­
ского. Вызванная в первую очередь раз­
витием промышленности и инфраструк­
туры урбанизация требовала специали­
стов, которых не было или было недо­
статочно среди коренных жителей, отсю­
да — иммиграция
квалифицированных
рабочих, инженеров, техников, хозяйст­
венных администраторов 4б.
В-третьих, включение Балтии в еди­
ную хозяйственную систему Советского
Союза привело к созданию сети промыш­
ленных предприятий, использующих ква­
лифицированные местные ресурсы труда
для завершения технологических циклов,
начинающихся в иных регионах СССР.
Коренное население Балтии не имело
свободных рук для обеспечения этих ги­
гантов союзной индустрии неквалифици­
рованной рабочей силой, а потому она
заимствовалась из трудоизбыточных ре­
гионов СССР.
В-четвертых, латыши и эстонцы явля­
лись весьма медленно растущими наци­
ями. Прирост эстонского населения Эсто­
нии составил с 1979-го по 1989 год 1,6
процентных пункта, латвийского Лат­
вии — 3,2. «С этим эстонцы ничего по­
делать не могут,— отмечает Д. Е. Фур­
ман,— ибо переход к большей рождаемо­
сти означал бы коренную ломку всех ус­
тоявшихся привычек (и, естественно,
ухудшение уровня жизни). И на этом фо­
не нулевого роста идет постоянное уве­
личение доли русскоязычного населения»
(Д. Фурман, с. 16—17). В Латвии при­
рост русских за те же годы составил 10,2
процентных пункта, украинцев — 38,1
пункта. В Эстонии — 16,2 и 33,9 пункта.
В-пятых, среди латышских и эстонских

земледельцев еще с прошлого века за­
мечалось стремление вывести своих де­
тей «в люди», дав им высшее образова­
ние. В этом аналитики усматривали воз­
можность будущих серьезных экономи­
ческих трудностей47. Уже к 1930-м го­
дам в Эстонии розникает перепроизвод­
ство «белых воротничков» при явной не­
хватке «синих». К. Пятсом был выдви­
нут лозунг «Эстонцы не могут оставать­
ся нацией крестьян и чиновников». Но за
этим лозунгом не пошли, и балтийским
государствам приходилось в 30-е годы
ввозить рабочих из Польши и Литвы.
После включения в состав СССР «гастар­
байтерами» стали русскоязычные.
Этнопрофессиональные диспропорции
оказались в Балтийском крае весьма яр­
ко выраженными. Русскоязычные запол­
няли социо-профессиональные пустоты,
образовавшиеся из-за симпатии корен­
ных жителей к одним профессиям и не­
приятия ими других48.
Мне не раз приходилось слышать, что
после второй мировой войны Сталиным
был издан специальный циркуляр, опре­
деляющий необходимый минимум русско­
го населения в национальных республи­
ках и их столицах. Пока документы по­
добного рода не опубликованы, но латы­
ши и эстонцы уверены, что в их отноше­
нии осуществлялась целенаправленная
политика ассимиляции: «Это был руково­
димый из центра процесс ради создания
верноподданного населения»,— утверж­
дал секретарь ЦК КПЭ М. Титма («Со­
ветская Эстония», 26.XI. 1980). «Это
(миграция) расценивается большей частью
населения как целенаправленная полити­
ка, конечным результатом которой явля­
ется уничтожение нации»,— говорилось
в «Обращении к народам СССР, народ­
ным депутатам СССР депутатов от Эс­
тонии» («Советская Эстония», 1.IX,
1989). «Центром проводилась специаль­
ная демографическая политика, имевшая
целью формирование этнически смешан­
ного населения во всех регионах Совет­
ского Союза»,— указывают социологипрофессионалы, супруги Кирх49.
В действительности* процесс роста рус­
скоязычного населения был вполне зако­
номерен экономически и демографически.
Можно было отказаться от строительства
новых предприятий, не расширять ста­
рые российские заводы, законсервирован­
ные еще в эпоху независимости, не свя­
зывать свою промышленность зависи­
мостью от энергии и сырья, поступаю­
щих из России, но тогда неизбежно бы­
ло резкое снижение доходов населения,
так как балтийские республики СССР
особенно выигрывали от диспропорции
цен на сырье и готовые изделия, суще­
ствовавшей в советской экономике. Воз­
можно, оставаясь независимыми, балтий­

вернулось в Эстонию в 1950-е годы), 33 ты­
сячи эвакуировались в Россию в 1941-м и
затем вернулись, 6 тысяч уничтожены нем­
цами в 1941 —1944 гг., 33 тысячи мо­
билизованы в Красную Армию, и боль­
шинство из них погибли. 25 тысяч мо­
билизовано вермахтом и погибли, 117 тысяч
бежали на Запад, 71,5 тысячи населяли зем­
ли, переданные из Эстонии в Россию. Toni
Parming. Roots of Nationality Différences.
In. Edward Alwortli (ed) Nationality Group
Survival in Mulh Ethnie States..., p. 34 —
47
О. Rutter. The New Baltic States and
teir future. L., 1925, p. 195.
35.
46
«B 1970 году почти 4/5 новых имми­ 48 Кирх, Ярве, Хаав. «Социальные иссле^
дования», 1988, № 3, с. 33.
грантов в Латвию были врачами, учителя­
ми. инженерами и квалифицированными
49
A. Kirch. М. Kirch. Russians as a Miрабочими в возрасте 20—25 лет»,— отмеча­
nor. tyin Contemporary Estonie. Cortona. 1991,
ет Ф. Кнолвс.
p. 4. (Mitea).

ские страны избрали бы менее промыш­
ленно интенсивный путь развития, воз­
можно, строительство индустриальных
гигантов поощрялось из Москвы, так как
коммунистические экономисты видели ос­
нову развитости в мощном фабрично-за­
водском производстве и не были знакомы
с новыми технологиями и производствен­
ными процессами, быстро распространяв­
шимися в Европе начиная с 1960-х годов,
но в злонамеренном изменении этниче­
ской структуры они все же вряд ли бы­
ли повинны больше самих балтийцев, ко­
торые не желали поступиться достатком,
ограничивая деторождение и предпочита­
ли чистую работу интеллигента труду
фабричного рабочего.
Для сравнения можно привести третью
республику Прибалтики — Литву. Самая
отсталая в межвоенный период Литва
сделала блестящие успехи в индустриа­
лизации за годы советской власти. В ней
также резко возрос удельный вес город­
ского населения, но при этом не произо­
шло усиление русскоязычных «мигран­
тов». Будучи католическим обществом,
литовцы не признают в таких масштабах,
как их лютеранские соседи, средств конт­
роля над рождаемостью. С 1979-го по
1989 год литовцы увеличились в своей
республике на 7,8 процентных пункта.
Хотя Литва потеряла еще больше людей
в первые 15 лет коммунистического ре­
жима, чем Латвия и Эстония, образовав­
шиеся пустоты заполнились самими ли­
товцами. В 1923 году удельный вес ли­
товцев на территории нынешней Литвы
составлял 69,2%. В 1989 году — 79,6%.
Не образовалось в Литве и этно-профессиональной лакуны, аналогичной той, что
возникла в Балтии после массового отъ­
езда немецкого и шведского населения в
1919—1940 годах. Там же, где после
присоединения имело место изменение
этнического состава — в Мемельской об­
ласти и Вильнюсском крае,— быстрора­
стущему литовскому этносу хватило сил
самому заполнить пустоты. Русскоязыч­
ное население Мемеля достигало в 1989
году лишь 29,5%, Вильнюса — 22,2%.
Так как предположение большего дове­
рия московских коммунистов к литовцам
сравнительно с латышами и эстонцами
явно несостоятельно, то и мнение о це­
ленаправленной демографической поли­
тике Москвы в Прибалтике маловероятно.
«Можно с большой долей уверенности
предполагать, что если бы Эстония сохра­
нила независимость, она все равно не
обошлась бы без «гастарбайтеров»,— за­
мечает Д. Е. Фурман,— и (если бы при
этом Россия не была закрытым общест­
вом сталинского типа) это были бы рус­
ские «гастарбайтеры». Другое дело, что
их могло быть меньше и положение их,
несомненно, было бы иным» (с. 26).
Этнический сдвиг — важнейший, но не
единственный новый' момент второй бал­
тийской независимости. Сам этот сдвиг
во многом был вызван изменением хо­
зяйственной жизни края. До 1880-х го­
дов Балтия имела практически самодо­

статочную экономику, ориентированную
главным образом на сельское. хозяйство.
Вместе с бурным промышленным разви­
тием России, где-то даже опережая его,
началось на грани столетий и промыш­
ленное развитие остзейских губерний.
Крупнейшие заводы, верфи, порты, сеть
железных дорог начали превращать этот
край в элемент единого хозяйственного
комплекса Европейской России. Но про­
цесс этот был прерван войной и рево­
люцией. Заводы и верфи в независимых
республиках работали часто не на пол­
ную мощность, порты простаивали. Про­
изошло то, чего боялись дореволюцион­
ные латышские и эстские экономисты,—
стагнация хозяйственной жизни двух ма­
леньких стран, отрезанных от громадно­
го российского экономического тела50.
Присоединение при всех негативных по­
литических аспектах и даже при всей
уродливости плановой социалистической
экономики привело к быстрой реиндуст­
риализации и росту благополучия края.
Население Риги достигло 915 тысяч че­
ловек, Таллинна — 482 тысяч, совсем не­
большие в прошлом Тарту и Даугавпилс
превысили стотысячную планку. И по
уровню доходов на душу населения, и по
стандарту жизни балтийские республики
уверенно лидировали в СССР. Например,
по смертности среди детей первого года
жизни Эстония и Латвия вплотную при­
ближались к уровню Соединенных Шта­
тов —11 смертей на 1000 детей в Лат­
вии, 12,4 — в Эстонии, сравнительно с
10 миллипроцентами в США и, скажем,
53,3 — в Туркмении (данные 1988 года).
За полвека существования в СССР
балтийские республики стали вполне ор­
ганической частью единой хозяйственной
системы, со всеми ее минусами, но и со
всеми плюсами. Бедные энергоресурса­
ми по сравнению с энергоемкими произ­
водствами и высоким стандартом жизни
и Эстония и Латвия получали электро­
энергию по единой энергетической сети
Европейской части СССР из других рес­
публик. Не имея вовсе нефти, природно­
го газа, угля, располагая лишь запасами
горючих сланцев в Кохтла-ярвском райо­
не, Балтия получала эти ресурсы из Рос­
сии по низким внутренним ценам. Произ­
водя сталь и прокат, Латвия не добыва­
ла и грамма железной руды. Вся она вво­
зилась в республику, так же как и цвет­
ные металлы, древесина, столь необхо­
димые в развитом приборостроений, ра­
диоэлектронике, производстве мебели.
Животноводство Балтии обеспечивалось
импортом комбикормов из России, в об­
мен на которые давалась готовая продук­
ция — мясные и молочные консервы, мя­
со, сыры, коровье масло. Искусственные
удобрения, производившиеся в Кохтла50
В годы независимости простаивали или
работали на неполном режиме такие круп­
ные заводы общеимперского профиля, как
Руссо-Балт, «Двигатель», Кренгольмская и
Балтийская мануфактуры, вагоностроитель­
ный завод «Вайрогс», ВЭФ, было замороже­
но строительство громадного порта в Палдиски.

Ярве и Маардусе, являлись продуктом пе­
реработки северокавказского природного
газа и Кольских аппатитов. Текстильные
заводы Нарвы полностью ориентирова­
лись на среднеазиатский хлопок.
Ввозившая уголь уже в годы независи­
мости из Англии, Германии и Польши,
Балтия, увеличив в десятки раз ресурсоемкость своих производств за вторую
половину XX века, просто не могла су­
ществовать без сырьевых ресурсов дру­
гих республик СССР. Союз являлся и
безграничным рынком сбыта для балтий­
ских товаров. В межвоенный период
главными продуктами экспорта Латвии и
Эстонии были сельскохозяйственные то­
вары — масло, бекон, лен. В промышлен­
ных товарах Латвии и Эстонии Европа
не нуждалась. Но в СССР балтийские
технологии ценились высоко, и это сти­
мулировало расцвет химии, фармацевти­
ки, радиоэлектроники, точного приборо­
строения, подлинную индустриализацию
края. Разумеется, заводы Балтии, как и
всего Союза, отставали по технологиям
от западных аналогов, но все же это бы­
ли достаточно современные производст­
ва, и при модернизации в условиях ры­
ночной экономики они могли оказаться
конкурентоспособными на внутреннем
рынке России с западными товарами.
Если для Европы 1930-х годов Балтия
оставалась сельской фермой, то для Со­
юза 1980-х она стала заводом высоких
технологий, не утратив и своего аграр­
ного значения. Имея немногим более од­
ного процента населения, Балтия произ­
водила в 70-е годы 27% вагонов элект­
ропоездов, 60% телефонных аппаратов,
25% радиоприемников, 15% электродви­
гателей. Значительна была ее доля и в
военном приборостроении.
Богатство Балтии во многом обуслов­
ливалось высоким налогом с оборота,
при производстве конечной продукции,
который остается в бюджете республики.
Если в Эстонии налог этот составлял
46% прибыли, то в поставляющем сырье
Казахстане — 29%.
Связь с Россией, обозначившаяся по
мере индустриализации уже к началу
XX века и разорванная не без большой
боли и ущерба в 1919 году, связь эта
стала стократ большей к концу столетия.
При этом традиционные рынки сбыта
балтийской сельскохозяйственной про­
дукции на Западе — Германия и Велико­
британия — теперь входят в систему Ев­
ропейского Экономического Сообщества,
страдают от перепроизводства аналогич­
ной продукции по более низким ценам и
в балтийском беконе и масле совершенно
не нуждаются. Что же касается продук­
ции балтийских заводов, то иного рын­
ка, кроме российского, ей также скорее
всего не сыскать. Резкое же вздорожа­
ние товаров при поставках сырья по ми­
ровым ценам сделает балтийские товары
все же не столь качественными, как за­
падные, совершенно неконкурентоспоными и на российском рынке.
Идеологи второй балтийской независи­

мости не могли не видеть и этно-демографических, и экономических факторов,
препятствующих воплощению националь­
ной мечты, но они склонны были эти по­
мехи считать специальными орудиями и
приемами Москвы, преследующей цель
навсегда привязать к себе Балтийский
край, а потому выражали решимость
вполне по-советски бороться за независи­
мость «любой ценой». Эдгар Сависаар
решительно заявлял, что его страна не
будет «фосфоритовой мельницей и сви­
нарником Союза», но, чем она будет кор­
мить свой скот и куда сбывать свини­
ну, забыл сказать. Первый секретарь
ЦК КПЭ Вайно Вяляс в 1989 году так
характеризовал негативные последствия
индустриализации прошлых десятилетий:
«С шестидесятых годов промышленность
Эстонской ССР в значительной степени
оказалась под общесоюзной юрисдикци­
ей. Предприятия, для которых сырье и
людские ресурсы импортировались, а ко­
нечная продукция вывозилась, начали со­
здаваться в Эстонии. В результате воз­
никла неконтролируемая миграция. Ме­
нее чем за пятьдесят лет многие миллио­
ны людей прошли через Эстонию, где жи­
вет менее одного миллиона эстонцев...
Результатом экстенсивного развития на­
родного хозяйства стало постепенное
уменьшение удельного веса эстонцев
среди рабочих базовых отраслей произ­
водства, а это оказывает далеко идущее
отрицательное воздействие на структуру
национальной рабочей силы и националь­
ной технической интеллигенции, а также
на этнический состав республиканской
партийной организации...» («Советская
Эстония», 5.V.1989). Но В. Вяляс пред­
почел забыть, что когда один из его
предшественников на посту первого ком­
муниста Эстонии И. Кэбин просил Хру­
щева обеспечить эстонские заводы рабо­
чей силой, он не столько угодничал пе­
ред Москвой, сколько закладывал осно­
вы будущего благосостояния своего на­
рода в «империи зла». Кто бы ни рабо­
тал на заводах, труд этих людей созда­
вал ту самую качественную конечную
продукцию, на высокий процент налога с
которой расцветала Эстония. С 1970-го
по 1989 год вес производственных основ­
ных фондов предприятий союзного под­
чинения увеличился в Эстонии в 4,5, а
в Латвии — в 4 раза. При росте собст­
венных республиканских доходов за этот
же период в Латвии в 1,9, а в Эстонии в
2 раза отчисления от общегосударствен­
ных доходов в эти республики возросли
в 5,6 и 3,8 раза. Индустриализация, об­
щесоюзное разделение труда, создание
новых технологических систем, заверша­
ющихся на балтийских заводах, оберну­
лись для Балтии богатством, по совет­
ским, разумеется, стандартам. Считать
эту индустриализацию бедствием, как
предлагали лидеры балтийской независи­
мости, было экономическим вздором.
Останься край хозяйственно таким же,
каким он был в 1930-е годы, его неми­
нуемо ждали бы нищета и колоссальная

