/
Текст
уУ; “\ .#•. У/':'' - *('Ь;~ ’-, Г” ;4 • :' ill к ф®йв»Ш '"Г г' йШ»й w ^^’>',г‘ !>(',?," А-'Л :1^ й'': ’-V' 'Ч" y V’ ЖЖ®М W.:W-«'V ?й ЯЙ !ЙЖ! ЙЖ •'' “•.y; Я - М«МЙ1 ЖЖЖЖЙЙ /;!Ъ• /.-'HЛ /.' •/( ; >vи. /ift IA i \.$:У/ЛьА^ жО? Як ' :. ШвйЖВШЙй s$ я я ;SS.'. Ж;л;., Л/Л члйфй ЙкЙдо? : Z A. ''' f J х 4< ^5лг '’ л ! ( /! h'/ / z J л-J l) j Й . to s t ' j Be Ж» >-' . «!/w • <??-/A#{.WW5 hxlfc<•/>'-. <!Л n ; ’ i. *'..’v ’•*/., £< t Z* /♦!>’*'. f f -l\i Г '?E -.^ v i-t.' i if-бЬ.Л* «Л^гЛ-'г СГ/bs'AC гм/Л-У’- /’*.«<п.^/.с,г ь*кЛ"£ 111
Scan Kreyder - 29.12.2017 - STERLITAMAK
БИБЛИОТЕКА ОТЕЧЕСТВЕННОЙ КЛАССИКИ екргкй ЕСЕНИН СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ В ТРЕХ ТОМАХ Под общей редакцией Е. А. Есениной, А. А. Есениной, С. А. Васильева, С. П. Кошечкина, Ю. Л. Прокушева, В. Д. Федорова БИБЛИОТЕКА «ОГОНЕК». ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРАВДА» МОСКВА. 1970
Составление и примечания А, А. Козловского, Ю. Л. Прокушева На фронтисписе: Сергей Есенин. 1925.
rJ-
ЯР Повесть ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ГЛАВА ПЕРВАЯ По оконцам комкового болота скользили волки. Бу- рый вожак потянул носом и щелкнул зубами. Примолк- шая ватага почуяла добычу. Слабый вой и тихий панихидный переклик разбудил прикурнувшего в дупле сосны дятла. Из чапыги с фырканьем вынырнули два зайца и, взрывая снег, побежали к межам. По коленкоровой дороге скрипел обоз; под обротя- ми трепыхались вяхири, и лоша-ди, кинув жвачку, напря- нули уши. Из сетчатых кустов зловеще сверкнули огоньки и, притаившись, погасли. — Волки,— качнулась высокая тень в подлунье. — Да,— с шумом кашлянули притулившиеся голоса., В тихом шуме хвои слышался мерочный ушук ледяно- го заслона... Ваньчок на сторожке пел песни. Он сватал у Филип- па сестру Лимпиаду и, подвыпивши, бахвалился своей мошной. 5
На пиленом столе в граненом графине шипела сиву- ха. Филипп, опоражнивая стакан, прислонял к носу хлеб и, понюхав, пихал за поросшие, как мшаниной, скулы. На крыльце залаяла собака, и по скользкому катнику заскрипели полозья. — Кабы не лес крали,— ухватился за висевшее на стенке ружье Филипп и, стукнув дверью, нахлобучил ло- синую шапку. В запотевшие щеки дунуло ветром. Забрякавшая щеколда скользнула по двери и с ини- стым визгом стукнула о пробой. — Кто едет? — процедил его охрипший голос. — Овсянники,— кратко ответили за возами. — То-то! К кружевеющему крыльцу подбег бородатый старик и, замахав кнутовищем, указал на дорогу. — В чапыжнике,— глухо крякнул он, догоняя сивого мерина. Филипп вышел на дорогу и упал ухом на мятущие порошки. В ухо, как вата, втыкался пуховитый налет. — Идут,— позвенел он ружьем по выбоине и, не за- творив крыльца, вбежал в избу. Ваньчок дремал над пустым стаканом. На пол ка- пал огуречный сок и сливался с жилкой пролитого из ма- хотки молока. — Эй, Фанас,— дернул его Филипп за казинетовую поддевку.— Волки пришли на свадьбу. — Никакой свадьбы не будет,— забурукал Вань- чок.— Без приданого бери да свадьбу играй. Филипп, засмехнувши, вынул из запечья старую бер- данку и засыпал порохом. — Волки, говорю, на яру. — Ась? — заспанно заерзал Ваньчок и растянулся на лавке. Над божницей горевшая лампадка заморгала от шу- мовитого храпа. Филипп накинул кожух и, опоясав по- роховницу, заложил в карман паклю. — Чукан, Чукан,— кликнул он свернувшуюся под крыльцом собаку и вынул, громыхая бадьей, прицеплен- ный к притолке нацепник. Собака, зачуяв порох, ерзала у ног и виляла хвостом. 6
Отворил дверь и забрызгал теплыми валенками по снегу. Чукан, кусая ошейник, скулил и царапался в по- стрявшее на проходе ведро. Филипп свернул на бурелом и, минуя коряжник око- ло чапыги, притулился в яме, вывороченной корнями упавшей сосны. По лещуге, шурша, проскользнул матерый вожак. В коряжнике хряснули сучья, и в мути месяца закру- жились распыленные перья. Курок щелкнул в наскребанную селитру, и кверху с дымом взвился вожак и веснянка-волчиха. К дохнувшей хмелем крови, фыркая, подбежал огуз- лый самец. Филипп поднял было на приклад, но пожалел на- скреб. В застывшей сини клубилась снежная сыворотка. Ме- сяц в облаке качался как на подвесках. Самец потянул в себя изморозь и, поджав хвост, сплетаясь с корягами, нырнул в чащу. Вскинул берданку и поплелся домой. С помятого ко- жуха падал пристывший снег. Оследил кругом для приметы место и вывел пальцем ружье. На снегу мутнела медвежья перебежка; след вел за чапыгу. Вынул нож и с взведенным курком, скорчившись, по- полз, приклоняясь к земле. Около бурыги, посыпаясь белою пылью, валялся чер- но-рыжий пестун. По спине пробежала радостью волнующая дрожь, ко- ленки опустились и задели за валежник. Медведь, косолапо повернувшись на левую лопатку, глухо рыкнул и, взрыв копну снега, пустился бежать. «Упустил»,— мелькнуло в одурманенной голове, и, кидая бивший в щеки чапыжник, он помчал ему напере- скок. Клубоватой дерюгой на снегу застыли серые следы. Медведь, как бы догадавшись, повернул в левую сто- рону. 7
На левой стороне по еланке вспорхнули куропатки, он тряхнул головой и шарахнулся назад, но грянул вы- стрел, и Филипп, споткнувшись, упал на кочку. «Упустил-таки»,— заколола его проснувшаяся мысль. С окровавленной головой медведь упал ничком и опять быстро поднялся. Грянули один за другим еще два выстрела, и тяже- лая туша, выпятив язык, задрыгала ногами. Из кустов, в коротком шубейном пиджаке, с откину- той на затылок папахой, вынырнул высокого роста не- знакомец. Филипп поднял скопившую шапку и робко отодвинул кусты. Незнакомец удивленно окинул его глазами и застыл в ожидающем молчанье. Филипп откинул бараний ворот. — Откулева? — С Чухлинки. — Далеконько забрел. - Да. Над носом медведя сверкнул нож, и Филипп, склони- вшись на ружье, с жалостью моргал суженными глазками. — Я ведь гнал-то. — Ты? - Я... Тяжелый вздох сдул с ворота налет паутинок. Под захряслыми валенками зажевал снег. — Коли гнал, поделимся. Филипп молчал и с грустной улыбкой нахлобучивал шапку. — Скидывай кожух-то? — Я хотел тебе сказать — не замай. — А что? — Тут недалече моя сторожка. Я волков только ту- дылича бил. Незнакомец весело закачал головою. — Так ты, значит, беги за салазками. — Сейчас сбегаю. Филипп запахнул кожух и, взяв наперевес ружье, обернулся на коченелого пестуна. — А как тебя зовут-то? — Карев,— тихо ответил, запихивая за пояс нож. 8
Филипп вошел в хату, и в лицо ему пахнуло теплом. Он снял голицы и скинул ружье. Под иконами ворочался Ваньчок и, охая, опускал под стол голову. — Блюешь?.. — Брр... — задрыгал ногами Ваньчок и, приподняв- шись, выпучил посовелые глаза.— Похмели меня... — Вставай... проветришься... Приподнявшись, шаркнул ногами и упал головою в помойную лохань. Филипп, поджав живот, катался, сдавленный сме- хом, по кровати и, дергая себя за бороду, хотел оста- новиться. Ваньчок барахтался и, прислонясь к притолке, сти- рал подолом рубахи прилипшие к бороде и усам высевки. Прикусив губу, Филипп развязал кушак и, скинув кожух, напялил полушубок. — Медведя убили... — Сам дели? — Без смеха. Посовелые глаза заиграли волчьим огоньком, но при- хлынувший к голове хмель погасил их. — Ты идешь? — Иду... — Ия пойду. Подковылял к полатям и вытащил свою шубу. — Пойдем... подсобишь. Ваньчок нахлобучил шапку и подошел к окну; на ок- не, прикрытая стаканом, синела недопитая бутыль. — Там выпьем. Шаги разбудили уснувшего Чукана, и он опять за- выл, скребя в подворотню, и грыз ошейник; с губ его кружевом сучилась пена. Карев сидел на остывшей туше и, вынув кисет, свер- тывал из махорки папиросу. С коряжника дул ветер и звенел верхушками отточенных елей. С поникших берез падали, обкалываясь, сосульки и шуршали по обморози. Месяц, застыв на заходе, стирался в мутное пятно и бросал сероватые тени. 9