эмиграция, судьба не Дании, но Ирлан­
дии. Ведь даже Финляндия, с которой
любят сопоставлять себя балтийцы, пре­
успевала именно на индустриализации,
ориентированной на советский рынок при
бартерной системе торговых операций.
Но, кроме экономики и демографии, и
иные моменты не благоприятствуют вто­
рой независимости Балтии. Когда Антан­
та поддержала в 1918 году Пятса и Ульманиса в их борьбе против красной Рос­
сии, она защищала право людей жить почеловечески, вне тоталитарной системы
большевизма. Помимо этого, нравствен­
ного, аспекта был и аспект геополитиче­
ский. Красная Россия однозначно рас­
сматривалась в качестве врага европей­
ских демократий, опасного рассадника
коммунистической заразы. Балтия как
санитарный кордон и форпост Запада
имела немалую ценность и потому могла
надеяться на щедрую помощь Антанты.
Наконец, борьба с кайзеровской Герма­
нией сделала англичан и французов ес­
тественными союзниками балтийцев в их
войне против «внутреннего врага» — ост­
зейского немецкого дворянства. И фон
дер Гольца и Бермонта-Авалова удержа­
ли от установления контроля над Прибал­
тийским краем орудия английских кораб­
лей и французская дипломатия.
Все эти способствующие независимо­
сти факторы отсутствовали в начале
1990-х годов. Советский Союз благодаря
усилиям Михаила Горбачева превращал­
ся в добропорядочное демократическое
государство. После встречи на Мальте,
когда глава советского государства пообе­
щал предоставить свободу самоопределе­
ния восточноевропейским народам и вы­
вести войска из ГДР, Венгрии, Чехосло­
вакии и Польши, Запад больше не на­
стаивал на восстановлении независимо­
сти Прибалтики, опасаясь, что развал
Союза может ослабить положение Горба­
чева и восстановить у власти альтерна­
тивных коммунистических лидеров тота­
литарной ориентации. Многократно и ру­
ководители крупнейших государств Ев­
ропы и президент США рекомендовали
радикалам Балтии проявлять сдержан­
ность и решать все вопросы путем пере­
говоров, без спешки и насилия. Западу
теперь стало важнее не отрывать кусок
от Союза, но заполучить его целиком,
сделав частью демократического мира.
Освобождение же Прибалтики могло
стать немалой помехой на этом пути. И
хотя, возрождая образы 1920-х годов,
балтийские националисты призывали Ев­
ропу вновь превратить республики Бал­
тии в санитарный кордон на пути комму­
нистической заразы, всерьез их призывы
никто не принимал. Коммунизм делал на
Западе свой предсмертный вздох и уже
не был ни опасен, ни соблазнителен, да
и СССР с каждым днем все меньше на­
поминал агрессивное коммунистическое
государство прошлых, доперестроечных
десятилетий.
Благодаря перестройке
Прибалтика утратила для Запада былую
геополитическую значимость, а потому и

интерес к ее судьбе угас. Оставался толь­
ко один момент, побуждавший мир про­
являть некоторый интерес к требовани­
ям независимости стран Балтии. Утрата
ими государственности была результатом
сговора двух международных преступни­
ков, двух страшных, агрессивных режи­
мов — сталинского и гитлеровского. Вос­
становление независимости стало бы тор­
жеством попранной полвека назад спра­
ведливости. СССР, во всем бывший пре­
емником сталинского государства, дол­
жен был сам искупить свою старую вину
перед латышами, литовцами и эстами.
Несколько иначе складывалась диспо­
зиция в самих прибалтийских республи­
ках. Начало народофронтовских движе­
ний, конечно, не могло не иметь своей
сокровенной конечной целью восстанов­
ление старого, легендарного времени не­
зависимости. Но независимость эта пере­
живалась большинством как независи­
мость от большевизма, от коммунистиче­
ских порядков. Именно поэтому под зна­
менами Народных фронтов выступили не
только латыши и эстонцы, но и очень
многие русскоязычные. Несмотря на де­
мократизацию
общественной
жизни,
власть КПСС вполне сохранялась в со­
ветском обществе вплоть до лета 1991
года, фактически до разгрома августов­
ского путча. Те, кто тяготился ею, при­
ветствовали перспективу отделения При­
балтики от СССР «как некий эквивалент
эмиграции — возможность, не предпри­
нимая никаких сложных действий, ока­
заться за границей, на Западе» (Фурман,
с. 54). Лидеры Народных фронтов под­
черкивали именно национальный, а не
этнический характер своих движений, их
демократическую, гуманистическую, ан­
титоталитарную направленность и этим
еще более привлекали на свою сторону
наиболее вдумчивых русскоязычных.
«Эта земля ждет помощи от тех, кто при­
ехал сюда вчера, и от тех, кто приедет
завтра, от тех, кто связал свою судьбу с
латышским народом и латышской зем­
лей»,— заявлял координационный коми­
тет Народного фронта Латвии. «Каждый
житель Латвии должен иметь право
стать ее гражданином»,— утверждал
Председатель Верховного Совета рес­
публики Анатолий Горбунов.
Во время референдумов по вопросу о
независимости Латвии и Эстонии от
СССР, проведенных в начале марта 1991
года, процент сказавших «да» оказался
выше доли коренного населения среди
избирателей. В Латвии за независимость
высказалось 64,52% от всех избирате­
лей, хотя латышей среди них всего
51,5%. В Эстонии — 64,49% при числе
эстонцев — 61,5%. В Риге с ее 35%
коренного населения, за независимость
высказалось 51,24% избирателей, в Нар­
ве, где эстоязычное население составля­
ет 4%,— 17,87%. Характерно, что про­
водившийся одновременно с референду­
мом опрос избирателей на северо-восто­
ке Эстонии — в тех же Нарве, КохтлаЯрве, Силламяэ — на вопрос «Хотите ли

1991 года событий у вильнюсского те­
лецентра и у рижского министерства
внутренних дел), говорит о принципи­
альном неприятии Горбачевым силовых
методов в политике. Горбачев мог похло­
пать по плечу народного депутата СССР,
одного из лидеров русскоязычных Эсто­
нии, В. Ярового, мог сказать ему: «Мо­
лодец, что борешься за Союз»,— но за
моральной поддержкой так никогда и не
последовала «грубая русская сила».
Интердвижения могли полагаться только
на самих себя и на свои частные связи
с некоторыми чинами армии, КГБ и ли­
дерами КПСС, но этого было, конечно
же, мало для восстановления утраченных
позиций в суверенизирующейся Балтии.
Окончательный крах коммунистичес­
кого режима в Москве, приведший к про­
возглашению независимости Латвией и
Эстонией и к признанию этой независи­
мости Кремлем, не упростил, а услож­
нил жизнь молодых балтийских госу­
дарств. С красным флагом над ЦК КПСС
исчез последний мотив независимости,
роднивший 1991 год с 1918-м. Теперь,
после того как ЦК был разгромлен Де­
мократической Россией, а над страшным
«большим домом» на Лубянке поднят
бело-красно-синий российский флаг, ре­
зоны суверенизации Балтия должна была
осмыслить для себя заново.
Важнейший аргумент, консолидиро­
вавший коренное население с частью
русскоязычных,— освобождение от тота­
литарного коммунистического гнета —
теперь явно становился неактуальным.
Второй, объединяющей большинство жи­
телей Балтии позицией являлось срав­
нительное благоденствие, зажиточность
этого края и вера в то, что, освободив­
шись от социалистической экономики, он
уже всецело вольется в океан европей­
ского богатого бытия. Но теперь освобож­
далась от социалистической системы
хозяйства и Россия, а любой мало-маль­
ски разбирающийся в макроэкономике
человек не мог не понимать: изоляция
Балтии от созидающегося российского
рынка при том, что четыре пятых тор­
говли и Эстонии и Латвии приходятся
на Россию, приведет не к процветанию,
но к страшной стагнации народного хо­
зяйства Балтии, к экономическому цу­
нами, по сравнению с которым кризис
начала первой независимости покажется
легким дуновением ветерка.
Если бы политики поступали всегда
разумно и действительно пеклись о пе­
редавшем им свою политическую волю
народе, то тогда Балтия, обретя долго­
жданную независимость в сумятице послепутчевских дней, должна была совме­
стно с Россией заняться организацией
51
Результаты референдума в Латвии нового единого пространства. Вина за
опубликованы в «Diena». 1991, № 43(55). с. 1.
захват 1940 года теперь была исчерпана
В Эстонии.— «The Estonian Independent».
и добровольным признанием балтийской
1991. № 49. с. 3.
52 По данным Акселя Кирха, уже к маю независимости, и смертью обидчика —
коммунистического режима. Но рацио­
1990 г. 26% неэстонского населения Эстонии
высказывалось за полную независимость их
нализм среди политиков встречается не
республики. А. Кирх. Карта политических
чаще, чем среди прочих земнородных,
сил в Эстонии Социологические исследова­
живущих амбициями и страстями.
ния. 1990, № 12, с. 55.
Вы, чтобы суверенная Эстония осталась
в СССР?» дал 19,1% отрицательных от­
ветов51. Из этого следует, что в марте
1991 года не менее четверти русскоязыч­
ных не желали продолжения пребывания
Латвии и Эстонии в СССР 52.
О мотивах поддержки некоренными
жителями независимости писал коррес­
пондент «Московских новостей», рижа­
нин Юрий Мстиславский: «Мы встреча­
ли ликованием Декларацию о независи­
мости Латвийской республики, были уве­
рены, что начинаем строить самое де­
мократическое государство в мире. И так
хотелось освободиться от гнета Кремля,
ликвидировать властные структуры прош­
лых лет. И так понятен был путь к пол­
ным прилавкам, к труду радостному, о
чем хранили воспоминание те, кто жил
в Латвии довоенных времен».
Большая часть русскоязычного насе­
ления думала иначе. Рабочие, строители,
(военные, в массе своей малообразован­
ные и воспитанные на коммунистических
идеалах, боялись активности «корен­
ных», боялись лишиться защиты Моск­
вы, не желали превращаться из «совет­
ского народа» в этническое меньшинст­
во. Буржуазная Латвия, «пятсовская»
Эстония были для них и фашистскими,
и марионеточными государствами, жив­
шими в условиях «капиталистической
диктатуры»,— так учили, так рассказы­
вали экскурсоводы в музеях. Им нрави­
лось жить в Прибалтике, не меняя себя,
не утруждаясь ни бытовой, ни лингвисти­
ческой натурализацией. А чтобы это воз­
можно было и впредь, они желали ви­
деть и Латвию, и Эстонию частью СССР.
Эти люди объединились в интернацио­
нальные движения, ходили на демонст­
рации под флагами советской Латвии и
советской Эстонии, говорили о верности
коммунизму, социалистическому интер­
национализму. Они, безусловно, были
противниками отделения Прибалтики, но
коренное население и русскоязычная
часть Народного фронта составляли
столь убедительное большинство изби­
рателей, что опасаться «интерфронтовцев» самих по себе не было причин.
Другое дело, если бы интердвижения
силой поддержали московские коммуни­
сты, советская армия. Но Центр, желай
он этого, мог раздавить ростки нацио­
нальных движений в Балтии за считан­
ные часы, съесть их походя, как свинья
цыпленка. И то, что, несмотря на бес­
спорное давление со стороны «твердых
ленинцев» в этом направлении, Кремль
не предпринял эффективных шагов по
ликвидации «второй независимости» (ес­
ли, конечно, не считать опереточных,
хотя и не без крови и смертей, январских

Балто-российские отношения объек­
тивно стали воспроизводить ситуацию
скорее начала века, когда балты не ощу­
щали себя завоеванным народом, кото­
рому русские навязали чуждый образ
жизни. А потому и политическое пове­
дение от конфронтации с Москвой могло
вернуться к дореволюционным формам
поиска консенсуса, не отягченным на этот
раз русским национализмом.
И вот в этот момент блекнувшему
идеалу независимости была принесена
величайшая жертва — жертва нацио­
нальным согласием. Если национальная
независимость Латвии и Эстонии теряла
свою привлекательность, то оставался в
качестве запасного еще и вариант неза­
висимости этнической. Как и в России,
первый этатистский национализм мог в
Балтии замещаться национализмом вто­
рым, этническим, но в отличие от Рос­
сии эта подмена произошла здесь в пол­
ной мере на глазах у удивленного че­
ловечества осенью 1991 года. «Не для
того нужно нам независимое государст­
во,— говорилось на митингах перед зда­
нием Верховного Совета Латвии в октяб­
ре 1991-го., чтобы жить при горбу­
нов ской демократии с оккупантами и
колонистами». Оккупанты и колонисты —
это те, кто приехал в Латвию после
1940 года, и их потомки.
Балтийским политикам можно было
продолжать строить согласие всех жи­
телей Латвии, воспользоваться развалом
коммунистической цитадели в Москве и
привлечь на свою сторону даже интерфронтовцев, у которых с приходом Ель­
цина надежд на русскую помощь не ос­
талось вовсе. Но этот единый народ
Латвии вряд ли бы поддержал теперь
полную сецессию от России, вряд ли
избрал бы тех политиков, которые стра­
стно желали возвращения двух лучших
десятилетий балтийской истории. Можно
было перестроиться политикам в соответ­
ствии с изменившейся реальностью, мож­
но было и изменить народ, дабы новую
реальность он не замечал и продолжал
жить в системе былого антагонизма с
Москвой и русскими. Вожди балтийских
народов избрали второй путь. Врагом
теперь оказались мигранты и колонисты
и стоящая за ними Россия.
Латвийские и эстонские лидеры не
побоялись вызвать страшного демона эт­
нической сегрегации и обеспечить себе
любовь части народа ценой превращения
второй его половины в людей без граж­
данства и политических прав. Как и в
коммунистической России и в нацистской
Германии, «чистые» оказались спаян­
ными в одно целое общей своей проти­
вопоставленностью «нечистым», тогда в
классовом и расовом планах, здесь —
в этно-историческом.
Уже летом 1991 года парламент Лат­
вии принял закон о высшем образова­
нии, которое отныне дозволялось лишь
на латышском языке. 31 марта 1992 года
были отменены гарантии и на получение
среднего образования не на латышском

языке. Законы эти побуждали к отъезду
тысячи русскоязычных семей, которые
были обеспокоены продолжением обра­
зования своих детей,— далеко не каж­
дый русскоязычный мог понимать лек­
ции на латышском языке. На вступитель­
ных экзаменах 1992-го в Латвии и Эсто­
нии ясно обозначились моменты этни­
ческой сегрегации.
В политическом плане этническая
дискриминация также постоянно нара­
стала. Уже на выборах 1989—1990 го­
дов избирательные округа нарезались
непропорционально, чтобы дать преиму­
щества территориям с коренным насе­
лением перед «мигрантами». Об этом в
первые же дни I Съезда народных де­
путатов СССР заявил В. Алкснис, ука­
зывая на существенные отклонения в
размерах городских округов от сельских,
первые из которых были преимущест­
венно русскоязычными, вторые — леттоязычными. Спокойствия ради реви­
зионная комиссия Съезда предпочла за­
мять приведенные факты. Но на местных
выборах ситуация повторилась. В Лие­
пае при выборах в городской совет рус­
скоязычные округа в два раза превосхо­
дили по числу избирателей леттоязычные, что, понятно, приравнивало голос
одного латыша к двум голосам русских.
После протестов и угроз бойкота выбо­
ров Латвийский избирком все же при­
знал «джерримендеринг» и рекомендо­
вал не отклоняться более чем на 25%
от среднего числа избирателей при на­
резке округов. В Эстонии на выборах
1990 в городской совет Таллинна (рай­
онные выборы не проводились, дабы не
создать советы с доминированием рус­
скоязычных депутатов) русскоязычные
округа также существенно превосходили
по числу избирателей эстоязычные.
Но все эти махинации с нарезкой ок­
ругов выглядят мелким мошенничеством
в сравнении с теми действиями, какие
были предприняты балтийскими парла­
ментами и правительствами после про­
возглашения полной независимости. В
сентябре 1991 года парламент Латвии
принял изменения и дополнения в закон
о городском самоуправлении, позволяю­
щие генеральному прокурору республики
вносить предложения в Верховный Совет
об отставке органов местного самоуправ­
ления. Тут же прокурор Латвии Янис
Скрастыньш предложил распустить го­
родские советы Резекне и Даугавпилса
и Курземского предместья Риги, состо­
ящие преимущественно из нелатышей,
так как и в предместье и в двух этих
крупнейших центрах Латгалии латыш­
ское население не достигает и одной тре­
ти. Верховный Совет, несмотря на про­
тесты русскоязычных депутатов, одобрил
это предложение. Местным советам вме­
нялось в вину участие в акциях, призы­
вающих к укреплению СССР, инициати­
вы с проведением городских референду­
мов о форме латвийского суверенитета,
подготовка к празднованию 7 ноября.
Вслед за роспуском русскоязычных

муниципалитетов последовало принятие
закона о «восстановлении прав граждан
Латвийской республики». Аналогичный
закон о гражданстве в феврале 1992 го­
да был принят в Эстонии. Теперь автома­
тически гражданство могли иметь только
лица, бывшие до 1940 года гражданами
данной республики, и их прямые потом­
ки (дети, внуки). Все же прочие объяв­
лялись лицами без гражданства или с
гражданством не существовавшего к то­
му времени СССР. Только определенное
число лет натурализации, сдача экза­
менов по истории страны и государст­
венному языку, а также клятва в вер­
ности Латвии давали возможность стать
гражданами. Понятно, что экзамены пло­
дили многочисленные злоупотребления и
вопиющим образом противоречили «Де­
кларации прав человека» и конвенции
ООН 1961 года о гражданстве. О клят­
ве на верность и говорить нечего. Ни в
Российской империи, ни в СССР знание
языка и истории никогда не считалось
обязательным условием для гражданст­
ва. И как раз среди балтийцев было не­
мало людей, которые могли бы дискри­
минироваться на этом основании.
Законы о гражданстве в Латвии и Эс­
тонии делают попытку исправить юри­
дически то, что напортила демография.
Хотя среди жителей Балтии «некорен­
ных» 40—50%, среди граждан — 8 —
10%. Это значит, что и в корпусе изби­
рателей теперь не будет нигде преобла­
дания русскоязычных и при приватиза­
ции государственной собственности рус­
скоязычные не получат ничего, так как
приватизационные сертификаты разда­
ются исключительно гражданам. Рус­
скоязычные теперь не имеют права соз­
давать свои политические или профес­
сиональные объединения. Они — метеки
новой балтийской демократии.
Кроме задачи сохранения коренных
народов, новые законы имеют и намного
более приземленную цель. После распа­
да СССР, департизации России при
усиливающемся национализме в Балтии
латвийские и эстонские политики не мо­
гут с уверенностью рассчитывать на
«некоренных избирателей». И, вместо
того чтобы меняться самим, смягчать
свои национальные амбиции, они пред­
почли отсечь ту часть электорального
корпуса, которая могла бы избрать не их,
а иных кандидатов в парламент и мест­
ные советы. Ради сохранения собствен­
ных кресел, собственных политических
позиций новый политический класс Бал­
тии пошел на этническую сегрегацию.
Когда и выборы и приватизация будут
позади, можно некоторым русским и дать
гражданство, просеяв их через сито эк­
заменов и присяг, но никак не до выбо­
ров и не до раздачи ваучеров, не до ре­
шения земельного вопроса в республике.
Чтобы восстать против собственных
привилегий, надо обладать исключитель­
ным мужеством и чистотой совести. На
привилегиях, как на крючке, висела вся
советская номенклатура, продававшая со­