По снегу, крадучись на кровь, проползла росомаха, но почуяла порох, свернулась клубком и, взрывая снег, по- катилась, обеленная, в чапыгу и растаяла в мути. По катнику заскрипели полозья, и сквозь леденелые стволы осинника показались Ваньчок и Филипп. — Ух, какой! — протянул, покачиваясь, Ваньчок и, падая, старался ухватиться за куст.— Ну и лопатки! — Ты лучше встань, чем мерить лопатки-то,— заго- ворил Филипп,— да угости пришляка тепленьким. — А есть разве? — Есть. Ваньчок подполз к Кареву и вынул бутыль. — Валяй прям из горлышка. Тушу взвалили на салазки и закрепили тяжем. Ваньчок, растянувшись, спал у куста и бредил о приданом. — Волков я тоже думаю взвалить. — А где они? — Недалече. В протычинах взвенивал коловшийся под валенками лед. Филипп взял матерого вожака, а Карев закинул за спину веснянку. С лещуги с посвистом поднялись глухари и кольцом упали в осинник. — Пугаются,— крякнул Филипп и скинул ношу на салазки. Крученый тяж повернулся концом под грядку. — Эй, вставай,— крикнул он над ухом Ваньчка и по- тянул его за обвеянный холодом рукав. — Не встану,— кричал Ваньчок и, ежась, подбирал под себя опустившиеся лыками ноги. Ветер тропыхал корявый можжевельник и сыпал об- дернутой мшаниной в потянутые изморозью промоины. В небе туманно повис черемуховый цвет, и поблекший месяц нырял за косогором расколовшейся половинкой. Филипп и Карев взяли подцепки, и полозья заскри- пели по катнику. Щеки горели, за шеями таял засыпанный снег и ко- лол растянутые плечи холодом. 10
Под валенками, как ржаной помол, хрустел мягкий нанос; на салазках, верхом на медведе, укрывши голо- ву под молодую волчиху, качался уснувший Ваньчок» ГЛАВА ВТОРАЯ Анисим Карев загадал женить сына Костю на золов- ке своей племянницы. Парню щелкнул двадцать шестой год, дома не хвата- ло батрачки, да и жена Анисима жаловалась на то, что ей одной скучно и довериться некому. На Преображенье сосватали, а на Покров сыграли свадьбу. Свадьба вышла в дождливую погоду; по селу, как кулага, сопела грязь и голубели лужи. После обедни к попу подъехала запряженная в колы- магу пара сиваков. Дымовитые гривы тряхнули обвешен- ными лентами, и из головней вылез подвыпивший дружко. Он вытащил из-под сена вязку кренделей, с прижа- ренной верхушкой лушник и с четвертью вина окорок ветчины. Из сеней выбег попов работник, помог ему не- сти и ввел в сдвохлую от телячьей вони кухню. Из горницы, с завязанным на голове пучком, вышел поп, вынул берестяную табакерку и запустил щепоть в расхлябанную ноздрю. — Чи-их! — фыркнуло около печки, и с кособокой скамьи полетела куча пыли. — К твоей милости,— низко свесился дружко. — Зубок привез? — Привез. Поп глянул на сочную, только вынутую из рассола ветчину и ткнул в красниковую любовину пальцем. — Хорошая. Вошла кухарка и, схватив за горлышко четверть, по- несла к открытому подполью. — Расколешь! — заботливо поддерживая донышко, крикнул работник. — Небось,— выпятив отвислую грудь, ответила ку- харка и, подоткнув подол, с оголенными икрами полезла в подпол. 11
— Смачная!—лукаво мигнул работнику дружко и обернулся к попу:—Так ты, батюшка, не мешкай. В заслюделую дверь, спотыкаясь на пороге, ввали- лись грузной походкой дьячок и дьякон. — На колымагу! — замахал рукою дружко.— Выхо- дит сейчас. — На колымагу так на колымагу,— крякнул дьякон и, подбирая засусленный подрясник, повернул обратно. — Есть,— щелкнул дьячок под салазки. — Опосля, опосля,— зашептал дружко. — Чего опосля?.. С взбитой набок отерханной шапкой и обгрызанным по запяткам халатом, завернув в ворот редкую белую бороденку, вышел поп. — Едем. Дьякон сидел на подостланной соломе и, свесив но- ги, кшикал облепивших колымагу кур. Куры, с кудахтаньем и хлопая крыльями, падали на- земь, а сердитый огнеперый петух, нахохлившись, кри- чал на дьякона и топорщил клювом. — Ишь ты, какой сурьезный,— говорил шепелявя дьякон,— в засычку все норовишь, не хуже попа наше- го, того и гляди в космы вцепишься. Батюшка облокотился на дьячка и сел подле дья- кона. — Ты больно широко раздвинулся,— заметил он ему. Дьякон сполз совсем на грядку, прицепил за дышло ноги и мысленно ругался: «Как петух, черт сивый!» — Эй, матушка! — крикнул дружко на коренного, но колесо зацепило за вбитый кол.— Н-но, дьявол! — рва- нул он крепко вожжи, и лошади, кидая грязь, забряка- ли подковами. — А ты, пожалуй, нарочно уселся так,— обернул- ся поп опять к дьякону,— грязь-то вся мне в лицо но- ровит. — Это, батюшка, бог шельму карает,— огрызнулся дьякон, но, повернувшись на грядке, полетел кубарем в грязь. — Тпру, тпру! — кричал взбудораженный дружко и хлестанул остановившихся лошадей кнутовищем. Лошади рванули, но уже не останавливались. 12
Подъехав к крыльцу, дружко суматошно ссадил хо- хотавшего с дьячком попа и повернул за дьяконом. Дьякон, склонясь над лужей, замывал грязный под- рясник. — Не тпрукай, дурак, когда лошади стали,— искоса поглядел на растерявшегося дружка и сел на взбитую солому. Молодых вывели с иконами и рассадили по телегам. Жених поехал с попом, а невеста — с крестной матерью. Впереди, обвязанные накрест рушниками, скакали верховые, а позади с придаными сундуками гремели не- оправленные дроги. Перед церковью на дорогу выбежала толпа мужиков и, протянув на весу жердь, загородила дорогу. Сваха вынесла четверть с водкой и, наливая браж- ный стакан, приговаривала: — Пей, гусь, да пути не мочи. Выпившие мужики оттащили жердь в канаву и с кри- ком стали бросать вверх шапки. Дьячок сидел с дьяконом и косился — как сваха, не заткнув пробки, болтала пузырившееся вино. Из калитки церковной ограды вышел сторож и, ото- двигая засов, отворил ворота. Поп слез и, подведя же- ниха к невесте, сжал их правые руки. Около налоя краснел расстеленный полушалок и коп- тело пламя налепок. Не в охоту Косте было жениться, да не захотелось огорчать отца. По селу давненько шушукали, что он присватался к вдове-соседке. Слухи огорчали мать, а обозленный отец называл его ёрником. — Женится — переменится,— говорил Анисиму ува- жительный кум.— Я сам такой смолоду олахарь был. Молодайка оказалась приглядная; после загула све- кровь показала ей все свое имущество и отдала сарай- ные ключи. Костя как-то мало смотрел на жену. Он только узнал, что ходившие о невесте слухи оправдались. До замужества Анна спуталась со своим работником. Сперва в утайку заговаривали, что она ходит к нему на сеновал, а потом говор пошел чуть не открыто. 13