весть за пайки, шикарные санатории,
престижные квартиры. Теперь таким
«крючком» для коренных граждан Бал­
тии стали их особенные права. Помно­
женные на многолетнее чувство ненави­
сти к завоевателям, они оказались очень
сильным стимулом в политическом про­
цессе. Опрос законных граждан Эстонии
незадолго до сентябрьских выборов 1992
года показал, что почти все они против
расширения прав гражданства даже на
тех русскоязычных, которые родились в
Эстонии и подали заявления с просьбой
о предоставлении гражданства, хотя на
момент опроса таковых было всего 5 —6
тысяч человек. Выборы 20 сентября под­
твердили эту тенденцию.
Свыше 90% допущенных к выборам
новым законом о гражданстве были
эстонцы, свыше 90% недопущенных —
неэстонцы. В Нарве из 65 тысяч избира­
телей 1990 года осталось в списках
6 тысяч человек, всего по стране из 1140
тысяч — 625 тысяч. Эстонские эмигран­
ты могли участвовать в выборах, рус­
скоязычные жители — нет. В результате
правые блоки и партии, высказывавшие­
ся, безусловно, против мигрантов и в
идеале видевшие их изгнание из Эсто­
нии, получили подавляющее большинство
мандатов. Блок «Исамаа» (Родина) —
31 место, блок «Киндель Коду» —22,
Партия национальной независимости —
11, социал-демократы —9. «Народный
фронт» бывшего премьера Эдгара Сависаара, выступавший за расширение
прав русскоязычного населения, несмот­
ря на харазматические дарования своего
вождя, завоевал только 19 мандатов,
еще одно место получили коммунисты53.
На президентских выборах председа­
тель Верховного Совета Эстонии, когдато номенклатурный коммунистический
деятель, а ныне крайний русофоб Ар­
нольд Рюйтель получил 42,73% голосов,
его соперник от «Исамаа», лидер пра­
вого блока и неменьший русофоб, ми­
нистр иностранных дел Эстонии Лен­
нарт Мери — 28,4%. Кандидат Народ­
ного фронта, известный ученый, граж­
данин США Рейн Таагапера, который
не уставал повторять, что без учета ин­
тересов русских и России, «нашего вели­
кого восточного соседа», независимой
Эстонии не построишь, получил 23,72%
голосов.
Сегрегация обернулась победой пра­
вых, и «белый геноцид» некоренного на­
селения теперь закреплен в результатах
голосования. Но каковы его возможно­
сти и к чему приведет он Балтию? Судя
по результатам сентябрьских выборов,
политикам националистического крыла
удалось сохранить в коренных жителях
антирусские и антироссийские настрое­
ния. Главную роль здесь, бесспорно, сы­
грала привилегия «быть гражданином»,
но не только она. В 1991 —1992 годах,
уже после распада СССР, балтийские
63 Всего парламент Эстонии состоит из
101 депутата.

государства требуют от России незамед­
лительного вывода войск. Выводить
войска некуда, новые «зимние квартиры»
для них не готовы, а военизированные
эстонские и латвийские организации уча­
щают пикеты, нападения на военные
городки, базы, склады, отдельных воен­
нослужащих. Армия как бы подталки­
вается на ответные действия, дабы ан­
тисоветский настрой эстонцев и латышей
естественно перешел в антирусский. Но
армия терпит, приспосабливается и вся­
чески избегает ответного насилия. Во­
круг вопроса о выводе войск создается
широкомасштабное политическое дело,
преследующее сразу три цели: укрепить
© обществе антироссийские настроения,
получить побольше оружия и объектов
русской армии и, наконец, изгнав войска,
лишить русскоязычное население потен­
циальной поддержки своих вооруженных
соплеменников, буде население это ре­
шит за отобранные права бороться. Ру­
тинная проблема вывода войск превра­
щается в политически приоритетную.
Не ограничиваясь конфликтом с воен­
ными, и Эстония и Латвия спешат объя­
вить свои территориальные претензии к
России. Те русскоязычные земли СанктПетербургской и Псковской губерний,
которые были заняты эстонскими и ла­
тышскими войсками в 1920 году и по­
тому отошли к балтийским государст­
вам, в 1945 —1946 годах большей частью
вернулись в Россию. Теперь их требуют
•назад. Зачем понадобились Эстонии и
•Латвии районы, составляющие не более
1/20 территории, населенные русскими,
поголовно не желающими возвращения
в Балтию, голосующими за Жириновско­
го и Зюганова? Разве мало в Балтии и
•без того русских? Вопрос этот с точки
зрения реальной политики праздный.
Требуя Печеры, Ивангород и Пыталово,
балтийские политики, так же как в слу­
чае с армией и гражданством, пытаются
поднять боевой дух своих соплеменни­
ков, заручиться их голосами. Тех, кто
взывает к разуму, к компромиссу, тут
же зачисляют в тайные агенты КГБ,
угрожают аннулированием депутатского
«мандата, лишением поста в правитель­
стве. Одних отсечь от политического про­
цесса законом о гражданстве, других
радикализовать выдвижением крайних
•требований к России. Политика эта про­
водится с наивной большевистской пря­
молинейностью.
Если в Эстонии с русскоязычными
парламентариями покончили выборы, то
в Латвии пошли «другим путем». В ию­
ле 1992-го пятнадцать русскоязычных
депутатов Верховного Совета, составляв­
ших фракцию «Равноправие» (председа­
тель — Сергей Диманис), решением боль­
шинства своих коллег и оппонентов —
латышских депутатов — были «просто»
лишены депутатских мандатов. Их дея­
тельность была объявлена антигосударс­
твенной. Руководитель парламентской
следственной комиссии Андрис Лиготис
так объяснил это редкое в мировой пар­

ламентской практике решение: «Еже­
дневно избиратели задавали вопрос, как
долго мы будем терпеть такое положе­
ние, когда над нашим государством из­
деваются депутаты, которые сидят в
нашем парламенте, но не представляют
граждан нашего государства» по новому
закону о гражданстве). Так, обезопасив
себя от превратностей новых выборов,
парламентарии-латыши избавились от
оппонентов.
Этнический геноцид в современной
Балтии очевиден, его цели — консолида­
ция коренного населения и воссоздание
национального государства — понятны.
Раз запущенный этот механизм толкает
балтийских политиков все дальше впра­
во, соперники всегда могут обвинить сво­
их политических конкурентов, стоящих
у власти, в недостаточном патриотизме.
Фракция «Сатверсме» латвийского Вер­
ховного Совета и Партия национальной
независимости
Эстонии — эстонского,
еще недавно составлявшие крикливый,
но численно незначительный правый
фланг, превратились ныне в важнейший
элемент правящих коалиций.
Былые лидеры или перестраиваются
вправо, или уходят. Так, председатель
Верховного Совета Латвии Анатолий
Горбунов 25 сентября 1991 года в ин­
тервью газете «СМ — сегодня» говорил:
«Когда я говорю «народ Латвии», то всег­
да имею в виду всех постоянных жите­
лей. Других критериев для меня нет. Нас
избирали постоянные жители Латвии; их
мы и представляем». 12 апреля 1992 го­
да в телеинтервью Анатолий Валериа­
нович уже оправдывал новые законы о
гражданстве и территориальные претен­
зии к России тем, что Латвия — страна
маленькая, латыши — нация медленно
растущая, а потому и страна и народ
могут исчезнуть, если не прибегнуть к
защитным мерам. Министр иностранных
дел Латвии Янис Юрканс, постоянно
выступавший против этнической сегре­
гации, повторявший, что ему становится
все труднее объяснять особенности внут­
ренней политики Латвии за границей,
27 октября 1992 года подал в отставку.
Арнольд Рюйтель перестроился, Эдгар
Сависаар оказался на задворках эстон­
ской политической жизни.
Итак, жесткий националистический
курс в Эстонии и Латвии налицо. «Па­
триоты — те,— указывал депутат эстон­
ского парламента Белло Похла,— кто
проявит больше презрения по отношению
к России. Тот, дескать, самый сине-чер­
но-белый (цвета эстонского флага.—
А. 3.)». «На место красного тоталитариз­
ма, боюсь, приходит красно-бело-крас­
ный»,— предупреждал в феврале 1992
года латвийский парламентарий Вилис
Селецкис.
Что ждет Балтию, если она продол^
жит путь в этом направлении? Если в
России случится полный экономический
крах, голод, нищета, анархия, граждан­
ская война, а Балтия, опираясь на по­
мощь Запада, устоит, то тогда и само

право жить в Латвии, иметь кусок хлеба
и крышу над головой станет для русских
благодеянием и они смирятся со своим
политическим бесправием, своей второсортностью. А если Россия все же не
повторит печальный опыт 1917 года, ес­
ли экономические реформы приведут к
хозяйственной стабилизации, если демо­
кратические институты устоят и укре­
пятся, если военно-политическое единст­
во огромной страны не будет расколото?
Тогда что?
Возможны два варианта развития со­
бытий. Первый — защита российским
правительством русскоязычного населе­
ния, требования предоставить желающим
гражданство или двойное гражданство,
в соответствии с соглашениями России
с Латвией и Эстонией января 1991 года.
Экономические санкции, политическое
давление. Балтия настолько экономичес­
ки зависит от России, что санкции не­
медленно приведут к резкому падению
производства, а следовательно, и уровня
жизни. Запад вряд ли встанет на сторо­
ну Балтии, так явно нарушающей права
человека, и скорее всего не примет рес­
публики на свое иждивение. Результат —
или широкое социальное недовольство,
которое приведет к власти существенно
более умеренных политиков, возможно
левой, русофильской ориентации, или
межэтнический конфликт, когда балтий­
цы и русские начнут видеть друг в друге
источник своих бед. В последнем случае
Россия скорее всего не останется безу­
частной. Интернационал-капиталистическая администрация сменится в ней на
националистическую, и защита русскими
националистами своих «собратьев» в
Балтии приведет к фактической, а то и
формальной потере независимости Эсто­
нией и Латвией по программе Жиринов­
ского или Стерлигова.
Второй вариант, менее вероятный,—
индифферентизм России к этнической
сегрегации в Балтии. Русское население
тогда начнет покидать Латвию и Эсто­
нию и перемещаться в Россию. Многие в
Балтии только этого и ждут. В марте,
беседуя с председателем одного из ко­
митетов латвийского парламента, я ска­
зал: ведь тогда Латвия обезлюдеет. «Бот
и отлично,— ответил видный политик,—
капитализм может привести к массовой
безработице, а если русские уедут, то
тогда работы хватит всем, да и заводы,
на которых работают русские, техничес­
ки устарели и их проще закрыть, чем
модернизировать». Экономическая не­
состоятельность этого мнения очевидна.
Латыши заняты в Латвии не тем, чем
русские. Уехавших долго будет некем
заменить, как некем было заменить нем­
цев, пока на их места не приехали рус­
ские, создав сегодняшние проблемы
Балтии. Кто приедет на место русских?
Арабы, пакистанцы, турки? Вряд ли: им
живется у себя на родине не хуже, чем
балтийцам. Латвия — пока все же не
Норвегия по уровню жизни. Скорее все­
го заводы и транспорт станут. Хорошо

ли это? Балтия никогда не вернется к
сельской идиллии 1920-х годов. Деинду­
стриализация означает полный экономи­
ческий крах, нищету и массовую эмиг­
рацию коренного населения. Это ли цель
второй независимости? Неужели малень­
ким древним народам песчаных бал­
тийских прибрежий суждено исчезнуть
по вине собственных политиков, потеряв­
ших чувство реальности в поисках утра­
ченного времени первой независимости?
Подобно древним в ответ на страшное
пророчество хочу сказать: «Да не бу­
дет!» Ведь есть и третий путь, он от­
крыт, и он сулит мир и жизнь. Как про­
сто не делать твоему соседу, говоряще­
му на ином языке, того, чего не желаешь
себе. Балтийцам есть, за что ненавидеть
русских, как было, за что ненавидеть
немцев. Но ненависть — плохой совет­
чик. Расправа с немцами не привела к
счастью, тем более не приведет и распра­
ва с русскоязычными. Лучше прими­
риться с тем, что вторая независи­
мость — это «иные воды» и Балтии нель­
зя просто вернуться в 1920 год.
Русскоязычные — органическая часть
населения Балтии, и ее лучше принять
как таковую, а не отсекать. Россия пы­
тается построить, как и Балтия, рыноч­
ное демократическое общество, и лучше
объединить усилия на этом пути, чем
отгораживаться, как от сталинской дер­
жавы три четверти столетия назад. И
экономически, и демографически, и гео­
политически, и во многом исторически
Балтия является ныне больше продолже­
нием России, чем Скандинавии или Гер­
мании. Слияние с Западом пока очень и
очень проблематично, отсечение от Рос­
сии — очень и очень болезненно, а мо­
жет быть, и катастрофично.
Третий путь в том, чтобы мужествен­
но посмотреть в глаза реальности, пе­
рестать жить прошлым и мечтой о по­
терянном рае. И если балтийским поли­
тикам удастся найти такую форму сосу­
ществования со своим «восточным со­
седом», которая бы не унижала его, но
при этом сохраняла самобытность латы­
шей и эстонцев, если коренным народам
удастся победить в себе русофобию, а
русским — научиться уважать в балтий­
цах хозяев той земли, гражданами ко­
торой стали и они, если, наконец, ни
Россия, ни Балтия не сойдут с пути
строительства свободной экономики и
демократической политической системы,
то тогда и у Латвии и у Эстонии есть
будущее. Будущее это — не умозритель­
ная Балто-скандия и не Балтийское гер­
цогство возрождающейся Великой Гер­
мании, но органическое единство с той
общностью Северной Евразии, которая
когда-то именовалась Российской импе­
рией и автономной частью которой мыс­
лили, свои страны и Пяте, и Тениссон, и
Залит, и Чаксте, пока трагедия 1917 го­
да не расшвыряла наши корабли в про­
тивоположные концы мирового полити­
ческого океана.

Литературная

критика

Эдуард ШУЛЬМАН

Б р а т ь я
ИСТОРИЯ В ДВУХ ЧАСТЯХ

Часть I
Я — ШВЕЙЦАРСКИЙ БАРОН

Д

той работой обязаны мы, во-первых, книге Леонида Константиновича Паршина «Чудеса в американском посольстве...» и, во-вторых, той (для нас
безымянной) сотруднице Российской государственной библиотеки, что расписала
по акторам «Новый журнал», на русском языке выходящий в Нью-Йорке.
Есть еще одна публикация, связанная с тем же городом,— вырезка из мо­
сковского издания «Нью-Йорк тайме», 1993, № 5 (24). Статья озаглавлена:
«Кто патриот и кто предатель». Посвящена американской гражданке, которая
вышла замуж за немца, жила в нацистской Германии, участвовала в Сопротив­
лении и была казнена в Берлине на переломе войны.
Теперь возвращаюсь к книге Паршина. Она — о Булгакове и его героях.
В частности, о бароне Майгеле.
«— Я счастлив рекомендовать вам,— обратился Воланд
к гостям,— почтенного барона Майгеля, служащего зрелищ­
ной комиссии в должности ознакомителя иностранцев с досто­
примечательностями столицы.
Тут Маргарита замерла, потому что узнала этого Майге­
ля. Он несколько раз попадался ей в театрах и ресторанах.
— Да, кстати, барон,— интимно понизив голос, прогово­
рил Воланд,— разнеслись слухи о чрезмерной вашей любоз­
нательности. Более того, злые языки уже уронили слово —
наушник и шпион. Есть предположения, что это приведет вас
к печальному концу.
...затем произошло нечто странное: барон стал падать навз­
ничь, алая кровь брызнула из груди, залила крахмальную ру­
башку и жилет.
— А скажите, его застрелили, этого барона?
— Натурально, королева! Как же не застрелить?.. Обяза­
тельно надо застрелить!»
Паршин (и бывший спецхран) сообщают, что в Канаде в 1978 году появи­
лась такая книжка: «А. Райт. Михаил Булгаков. Жизнь и творчество». Там, на
странице 216-й, читаем:
«Образ барона Майгеля основан на реальном тайном аген­
те бароне Штейгере, в чьи обязанности входило подслушивать
разговоры иностранных дипломатов».
В поисках исчезнувшего барона обращается Паршин к старейшим служа­
щим американского посольства в Москве. И получает ответ:
«Борис Сергеевич Штейгер, советский гражданин швей­
царского происхождения,— хорошо образованный и воспитан­
ный человек. Прекрасно говорил по-французски. Вращался в
дипломатическом обществе. Считалось, что имеет влиятельные
связи в высших правительственных кругах».