Костя ничего не сказал жене. Не захотелось опеча- лить мать и укорить отца, да и потом ему самое Анну сделалось жалко. Слабая такая, в одной сорочке стояла она перед ним. На длинные ресницы падали густые каш- тановые волосы, а в голубых глазах светилась затаенная боль. Вечерами Костя от скуки ходил с ребятами на улицу и играл на тальянке. Отец ворчал, а жена кротко отпи- рала ему дверь. В безмолвной кротости есть зачатки бури, которая загорается слабым пламенем и свивается в огненное по- ловодье. Анна полюбила Костю, но любовь эта скоро погасла и перешла в женскую ласку; она не упрекала его за то, что он пропадал целыми ночами, и даже иногда сама по- сылала. Там, где отперты двери и где нет засовов, воры не воруют. Но бывает так, что постучится запоздалый путник и, пригретый, забывает, что он пришел на минуту, и остает- ся навсегда. Анисим вздумал арендовать у соседнего помещика землю. Денег у него не было, но он думал сперва за- нять, а потом перевернуться на обмолоте. На Рождество пришел к нему из деревни Кудашева молодой парень, годов двадцати, и согласился на найм. Костя пропал где-то целую неделю на охоте, и от зна- комых стрелков о нем не было слуху. Анна с батраком ходила в ригу, и в два цепа моло- тили овес. Парень ударял резко, колос перебивался пополам, а зерна с визгом впивались в разбросанную солому. После хрестца он вынимал баночку и, завернув на- косо бумажку, насыпал в нее, как опилки, чистую полу- крупку. Анна любовалась на его вихрастые кудри, и она чувст- вовала, как мягко бы щекотали его пуховитые усы губы. Парень тоже засматривал ей в глаза и, улыбаясь, стряхивал пепел. — Ну, давай, Степан, еще хрестец обмолотим.— говорила она и, закинув за подмышки зарукавник, раз- вязывала снопы. 14
Незаметно они сблизились. Садились рядышком и говорили, сколько можно вымолотить из копны. Степан иногда хватал ее за груди и, щекоча, валил на солому. Она не отпихивала его. Ей было приятно, как за- грубелые и скользкие от цепа руки твердо катились по ее телу. Однажды, когда Костя вернулся и уехал на базар, он повалил ее в чан и горячими губами коснулся щеки. Она обняла его за голову, и пальцы ее утонули в мяг- ких кудрях... Вечером на масленицу Костя ушел в корогод и запе- вал с бабами песни; Анна вышла в сени, а Степан, по- чистив кирпичом уздечку, перевязал поводья и вынес в клеть. На улице громко рассыпались прибаски, и слышно, как под окнами хрустел снег. Анисим с бабкой уехал к куму в гости, а оставшийся саврасый жевал в кошелке овес. Анна, кутаясь в шаль, стояла, склонясь грудью на пе- рила крыльца. Степан повесил уздечку и вышел на крыльцо. Он не- слышно подокрался и закрыл ей ладонями глаза. Анна обернулась и отвела его руки. — Пойдем,— покраснев, как бы выплеснула она сло- во и закрылась рукавом... В избу вошел с веселой улыбкой Костя. Степан, побледнев, выбежал в сени, а Анна, рыдая, закопала судорожно вздрагивающие губы в подушку. Костя сел на лавку и закачал ногами; теперь еще яс- ней показалось ему все. Он обернулся к окну и, поманив стоявшего у ветлы Степана, вышел в сени. — Ничего, Степан, не бойся,— подошел он к нему и умильно потрепал за подбородок,— ты парень хороший... Степан недоверчиво вздрагивал. Ему казалось, что ласкающие его руки ищут место для намыленной петли. — Я ничего, Степан... стариков только опасайся... ты, может быть, думаешь — я сержусь? Нет!.. Оденься и пойдем посидим в шинке. Степан вошел в избу и, не глядя на Анну, вытащил у нее из-под головы нанковый казакин. 15
Нахлобучил стогом барашковую шапку и хлопнул дверью. Вечером за ужином Анна видела, как Костя весело перемаргивался с Степаном. На душе у нее сделалось легче, и она опять почувствовала, что любит только од- ного Костю. Заметил Анисим, что Костя что-то тоскует, и жене сказал. Мать заботливо пытала, уж не с женой ли, мол, вышел разлад, но Костя, только махнув рукой, грустно улыбался. Он как-то особенно нежен стал к жене. На прощеный день она ходила на реку за водой и, по- скользнувшись на льду, упала в конурку. Домой ее привезли на санях, сарафан был скороблен ледяным застывом. Ночью с ней сделался жар, он мочил ее красный по- лушалок и прикладывал к голове. Анна брала его руку и прижимала к губам. Ей легко было, когда он склонялся к ней и слушал, как билось ее сердце. — Ничего,— говорил он спокойно и ласково.— Зав- тра к вечеру все как рукой снимет. Анна смотрела, и из глаз ее капали слезы. На первой неделе поста Костя причастился и стал со- бираться на охоту. В кошель он воткнул кожаные сапоги, онучи, поро- ховницу и сухарей, а Анна сунула ему рушник. Достал висевший на гвоздике у бруса обмотанный паутиной картуз и завязал рушником. Опешила, но спросить не посмела. После чая он сел под иконы и позвал отца с матерью. Анна присела с краю. — Благословите меня,— сказал он, нагнувши голову, и подпер локтем бледное красивое лицо. Отец достал с божницы икону Миколы Чудотворца. Костя вылез и упал ему в ноги. В глазах его колыха- лась смутная грусть. Связав пожитки, передернул кошель за плечи и на- хлобучил шапку. 16
— К страстной вертайся,— сказал отец и, взяв клин, начал справлять топорище. Покрестился, обнял мать и вышел с Анной наружу. Дул ветер, играла поземка, и снег звенел. Костя взял Анну за руку и зашагал по кустарнико- вому подгорью. Анна шла, наклонив голову, и захлестывала от ветра каратайку. У озера, где начинался лес, остановился и встряхнул кошелем. Хвои шумели. — Ну, прощай, Анна! — проговорил тихо и крот- ко.— Не обижай стариков.— Немного задумался и гла- дил ее щеку.— Совсем я... Анна хотела крикнуть и броситься ему на шею, но, глянув сквозь брызгавшие слезы, увидела, что он был уж на другом конце оврага. — Костя! — гаркнула она.— Вернись! — Ись... — ответило в стихшем ветре эхо. ГЛАВА ТРЕТЬЯ — Очухайся! — кричал Филипп, снимая с Ваньчка шубу. Ваньчок, опустив руки, ослаб, как лыко. Гасница прыгающим отсветом выводила на белой пе- чи тень повисшего на потолке крюка. За печурками фенькал сверчок, а на полатях дремал, поджав лапы ка- лачиком, сивоухий кот. — Снегом его,— тихо сказал Карев. — И то снегом... Филипп сгорстал путровый окоренок и, помыв над рукомойником, принес снегу. Ваньчка раздели наголо, дряблое тело, пропитанное солнцем, вывело синие жилы. Карев разделся и начал на- тирать. Голова Ваньчка, шлепая губами, отвисла и ката- лась по полу. В руках снег сжимался, как вата, и выжатым творо- гом капал. От Ваньчка пошел пар, зубы его разжались, и глухо он простонал: 2. С. Есенин. Т. 3. 17
•— Пи-ить... Вода плеснула ему в глаза, и, потирая их корявыми руками, он стал подыматься. Шатаясь, сел на лавку и с дрожью начал напяливать рубаху. Филипп подсобил надеть ему порты и, расстелив шубу, уложил спать его. — С перепою,— тихо сказал он, вешая на посевку ко- рец, и стал доставать хлеб. Карев присел к столу и стал чистить водяниковую наволочку картошки. Отломив кусочек хлеба, он посолил его и зажевал. Пахло огурцами, смешанной с клюквой капустой и моченой брусникой. Филипп вынул с полки сороковку и, ударяя ладонью по донышку, выбил пробку. — Пей,— поднес он стакан Кареву.— Небось не как ведь Ваньчок. — Самовар бы поставить,— почесался Филипп и вы- шел в теплушку. — Липа? Лип?.. — загукал его сиповатый голос.— Проснися! Немного погодя в красном сборчатом сарафане вошла девушка. Косы ее были растрепаны и черными волнами обрам- ляли лицо и шею. Карев чистил ружье и, взведя курок, нацелил в нее мушку. — Убью,— усмехнулся он и спустил щелкнувший курок. — Не боюсь,— тихо ответила и зазвенела в дырявой махотке березовыми углями. Лимпиаду звали лесной русалкой; она жила с братом в сторожке, караулила чухлинский лес и собирала грибы. Она не помнила, где была ее родина, и не знала ее. Ей близок был лес, она и жила с ним. Двух лет потеряла отца, а на четвертом году ее мать, как она помнила, завернули в белую холстину, накрыли досками и унесли. 18