«Разъясняя» барона, приходит Паршин по адресу: Средний Кисловский пе­
реулок, дом 1, квартира 1. Дверь долго не отпирают. Затем возникает на поро­
ге добрая арбатская ведьма. Завязывается диалог:
— Здравствуйте! Можно видеть Штейгера?
— Да его расстреляли в тридцать пятом году!
— Вот те на! За что?
— А он был шпион!
Оказывается, что влиятельный человек со связями в правительственных кру­
гах обитал в коммунальной квартире, в крохотной, не более десяти метров, комнатёшке. Был одинок. Заведовал — в нынешних терминах — Отделом внешних
сношений Министерства просвещения. Хорошо одевался. В шикарном халате
разгуливал по квартире и напевал: «Своей смертью я не умру».
Действительно, как информирует пресса,
«16 декабря 1937 года Военная коллегия Верховного Суда
приговорила Енукидзе А. С., Карахана Л. М., Орахелашвили И. Д., Шеболдаева Б. П., Ларина И. Ф., Мителева А. Д.,
Цукермана В. М., Штейгера Б. С. к высшей мере наказания —
расстрелу.
Приговор приведен в исполнение».
В той же газете («Правда», 20. XII. 37), где Штейгера обругали «какимто бароном»,— там же, говорю, уточняется, что все' обвиняемые признали себя
виновными: а) в измене Родине; б) террористической деятельности; в) система­
тическом шпионаже.
Вот откуда возглас арбатской ведьмы: «Да он шпион!»
А что тайный агент — никаких сомнений. Соседи так прямо в глаза и ле­
пят: служил в НКВД. По слухам, выдал такого-то- («Дружба народов», 1993,
№ 7, стр. 128). И Елена Сергеевна Булгакова отметила в дневнике:
«С нами в машину сел незнакомый, но известный всей
Москве, всегда бывающий среди иностранцев, кажется, Штей­
гер».
Работник Художественного театра, заблаговременно перебравшийся в Гол­
ливуд, вспоминает:
«Театр наш пользовался большой любовью иностранных
дипломатов, и если посетителем являлся какой-нибудь посол,—
его угощали чаем с пирожными.
Беседуя с иностранцами, я был настороже: их обыкновен­
но сопровождал специально приставленный молодой человек —
бывший барон Штейгер, прекрасно говоривший по-французски
и по-немецки. Миссия этого бывшего барона.-., доносить.
Предупрежденный заранее, я осторожно взвешивал каж­
дое слово и развлекался тем, что называл барона — «бароном»,
против чего он не только не возражал, но даже улыбался ка­
кою-то подленькою улыбкой».
Что ни говорите, а странный «стукач» этот Штейгер. Раструбил по всему
свету о секретной службе... Как? Не он? А кто же? Чекисты, что ли? Да еще
цепляется за баронский титул. Соседи единодушно бубнят: сам себя величал «ба­
роном». Почта доставляла объемистые посылки из-за границы...
Постойте-ка! Стоп-стоп-стоп!.. Посылки? Из-за границы?.. Не от родных ли?
Вот был такой русский зарубежный поэт... Сейчас-сейчас, погодите!.. Толь­
ко заскочу на секунду в бывший спецхран и закажу некую книжечку...
«Барон Анатолий Сергеевич Штейгер родился 7 июля
1907 года. Происходил из старого швейцарского рода, одна из
ветвей которого переселилась в Россию. Детство провел в ук­
раинской усадьбе, Петербурге, Константинополе...
Шестнадцати лет начал самостоятельную жизнь. Судьба
привела его сначала в Германию, а потом — в Париж, где он
обосновался и куда постоянно наезжал.
Среди глубоких поэтических привязанностей — Блок и
Мандельштам, Георгий Иванов и Ахматова. И, конечно же, Ма­
рина Цветаева с недолгой, но чрезвычайно интересной пере­
пиской.
Как человека утонченной культуры поэта одинаково прив­
лекали и старина, и искусство, и экзотика, и природа. Так на­
зываемый «новый мир», будь то коммунизм в России или фа­
шизм в Германии, вызывал поначалу грустную иронию, а под
конец — ужас и отвращение.
С юности страдал туберкулезом (в тяжелой, неизлечимой
форме).
Во время войны, совсем уж больной, в Швейцарии, нашел
в себе силы сделаться журналистом, активно боролся с гитле­
ровской пропагандой, и немцы (фашисты) занесли его в спи­
сок лиц, подлежащих уничтожению.

Печатался в русской зарубежной периодике. Выпустил че­
тыре книги стихов. Скончался в Швейцарии 24 октября 1944
года».
А ну как русский стихотворец, швейцарский барон Анатолий Сергеевич
Штейгер — родной брат Бориса Сергеевича?
Что? Какая разница?.. Такая!
Скажем, Петр Николаевич Врангель (1878—1928) — генерал, «черный
барон», крымский диктатор. И Врангель Николай Николаевич (1880—1915) —
художественный критик, искусствовед, примечательная фигура «серебряного
века».
Порознь о каждом из них можно набрать кое-какой материал. А вот что
родные братья — увы! По крайней мере в бывших советских источниках...
Или Вера Петровна Марецкая (1906—1978). Народная артистка. Театраль­
ная знаменитость. Кинозвезда... А родной брат Дмитрий Петрович — расстрелян­
ный «враг народа».
Эпоха диалектики и единства противоречий. Яблоко от яблони недалеко па­
дает. Сын за отца не отвечает.
Академики Вернадский и Ольденбург — тут. Сыновья — там. И, наоборот,
Нина Николаевна Берберова — там. Родители — тут.
...Здесь включается телевизор, с головой погружая нас в сиюминутную пер­
турбацию: ташкентская чета Ивановых возвратилась на родину, в деревню под
Красноярском, и завела — при попечении местной власти — пекарню.
— Как же,— спрашивает корреспондент,— вы доверили им столь важное
производство?
— Да они здешние! — восклицает власть.-—И родители нам известны! —
Опустив положительную характеристику, вывод набираю в разрядку: — У д о б ­
р ых л ю д е й — и д е т и д о б р ые ! . .
В книге «Курсив мой» рассказывает Берберова, как в межвоенном Пари­
же крутили наш фильм «Выборгская сторона». Где-нибудь в «красном» рабочем
поясе. На полулегальных коммунистических посиделках.
В картине скликают на митинг банковских служащих, предлагая прекратить
саботаж — выйти на работу. Те хихикают: а усвоил ли сей коммерческий гений
(комиссар), сколько будет дважды два?
Вообразите — усвоил. И актив не путает с пассивом. Но как бы отдельных
отчаянных шутников не списали в расход...
«На мгновение,— вытаскиваю из сценария,— чиновники смолкли. И заер­
зали на местах».
Вот среди них, заерзавших и поникших, среди той массовки в мундирах
прежнего финансового ведомства, увидала Берберова родного отца. И каждый
день бегала через весь город в окрестный парижский ДК.
Мы же при содействии Российской библиотеки находим в бывшем спец­
хране «Новый журнал», на страницах которого к 40-летию смерти Анатолия
Сергеевича Штейгера опубликована мемориальная его повесть «Детство».
Да, Борис Сергеевич и Анатолий Сергеевич — братья. Только не родные.
Единокровные. По отцу.
Штейгер Сергей Эдуардович (1868 —1937). Коллежский советник. Барон.
Фон Штейгер. Уездный предводитель дворянства. Депутат (не п р о в е р е н о )
IV Государственной Думы. Уехал с семьей за границу в 1919 году. По призыву
генерала Деникина вернулся. Опять же с семьей. Дабы включиться в Белое
движение и приступить к освобождению России. Окончательная эвакуация —
25. II. 20.
Женился на Марии Скаржинской, которая, как выяснилось, любила не его,
а старшего брата — «дядю Эдуарда», пишет Анатолий Сергеевич. Отец в пол­
ном неведенье страдал от ревности. Скаржинская умерла молодой — предполо­
жительно отравилась морфием.
Отец, пишет Анатолий Сергеевич, в отчаянии отнимал шприц. В последние
дни она видела на простыне черные пятна и вырезала их маленькими ножница­
ми. Остался сундук с охапками страусовых боа, с множеством шелковых раз­
ноцветных и остроносых туфелек — крохотных, как у Сандрильоны.
Борис Сергеевич Штейгер (1892—1937) — сын этой Сандрильоны (Золуш­
ки). Рано ушел из дома. Может быть, потому, что «юридический» отец — отец
по закону и паспорту — приходился вроде бы дядюшкой.
А если не так, если Сергей Эдуардович был истинным, натуральным роди­
телем, то все равно очень быстро нашел новую супругу, завел шестерых (н е
п р о в е р е н о ) детей, и Борис Сергеевич, старший, чувствовал себя не первым,
а седьмым. Бывал в родовом гнезде лишь наездами. Вдобавок — наследствен­
ный дисбаланс, от матери доставшаяся неуравновешенность...
Бог весть! Глядишь, и подался в большевики. По какой-нибудь экзотической
причине. Наподобие Георгия Васильевича Чичерина (1872—1936). Отпрыск
древнего рода, племянник московского городского головы, историка и философа
Бориса Николаевича Чичерина... начинал в царском МИДе, кончил главою Нар-

коминдела... Ведь всякая тайная, подпольная организация — и особенно ленин­
ская (в силу сугубой своей нелегальности) — есть собрание маргиналов.
Впрочем, «я ни на чем не настаиваю,— как говорил по иному поводу Ирак­
лий Андроников.— Просто хочу обратить внимание...»
Зарубежные Штейгеры дали России поэта и поэтессу — Анатолия Сергееви­
ча и Аллу Сергеевну (1909—1987, см.: Алла Головина. Вилла «Надежда». М.,
1992).
А Борис Сергеевич был арестован...
В парижском журнале «Современные Записки», № 69 за 1939 год, помес­
тил Анатолий Штейгер следующее стихотворение:
Как закричать, чтоб донеслось в тюрьму.
За этот вал и через стены эти,
Что изменили здесь не все ему,
Что не совсем покинут он на свете.
Я видел сон, что я к тебе проник,
Сел на постель и охватил за плечи
(Ведь ты давно, наверное, отвык
От нежности и тихой братской речи).
Но дружба есть. На самом деле — есть.
И нежность есть. Стыдливая. Мужская.
Не долг, а честь. Особенная честь
Сказать об этом, глаз не опуская.

Люди проницательные скажут нам, что в стихах звучат не столько братские,
сколько иные мотивы, которые чуть выше, в связи с Георгием Васильевичем Чи­
чериным, обозначены как «экзотические»... Да и дата в рукописи — 1935 год.
Но как раз в тридцать пятом «швейцарский барон» съехал со Средне-Кис­
ловского. И к зарубежным родственникам возвратилась, наверное, из Москвы
собственная посылка. Как невостребованная. «Адресат выбыл».
Подельники Бориса Сергеевича — во всяком случае, четверо: Енукидзе
А. С., Карахан Л. М., Орахелашвили И. Д., Шеболдаев Б. П. — давно реабили­
тированы и безмятежно расположились в Большой красной энциклопедии. В от­
ношении Штейгера, уведомляет военная прокуратура, приговор остается в силе.
Что же выходит? Ложный, выходит, доноситель,— а как еще именовать че­
ловека, о котором вся Москва болтает, что он «стучит»? — липовый, выходит,
тайный агент был на поверку настоящим разведчиком...
Но я, как Андроников, «ни на чем не настаиваю. Не предлагаю никаких
^ решений. Просто хочу обратить внимание...»
Вот какой документ раскопал канадский исследователь Райт в 1990 году:
«Посольство Соединенных Штатов Америки
№ 249
Москва, 28 апреля 1937 года
Содержание: об аресте Бориса С. Штейгера
с о ве р ш е н но секретно
v
Его Превосходительству Государственному Секретарю
Вашингтон, округ Колумбия
Сэр, имею честь доложить, что Борис С. Штейгер, кото­
рый в течение многих лет был одним из связующих звеньев меж­
ду членами дипломатического корпуса и Кремлем, по-видимо­
му, арестован вечером 17 апреля 1937 года.
Исчезновение господина Штейгера, к сожалению, означа­
ет для посольства потерю одного из самых важных советских
агентов.
С уважением
Лой У. Хендерсон,
поверенный в делах».

О

том

же

Нью-Йорк тайме, № 5(24), 1993.
«Шэрин Блэр Брайзек
КТО ПАТРИОТ И КТО ПРЕДАТЕЛЬ
В 6 часов 57 минут вечера 16 февраля 1943 года в бер­
линской тюрьме отрубили голову американской гражданке
Милдред Харнак-Фиш, переводчице и преподавательнице аме­
риканской литературы.
Она родилась в 1902 году в Милуоки. Во время первой
мировой войны стала свидетельницей тех мучений, что выпали
на долю американцев германского происхождения, которых тре­

тировали как потенциальных предателей. В Висконсинском уни*
верситете познакомилась с молодым немецким экономистом
Арвидом Харнаком (1901 —1943) и вышла за него замуж.
Милдред Харнак-Фиш переехала в Германию в 1929 го­
ду, наблюдала агонию Веймарской республики и приход Гитле­
ра. Когда они с мужем остались в Третьем рейхе, а г-н Харнак поступил на службу в Министерство экономики, американ­
ские друзья ужаснулись: «Вы стали нацистами».
В действительности Арвид и Милдред с риСхЮМ для жиз­
ни организовали группу Сопротивления.
До самого последнего времени в Западной Германии поно­
сили их как шпионов, предателей и «красных», поскольку они
передавали Советам разведывательную информацию. В ГДР,
напротив, почитали героями — борцами с фашизмом...
Да, глубокая любовь к Германии жила в тех, кто работал
в подполье. Настоящим предателем был Гитлер. Осознать этот •
исторический факт — значит определить место неонацизма в
новой объединенной Германии».
Надо ли прибавлять, что Арвид Хариак £Гарнак) удостоен посмертно
(7.Х.69) ордена Красного Знамени, а Милдред Харнак-Фиш — ордена Отечест­
венной войны 1-й степени.
Не знаю, как наградит их объединенная Германия... И наградит ли?
Одна интеллигентная девушка (родом из ГДР) плакала: да ведь бомбы цадают на людей!.. Мол, раскрывая военные секреты, антифашисты подвергали
смертельной опасности мирное немецкое население...
Поймите — смертельной!.. У нашей знакомой погибли под бомбами дедушка
с бабушкой... тетя — в грудном, а дядя — в младенческом возрасте...
Когда германские офицеры сплотились против нацизма, они толковали сол­
датам, что защищают Гитлера от каких-то предателей в высших эшелонах. А без
обмана никак! Солдаты отвергли бы правду и мигом доставили офицеров куда
следует. Не исключено, что расправились бы на месте... И это — в сорок чет­
вертом. До 9 мая рукой подать!
Воля ваша, но такого рода массовый обморок — тотальное ослепление —
не проходит даром.
Если правительство отвечает за народ, то и народ отвечает за правительст­
во. Военный историк писал: не македонские фаланги разгромили персов, а фа­
ланги Александра Македонского; не римские легионы покорили Галлию, а легио­
ны Цезаря.
Так-то оно так... И все же победа Кутузова есть народная победа. А отме­
на крепостного права — «рабство, падшее по манию царя»,— народное торже­
ство.
Равным образом катастрофа семнадцатого года — общенародная катастро­
фа. Мы оплатили ее большой кровью: гражданской междоусобицей, раскулачи­
ванием, ГУЛАГом, неисчислимыми жертвами в Отечественной войне... И в ре­
зультате насмерть стоим на площади с требованием-плакатом: «Верните Сталина!»
Не ожидаю, что Россия признает когда-нибудь Бориса Сергеевича фон
Штейгера. Который служил своей стране, будучи шпионом иностранного госу­
дарства.
Так бывает, если верить газете «Нью-Йорк тайме».
Воспроизвожу еще раз цитированный отрывок с заменою нескольких слов:
«Да, глубокая любовь к Родине жила в сердцах тех, кто
работал в подполье. Настоящим предателем был Сталин. Осоз­
нать этот исторический факт — значит определить место нео­
большевизма в новой демократической России».
Давным-давно никто не числит в «изменниках» Рахманинова, Шаляпина,
Бунина...
Про Владимира Кузьмича Зворыкина сказано протокольно: эмигрировал в
1917 году. Про Игоря Ивановича Сикорского: с 1919-го — в США. Про Вла­
димира Николаевича Ипатьева: не вернулся из зарубежной научной команди­
ровки (1927). Про Алексея Евгеньевича Чичибабина (не родственник ли поэта?):
с 1930-го жил и работал во Франции.
А другие? Которые не попали в красную Большую энциклопедию...
Виктор Кравченко был «военпредом» в Америке. В сорок третьем или в
сорок четвертом году попросил «политического убежища». После войны напи­
сал знаменитую книгу — «Я избрал свободу». Французская коммунистическая
газета обвинила его во лжи. Кравченко подал в суд и выиграл.
А Олег Владимирович Пеньковский? * Участник войны. Пять орденов, во­
семь медалей. Зять маршала. Видная (и завидная) должность в полусекретном
* См. «Судебный процесс по делу агента английской и американской разведок
гражданина СССР Пеньковского О. В. и шпионатсвязника подданного Великобритании
Винна Г. М.». М.. 1963. (Здесь и далее все примечания мои.— Э. Ш.)

Госкомитете. Частые (и частные, без соглядатаев) командировки за рубеж. Ни­
каких препятствий для карьеры и благоденствия...
Ох, не придется ли ставить памятник? И приколачивать к дому мраморную
доску: здесь, с такого-то по такой-то год, жил и работал агент западных спец­
служб — русский патриот...
Опять-таки вслед за Андрониковым: «ни на чем не настаиваю... просто хо­
чу обратить внимание».
В предвоенном кино (недавно демонстрировали по телевизору) мудрый че­
кист рассуждал: неважно, какому в точности иностранному государству продал­
ся шпион. Не играет роли при наличии капиталистического окружения.
Ч.то Рузвельт-президент, что Гитлер-рейхсканцлер — один черт. Два сапо­
га — пара. Империалисты. Нам бы столкнуть их лбами да, улучив минуту, гро­
бануть с тыла для довершения мировой революции.
Но Борис Сергеевич Штейгер — швейцарский барон из немцев — так, ве­
роятно, не мыслил. Чем он хуже младшего брата, который писал: «Третий рейх
произвел на меня впечатление сумасшедшего дома и военного лагеря. Немцы —
все — войны хотят и пойдут, рискуя погибнуть... Ко всему русскому — отно­
шение оскорбительное, и первый удар, конечно, будет на Восток».
Иное дело — Рузвельт, западные либеральные демократии, они-то никогда
и ничем не угрожали России.
И, может быть, там, за океаном, в Соединенных Штатах Америки, вспом­
нят одинокого человека из коммунальной квартиры. Как в цветастом халате
расхаживает по общему коридору, весело припевая:
— Нет, своей смертью я не умру!