Память ее прояснилась, как брат привез ее на яр. Жена его Аксинья ходила за ней и учила, как нуж- но складывать пальцы, когда молишься богу. Потом, когда под окном синели лужи, Аксинья пошла к реке и не вернулась. Ей мерещились багры, которы- ми Филипп тыкал в воду, и рыбацкий невод. — Тетенька ушла,— сказал он ей, как они пришли из церкви.— Теперь мы будем жить с Чуканом. Филипп сам мыл девочку и стирал белье. Весной она бегала с Чуканом под черемуху и смотре- ла, как с черемухи падал снег. — Отчего он не тает? —спрашивала Чукана и, поло- жив на ладонь, дула своим теплом. Собака весело каталась около ее ног и лизала босые, утонувшие в мшанине скользкие ноги. Когда ей стукнуло десять годов, Филипп запряг бу- ланку и отвез ее в Чухлинку, к теще, ходить в школу. Девочка зиму училась, а летом опять уезжала к брату. На шестнадцатом году за нее приезжал свататься сын дьячка, но Филипп пожалел, да потом девка сама заартачилась. — Лучше я повешусь на ветках березы,— говорила она,— чем уйду с яра. Она знала, что к ним никто не придет и жить с ними не останется, но часто сидела на крыльце и глядела на дорогу. Когда поднималась пыль и за горой ныряла, вы- плясывая, дуга, она бежала, улыбаючись, к загородке и отворяла околицу. Нынче вечером с соседнего объезда приехал вдовый мужик Ваньчок и сватал ее без приданого. Весной она часто, бродя по лесу, натыкалась на его коров и подолгу говорила с его подпаском, мальчиком Юшкой. Юшка вил ей венки и, надевая на голову, всегда при- говаривал: — Ты ведь русалка лесная, а я тебя не боюсь. — А я возьму тебя и съем,— шутила она и, посадив его на колени, искала у него в рыжих волосах гниды. Юшка вертелся и не давался искаться. — Пусти ты,— отпихивал он ее руки. — Ложись, ложись,— тянула она его к себе.— Я рас- скажу тебе сказку. 19
— Ты знаешь про Аленушку и про братца-козле- ночка Иванушку?—пришлепывая губами, выговаривал Юшка.— Расскажи мне ее... мне ее, бывалоча, мамка рас- сказывала. Самовар метнул на загнетку искрами. — Готов,— сдунув золу, сказала Лимпиада и подо- шла к желтой полке за чашками. — Славная штука,— ухмыльнулся Филипп,— Руб- лев двести смоем... Чтой-то я тебя, братец, не знаю,— обернулся он к Кареву: — Говоришь, с Чухлинки, а тебя и не видывал. — Я пришляк, у просфирни проживаю. — Пономарь, что ль, какой? — Охотник. Лимпиада расстелила скатерть, наколола крошечны- ми кусочками сахар и поставила на стол самовар. Ободнялая снеговая сыворотка пряжей висела на ставне и шомонила в окно. — Зорит...— поднял блюдце Карев.— Вот сейчас на глухарей-то хорошо. От околицы заерзал скрип полозьев. Ваньчок, охая, повернулся на другой бок и зачесал спину. — Ишь наклюкался,— рассмеялась Лимпиада и на- крыла заголившуюся спину халатом.— Гусь жареный, тоже свататься приехал! — Ох,— застонал Ваньчок и откинул полу. — Кто там?—отворил дверь Филипп. — Свои,— забасил густой голос. Засов, дребезжа, откатился в сторону, и в хату вва- лились трое скупщиков. — Есть дичь-то? — затеребил бороду брюхатый, ни- зенького роста барышник. — Есть. — А я тут проездом был, да вижу огонь, дай, мол, заверну наудалую. — Ты, Кузьмич, отродясь такого не видывал; одно слово, пестун четвертной стоит. Карев, поворачивая тушу, улыбался, а Лимпиада све- тила гасницей. — Бейся не бейся, меньше двух с половиной не возьмем. 20
Кузьмич, поворачивая и тыча в лопатки, щупал вол- ков. — Ну, так, знычит, Филюшка, двести с четвертью да за волков четверть. — Коли не обманываешь — ладно. Влез за пазуху и вынул туго набитый бумажками кошелек. — Получай,— слюнявя пальцы, отсчитывал он. — Счастлив, брат, ты,— ткнул в бок Филипп Каре- ва,— и скупщик, как нарочито, пожаловал. Карев весело помаргивал глазами и глядел на Лим- пиаду. Она, кротко потупив голову, молчала. — Так ты помоги,— скинул тулуп Кузьмич. Карев приподнял задние ляжки и поволок тушу за дверь. — Ишь, какой здоровый! — смеялись скупщики. — Мерина своротит,— щелкнул кушаком Филипп.— Как дерболызнул ему, так ан навзничь упал. — Он убил-то? — Он... На розвальни положили пестуна и обоих волков. Филипп вынул из головней рогожу и, накрыв, затянул веревкой. — Н-но! — крикнул Кузьмич, и лошади, дернув са- ни, засемно поплелись шагом. Умытое снегом утро засмеялось окровавленным солн- цем в окно. Кузьмич шагал за возом и сопел в трубку. — Не надуешь проклятого. — Хитрой мужик,— подхватили скупщики и задер- гали башлыками. — Дели,— выбросил Филипп на стол деньги. — Сам дели. — Ну, не ломайся. Ваньчок встал, свесил разутые ноги и попросил квасу. — Кто это? — мотнул он на согнувшегося над кучей денег Карева. — Всю память заспал,— ухмыльнулся Филипп. — Нет, самдели? 21
— Забыл, каналья? — Эй, дядя,— поднялся Карев,— аль и впрямь запа- мятовал, как мы тебя верхом на медведе везли? — Смеетесь,— поднес к губам корец. — А нам и смеяться нечего, коли снегом тебя от- тирали. К столу подошла Лимпиада. Ваньчок нахлобучил одеяло и, скорчившись, ухватился за голову. — Тебе полтораста, а мне сто,— встал Карев и про- тянул руку. — Как же так? — Так... я один... А ты с сестрой, вишь. Ваньчок завистливо посмотрел на деньги. — Ай и скупщики были?., — Были. — Вон оно что... Карев схватил шапку, взмахнул ружье и вышел. — Погоди,— останавливал Филипп,— выспишься. — Нет, поторапливаться надо, В щеки брызнуло солнце и пахнуло тем весенним ветром, который высасывает сугробы. На крыльцо выбегла Лимпиада. — Заходи! — крикнула она, махая платком. — Ладно. Шел примятой стежкой и норовил напрямик. На ко- собокой сосне дятел чистил красноватое, как раненое, крыло. На засохшую ракиту вспорхнул снегирь и звонко рас- сыпался свистом. С дальних полян курилась молочная морока и, как рукав, обвивала одинокие разбросанные липы. — Садись, касатик, подвезу!—крикнула поравняв- шаяся на порожняке баба. — И то думаю. — Знамо, лучше... ишь как щеки-то разгорелись. Хлестнула кнутом, и лошадь помчала взнамет, раз- рывая накат и поморозь. — Что ж пустой-то? — Продал. — Ишь бог послал. У меня намедни сын тоже како- го ухлопал матерого, четвертную, не стуча по рукам, давали. 22
— Да, охота хорошая. За косогором показалась деревня. — Раменки! — крикнула баба и опять хлестнула тру- сившую лошадь. Около околицы валялась сдохлая кобыла, по деревне пахло блинным дымом. На повороте он увидел, как старуха, несшая вязанку дров, завязла в снег и рассыпала поленья. На плетне около крайней хаты висела телячья шкура. — Подбирай, бабушка!—крикнул весело и припал на постельник. За деревней подхватил ветер и забили крапины за- стывающего в бисер дождя. Баба накинула войлоковую шаль и поджала накры- тые соломой ноги под поддевку, ветер дул ей в лицо. Карев, свернувшись за ее спиною, свертывал папиро- су, но табак от тряски и ветра рассыпался. Ствол гудел, и казалось, где-то далеко-далеко кого- то провожали на погост. — Остановись, тетенька, закурю. Лошадь почувствовала, как над взнузданными губа- ми натянулись вожжи, и, фыркнув, остановилась. Свернув папиросу, он чиркал, закрывая ладонями, спичку, но она тут же, не опепеля стружку, гасла. — Экай ты какой!—крикнула укоризненно баба.— Погоди уж. Стряхнув солому, она обернулась к нему лицом и расстегнула петли. — Закуривай,— оттопырила на красной подкладке полы и громко засмеялась. Спичка чиркнула, и в лицо ударил смешанный с мя- той запах махорки. Баба застегнулась и поправила размотавшуюся по мохрастым концам шаль. Туман припадал к земле и зарывался в голубеющий по лощинам снег. Откуда-то с ветром долетел благовест и уныло рас- таял в шуме хвой. За санями кружилась, как липовый цвет, снежная пыль, а на высокую гору, погромыхивая тесом, караб- кался застрявший обоз. 23