Часть II
АНАТОЛИИ ШТЕЙГЕР
Из книги Георгия Адамовича «Одиночество и свобода»

Не будет преувеличением сказать, что поэзия его нашла в последние годы
настоящее признание. Это так же отрадно, как и удивительно: могли бы и не
заметить!
К стихам у нас мало внимания. Потому, вероятно, что мало любви. Но ци­
таты из Штейгера приходится слышать от людей, которые ссылаются на поэтов
крайне редко. Да и отзывы о нем не похожи на суждения о других современных
стихотворцах.
Поэзия Штейгера «дошла». С ней случилось — пусть в значительно мень
ших размерах,— случилось то, что некогда со стихами Ахматовой: голос нашел
отклик. У многих создалось впечатление, будто стихи написаны для них. И да­
же — о них.
Штейгер умер в Швейцарии во время войны, еще молодым человеком.
И с формальной точки в его смерти никто не виновен. Но в тех редких письмах,
которые доходили до меня из бернской санатории в военные годы, настойчиво, по­
стоянно, на все лады повторяется утверждение: не могу жить в этом страшном
мире, не могу думать о том, что делается вокруг, не жду ничего хорошего ни­
откуда... не могу! не в силах! не хочу!
Я достаточно близко знал Штейгера, чтобы сомневаться в его искренности.
С очередным приступом давней своей чахотки он, может быть, еще раз спра­
вился бы, как справлялся и раньше, не будь в нем подорвана воля к жизни.
Худощавый, хрупкий, слегка гнущийся. «Подстреленная птица»,— как ска­
зал кто-то. Кажется, дунь — ничего не останется...
До войны Штейгер постоянно жил в Ницце, где обычно я проводил летние
месяцы. Из года в год, чуть ли не каждый вечер, мы встречались, бродили по
городу, разговаривали. О чем? Чаще всего о стихах. О том, кто какие пишет сти­
хи. И как бы следовало писать. А еще — о Петербурге.
Там, если не ошибаюсь, Штейгер никогда не бывал. Или — только ребен­
ком. Но утонченный, трагически-беспечный, обреченный, богемно-литературный
Петербург последних предреволюционных лет представлялся ему чем-то вроде
потерянного рая, и не раз он вздыхал, что поздно родился. Уступая его прось­
бам, я припоминал мелочи, далекие мимолетные встречи, обрывки чужих речей.
Он слушал жадно и все переспрашивал:
— Ну, а что Гумилев ответил?
— Не помню, что Гумилев ответил.
— Воображаю, как Сологуб рассердился.

— Да-да, рассердился ужасно.
Вот так без конца. Нередко я недоумевал: «Дорогой мой, что вам все это?
Мертвый мир, которого вы не знали». Он не сдавался: «Совсем не мертвый!
Для меня — живее живого!.. И, кстати, вы еще обещали рассказать, как Мей­
ерхольд ставил «Балаганчик» в Тенишевской зале. Неужели действительно так
плохо?»
Петербург — для того, кто когда-либо жил там,— незабываем. «Словно
солнце мы похоронили в нем»,— по строчке, тоже незабываемой, Осипа Ман­
дельштама. Не камни, конечно (во всяком случае, не только камни), а петер­
бургский особый жизненный стиль, как он сложился к началу XX века, в зага­
дочном, смутном и все же несомненном предчувствии того, что вскоре произой­
дет.
Обольщаемся мы или нет, как знать? Некоторым, однако же, бывшим пе­
тербуржцам до сих пор чудится отблеск какого-то чудесного пламени, над нами
мерцавшего.
Но что все это ему, Штейгеру, покинувшему Россию в детстве?
В поисках объяснений я вспоминал, что когда-то, в одной из ночных про­
гулок, говорили мы о Фете без большого восторга. «Немецкая бесстильность Фе­
та»,— привел я безжалостно-точное определение Анненского... Но тут же ска­
зал:
— А все-таки нет, знаете... кое-что у него удивительно! Помните, «и в ночь
идет, и плачет уходя»?
Штейгер остановился.
— Как-как? Нет, я этого не знал. Прочитайте всю строфу *. Неужели Фет?
Ах, как хорошо!
Ко всему уходящему, в особенности «уходящему в ночь», у него было при­
рожденное пристрастие и влечение. Петербург тоже «ушел в ночь», хоть и не
«плача», что было не в его духе. Но Штейгер о нем плакал.
У этого человека, молодого, веселого, ничуть не нытика и не неврастеника,
было необыкновенно развито одно чувство: ничто мало-мальски «общественное»,
лишенное личных отзвуков, его не интересовало. Правда, с напускной заговор­
щической таинственностью говорил он о каких-то исключительно важных, для
России решающих, заседаниях... вообще играл в политику.
Раз как-то я спросил его, свободен ли он на следующий день часов, ска­
жем, в пять. Штейгер заглянул в записную книжку.
— Завтра в пять? Нет, не могу. Пью чай у Наследника Цесаревича.— И
удивился, почти обиделся, ,когда я улыбнулся.
Но именно этот чай у Наследника Цесаревича и обнаруживал степень его
серьезности в таких делах. Штейгер весь в этой фразе, произнесенной, разуме­
ется, не без удовольствия, гордости и даже вызова!
В нем было много ребяческого. И рассуждал, как ребенок. «Пусть другие
думают за меня!» — говорил, бывало. Но к боли жизни при всей своей детско­
сти был чувствителен до крайности. Историю воспринимал с оборотной сторо­
ны, отзываясь с содроганием на цену, в которую обходится отдельным людям
то, что в ходе событий признается великим и неизбежным.
Из этой боли возникла его поэзия. Из боли. Из ожидания любви. Узкая
поэзия очень короткого дыхания. Какой-то «узкий мучительный следок» поэзии,
говоря языком Достоевского. Но все же принадлежащая к лучшему,— или, ска­
жу иначе, правдивее и точнее,— к тому немногому истинно ценному, что за по­
следние десятилетия русскими поэтами написано.
Не черновик поэзии, как у стольких других, а один из редких окончатель­
но проясненных ее образов. Крошечный осколок. Крупинка алмаза рядом с об­
манчиво-полновесными грошовыми псевдодрагоценностями.
В своем долгом швейцарском одиночестве, больной, беспомощный, малопомалу от всего отказывающийся, одно за другим, даже в надеждах, теряющий,
Штейгер дотянулся, дописался до настоящих слов, горьких и чистых, вполне
свободных от всякой литературы в дурном смысле этого понятия, от всякой «ли­
тературщины».
У него, «подстреленной птицы», хватило настойчивости и воли. Хватило
мужества отбросить все обольщения и уйти от смерти тем единственным путем,
на котором она не могла его настигнуть.

* Не жизни жаль с томительным дыханьем.
Что жизнь и смерть? А жаль того огня,
Что просиял над целым мирозданьем
И в ночь идет. И плачет уходя.
12. «Октябрь» № 2

О

том

же

Стихотворения Анатолия Штейгера
Бывает чудо, но бывает раз,
И тот из нас, кому оно дается,
Потом ночами не смыкает глаз,
Не говорит и больше не смеется.

Он ест и пьет... Но как безвкусен хлеб!
Вино совсем не утоляет жажды.
Он глух и слеп. Но не настолько слеп,
Чтоб ожидать, что чудо будет дважды.
В енец ия

,

1937

* * *

,

П о д у м а й н а р у к а х у м ат ерей
В с е это б ы л и р о з о в ы е дети.
И. АН Н ЕН СКИ Й

Никто, как в детстве, нас не ждет внизу,
Не переводит нас через дорогу,
Про злого муравья и стрекозу
Не говорит. Не учит верить Богу.
До нас теперь нет дела никому —
У всех довольно собственного дела,
И надо жить, как все. Но самому...
(Беспомощно, нечестно, неумело.)
* * *
Нет в этой жизни тяжелей минут,
Чем эта грань — не сон и не сознанье.
Ты уж не т а м, но ты еще не т ут ,
Еще не жизнь, уже существованье.
Но вот последний наступает миг,
Еще страшнее э т и х — пробужденье,
Лишь силой воли подавляешь крик,
Который раз дозволен: при рожденье.
Пора вставать и позабыть о снах,
Пора понять, что это будет вечно.
Но детский страх и наши боль и страх —
Одно и то же, в сущности, конечно.
* * *
Настанет срок (не сразу, не сейчас,
Не завтра, не на будущей неделе),
Но он, увы, настанет, этот час,—
И ты вдруг сядешь ночью на постели.
И правду всю увидишь без прикрас,
И жизнь — какой она на самом деле.

,

Б ерлин 1935

* * *

.

К н. Н. П В олконской

До того, как в зеленый дым
Солнце канет и сумрак ляжет,
Мы о лете еще твердим.
Только скоро нам правду скажет
Осень голосом ледяным.

*

*

*

Конечно, счастье только в малом...
Н а м н у ж е н мир. Не нужен. Ложь.
Когда движением усталым
Ты руки на плечи кладешь...
И на лице твоем — ни тени
Того, что предвещает страсть.
Но смесь заботы, грусти, лени...
Зарыть лицо в твои колени,
К твоим ногам навек припасть...

*

Мы
Мы
Мы~
Что
Что

*

*

верим книгам, музыке, стихам,
верим снам, которые нам снятся,
верим слову. (Даже тем словам,
говорятся в утешенье нам,
из окна вагона говорятся.)

,

М арсель 1933

* * *
В сущности, так немного
Мы просим себе у Бога:
Любовь и заброшенный дом*
Луну над старым прудом
И розовый куст у порога.
Чтоб розы цвели, цвели,
Чтоб пели в ночи соловьи,
Чтоб темные очи твои
Не поднимались с земли.
Немного? Но просишь года,
И в Сене бежит вода
Зеленая, как всегда.
И слышится с неба ответ
Неясный. Ни да, ни нет.
1930

Из цикла «Кладбище»
Жизнь груба. Чудовищно груба.
Выживает только толстокожий.
Он не выжил. Значит — не судьба.
Проходи! Чего стоишь, прохожий?
Афины

, 1939

* * *
Может быть, это лишь заколдованный круг
И он будет когда-нибудь расколдован.
Ты проснешься... Как все изменилось вокруг!
Не больница, а свежий некошеный луг,
Не эфир, а зефир... И не врач, а твой друг
Наклонился к тебе, почему-то взволнован.

,

Б ерн 1936

Расписание
Надо составить опять расписание:
В 8 — вставание, в 9 — гуляние,
После прогулки — работа. Обед.
Надо отметить графу для прихода,
Рядом отметить графу для расхода
И для погоды — какая погода.

За неименьем занятия лучшего,
Можно составить на двадцать лет.
Вечером — чтенье вечерних газет...
И не читать, разумеется, Тютчева.
Только газеты. И плакать —
запрет.
П ариж , 1 9 3 7

* * *
Уже не страх, скорее — безразличие:
Что нам до них, спокойных и серьезных?
Есть что-то очень детское и птичье
В словах, делах и снах туберкулезных.
Особый мир беспомощных фантазий
И глазомера, ясного до жути,
Всей этой грусти, нежности и грязи.
Что отмечает в трубке столбик ртути.

,

П р а га 1 9 3 5

* * *
Мы, уходя, большой костер разложим
Из писем, фотографий, дневника.
Пускай горят... Пусть станет сад похожим
На крематориум издалека.
* * *
Как нам от громких отучиться слов...
Что значит «самолюбье», «униженье»
(Когда прекрасно знаешь, что готов
На первый знак ответить, первый зов,
На первое малейшее движенье)...
* * *
Всегда платить за все. За все платить сполна.
И в этот раз опять я заплачу, конечно,
За то, что шелестит для нас сейчас волна,
И берег далеко, и путь сияет Млечный.
Душа в который раз как будто на весах:
Удастся или нет сравнить ей чашу с чашей.
Опомнись и пойми! Ведь о таких часах
Мечтали в детстве мы и в молодости нашей.
Чтоб так, плечом к плечу, о борт облокотясь,
Неведомо зачем плыть в море ночью южйой
И чтоб на корабле все спали, кроме нас,
И мы могли молчать, и было лгать не нужно...
Облокотясь о борт, всю ночь, лицом к лицу,
Под блеск огромных звезд и слабый шелест моря...
А долг я заплачу... Я ведь всегда плачу,
Не споря ни о чем... Любой ценой... Не споря.
Р а гу за , 1 9 3 8

* * *
На прошлое давно поставлен крест
(Такой, что годы вот не разогнуться),
Но, проезжая мимо этих мест,
Он дал себе зарок — не оглянуться.
Широкий берег, пальмы, казино
И сразу там... За этим поворотом...
Закрыть глаза. Закрыл... Но все равно,
Раскрывши их, ошибся он расчетом.
И непонятно, как не грянул гром,
Не наступило окончанье света.
Стекло машины обожгло, как льдом:
Обыкновенный провансальский дом,
Гараж и сад. Большой плакат «в наем»,
Одно мгновенье, в общем, длилось это.
Н ицца, 1937

Бессарабия
Две барышни в высоком шарабане,
Верхом за ними двое панычей.
Все как в наивно-бытовом романе,
Минувший век до самых мелочей.
И не найти удачней декораций:
Дворянский дом на склоне, у реки,
Студент с начала самого вакаций,
Фруктовый сад, покосы, мужики.
Но в чем-то все же скрытая подделка
И вечный страх, что двинется сейчас
По циферблату роковая стрелка...
Уж двадцать лет она щадила нас.
Н еп о р о т о во , а в гу с т 1 9 3 9

*

* * *
Глупо, смешно и тяжко
Помнить годами вздор:
Синюю эту рубашку,
Синий ее узор,
Ворот ее нараспашку,
Пояс. На поясе пряжку.
* * *
У нас не спросят: вы грешили?
Нас спросят лишь: любили ль вы?
Не поднимая головы,
Мы скажем горько: — Да, увы,
Любили... Как еще любили!
* * *
Можно пожать равнодушно плечом,
Мимо пройти, не добравшись до связи,
Разум, увы, здесь не будет ключом.
Жизнь, точно сон... Не понять в пересказе.
Что-то... О чем-то... Но только о чем?
(И не всегда о какой-нибудь грязи.)
Б ерн, 1939

Страх не напрасен: 28 июня 1940 года Красная Армия вступила в Бессарабию.

Михаил

АРДОВ,

протоиерей

Мысли

о

Гоголе

ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ТРАГЕДИЯ

I j юбить Гоголя и в особенности «Мерт1 вые души» меня еще в отрочестве
моем приучила Ахматова. Помню, ойа
полушутя называла его «хохлом», а пра­
воту своего мнения подтверждала про­
сто и остроумно. Анна Андреевна указы­
вала на самое начало «Мертвых душ», на
третью по счету фразу:
«Въезд его (Чичикова.—М. А.) не про­
извел в городе совершенно никакого
шума и не был сопровожден ничем осо­
бенным; только два русских мужика, сто­
явшие у дверей кабака против гостини­
цы, сделали кое-какие замечания, отно­
сившиеся, впрочем, более к экипажу,
чем сидевшему в нем».
Ахматова говорила:
— Зачем здесь слово «русские»? По­
чему не написать просто: «два мужи­
ка»...
Однажды она при этом заметила:
— А кого он ожидал здесь увидеть?
Испанских грандов?
Уже много спустя после смерти Анны
Андреевны, перечитывая очередной раз
«Мертвые души», я нашел еще одно в не­
котором роде вещественное доказатель­
ство ее правоты.
Чичиков просыпается в доме у Коро­
бочки и глядит в окно на узенький дворик.
«Индейкам и курам не было числа;
промеж них расхаживал петух мерными
шагами, потряхивая гребнем и поворачи­
вая голову набок, как будто к чему-то
прислушиваясь: свинья с семейством
очутилась тут же, разгребая кучу сора,
съела она мимоходом цыпленка и, не за­
мечая этого, продолжала уписывать ар­
бузные корки своим порядком».
Позвольте, какие арбузные корки?
Ведь губерния, где проживает Коро­
бочка, по свидетельству автора — «неда­
леко от обеих столиц». Так откуда же
здесь, в глуши, в деревне — арбузы?
Все очень просто. Стоит Гоголю за­
жмуриться, как у него перед глазами ни­
какая не Великороссия, а самая нату­
ральная Полтавщина.
Того же мнения был и покойный
В. В. Набоков. В своих блистательных
заметках о Гоголе он пишет:
*

«...откуда Гоголю было приобрести
знание русской провинции? За восемь ча­
сов, проведенных в Подольском тракти­
ре, за неделю в Курске, остальное из то­
го, что он увидел в окне почтовой каре­
ты, и добавил к этому воспоминания
о своем чисто украинском детстве в Мир­
городе, Нежине и Полтаве? Но все эти
города лежат далеко от маршрута Чичи­
кова».
Ахматова и Набоков натолкнули меня
на некоторые существенные размышле­
ния над «Мертвыми душами», над лич­
ностью и трагической судьбой их гени­
ального автора.
Общий замысел Гоголя известен всем
со школьной скамьи. Он собирался
писать трилогию по примеру «Божест­
венной Комедии»: первый том — «Ад»,
второй — «Чистилище», третий — «Рай».
Самые имена Данта и Вергилия яв­
ляются на страницах «Мертвых душ»,
когда Чичиков, сопровождаемый Мани­
ловым, посещает судебную палату.
«— Вот он вас проведет в присут­
ствие! — сказал Иван Антонович, кив­
нув головой, и один из священнодейст­
вующих, тут же находившихся, прино­
сивший с таким усердием жертвы Феми­
де, что оба рукава лопнули на локтях и
давно лезла оттуда подкладка, за что и
получил в свое время коллежского ре­
гистратора, прислужился нашим прияте­
лям, как некогда Вергилий прислужился
Данту, и провел их в комнату присут­
ствия, где стояли одни только широкие
кресла и в них перед столом, за зерка­
лом и двумя толстыми книгами, сидел
один, как солнце, председатель».
Но не только план трилогии, вся
жизнь Гоголя в последний период наво­
дит на мысли о великом флорентийце.
Начать с того, что жил он скитальцем,
стал как бы добровольным изгнанником
родины... Да и «прекрасное далеко», от­
куда Гоголь глядит на Россию и создает
свой истинный шедевр — первый том,—
именно Италия...
Гоголь обращает к России страстные
речи...
Дант бичует и всю Италию, и свою
«вероломную» Флоренцию —