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Старый мельник Афонюшка жил одиноко в покосив- шейся мельнице, в яровой долине. В заштопанной мешками поддевке его были зашиты истертые денежные бумажки и медные кресты. Когда-то он пришел сюда батраком, но через год хозяин его, пьянчужка, скопырнулся как-то в плотину и утоп. Жена его Фетинья не могла заплатить ему зажитое и приписала мельницу. С тех пор мельница получила про- звище «Афонин перекресток». Афонюшка, девятнадцатигодовалый парень, сделал- ся мельником и скоро прослыл по округе как честный по- молотчик. Из веселого и беспечного он обернулся в задумчиво- го монаха. Первые умолотные деньги положил на божницу за Егория и прикрыл тряпочкой. В сумерки, когда нечего было делать, сидел часто на крылечке и смотрел, как невидимая рука зажигала звезды. Бор шумел хвойными макушками и с шелестом на по- росшие стежки осыпал иглы и шишки. — Фюи, фюи,— шныряла, шаря по сочной коре, желтохвостая иволга. — Ух, ух,— лазушно хлопал крыльями сыч. Нравилось Афоньке сидеть так. Он все ждал кого-то неизвестного. Но к нему не шли. — Придут,— говорил он, гладя мухортую собаку.— Где-нибудь и нас так поджидают. Так прожил он десять лет, но тут с ним случилось то, что заставило его призадуматься. На пятом году хозяйничанья Афонька поехал к се- стре взять к себе на прокорм шалыгана Кузьку. Мать Кузькина с радостью отдала его брату: на ней еще была обуза — шесть человек. Она оторвала от кудели ссученную нитку, сделала гайтан, надела крест и повесила Кузьке на шею. — Мотри, богу молись,— наказывала ему. 24
Кузька, попрощавшись с сестренками, щипнул ма- ленького братишку и весело вскочил на телегу. — А далеко будем ехать-то?—спросил Афоньку и, лукаво щуря глазенки, забрыкал по соломе. — Две ночи спать будешь,— ухмыльнулся он,— на половину третьей приедем... Первое время Кузька боялся бора. Ему казалось, что за каждым кустом лежит медведь и под каждой кочкой черным кольцом свернулась змея. Потихонечку он стал привыкать и ходил искать на еланках пьянику. — Заблудишь,— ворчал Афонька,— не броди да- леко. — Я, дяденька, не боюсь теперь,— смышлено качал желтой курчавой головой Кузька.— Ты разя не знаешь сказку про мальчика с пальчик? Когда его отвели в лес, он бросал белые камешки, а я бросаю калину, она крас- ная, кислая, и птица ее не склюет. — Ишь какой догадливый,— смеялся Афонька и гладил его по загорелой щеке. По праздникам они ходили на охоту. Афонька при- падал к земле и заставлял Кузьку лечь... Утро щебетало в лесу птичий молебен и умывало зе- леный шелк росою. Кузька ложился в траву и смотрел в небо. Синь, как вода, застыла в воздухе; алели паутинки, и висли распластанные коршуны. Над сосной шумно повис взъерошенный косач: Афонька спустил курок... Облаком заклубился дым. — Где он, где он?—крикнул, вскакивая, Кузька и побежал к кустам. За кустами, под спуском, голубело озеро; по озеру катились круги... — Вот он, вот он! — кричал Кузька и, скинув порт- чонки, суматошно вытащил из узкой кумачной рубахи голову и прыгнул в воду. Вода брызнула разбитым стеклом, и лилии, покачи- ваясь, зачерпывали головками струйки. Косач был подстрелен в оба крыла, но левое крыло, может быть, было обрызгано кровью или только задето. 25
Когда Кузька подплыл к нему, он замахал крылом и затрепыхал по воде на другой конец. — Лови, лови! — кричал Афонька.— Эх ты, соп- ляк,— протянул он и, сняв картуз, полез в озеро сам.— Гони в кусты!—кричал он, плеская брызгами. Косач кидался в обратную сторону и ловко про- скальзывал за Кузькиной спиною. — Погоди,— сказал Афонька,— я нырну, а ты гони на кусты, а то опять улизнет. Потянул губами воздух, и вихрастая голова скрылась под водою. «Буль, буль!» — забулькало над головами лилий. — Кши, дьявол! — гонялся Кузька и подымал, шле- пая ладонью, брызги к небу. Косач замахал к кустам и, озираясь, глядел на про- тивоположную сторону. Запыхавшись, он залез на высунувшуюся корягу и глядел на Кузьку. У кустов показалась вихрастая голова Афоньки, он осторожно высунул руку и схватил косача за хвост. Косач забился, и с водяными кругами завертелись черные перья. Один раз вечером Кузька взял ружье и пошел по тетеревам. — Не нарвись!—крикнул ему Афонька и поплелся с кузовком за брусникой. Кузька вошел в калиновый кустарник и сел, схо- дясь, в листовую опаду. Как застывшая кровь висели гроздья ягод; чилика- ли стрекозы, и удушливо дергал дергач. Кузька ждал и, затаенно выпятив глаза, глядел, от- топыривая зенки, в частый ельник. — Тех, тех, тех,— щелкал в березняке соловей. — Тинь, тинь, тинь,— откликались ему желтоперые синицы. В густом березняке вдруг что-то тяжело заухало и раздался хряст сучьев. На окропленную кровяной брусникой мшанину выбе- жал лось, и ветвистые рога затрепали где-то подхва- ченным поветелем. 26
Кузька спокойно, как стрелок, высунул за ветку ствол и нацелил в лоб. Ружье трахнуло, и лось как подкошенный упал на мшанину. Красные капельки по черным губам застыли в ро- зоватую ленту. «Убил!» — мелькнуло в его голове, и, дрожа радост- ным страхом, он склонился обрезать для спуска задние колешки. Но случилось то, чего испугалась даже повисшая на осине змея и, стукнувшись о землю, прыснула кольцом за кочковатую выбень. Лось вдруг наотмашь поднял судорожно вздрагиваю- щие ноги и с силой размахнул назад. Кузька не успел повернуться, как костяные копыта ударили ему в череп и застыли. Пахло паленым порохом; на синих рогах случайно по- висшая фуражка трепыхалась от легкого, вздыхающего ветра. Долго Афонька не показывался на мельницу. Сельчане, приезжавшие с помолом, думали — он к сестре уехал. Он глубоко забрался в глушь, свил, как барсук, себе логово и полночью ходил туда, где лежали два смердя- щие трупа. Потом он очнулся. «Господи, не помешался ли я?» Перекрестился и выполз наружу. В голове его мелькали, как болотные огоньки, мысли; он хватался то за одну, то за другую, то связывал их вместе и, натянув казакин, побежал в Чухлинку за попом. Осунулся Афонька и лосиные рога прибил, вместе с висевшей на них фуражкою, около жернова. Крепко задумался он — не покинуть ли ему яр, но в крови его светилась с зеленоватым блеском, через черные, как омут, глаза, лесная глушь и дремь. Он еще крепче связался Кузькиной смертью с лесом и боялся, что лес изменит ему, прогонит его. В нем, ласковая до боли, проснулась любовь к лю- дям, он уж не ждал, а тосковал по ком-то и часто, за- 27
слоняя от света глаза, выбегал на дорогу, падал наземь, припадал ухом, но слышал только, как вздрагивала на вздыхающем болоте чапыга. Как-то в бессонную ночь к нему пришла дума по- строить здесь, в яровой лощине, церковь. Он обвязался, как путом, круг этой мысли и стал ко- пить деньги. Каждую тысячу он зашивал с крестом Ивана Бого- слова в поддевку и спал в ней, почти не раздеваясь. Деньги с умолота он совсем отказался тянуть на про- житье. Колол дрова, пилил тес и отдавал скупщикам. Зимой частенько, когда все выходило до последней картошки, он убегал на болото, рыл рыхлый снег, раз- гребал скорченными пальцами и жевал мерзлый, спутан- ный с клюквой мох. В один из мрачных его дней к нему, обвешанный ку- ропатками, пришел Карев. С крыши звенели капли, около ставен, шмыгая по карнизу, ворковали голуби и чирикали воробьи. — Здорово, дедунь! — крикнул он, входя за порог и крестясь на иконы. Афонюшка слез с печи. Лицо его было сведено мор- щинами, как будто кто затянул на нем швы. Белая луне- вая бородка клином лезла за пазуху, а через расстегну- тый ворот на обсеянном гнидами гайтане болтался крест. — Здорово,— кашлянул он, заслоняясь рукой, и скинул шубу,— нет ли, родненький, сухарика? Второй день ничего не жевал. Карев ласково обвел его взглядом и снял шапку. — Мы с тобой, дедушка, куропатку зажарим... Ощипал, выпотрошил и принес беремя дров. Печка-согревушка засопела березняком, и огоньки за- прыгали, свивая бересту в свиной высушенный пузырь. Когда Карев собрался уходить, Афонюшка почуял, так почуял, как он ждал кого-то, что этот человек к нему не вернется. — Останься,— грустно поникнул он головою.—‘ Один я... 28