го — разве что нарочитая крючковатость
носа?..
И еще одно, самое печальное, самое
Гоголь, к удивлению многих, именует страшное обстоятельство. Оно вполне
свое сочинение «поэмой».
открывается, если взглянуть на «Мерт­
Дант называет свое творение не толь­ вые души» с предложенной мною точки
ко «Комедией». В начале XXV песни зрения. Мы все не раз и не два читали:
«Рая» читаем: «Поэма священная, отме­
«Русь! Русь! вижу тебя из чудного,
ченная и небом и землей».
прекрасного далека тебя вижу: бедно,
У Данта «Комедия» итальянская и ка­ разбросанно и неприютно в тебе; не раз­
толическая.
веселят, не испугают взоров дерзкие дива
Гоголь хочет создать .русскую и, ко­ природы, венчанные дерзкими дивами
нечно, православную.
искусства, города с многооконными высо­
Но — увы! — тут «дистанция огромно­ кими дворцами, вросшими в утесы, кар­
го размера».
тинные дерева и плющи, вросшие в доЗа спиною Данта — схоластика цело­ мы, в шуме и в вечной пыли водопадов;
го средневековья — университеты Бо­ не опрокинется назад „голова посмотреть
лоньи и Парижа.
на громоздящиеся без конца над нею и
У Гоголя — гимназия в Нежине, ну, в вышине каменные глыбы; не блеснут
может быть, отчасти Киевская могилян- сквозь наброшенные одна на другую тем­
ская академия.
ные арки, опутанные виноградными
За Дантом — века куртуазной поэзии. сучьями, плющами и несметными мил­
У Гоголя лишь «Арзамас» да дружба лионами диких роз, не блеснут сквозь
с Жуковским и Пушкиным.
них вдали вечные линии сияющих гор,
У .Данта — грандиозный, вселенский, несущихся в серебряные и ясные небеса.
космический замысел...
Открыто-пустынно и ровно все в тебе;
У Гоголя — анекдотец о мертвых ду­ как точки, как значки, неприметно тор­
шах, подаренный Пушкиным, и хватает чат среди равнин невысокие твои горо­
его, анекдотца, едва-едва, с натяжкой на да; ничто не обольстит и не очарует
первый том.
взора. Но какая же непостижимая, тай­
Дант идет сквозь смрадные круги Ада, ная сила влечет к тебе? Почему слышит­
на крутизну горы Чистилища, к цар­ ся и раздается немолчно в ушах твоя
ственной Беатриче, в самые Небеса, тоскливая, несущаяся по всей длине и
к ангелам, к святым, к Пречистой Деве ширине твоей, от моря до моря, песня?
Марии, к славимому в Троице Богу, Что в ней, в этой песне? Что зовет, и
к превечной Любви, «что движет солнце рыдает, и хватает за сердце? Какие звуки
и светила»...
болезненно лобзают и стремятся в душу
Гоголь ведет своего Чичикова мимо и вьются* около моего сердца? Русь! чего
изумительных, карикатурно-рельефных же ты хочешь от меня? какая непости­
Ноздревых и Собакевичей к плоским, жимая связь таится между нами? Что
картонным Платоновым и Костанжог- глядишь ты так, и зачем все, что ни
лам...
есть в тебе, обратило на меня полные
А далее куда?..
ожидания очи?.. И еще полный недоуме­
Тут только многозначительные наме­ ния, неподвижно стою я, а уже главу осе­
ки, туманные обещания — «колоссаль­ нило грозное облако, тяжелое грядущи­
ные образы», «несметное богатство рус­ ми дождями, и онемела мысль пред твор­
ского духа», «муж, одаренный божески­ им пространством. Что пророчит сеи
ми доблестями», «глубокая славянская необъятный простор? Здесь ли, в тебе
натура», «чудная русская девица»... ли не родиться беспредельной мысли,
(А ведь поди ж ты!.. Сумел ведь зара­ когда ты сама без конца? Здесь ли не
зить этим напыщенным вздором самого быть богатырю, когда есть место, где раз­
Достоевского. Да и как заразил!.. Досто­ вернуться и пройтись ему? И грозно объевский наш задним числом и у велико­ емлет меня могучее пространство, страш­
светского арапа Пушкина отыскал все ту ною силою отразясь в глубине моей;
же «славянскую натуру» да и «чудную неестественной властью осветились мои
очи: у! какая сверкающая, чудная, незна­
русскую девицу».)
Современники были поражены и шоки­ комая земле даль! Русь!..»
Пассаж в своем роде изумительный.
рованы тем важным, менторским тоном,
каким нищий скиталец, приживальщик Но дайте это прочитать любому малоГоголь поучает русских сановников и по­ мальски грамотному христианину, хоть
несколько знакомому с аскетикой, и он
мещиков...
А вы читали когда-нибудь, как жал­ с определенностью скажет вам: ^ автор
кий изгнанник Дант ругательски ругает этих строк обуян ужасной гордыней и на­
ходится в совершенно явной прелести,
итальянских кардиналов?..
Словом, нет для меня больше сомне­ в прельщении падшими духами, и страш­
ний: Дант, Дант, несравненный Дант — но он окончит жизнь свою, если Господь
вот идеал Гоголя, вот его образец для не поможет ему избавиться от наважде­
подражания. И при том с великой го­ ния.
Решительная невозможность да и не­
речью принужден я признать, что, несмот­
ря на гениальный, уникальнейший дар, способность осуществить свой столь же
истинного сходства у нашего «Мыкюлы» великий, сколь и нереальный замысел,
с великим флорентийцем совсем немно­ свою русскую и православную «Божест­
Он из Ада ей послал проклятье,
И в Раю не мог ее забыть.

венную Комедию», становится личной,
человеческой трагедией Гоголя, быть
может, самой существенной причиной бо­
лезненного его конца.
А теперь несколько слов о том соб­
ственно, что навело меня на все эти раз­
мышления и выводы. Ахматова когда-то
говорила, что так называемые лириче­
ские отступления в «Мертвых душах» на­
гляднее всего доказывают, что это имен­
но поэма. В частности она отмечала зна­
менитое описание сада в имении Плюш­
кина:
— Это место не несет никакой смыс­
ловой нагрузки, для сюжета оно совер­
шенно ненужно...
Ахматова, как и почти всегда, смотре­
ла в самый корень.
Набоков трактует эти места поэмы со­
всем по-иному, но зато называет истин­
ный первоисточник развернутых сравне­
ний Гоголя — они «пародируют ветви­
стые параллели Гомера».
А по моему теперешнему убеждению,
Гоголь заимствовал это вместе с общим
планом трилогии именно у Данта. (А уж
тот, вполне возможно, именно в «Или­
аде» и «Одиссее».)
«Ветвистые параллели» — одна из са­
мых характерных черт «Божественной
Комедии», и это бросается в глаза не
только любому исследователю, но и во­
обще читателю высокого класса.
Вот еще одно важное свидетельство
Ахматовой, высказанное ею в воспоми­
наниях о Лозинском:
«Михаил Леонидович говорил мне:
— Я хотел бы видеть «Божественную
Комедию» с совсем особыми иллюстра­
циями, чтобы изображены были знаме­
нитые дантовские развернутые сравне­
ния. Например, возвращение счастливо­
го игрока, окруженного толпою льстецов.
Пусть в другом месте будет венециан­
ский госпиталь и т. д.»
Заметим, что у Гоголя развернутых
сравнений нет больше нигде — они толь­
ко в его поэме.
В заключение я привожу несколько ти­
пичнейших примеров из «Божественной
Комедии» и «Мертвых душ». Здесь нет
и быть не может текстуальных совпаде­
ний, но наличествует нечто более суще­
ственное— абсолютная идентичность ли­
тературного приема.
Покуда год не вышел из малюток,
И солнцу кудри греет Водолей,
А ночь все ближе к половине суток,
И чертит иней посреди полей
Подобье своего седого брата.
Хоть каждый раз перо его хилей,—
Крестьянин, чья кормушка небогата.
Встает и видит — побелел весь луг.
И бьет себя пониже перехвата;
Уходит в дом, ворчит, снует вокруг,
Не зная, бедный, что тут делать надо;
А выйдет вновь — и ободрится вдруг,
Увидев мир сменившим цвет наряда
В короткий миг; берет свой посошок
И гонит вон пастись овечье стадо.
Так вождь причиной был моих тревог,
Когда казался смутен и несветел,

И так же сразу боль мою отвлек:
Как только он упавший мост приметил.
(Ад, XXIV)
Так с моста на мост, говоря немало
Стороннего Комедии моей,
Мы перешли, чтоб с кручи перевала
Увидеть новый росщеп Злых Щелей
И новые напрасные печали;
Он скрылся, чуден чернотой своей.
Ц
как в венецианском арсенале
Кипит зимой тягучая смола,
Чтоб мазать струги, те, что обветшали,
И все справляют зимние дела:
Тот ладит весла, этот забивает
Щель в кузове, которая текла;
Кто чинит нос, а кто корму клепает;
Кто трудится, чтоб сделать новый струг;
Кто снасти вьет, кто паруса латает,—
Так силой не огня, но Божьих рук
Кипела подо мной смола густая,
На скосы налипавшая вокруг.
(Ад, XXI)
Когда кончается игра в три кости,
То проигравший снова их берет
И мечет их один, в унылой злости;
Другого провожает весь народ;
Кто спереди зайдет, кто сзади тронет,
Кто сбоку за себя словцо ввернет.
А тот идет и только ухо клонит;
Подаст кому,— идти уже вольней,
И так он понемногу всех разгонит.
Таков был я в густой толпе теней,
Чье множество казалось превелико,
И, обещая, управлялся с ней.
(Чистилище, VI)

«Вошедши в зал, Чичиков должен
был на минуту зажмурить глаза, потому
что блеск от свечей и ламп и дамских
платьев был страшный. Все было залито
светом. Черные фраки мелькали и но-'
сились врозь и кучами там и там, как
носятся мухи на белом сияющем рафи­
наде в пору жаркого июльского лета,
когда старая ключница рубит и делит
его на сверкающие обломки перед от­
крытым окном; дети все глядят, собрав­
шись вокруг, следя любопытно за движе­
ниями жестких рук ее, подымающих мо­
лот, а воздушные эскадроны мух, подня­
тые легким воздухом, влетают смело,
как полные хозяева, и, пользуясь подслеповатостию старухи и солнцем, беспоко­
ящим глаза ее, обсыпают лакомые ку­
ски, где вразбитную, где густыми куча­
ми. Насыщенные богатым летом, хи без
того на каждом шагу расставляющим ла­
комые блюда, они влетели вовсе не с
тем, чтобы есть, но чтобы только пока­
зать себя, пройтись взад и вперед по са­
харной куче, потереть одна о другую
задние или передние ножки, или поче­
сать ими у себя под крылышками, или,
протянувши обе передние лапки, поте­
реть ими у себя над головою, повернуть­
ся и опять улететь, и опять прилететь с
новыми докучными эскадронами. Не
успел Чичиков осмотреться, как уже
был схвачен под руку губернатором, ко­
торый представил его тут же губернатор­
ше».
«— Бейте его! — кричал Ноздрев, по­
рываясь вперед с черешневым чубуком,

весь в жару, в поту, как будто подсту­
пал под неприступную крепость.— Бей­
те его! — кричал он таким же голосом,
как во воемя великого приступа кричит
своему взводу: «Ребята, вперед!» — ка­
кой-нибудь отчаянный поручик, которого
взбалмошная храбрость уже приобрела
такую известность, что делается нароч­
ный приказ держать его за руки во вре­
мя горячих дел. Но поручик уже почув­
ствовал бранный задор, все пошло кру­
гом в голове его; перед ним носится
Суворов, он лезет на великое дело. «Ре­
бята, вперед!» — кричит он, порываясь,
не помышляя, что вредит уже обдуманно­
му плану общего приступа, что миллио­
ны ружейных дул выставились в амбра­
зуры неприступных, уходящих за облака
крепостных стен, что взлетит, как пух,
как воздух, его бессильный взвод и что
уже свищет роковая пуля, готовясь за­
хлопнуть его крикливую глотку. Но если
Ноздрев выразил собою подступившего
под крепость отчаянного, потерявшегося
поручика, то крепость, на которую он
шел, никак не была похожа на непри­
ступную».
«— Ну, слушайте же, что такое эти
мертвые души,— сказала дама приятная
во всех отношениях, и гостья при таких
словах вся обратилась в слух: ушки ее
вытянулись сами собою, она приподня­
лась, почти не сидя и не держась на ди­
ване, и, несмотря на то, что была отча­
сти тяжеловата, сделалась вдруг тонее,
стала похожа на легкий пух, который вот
так и полетит на воздух от дуновенья.
Так русский барин, собачей и йораохотник, подъезжая к лесу, из которого
вот-вот выскочит оттопанный доезжачи­
ми заяц, превращается весь с своим ко­
нем и поднятым арапником в один за­
стывший миг, в порох, к которому вотвот поднесут огонь. Весь впился он
очами в мутный воздух и уж настигнет
зверя, уж допечет его неотбойный, как
ни вздымайся против него вся мяту­
щаяся снеговая степь, пускающая сереб­
ряные звезды ему в уста, в усы, в очи,
в брови и в бобровую его шапку.
— Мертвые души...— произнесла во
всех отношениях приятная дама».
Уже после того, как заметки эти были
написаны, мне посчастливилось прочи­
тать превосходную книгу К. Мочульского «Духовный путь Гоголя» (Париж,
1934). Автор весьма далек от моей до­
гадки, да она вовсе и не требуется для
полноценного воплощения его замысла,
но у Мочульского я нашел множество
косвенных подтверждений своего мнения.
Во-первых, Гоголь, несомненно, знал
итальянский язык и был буквально влюб­
лен в эту страну.
«Он зовет в Италию Жуковского по­
клониться красоте. Здесь престол ее.
В других местах мелькнет одно только
воскраие ее ризы, а здесь она вся глядит

прямо в очи своими пронзительными оча­
ми» (Мочульский, стр. 46).
«В начале 1843 года в Рим приехала
А. О. Смирнова, близкий друг Гоголя.
Он водил ее по Риму и «хвастал Римом
так, как будто это его открытие» (Вос­
поминания А. О. Смирновой, стр. 60).
При этом невозможно предположить,
чтобы Гоголь не обратил особенного свое­
го внимания на многовековой культ Данта в Италии, не знал бы о существова­
нии многих сотен томов комментариев,
не видел бы фресок Джотто, Рафаэля,
иллюстрации Боттичелли, самой знамени­
той фрески Доменико ди Микелино во
Флорентийском соборе Санта Мария Но­
велла, где Дант стоит увенчанный лав­
рами, держа в руке сияющую раскрытую
книгу — свою «Комедию»... Прибавьте
сюда мавзолей в Равенне, саркофаг и
негасимые лампады при нем... Конечно
же. все это Гоголь видел, знал, и он
не мог не возмечтать о подобных по­
смертных почестях.
Во-вторых, с самых юных лет Гоголь
твердо верил в свое высокое предназна­
чение. Мочульский приводит строки из
письма его к матери, написанного еще
из Нежинского лицея:
«Испытую свои силы для поднятия
груда важного, благородного на пользу
отечества, для счастья граждан, для бла­
га жизни себе подобных, и, дотоле нере­
шительный, неуверенный в себе, я вспы­
хиваю огнем гордого самосознания...»
(стр. 15),
В-третьих, Гоголь почитал создание
«Мертвых душ» делом всей своей жиз­
ни. (Дант точно так же относился к сво­
ей «Комедии».)
«До нас дошли молитвы, которые чи­
тал Гоголь во время работы над «Мерт­
выми душами». Приведем один отрывок:
«Боже, соприсутствуй мне в труде
моем, д л я н е г о же п р и з в а л
м е н я в ми р... Верю, яко не от мое­
го произволения началось сие самое
дело, над ним же работаю во славу
Твою. Ты же заронил и первую мысль...
Ты же Один даешь силу и окончить, все
строя ко спасению моему...» (стр. 67).
В-четвертых, приводя отрывки из не­
которых писем Гоголя, Мочульский при­
ходит к тому же самому выводу, что
и я.
«О верь словам моим! В л а с т ь ю
высшей
облечено
отныне
м о е с л о в о».
« В м е с т е с п и с ь м о м м о и м не­
с е т с я к тебе б л а г о с л о в е н и е
и с ила».
«Имей в меня каплю веры, и ж и в я ­
ща я сила о т д е л и т с я в твою
д у ш у».
На языке аскетики такое состояние
называется «впадением в прелесть»
(стр. 56).
Нечто вроде сюрприза преподнесла
мне глава К. Мочульского «Выбран­
ные места из переписки с друзьями».
Здесь необходимо сделать пространную
выписку.

«Схему
гоголевского социального
строя можно представить себе в виде
иерархической лестницы, на которой
расположены должности и сословия:
стоящие на одной ступени — отцы по от­
ношению к низшей и дети по отношению
к высшей. Снизу вверх из рук в руки
передается пламя любви, достигающее,
наконец, престола. На нем сидит Монарх,
возносящий любовь детей своих к Богу.
«Как это верно, — восклицает Го­
голь,— что полная любовь не должна
принадлежать никому на земле. О на
должна
быть
передаваема
по н а ч а л ь с т в у , и всякий началь­
ник, как только заметит ее устремление
к себе, должен в ту же минуту обра­
щать ее к поставленному над ним выс­
шему начальству, чтобы таким образом
добралась она до своего законного ис­
точника, и передал бы ее торжественно
на виду всех любимый царь Самому
Богу».
< ...> Начертание этой лестницы
вполне в духе феодального строя.
< ...> Социальная пирамида острием
своим упирается в небо; Царь — посред­
ник между небом и землей. «Власть Го­
сударя,— пишет Гоголь,— явление бес­
смысленное, если он не почувствует, что
должен быть образом Божиим на земле...
Все полюбивши в своем государстве, до
единого человека всякого сословия и
звания, и обративши все, что ни есть
в нем, как бы в собственное тело свое,
возболев духом о всех, скорбя, рыдая,
молясь и день и ночь о страждующем
народе своем, государь приобретает тот
всемогущий голос любви, который один
только может быть доступен разболевше­
муся человечеству». Со всех ступеней
общественной лестницы волны любви
устремляются в одну точку — к трону;
и навстречу им стремится столь же
сильный поток монаршей любви. В этой
встрече двух любовных токов, в концен­
трации и объединении всего народа
в любви — и заключается смысл монар­
хии» (стр. 99—100).
Монархия! — ведь это название одно­
го из трактатов Данта, где он убедитель­

нейшим образом доказывает, что Импе­
рия есть государственное устройство
наилучшее и учрежденное Самим Богом.
Вот одно из наиболее, так сказать, «го­
голевских» мест трактата:
«...монарху изначально и непосред­
ственно присуща забота о всех, другим
же правителям она присуща благодаря
монарху, поскольку их забота происте­
кает из этой верховной его заботы.
< ...> Поскольку... монарх среди смерт­
ных есть универсальнейшая причина
того, что люди живут хорошо, ибо, как
уже сказано, другие правители суще­
ствуют благодаря ему, поскольку благо
людей ему особенно дорого. А в том,
что монарх в наибольшей степени спо­
собен соблюдать справедливость, кто бу­
дет сомневаться? Разве лишь тот, кто
не понимает, что у монарха не может
быть врагов. Итак, после того, как в до­
статочной мере разъяснена главная
посылка, бесспорно, становится ясным и
заключение, а именно, что для наилуч­
шего устройства мира непременно долж­
на существовать монархия».
И последнее. Если принять мою точку
зрения, если Гоголь хоть в какой-то сте­
пени несостоявшийся русский Дант, то
акт предсмертного сожжения второго
тома «Мертвых душ» выглядит вовсе
не таким, как его представляет себе хо­
дульное литературоведение. Нет, в Гого­
ле не «моралист убил художника»,
а смиренник-христианин воистину страш­
ной ценой победил гордеца-честолюбца...
Не об этом ли, в частности, свидетель­
ствуют самые последние строчки, начер­
танные почти накануне смерти слабеющей
рукою гениального писателя?..
«Аще не будете малы, яко дети,
не внидете в Царствие Небесное.
Помилуй меня грешного, прости, Гос­
поди. Свяжи вновь сатану таинственною
силою неисповедимого Креста.
Как поступать, чтобы признательно,
благодарно и вечно помнить в сердце
моем полученный урок. И страшнее
истории всех событий Евангель...»
Ф евраль 1988

ЕСЕНИНСКАЯ ЛЕГЕНДА:
АПОКРИФ И БЫЛЬ
С. А. Е с е н и н . Материалы к биографии.

Составители Н. И. Гусева, С. И. Субботин.
С. В. Шумихин. М., «Историческое наследие»,
1993.

В книге «С. А. Есенин. Материалы
к биографии» собраны те связанные
с именем поэта документы, которые ра­
нее были доступны лишь узкому кругу
специалистов. Большинство из них либо
не публиковалось вообще, либо публико­
валось с цензурными купюрами. Соста­
вители сборника проделали огромную
архивную работу; книга снабжена по­
дробнейшими комментариями и редкими
фотографиями.
Документы, вошедшие в сборник, весь­
ма разнообразны. Впервые напечатаны
целиком воспоминания Г. Бениславской,
верной спутницы поэта. Восстановлен
первоначальный текст письма В. Эрлиха
В. Вольпину о последних днях Есенина.
Статья ««Железный Миргород», посвя­
щенная пребыванию поэта в Америке,
представлена полностью по автографу.
Опубликованы даже милицейские про­
токолы уголовных дел, возбужденных
против поэта. Кроме того, в книгу вклю­
чены воспоминания известного своими
литературными мистификациями Б. Са­
довского, помещенные в разделе «Недо­
стоверное и легендарное», и многое дру­
гое.
Автор вступительной статьи к сборни­
ку С. Шумихин отмечает, что за годы,
прошедшие со смерти Есенина, сформи­
ровались как официальная, искусствен­
ная «есенинская легенда», не раз меняв­
шаяся, так и миф о поэте, существовав­
ший в сознании общества. Цель сборни­
ка — откорректировать, а в какой-то сте­
пени и разрушить эти стереотипы. Пуб­
ликуемые в книге документы касаются
в основном бытовой стороны жизни Есе­
нина: собранные вместе, они могут шо­
кировать даже искушенного читателя.
Предвидя это, составитель замечает:
«Читателю
предоставлены
факты,
а не их « о с м ы с л е н и е » , и он имеет
свободу для собственных выводов. < ...>
Возражения могла бы вызвать недобро­
совестность или некомпетентность публи­
каторов, а не характер обнародованных
документов».
Увы, не все способны внять этому
предупреждению. Так, в газете «Лите­
ратурная Россия» от 26 ноября 1993 года

была напечатана статья «Поэт или «чер­
ный человек». Ее автор, к сожалению,
не поставивший своей подписи, отмечает
высокий научный уровень «долгождан­
ной книги о Сергее Есенине» и называет
ее «событием в есениноведении». Однако
пусть читатель не обольщается столь
благостным вступлением. Отталкиваясь
от аннотации к сборнику, где сказано,
что материалы, вошедшие в него, «идут
вразрез с «есенинской легендой», < ...>
показывая Есенина многомерней, слож­
ней, интересней нашего привычного
представления о нем», автор статьи об­
виняет составителей в методологической
подмене. Напрасно они, говорит аноним,
всячески подчеркивают сходство книги
с анненковскими «Материалами для био­
графии Александра Сергеевича Пушки­
на». У Анненкова, отмечает он далее,
был «несомненный тонкий вкус и т а кт ,
но такие вещи, видно, уже надоедливый
атавизм для нашего «свободного» време­
ни. Нынешний спрос требует иного, и со­
ставители книги о Сергее Есенине, при­
крывшись Анненковым и несколькими
высокопарными фразами, вполне удов­
летворили пресловутый рынок и держа­
телей уличных лотков».
Сразу оговорюсь, что у анонимного
автора нет претензий к характеру опуб­
ликованных в книге документов, хотя,
на мой взгляд, он мог бы и воздержать­
ся, скажем, от того, чтобы называть пре­
данных поэту Г. Бениславскую и А. На­
зарову «эмансипированными дамочка­
ми», которые «лихо перекладывают его
(Есенина.— Т. Б.) из одной грязной кой­
ки в другую, более опрятную, и обрат­
но». «Нам нужно знать и такую сторону
жизни Есенина»,— пишет он. Но нельзя
печатать только подобные факты, про­
должает сотрудник «Литературной Рос­
сии». «Нужен археографический симбиоз
между драгоценным старым и вновь об­
наруженным», на что, увы, не способны
«грядущие хамы-историки», утвержда­
ет он.
Зачем так подробно разбирать этот
анонимный отклик, спросит читатель?
Ведь всякому, кто прочтет книгу о Есе­
нине, станет ясно, что автор статьи не по­
шел дальше аннотации и, видимо, даже
не удосужился ознакомиться с введе­
нием, в котором составители заранее за­
щищаются от подобных обвинений. Кро­
ме того, вряд ли любителям литератур­
ной клубнички и «держателям уличных
лотков» нужна книга, в которой четверть
объема занимает комментарий, а самые
«лакомые» с их точки зрения тексты на­
писаны трудным для восприятия языком.
Для них выпускается масса другой лите­
ратуры, в том числе и о Сергее Есенине.

Так что стоит ли вообще реагировать на
подобные статьи?
Однако все не так просто. Книга о Есе­
нине — не последнее из подобных изда­
ний. Многие недоступные широкому
кругу исследователей и читателей архив­
ные материалы ждут своего часа. И проб­
лема допустимости публикации тех или
иных «скандальных» документов встанет
еще не раз. Поэтому закономерен вопрос:
в чем же разница между биографией во­
обще и биографией литературной? В по­
исках ответа следует обратиться к со­
временникам Есенина. Так, Борис Эйхен­
баум в статье «Литература и литератур­
ный быт», опубликованной в 1927 году,
писал, что в результате изменения обще­
ственных условий в 20-е годы в отличие
от прежних времен «особую остроту и
актуальность получили вопросы именно
литературно-бытового характера, и самая
группировка писателей пошла по линии
этих признаков. < ...> Литературно-бы­
товой материал, столь ощутимый в на­
ши дни, лежит неиспользованным, хотя,
казалось бы, именно он должен был лечь
в основу современных литературно-со­
циологических работ». И Эйхенбаум, и
Тынянов постоянно говорили о том, что
перед филологией встала новая теорети­
ческая проблема — проблема литератур­
ного быта в его соотношении с историей
и эволюцией литературы. Иначе говоря,
биография писателя в новейшее время
превращается в одну из опорных точек
литературоведения. Для того чтобы вы­
работать концепцию творчества того или
иного писателя, необходимо подробное
изучение его биографии. Особенно это
важно в тех случаях, когда существует
авторская установка на создание «лите­
ратурной личности». Есенин, безусловно,
в какой-то мере сам моделировал свою
биографию, заботясь о том, чтобы и
в жизни выглядеть то «светлым ино­
ком» в клюевской скуфейке, то «похаб­
ником и скандалистом» «Москвы кабац­
кой». (См. статьи Ю. Тынянова «Лите­
ратурный факт» и «Промежуток».) «Био­
графию свою положил он в основу своей
популярности,— писал Н. Асеев в статье
«Плач по Есенину».— Она-то и подчер­
кивала и акцентировала его стихи». Ко­
нечно, речь идет не о том, что, написав
очередное «кабацкое» стихотворение,
поэт отправлялся в пивную, чтобы под­
твердить свою репутацию «хулигана»;
хотя во времена Есенина эта связь, повидимому, воспринималась именно так.
Отмечая тот факт, что читатели отожде­
ствляют поэта с героем его стихов,
Ю. Тынянов писал: «Может произойти
распад, разделение — литературная лич­
ность выпадет из стихов, будет жить по­
мимо них; а покинутые стихи окажутся
бедными» («Промежуток», 1924 г.).
Время, впрочем, все расставило по ме­
стам: то, чего опасался Тынянов, не слу­
чилось, и «скандальная» личность Есени­
на не мешает читателям понимать и
любить его стихи. Поэтому не стоит, как
это делает автор статьи в «Литературной

России», задавать вопрос, поэт или «чер­
ный человек» предстает перед нами
в книге «С. А. Есенин. Материалы к био­
графии». Смею предсказать, что этот
сборник обречен на успех в самых раз­
ных читательских кругах вовсе не из-за
шокирующей откровенности свидетельств
современников. Самые различные доку­
менты, собранные вместе, складываются
в цельную и яркую картину. Не только
специалист по творчеству Есенина най­
дет в книге немало ценного; перед лю­
бым читателем, открывшим ее, развер­
нется трагедия жизни великого поэта.
И если пожелавший остаться неизвест­
ным сотрудник «Литературной России»
разглядел в Есенине лишь «беспомощ­
ного, больного, вечно пьяного дебоши­
ра»,— что ж, это его право. Каждому
свое.
Т. БЕЛОНОВСКАЯ

ПОСЛЕДНИЙ ПАРАДОКС
Оскар У а й л ь д . Тт. 1,2. М., «Республика»,
1993.
•

Сколько интересных, не прочитанных
вовремя книг... И потому выход двухтом­
ника избранных произведений полупрочитанного некогда Оскара Уайльда мало
кого заинтересовал. Вряд ли сейчас
столь уж нужны создания английского
остроумца, до такой степени утонченного
и возвышенного, что к грешной земле
тянула его разве крупная бутоньерка,
воткнутая в петлицу изысканно сшитого
сюртука. Ныне цветок приувял, ибо оста­
вался там, как сказано в одном романе,
«чуть ли не до превращения в плод».
Странное впечатление производят эти
тщательно- подобранные, снабженные об­
ширными комментариями В. Мурат и
подробными статьями Н. Пальцева тома,
где представлены и сказки, и пьесы
(часть из них — в новых переводах), и
роман «Портрет Дориана Грея». Ни эссе,
впервые представленные на русском язы­
ке, ни стихотворения, переведенные
М. Кузминым, Н. Гумилевым и Ф. Соло­
губом, ни статьи К. Чуковского и
К. Бальмонта, старательно возвеличиваю­
щие Уайльда, не спасают дела. Даже
не верится, что слава автора, героиче­
скими трудами К. Чуковского представ­
ленного российской публике едва не бунтарем-одиночкой, низвергавшим запад­
ный мир, была велика, а скромно из­
данные книжечки делались необыкновен­
ной редкостью.
Критика давно отметила: задача
Уайльда — переиначить общеизвестное.
«Время — потеря денег», — глубоко­
мысленно изрекает автор без всякого
смущения. Между тем блестящие, но
но блистательные уайльдовские парадок­
сы утомительно механистичны, выкрое­
ны на единую мерку, так прежде тачали

солдатские сапоги, вне различия на пра­
вую либо левую ногу.
Впрочем, некоторые пассажи из эссе
и статей в нашу постмодернистскую
эпоху могут вызвать любопытство объ­
ектом размышления и постановкой во­
проса: «...Мы убедительно советуем всем
прочесть «Обеды и блюда»: книга напи­
сана кратко и выразительно, она не пре­
тендует на красноречие, и в этом ее оче­
видное преимущество. У кого хватит сил
прослушать целую ораторию даже во
славу дичи? Существует у нее и другое
достоинство — отсутствие иллюстраций.
Конечно, предмет произведения искус­
ства не имеет ничего общего с красотой
этого, произведения, но все равно есть
что-то гнетущее в цветной литографии
бараньей ноги». Теперь, когда культуро­
логи внимательно изучают соотношение
реального и изображаемого в соцреализ­
ме, а литературоведы П. Вайль и А. Генис написали обстоятельное исследова­
ние, посвященное «Книге о вкусной и
здоровой пище», мнение эстета начала
века должно быть выслушано не без
внимания.
И все же какая судьба ждет творения
эксцентричного англичанина? Сам он
разделял книги по трем категориям: те,
которые стоит прочитать, те, которые
можно перечитывать, и те, читать кото­
рые не стоит вовсе. Однако, хотя автор
и предупреждал:
«Третья
категория
несравненно важнее остальных. Совето­
вать людям, что им читать, как правило,
либо бесполезно, либо вредно; восприя­
тие литературы зависит от темперамен­
та, а не от школы... Но вот сообщить лю­
дям, чего читать не стоит,— совсем дру­
гое дело...»,— оставим его предупрежде­
ние без ответа.
Написанное Уайльдом не подходит ни
под одну из этих категорий. Сейчас нет
необходимости перечитывать его книги,
как невозможно и советовать — стоит ли
открывать их вообще. По моему мнению,
Уайльда надо усвоить и отодвинуть на
задворки памяти. Есть книги более важ­
ные.
Б. ФИЛЕВСКИЙ

О КУЛЬТУРОЛОГИИ
И НЕ ТОЛЬКО
•
МИРОВОЕ ДРЕВО. The World Тгее. Междуна­
родный журнал по теории и истории мировой
культуры. 1992, № 1. Основан в 1922 г. Из­
дается Российским государственным гума­
нитарным университетом, институтом выс­
ших гуманитарных исследований при фи­
нансовом содействии Международной Ассо­
циации театральных деятелей и театровстудий «Милосердие и сцена» (МиС). Изда­
ние первого номера осуществлено при учас­
тии ТОО «Техника — молодежи ЛТД».