Карев удивленно поднял завитые на кончиках веки и остановился. На Фоминой неделе Афонюшка позвал Карева на до- лину и показал место, где задумал строить церковь. Поддевка его дотрепалась, он высыпал все скопленные деньги на стол и, отсчитав маленькую кучку, остальное зарыл на еланке под старый вяз. — Глух наш яр-то, жисть надо поджечь в нем,— тол- ковал он с Каревым.— Всю молодость свою думал поста- вить церковь. Трать,— вынул он пачку бумаг,— ты как Кузька стал мне... словно век я тебя ждал. Лес закурчавился. В синеве повис весенний звон. Оба сидели на завалинке; Афонюшка, захлебываясь, рассказывал лесные сказки. — Не гляди, что мы ковылем пахнем,— грустно ус- мехнулся он,— мы всю жисть, как вино, тянули... — Что ж, захмелел?.. — Нема, только икота горло мышью выскребла. К двору, медленно громыхая колесами, подполз скри- пящий обоз. Пахло овсом и рожью... лошадиным потом. С телеги вскочил, махая голицами, мужик и, сняв с колечка дуги повод, привязал лошадь у стойла. Баба задзенькала ведром и, разгребая в плотине горстью воду, зачерпнула, едва закрыв пахнувшее замаз- кой дно. Опрокинула ведро набок и заглотала. Большой кадык прыгал то в пазуху, то за подборо- док. Афонюшка подбежал к столбам и, падая бессильной грудью на рычаг, подымал обитый жестью спущенный заслон. Рыжебородый сотский, сдвинув на грядки мешок и подымая за голову руку, кряхтя, потащил на крутую лестницу. Жернов вертелся и свистел. За стеной с дробным звоном слышался рев воды. Карев смотрел, как на притолке около жернова на ло- синых рогах моталась желтая фуражка. В сердце светилась тихая, умиленная грусть. В его глазах стоял с трясущейся бородкой и дремны- ми глазками Афонюшка. 29
— Чтоб те пусто взяло! — выругался сотский, спус- кая осторожно мешок.— Не мудрено и брыкнуться... — Крута лестница-то, крута...— зашамкал, упыхав- шись, Афонюшка.— Обвалилась намедни плоская-то, но- вую заказал. Карев дернул рычаг, и жернов, хрустя о камень, брызнул потоками искр. — Сыпь! — крикнул он сотскому и открыл замучне- лые совки. Рожь захрустела, запылилась, и из совков посыпа- лась мука. Афонюшка зацепил горсть, высыпал на ладонь и слизнул языком. — Хруп,— обратился он к Кареву,— спусти еще. На лестнице показалась баба; лицо ее было красно, спина согнута, а за плечами дыхал травяной мешок. Карев смотрел, как Афонюшка суетливо бегал из сторо- ны в сторону и хватал то совок, то соломенную ко- шелку. «Людям обрадовался»,— подумал он с нежной ра- достью и подпустил помолу. Баба терлась около завьялого в муке и обвязанного паутинником окошка. — Что такую рваную повесили! — крикнула она со смехом, кидая под жернов фуражку, и задрожала... — Фуражка, фуражка! — застонал Афонюшка и су- нулся под жернов. Громыхающий поворот приподнял обмучнелый комок и отбросил на ларь. На полу рассыпались красные ягоды. Думы смялись... Это, может быть, рухнула старая церковь. Аллилуйя, аллилуйя... ГЛАВА ПЯТАЯ Карев застыл от той боли, которую некому сказать и незачем. Его сожгла дума о постройке церкви, но денег, ко- торые дал ему Афонюшка, хватило бы только навести фундамент. Он лежал на траве и кусал красную головку колюче- го татарника. 30
Рядом валялось ружье и с чесаной паклей кожаная пороховница. Тихо качались кусты, по хвоям щелкали расперив- шиеся шишки и шомонила вода. Быстро поднялся, вскинул ружье и пошагал к дому. За спиной болтался брусниковый кузов. Сунулся за божницу, вынул деньги и, лихорадочно пересчитав, кинулся обратывать лошадь. Пегасый жеребец откидывал раскованные ноги, още- ривал зубы и прядал ушами. Скакал прямой поляной к сторожке Филиппа. По- водья звякали удилами, а бляхи бросали огонь. С крутояра увидел, как Лимпиада отворяла околицу. Она издалека узнала его и махала зарукавником. Лошадь, тупо ударив копытами, остановилась; спрыг- нул и поздоровался. — Дома? — Тут. Отворил окно и задымил свернутой папиросой. Фи- липп чинил прорватое веретье, он воткнул шило в стен- ку и подбежал к окну. — Ставь!—крикнул Лимпиаде, указывая на при- слоненный к окну желтый самовар. Лимпиада схватила коромысло и, ловко размахнув- шись, ударила по свесившейся сосне. С курчавых веток, как стая воробьев, в траву посы- пались шишки. — Хватит!—крикнул, улыбаясь, Карев и пошел к крыльцу. — Вот что, Филюшка,— сказал он, расстегивая пид- жак,— Афоня до смерти церковь хотел строить. Денег у него было много, но они где-то зарыты. Дал он мне три тысячи. А ведь с ними каши не сваришь. Филипп задумался. Волосатая рука забарабанила по голубому стеклу пальцами. — Что ж надумал?—обернулся он, стряхивая по- висшие на глаза смоляные волосы. — Школу на Раменках выстроить... — Что ж, это разумно... А то тут у нас каждый год помирают мальцы... Шагай до Чухлинки по открытому полю версты четыре... Одежонка худая, сапожки снег 31
жуют, знамо дело, поневоле схватишь скарлатину или еще что... — Так и я думаю... сказать обществу, чтобы выгоняло подводы, а за рубку и извоз заплатить мужикам вперед. От самовара повеяло смольными шишками, приятный запах расплылся, как ладан, и казалось, в избе только что отошла вечерня. Карев глядел молча на Лимпиаду, она желтым поло- тенцем вытирала глиняные чашки. Закрасневшись, она робко вскидывала свои крыльями разведенные брови, и в глазах ее словно голуби про- летали. Она сама не знала, почему не могла смотреть на пришляка. Когда он появлялся, сердце ее замирало, а го- рячая кровь пенилась. Но бывало, он пропадал и не являлся к ним по неде- лям. Тогда она запрягала лошадь в таратайку и посылала Филиппа спроведать его. Филипп чуял, что с сестрой что-то стало неладное, и заботливо исполнял ее приказанья. Он пришел в лунную майскую ночь. Шмыгнул, как тень, за сосну и притаился. Карев сидел на крыльце и, слушая соловьев, совал в лыки горбатый кочатыг. Он плел кошель и тоненько за- вастривал тычинки. В кустах завозилось, он поднял голову и стал вслу- шиваться. В прозрачной тишине ему ясно послышались кра- дущиеся шаги и сдавленное дыханье. — Кто там? — крикнул он, откидывая кошель. — Я...— тихо и кратко было ответом. — Кто ты? — Я... — Я не знаю, кто ты,— смеясь, зашевелил он кудря- вые волосы.— А если пришел зачем, так подходи ближе. Кусты зашумели, и тень прыгнула прямо на освещен- ное луною крыльцо. — Чего ж ты таишься? 32
К крыльцу, ссутулясь, подошел приземистый парень. Лицо его было покрыто веснушками, рыжие волосы кло- ками висели из-под картуза за уши и над глазами. — Так,— брызнул он сквозь зубы слюну. Карев глухо и протяжно рассмеялся. Глаза его горе- ли лунным блеском, а под бородой и усами, как приколо- тый мак, алели губы. — Ты бел, как мельник,— сказал отрывисто па- рень.— Я думал, ты ранен и с губ твоих течет кровь... Ты сегодня не ел калину? Карев качнул головою. — Я не сбирал ее прошлый год, а сегодня она толь- ко зацветает. — Что ж ты здесь делаешь? — обернулся он, до- ставая кочатыг и опять протыкая в петлю лыко. — Дорогу караулю... Карев грустно посмотрел на его бегающие глазки и покачал головою. — Зря все это... Парень лукаво ухмыльнулся и, раскачиваясь, сел на обмазанную лунью ступеньку. — Как тебя величают-то?.. — Аксютка. Улыбнулся и почему-то стал вглядываться в его лицо. — Правда, Аксютка... Когда крестили, назвали Аксеном, а потом почему-то по-бабьему прозвище дали. — Чай хочешь пить? — поднялся Карев. — Не отказываюсь... Я так и норовил к тебе ноче- вать. — Что ж, у меня места хватит... Уснем на сеновале, так завтра тебя до вечера не разбудишь. Сено-то свежее, вчера самый зеленый побег скосил... она, вешняя отава- то, мягче будет и съедобней... Расставь-ка таганы,— ука- зал он на связанные по верхушке три кола. Аксютка разложил на кулижке плахи, собрал в кучу щепу и чиркнул спичку. Дым потянулся кверху и изда- ли походил на махающий полотенец. Карев повесил на выструганный крюк чайник и лег. — Не воруй, Аксютка,— сказал, загораживаясь ла- донью от едкого дыма?—Жисть хорошая штука, я тебе не почему-нибудь говорю, а жалеючи... поймают тебя, 3 С. Есенин. Т. 3. 33