Со временем предполагается выпус­
кать журнал и на английском языке,

чтобы расширить круг желающих в нем
сотрудничать и читающих его за преде­
лами России, поскольку главная задача,
которую ставит перед собой редколлегия
нового издания — способствовать реаль­
ному прогрессу научно-теоретической
мысли. Одна из специальных целей
журнала — объективный анализ идеоло­
гии, особенно в рамках современного со­
знания,—и массового, и элитарного. Это,
кроме того, единственный у нас журнал,
отдающий предпочтение изучению мифо­
логического уровня, практически присут­
ствующего во* всякой идеологии, а также
изучению всевозможных новых мифов.
(И нет в том ничего удивительного, по­
скольку главный редактор журнала —
известный российский философ, специа­
лист по теории мифа, автор энциклопе­
дической статьи по этой проблеме
Е. М. Мелетинский.) Название журна­
ла — символ вместилища жизни во всей
ее полноте и со всеми ее противоре­
чиями.
Напутствуя журнал, трое видных рос­
сийских ученых, члены Международного
совета журнала — В. С. Библер и
М. Л. Гаспаров, а также член его ред­
коллегии — А. Я. Гуревич едины в же­
лании видеть свой журнал соединившим
академизм (Библер: «Журнал должен
стать органом ф и л о с о ф с к о й мыс­
ли, средоточием философской логики
культуры») с доступностью для «образо­
ванного неспециалиста» (Гаспаров)^ На
мой взгляд, в первом номере это достиг­
нуто. Из 16 статей, составляющих этот
номер, только одна показалась мне за
пределами
возможностей «среднего >
ума. А вот точка зрения Библера, что
д у х о в н о с т ь не т о ж д е с т в е н н а
религиозности,
ибо «тождество
это, исключающее изначальное сомнение
философского Ума, не только фальшиво
по сути, но глубоко оскорбительно для
самой религиозной интуции, религиоз­
ного духовного смысла», абсолютно со­
ответствует моим собственным убежде­
ниям и потому внушает особое доверие
к журналу. Религия — еще н е духов­
ность, и если мы этого не поймем, то сто
действительно будет еще одно идеологи­
ческое заклятие на следующие 70 роко­
вых лет. И прецеденты уже есть. Иные
из новоявленных мессий спешат в шко­
лы с пропагандой Библии, с истовостью
убеждая, что из всех искусств она яв­
ляется важнейшим. Жить вспять невоз­
можно! И культура — не сумма фраг­
ментов истории, философии, религии, ли­
тературы, искусства, науки, быта, а все
это вместе. И журнал как одну из глав­
нейших своих задач определяет стремле­
ние усвоить все позитивное, что уже сде­
лано в области исследования истории и
теории культуры, отечественными иссле­
дователями в том числе. Меньше всего
журнал претендует на то, что он начи­
нает нечто небывалое (А. Я. Гуревич).
«Мировое
древо» — академический
журнал с абсолютно эпической интона­
цией и классически стройной компози­

цией. В нем даже репродукции художе­ не публиковавшееся/раньше предисловие
ственных произведений используются ученого к его «Истории этических уче­
как сугубо иллюстративный материал, ний». Оно публикуется в журнале с ком­
а отнюдь не для украшения. Так, гравю­ ментариями А. А. Тахо-Годи. Нигде
ры Дж. Б. Пиранези служат иллюстра­ в трудах Лосева, как утверждает она,
цией к статье Ю. И. Манина «Архетип нельзя найти такой блестящей самоха­
Пустого Города», а цветные репродукции рактеристики, как в этом предисловии:
с картин П. Пикассо, С. Дали, В. Кан­ это ключ к пониманию Лосева-преподадинского, М. Шагала — материал к пре­ вателя, лектора, писателя, философа.
Для тех же, кто любит, просматривая
восходной статье С. П. Батраковой «Об­
новый журнал, начинать чтение с разде­
раз мира в живописи XX века».
В журнале три основных раздела: ла «Рецензии и обзоры», предлагается
«Статьи и исследования», «Из архива», настоящее пиршество для гурманов от
«Рецензии и обзоры». В первом номере культурологии: рецензии И. И. Ковале­
трудно предпочесть какой-то из разде­ вой на «Диалектику мифа» А. Ф. Лосе­
лов. Выбирать между Клодом Леви-Стро- ва, Е. Б. Рашковского на книгу избран­
сом («В травяной лавке мифа») и Чеза- ных исторических исследований М. О.
ре Сегре («Две истории о друзьях-близ- Гершензона, большая рецензия на моно­
нецах»: к вопросу об определении моти­ графию В. С. Библера «М. М. Бахтин,
ва» в подразделе «Архетипические сю­ или Поэтика культуры» (М., 1991) и ин­
жеты»), по-моему, невозможно. И уже тереснейший обзор И. К. Стаф, посвящен­
упоминавшаяся статья Ю. И. Манина ный вышедшему в Париже сборнику ста­
«Архетип Пустого Города» об эсхатоло­ тей Р. Шартье (1987) «Типы чтения и чи­
гической философии в художественной татели во Франции в XVI—XVIII веках»,
культуре очень интересна. Так же, как и являющегося, по мнению автора обзора,
следующая за ней в подразделе «Ре­ «действенным инструментом внедрения
лигия и культура» статья Г. С. Померан­ в широкие слои общества элитарных
ца «С птичьего полета и в упор». Автор культурных норм», что должно бы при­
ее ведет речь о духовном единстве в ми­ влечь к этой книге внимание и наших
ровом развитии. Он рассуждает о неко­ культурологов, испытывающих колос­
лебимости духовного единства Востока и сальные «перегрузки» в борьбе с массЗапада несмотря на разные пути соци­ культурой, теснящей элитарную во всем
ально-экономического их развития. Труд­ мире и по всем фронтам.
...Все бы хорошо, да переплет не рас­
но отрицать притягательную силу этой
статьи в ее претензии понять мировую считан на многократное чтение: неделя
культуру как единое целое независимо работы — и журнал рассыпался. Но это,
от этнических различий как в социаль­ кажется, единственный недостаток ново­
ном, так и в мировоззренческом и духов­ го издания.
ном развитии. Померанц делает вывод
о необходимости разрушить стенки меж­
АПОКРИФ. Культурологический журнал.
ду вероисповеданиями, чтобы сохранить
и углубить единство Евразии (и всего № № 1 , 2 .
мира).
Бессмысленно выяснять, в каком го­
Благодаря статье О. В. Вайнштейн ду появились на свет эти журналы. Они
«Деррида и Платон»: деконструкция ло­ отличаются многим, два эти номера: ко­
госа» я поняла, чего не хватает нашему личеством страниц (соответственно —
законодательному
правительственному 146 и 203), тиражом (соответственно —
корпусу, для того чтобы заработали, на­ 500 и 3000); каждый номер — темати­
конец, принимаемые им законы. Декон­ ческий. У журнала есть имидж: «Общая»
структивистов не хватает в его составе! тетрадь большого формата, сшитая же­
Новая философская наука существует лезными скрепками, что придает ему вид
в. мире около двадцати лет, а у нас до рукописи, а на первой и последней
сих пор известна разве что критикам, страницах обложки — непременный фо­
использующим ее достижения в личной токоллаж, имеющий, как выясняется,
практике, чтобы свести к минимуму непосредственное отношение к содержа­
ошибки, из-за которых острословы давно нию именно этого номера. Отсутствие го­
уж именуют историю критики историей да выпуска тоже работает на «рукопис­
ошибочных интерпретаций. Здесь же — ный» имидж журнала. Похоже, издатели
интервью с Жаком Деррида.
не собираются связывать себя обязатель­
Блистательный теоретический труд ствами «периодического издания». Но
С. П. Батраковой «Образ мира в живопи­ уже в первом номере дан анонс на че­
си XX века» будет интересен и досту­ тыре выпуска вперед. «Крутые», как те­
пен самому широкому кругу читателей: перь говорят, ребята — издатели «Апо­
от художников и теоретиков изобрази­ крифа»! Что же касается остального, то
тельного искусства до филологов и фи­ все, как у любого другого издания: ред­
лософов и просто любопытствующих, коллегия из пяти человек, главный ре­
пытающихся угадать, что там в п е р е ­ дактор — А. Е. Махов, художники, фо­
ди у нашей голубой планеты. А Батра­ тохудожники,
технический редактор,
кова «читает» будущее по живописным генеральный и коммерческий директо­
пророчествам Пикассо, Дали, Кандин­ ры; издательство — «Лабиринт». Изда­
ского, Шагала.
тельство — в Москве; печатается жур­
Из архива А. Ф. Лосева извлечено нал в Обнинске.

Редколлегия с удовольствием возво­
дит в авторитеты, по ее собственному
признанию, авторов малоизвестных. А
потому эпиграф к первому номеру взят
из Роберта Фроста: «Есть что-то, что не
любит ограждений». И тогда не только
понимаешь, но и принимаешь заявление
редакторов о том, что на страницах «Апо­
крифа» в с е р а с п о л о ж и л и с ь б е з
ч и н о в и о г р а ж д е н и й . Но те, кому
покажется, что «Апокриф» — облегчен­
ная культурология, ошибутся.
«Апокриф» — это поиск. Не претен­
дуя на академизм, при всем своем андеграундно-еретическом настрое это очень
грамотный журнал и как периодическое
Издание, и как культурологическая ини­
циатива. Давно уж разойдясь со всей
большой культурой и заведомо зная, что
создают апокриф, который будет отверг­
нут каноном еще в колыбели, издатели
4провозглашают: «...зададим пиршество
вненаходимости. Пусть у нас филолог о
Пушкине пишет как астроном, как музы­
кант, как слесарь, как никто — но толь­
ко не как специалист по Пушкину...»
(№ 1, с. 33). Издатели включают в круг
своих интересов маргинальные явления,
составляющие «структуру повседневно­
сти» (Фернан Бродель): «не постесняем­
ся «интимного», не погнушаемся «гряз­
ного»... моральные
запреты... здесь
так же неуместны, как брезгливость в
медицине»,— заявляют они, надо пола­
гать, в своем манифесте, каковым яв­
ляется диалог издателей (Александра
Махова и Игоря Пешкова) в первом но­
мере журнала.
Первый номер при первом просмотре
показался мне калейдоскопом (забегая
вперед, скажу, что это ощущение оказа­
лось ошибочным), но тогда текст все
время дробился... распадался... и в тот
момент, когда, казалось, совсем распался,
вдруг складывался в завораживающий
орнамент, который хотелось рассматри­
вать и разглядывать... Оттого ли это, что
в журнале сложный набор, или оттого,
что через весь журнал идет два, три,
больше... текстов?
Воистину всякое новое — это хорошо
забытое старое. Ведь прецедент с па­
раллельным диалогом издателей уже
имел место в истории нашей периодики
в XIX веке, а в «Апокрифе» восприни­
мается как открытие. И, право же, ре­
шается проблема с малоподготовленным
читателем, который «то не читал», «это­
го не слышал», а знать-то желает!
Издатели обещали, что каждый номер
будет иметь свой культурологический
сюжет, и первый номер посвятили ЧЕ­
ЛОВЕКУ ОБЩАЮЩЕМУСЯ. Исходя из
их понимания культуры как области
взаимодействия всех смыслов, слов и
понятий, диалога всех времен, связи
всех пространств, они выстраивают этот
диалог внутри каждого номера журнала
не только благодаря диалогу издателей,
вступающему в диалог (простите неиз­
бежную тавтологию!) не только с каждой
статьей, помещенной в номере, а и од­

ного материала с другим: статьи о лите­
ратуре, музыке и прочем — все подчи­
нено сверхзадаче данного выпуска. Ведь
культурная жизнь сама по себе сюжетна.
И Пешков в заглавной статье выпу­
ска «Человек общающийся», Формули­
руя цели и задачи журнала, излагает
свою концепцию, гуманитарии как места
общения дисциплин на почве слова и
как реальной единицы самого общения.
И вот уже в статье А. Махова «Звуко­
музыкальная эротика романтиков» лите­
ратуроведение и музыка встречаются как
партнеры-исследователи. Интересно сле­
дить за мыслью В. Турбина в его иссле­
довании «16 июля 1933», посвященном
выявлению истоков и причин граждан­
ско-писательского поражения А. Плато­
нова в связи с его новеллой «Мусорный
ветер». А вот обзорная статья Р. А. Галь­
периной и И. Б. Роднянской «Summa
ideologiae («Ложное сознание» и общест­
во)» впрямую находится в диалоге с гра­
фическими метаморфозами Б. Эшера. И
именно это не дает соскучиться на, в общем-то, не слишком занимательном, но
весьма информативном материале, пред­
ставляющем собой панораму воззрений
зарубежных авторов на роль идеологии
в обществе. Наверное, именно эта изда­
тельская находка сделала современным
материал, готовившийся еще в допере­
строечное (1984 г.) время «для служеб­
ного пользования», в буквальном смысле
слова.
Выполняя свое намерение «познать
незавершенность как ценность», в первом
номере журнала издатели помещают
едва ли не самое непопулярное из произ­
ведений Т. Манна — эссе «Ирония и
радикализм» из его публицистической
книги «Размышления аполитичного»
(написана в 1915 —1917 гг., опубликова­
на в 1981 г.). Речь в нем идет о единст­
ве, нерасторжимости бытия.
Второй номер «Апокрифа» посвящен
ИГРЕ. Игра от Гераклита до Николая
Евреинова как всепроникающая и всепроникаемая сущность. Тема, скажу я
вам, не игрушечная, чтобы вникать в нее,
нужно время и печатные площади, а ни
того, ни другого (как всегда!) нет. Так
что попытаюсь ужать информацию до
критической массы в надежде, что, по
законам физики, это само по себе долж­
но вызвать интерес «читающей интел­
лигенции».
Хотя, сознаюсь, какую из публикаций
ни открой — затягивает. Вот, скажем, в
«Метафизике игры. Из книги «Салун
«Последний шанс»: диалоги и не только»
(кстати, в заглавии — опечатка: «не
только» слитно написано, а ведь в таком
журнале, как «Апокриф», это может
иметь содержательное значение) А. А.
Брудного изящно идет разговор о
труднейшей
теоретической
пробле­
ме — о смысле метафизики.
«Гуманитарный обзор» — одна из
ключевых рубрик журнала, составляю­
щая единое целое с разделом «Дайд­
жест». Только в «Дайджесте» — моно­

логи идей, а в «Гуманитарном обзоре» —
их диалоги, панорама той или иной обла­
сти культуры как «места встречи» мно­
гих концепций, мнений, точек зрения.
Обязательно обратите внимание во вто­
ром номере «Апокрифа» на статью
О. Вайнштейн «Homo deconstructivus»:
«философские игры постмодернизма» на
ее любимую тему о деконструктивизме
Жака Деррида.
Блестящий раздел во втором номере—
«Энциклопедия одной игры», представ­
ляющий игры в кости. В программе:
история, культурология, философия, сим­
волизм, основные виды игр в кости с под­
робным изложением правил и стратегии.
А остроумное и довольно ядовитое ми­
ниатюрное вступление к публикации при­
дает материалу статус культурологиче­
ского факта!
Ну, да всего не перечтешь!
Пытаюсь разглядеть создателей этого
оригинального периодического издания:
живописные и одновременно солидные

бороды, благообразные лица... Боюсь
опустить глаза, чтобы не увидеть глубо­
кие рваные галоши на босу ногу, подвя­
занные бечевкой; смотрю на свитер и гал­
стук-бабочку. Так и мерещится за спи­
нами издателей тень (Велемира Хлебни­
кова?). Издатели «Апокрифа» явно ко­
с я т с я на в е ч н о с т ь .
«Апокриф» не приспособлен для бы­
строго чтения, а тем более «запойного».
Это журнал для чтения надолго. Любой
найдет в нем материал для себя. В нем
столько аллюзий, сколько нужно, чтобы
все время дробящееся содержание сно­
ва и снова складывалось в искрящуюся
многосложную картину бытия. Не сути
бытия, а БЫТИЯ, в котором все — суть.
И даже успевший устареть к моменту
выхода в свет журнала текст об Адылове не выглядит анахронизмом, а скорер
свидетельствует, сколь долог и тернист
путь журнала к читателю.
Э. БАЗИЛЕВСКАЯ

Читайте в N e 3 Ж урнала
ром ан М и х а и л а Левитина

«БЕЗУМИЕ МОЕГО ДРУГА
КАРЛО КОЛЛОДИ,
СОЗДАВШЕГО КУКЛУ БУРАТИНО»
«Речь шла о чем-то недостойном человека или человече­
ского таланта, речь шла даже не об импульсивности, это
в творце еще можно было понять, он называл своих подопеч­
ных творцами, речь шла о каком-то гигантском плане само­
разрушения.
Но талантливый человек уже не принадлежал сам себе,
он не должен был забыться настолько, чтобы не заметить, что
на него смотрят другие. Он был примером, а становился при­
мером саморазрушения. Нельзя было допустить этот произвол,
растрачивание сил черт знает на что, это дурацкое понимание
свободы, которую консультанты насмешливо называли боге­
мной. Генерал не смеялся, он был уверен, что полезен им, всем
этим легкомысленным вундеркиндам, всем этим облезлым ге­
ниям, они нуждались в нем больше, чем кто-либо, хотя об этом
и не подозревали. Он был сигнал опасности, тормоз, это им
казалось, что летят по жизни лихо и беспрепятственно, на са­
мом деле он дублировал каждое их движение, как автоинст­
руктор на параллельном тормозе, не давал погибнуть».

Индекс 73293

360 руб.

НАРОДНЫЙ НЕЗАВИСИМЫЙ
ПЕНСИОННЫЙ ФОНД
Вы хотите иметь обеспеченную старость? У Вас появилась эта воз­
можность: вступайте в Народный независимый пенсионный фонд, создан­
ный на основании Указа Президента Российской Федерации № Ю77 от
16 сентября 1992 года. Кроме государственной пенсии, Вы сможете по­
лучать гарантированное ежемесячное пособие. Для этого нужно стать
участником Фонда.
Для наглядности приводим таблицу с расчетами, исходя из ежеме­
сячных отчислений участника Фонда в размере 1000 руб.

3 года
5 лет

Внесенная
сумма
(в рублях)

36 тыс.
60 тыс.

212 тыс.
1400 тыс.

Пож изнен­
ная ежеме­
сячная
пенсия
(в
рублях)

15,7 тыс.
103,7 тыс.

Ежемесячнаяпенсия в течение
5 лет
(в рублях)

15,8 тыс.
103,8 тыс.

Фонд заключает договоры на пенсионное обеспечение как с физи­
ческими лицами, так и с предприятиями в пользу их работников. Виды и
категории пособий самые различные: пенсия по старости, пенсия по ин­
валидности, пособие по безработице, пособие детям. Категории подобий:
единовременное, срочное, комбинированное, пожизненное, отсроченное.
На все возникающие вопросы готова ответить Вам исполнительная
дирекция Фонда.
Почтовый адрес: Российская Федерация, 123423, г. Москва, про­
спект Маршала Жукова, дом 39, корп. 1.
Телефоны: 947-85-49,
947-88-94.

ISSN 0132-0637. Октябрь. 1994. № 2. 1— 192.

Срок
участия
в Фонде

Начислен­
ная Фондом
итоговая
сумма на
именном
счете
(в
рублях)