изобьют... зачахнешь, опаршивеет все, а не то и совсем укокошат. Аксютка, облокотись, тянул из глиняной трубки си- зый дым и, отплевываясь, улыбался. — Ладно тебе жалеть-то,— махнул он рукой.— Либо пан, либо пропал! Чайник свистел и белой накипью брызгал на угли. — Ох,— повернулся Аксютка,— хочешь, я расскажу тебе страшный случай со мною. — Ну-ка... Он повернулся, всматриваясь в полыхающий костер, и откинул трубку. — Пошел я по весне с богомолками в лавру Печер- скую. Накинул за плечи чоботы с узлом на палочке, по- молился на свою церковь и поплелся. С богомольцами, думаю, лучше промышлять. Где уснет, можно обшарить, а то и отдыхать сядешь, не дрем и. В корогоде с нами старушка шла. Двохлая такая ста- рушонка, всю дорогу перхала. Прослыхал я, что она деньжонки с собой несет, ну и стал присватываться к ней. С ней шла годов восемнадцати али меньше того внучка. Я и так к девке, и этак,— отвиливает, чертовка. Дол- го бился, половину дороги почти, и все зря. Потихонечку стала она отставать от бабки, стал я ей речи скоромные сыпать, а она все бурдовым платком за- крывалась. Разомлела моя краля. Подставила мне свои сахарные губы, обвила меня косником каштановым, гак и прилипла на шею. Ну, думаю, теперь с бабкой надо проехать похитрей; да чтоб того... незаметно было. Идем мы, костылями звеним, воркуем, как голубь с голубкой. А все ж я вперед бабки норовлю. Смотри, мол, карга, какой я путевый; внука-то твоя как исповедуется со мной. Стала и бабка со мной про божеское затевать, а я на- чал ей житие преподобных рассказывать. Помню, как рас- сказал про Алексея божьего человека, инда захныкала. 34
Покоробило исперва меня, да выпил дорогой косу- шечку, все как рукой сняло. Пришли все гуртом на постоялый двор, я и говорю бабке... что, мол, бабушка, вшей-то набирать в людской, давай снимем каморочку; я заплачу... Двохлая такая бы- ла старушонка, все время перхала. Полеглись мы кой-как на полу; я в углу, а они посе- редке. Ночью шарю я бабкины ноги, помню, что были в лаптях. Ощупал и тихонечко к изголовью подполз. Шушпан ее как-то выбился, сунулся я в карман и вытащил ее деньги-то... А она, старая, хотела повернуться, да почуяла мою руку и крикнула. Спугался я, в горле словно жженый березовый сок прокатился. Ну, думаю, услышит девка, каюк будет мне. Хвать старуху за горло и туловищем налег... Под пальцами словно морковь переломилась. Сгреб я свой узелок, да и вышел тихонечко. Вышел я в поле, только ветер шумит... Куда, думаю, бежать... Вперед пойду — по спросу урядники догадаются; на- зад — люди заметят... Повернул я налево и набрел через два дня на село. Шел лесом, с дороги сбился, падал на мох, рвался о пеньки и царапался о щипульник; ночью все ста- руха бластилась и слышалось, как это морковь перело- милась... Приковылял я за околицу, гляжу, как на выкате трак- тирная вывеска размалевана... Вошел, снял картуз и уселся за столик. Напротив сидел какой-то хлюст и булькал в горлыш- ко «жулика». «Из своих»,— подумал я и лукаво под- мигнул. — А, Иван Яклич! — поднялся он.— Какими судь- бами?.. — Такими судьбами,— говорю.— Иду богу молиться. Сели мы с ним, зашушукались. — Дельце,— говорит,— у меня тут есть. Вдвоем, как пить дадим, обработаем. «Была бы только ноченька се- годня потемней». 35
Ехидно засмеялся, ощурив гнилые, как суровикой об- мазанные зубы. Сидим, пьем чай, глядим — колымага подъехала, из колымаги вылез в синей рубахе мужик и, привязав ло- шадь, поздоровался с хозяйкой. Долго сидели мы, потом мой хлюст моргнул мне, и мы, расплатившись, вышли. — К яру пойдем,— говорил он мне.— Слышал я — ночевать у стогов будет. Осторожно мы добрались до стогов и укутались в промежках... Слышим — колеса застучали, зашлепали копыта, и мужик, тпрукая, стал распрягать. Хомут ерзал, и слышно было, как скрипели гужи. Ночь и впрямь, как в песне, вышла темная-претемная. Сидим, ждем, меня нетерпенье жжет. «Не спит все»,— думаю. Тут я почуял, как по щеке моей проползла рука и, ущипнув, потянула за собой. Подползли к оглоблям; он спал за задком на веретье. Я видел, как хлюст вынул из кармана чекмень и раз- махнулся... Но тут я увидел... я почувствовал, как шею мою сда- вил аркан. Мужик встал, обежал нас кругом и затянул еще крепче. — Да,— протянул Аксютка,— как вспомнишь, кровь приливает к жилам. Карев подкладывал уже под скипевший чайник по- леньев и, вынув кисет, взял Аксюткину трубку. — Что же дальше-то было? Аксютка вынул платок и отмахнул пискливого ко- мара. — Ну и дока! —прошептал хлюст, когда тот ушел в кустарник, и стал грызть на моих руках веревку. Вытащил я левую руку, а правую-то никак не могу отвязать от ног. Принес он крючковатых тычинок, повернул хлюста спиною и начал, подвострив концы, в тело ему пихать... Заорал хлюст, а у меня, не знаю откуда, сила взя- лась. Выдернул я руку, аж вся шкура на веревке оста- лась, и, откатившись, стал развязывать ноги. 36
Покуль я развязывал, он ему штук пять вогнал. Нащупал я нож в кармане, вытащил его и покатился, как будто связанный... к нему... Только он хотел вон- зить тычинку,— я размахнулся и через спину угодил, видно, в самое его сердечушко... Обрезал я на хлюсту веревки, качнул его голову, а он, бедняга, впился зубами в землю да так... и богу душу отдал. Аксютка замолчал. Глаза его как бы заволоклись ды- мом, а под рубахой, как голубь, клевало грудь сердце. Лунь лизала траву, дробно щелкали соловьи, и ухал филин. ГЛАВА ШЕСТАЯ На Миколин день Карев с Аксюткой ловил в озере красноперых карасей. Сняли портки и, свернув их комом, бросили в щи- пульник. На плече Карева висел длинный мешок. Вьюр- кие щуки, ударяя в стенки мешка, щекотали ему колени. — Кто-то идет,— оглянулся Аксютка,— кажись, ба- ба,— и, бросив ручку бредня к берегу, побег за порт- ками. Карев увидел, как по черной балке дороги с осыпаю- щимися пестиками черемухи шла Лимпиада. Он быстро намахнул халат и побежал ей навстречу. — Какая ты сегодня нарядная... — А ты какой ненарядный,— рассмеялась она и брызнула снегом черемухи в его всклокоченные волосы. Улыбнулся своей немного грустной улыбкой и почу- ял, как радостно защемило сердце. Взял нежно за руку и повел показывать рыбу. — Вот и к разу попала. Растагарю костер и ухи на- варю... — Во-во! — замахал весело ведром Карев и, скаты- вая бредень, положил конец на плечо, а другой подхва- тил Аксютка. — Ведь он ворища,— указала пальцем на него.— Ты небось думаешь, какой прохожий?.. — Нет,— улыбнулся Карев,—я знаю. Аксютка вертел от смеха головою и рассучивал рукав. 37
— Я пришла за тобой к празднику. Ты разве не зна- ешь, что сегодня в Раменках престол? — К кому ж мы пойдем? — Как к кому?.. Там у меня тетка... — Хорошо,— согласился он,— только вперед Ак- сютку накормить надо. Он сегодня ко мне на заре вер- нулся. Лимпиада развела костер и, засучив рукава, стала чистить рыбу. С губастых лещей, как гривенники, сыпалась чешуя и липла на лицо и на волосы. Соль, как песок, обкаты- вала жирные спины и щипала заусенцы. — Ну, теперь садись с нами к костру,— шумнул Ка- рев.— Да выбирай зараня большую ложку. Лимпиада весело хохотала и указывала на Аксютку. Он, то приседая, то вытягиваясь, ловил картузом бабочку^ — Аксютка,— крикнула, встряхивая раскосмачен- ную косу,— иди, поищу! Аксютка, запыхавшись, положил ей на колени голову и зажмурил глаза. Рыба кружилась в кипящем котле и мертво пучила зрачки. Солнце плескалось в синеве, как в озере, и рассы- пало огненные перья. Карев сидел в углу и смотрел, как девки, звякая бу- сами, хватались за руки и пели про царевну. В избу вкатился с расстегнутым воротом рубахи, в грязном фартуке сапожник Царек. Царька обступили корогодом и стали упрашивать, чтоб сыграл на губах плясовую. Он вынул из кармана обгрызанный кусок гребешка и, оторвав от численника бумажку, приложил к зубьям. «Подружки голубушки,— выговаривал, как камыше- вая дудка, гребешок,— ложитесь спать, а мне, молоде- шеньке, дружка поджидать». — Будя,— махнула старуха,— слезу точишь. Царек вытер рукавом губы и засвистал плясовую. Девки с серебряным смехом расступились и пошли в пляс. 38
— В расходку! — кричал в новой рубахе Филипп. Ходи веселей, а то я пойду! Лимпиада дернула за рукав Карева и вывела пля- сать. На нем была белая рубашка, и черные плюшевые штаны широко спускались на лаковые голенища. С улыбкой щелкнул пальцами и, приседая, с дробью ударял каблуками. В избу ввалился с тальянкой Ваньчок и, покачива- ясь, кинулся в круг. — Ух, леший тебя принес! — засуетился обидчиво Филипп.— Весь пляс рассыпал. Ваньчок вытаращил покраснелые глаза и впился в Филиппа. — Ты не ругайся,— сдавил он мехи,— а то я играть не буду. — Ты чей же будешь, касатик? — подвинулась к Кареву старуха. — С мельницы,— ласково обернулся он. — Это что школу строишь?.. — Самый. — Надоумь тебя царица небесная. Какое дело-то ты делаешь... Ведь ты нас на воздуси кинаешь — звезды, как картошку, сбирать. Карев перебил и, отмахиваясь руками, стал отказы- ваться: — Я тут, как кирпич, толку... Деньги-то ведь не мои. — Зрящее, зрящее,— зашамкала прыгающим подбо- родком.— Ведь тебе оставил-то он... Лимпиада стояла и слушала. В ее глазах сверкал умильный огонек. За окном в матовом отсвете грустили вербы и цело- вали листьями голубые окна. Аксютка запер хату и пошел в Раменки. Ему хотелось напиться пьяным и побуянить. Он лю- бил, когда на него смотрели как на страшного человека. Однажды покойная Устинья везла с ярмарки спивше- гося Ваньчка и, поравнявшись с Аксюткой, схватила мужа за голову и ударила о постельник. 39
— Чтоб тебя где-нибудь уж Аксютка зарезал! — крикнула она и пнула в лицо ногой. Ребятишки, собираясь по кулижкам, часто грезили о нем; каждый думал — как вырастет, пойдет к нему в шайку. — Вот меня-то уж он наверняка возьмет в коше- вые,— говорил с белыми, как сметана, волосами Микит- ка,— потому знает, что я крепче всех люблю его. — А я кашеваром буду,— тянул однотонно Федь- ка,— Ермаком сделаюсь и Сибирь завоюю. — Сибирь,— передразнивал Микитка.— А мы, по- балуй, вперед тваво возьмем Сибирь-то, уж ты это не говори. — Ты все сычишься наперед,— обидчиво дернул гу- бами Федька.— Твоя вся родня такая... твой отец, мам- ка говорит,— только губами шлепает. А мы все время на Чухлинке лес воруем. Нам Ваньчок что хошь сделает. — Поди-ка съешь кулака,— волновался Микитка.— А откуда у нас жерди-то, чьи строги-то на телегах?.. Это вы губами-то шлепаете, мы у вас в овине всю соло- му покрали, а вы и не знаете... накось... Аксютка вошел в избу сотского и попросил бабку на- лить ему воронка. Бабка в овчинной шубенке вышла в сени и, отвернув кран, нацедила глубокий полоник. — Где ж Аким-то?—спросил, оглядывая пустую лежанку. — У свата. — Обсусоливает все,— смеясь, мотнул головой. — Что ж делать, касатик, скучно ему. Вдовец ведь... Надел фуражку и покачнулся от ударившего в голову хмеля. — Не обессудь, ягодка, дала бы тебе драчонку, да все вышли... Оладьями, хошь, угощу? Вынесла жарницу от загнетки и открыла сковороду. Аксютка выглядел, какие порумяней, и, сунув горсть в карман, выбег на улицу, У дороги толпился народ. Какой-то мужик с колом бе< гал за сотским и старался ударить ему в голову. 40
Нахлынувшие зеваки подзадаривали драку. Ухаби- стый мужик размахнулся, и переломившийся о голову сотского кол окунулся расщепленным концом в красную, как воронок, кровь. Аксютка врезался в толпу и прыгнул на мужика, уда- ряя его в висок рукояткой ножа. Народ зашумел, и все кинулись на Аксютку. — Бей живореза! — кричал мужик и, ловко подняв ногу, ударил Аксютку по пяткам. Упал и почуял, как на грудь надавились тяжелые костяные колени. Расчищая кулаками дорогу, к побоищу подбег какой- то парень и ударил лежачему обухом около шеи. Побои посыпались в лицо, и сплюснутый нос пузы- рился красно-черной пеной... — Эх, Аксютка, Аксютка,— стирал кулаком слезу старый пономарь,— подломили твою бедную головушку!.. Что ж ты стоишь, чертовка! — ругнул он глазеющую ба- бу.— Принесла бы воды-то... живой, чай, человек ва- ляется. Опять собрался народ, и отрезвевший мужик бледно тряс губами. — Подкачнуло тебя, окаянного, мою душу загубил и себя потерял до срока. — То-то не надо бы горячиться,— укорял поно- марь.— Оно, вино-то, что хошь сделает. Аксютка поднялся слабо на колени и, свесив голову, отирал слабой рукой прилипшую к щеке грязь. — На... а... мель...— дрогнул он всем телом и упал навзничь, — На мельницу, вишь, просится,— жалобно заохала бабка.— Везите его скорей. Парень, бивший топором Аксютку, болезно смотрел на его заплывшие глаза и, отвернувшись, смахнул кап- лю слезы. Мужик побежал запрягать лошадь, а он взял черпак и начал поливать голову Аксютки водой. Вода лилась с подбородка струей и, словно подож- женная, брызгала на кончике алостью... Положили бережно на сено и помчали на мельницу. Дорогой он бредил о Кареве, пел песни, ругался и сры- вал повязку. 41
Карев сидел с Лимпиадой у окна и смотрел, как ро- зовый закат поджигал черную, клубившуюся дымом тучу. По дороге вдруг громко загремели бубенцы, и к крыльцу подъехали с Аксюткой. Он почуял, как в сердце у него закололо шилом. Взял Аксютку, обнял и понес в хату. — Ложись, ложись,— шептал бледный, как снег... Лимпиада тряслась, как осина, и рыданья кропили болью скребущею тишину. Аксютка встал и провел по губам рукой... — Поди...— глухо прошептал, поманув Карева.— Хвастал я... никого не убивал,— закашлялся он.— Это я так все... выдумал... Карев прислонил к его голове мокрую тряпку. Сумерки грустно сдували последнее пламя зари, и за косогором показался, как желтая дыня, месяц. На плесе шомонили вербы, и укромно шнырял ве- терок. — Липа! — крикнул Аксютка, хватаясь за грудь.— Сложи мне руки... помирать хочу... Лимпиада, с красными глазами, подбежала к посте- ли и опустилась на колени. — Крест на меня надень,.. — опять глухо заговорил он.— В кармане... оторвался... Мать надела. Судорожно всхлипывая, сунула в карман руку и, вынув из косы алый косник, продела в ушко креста. Аксютка горько улыбнулся, вздрогнул, протягивая свесившиеся ноги, и замер. За окошком кугакались совы. ЧАСТЬ ВТОРАЯ ГЛАВА ПЕРВАЯ Покосилась изба Анисима под ветрами, погнулся и сам старый Анисим. Не вернулся Костя с охоты, а после пасхи пришло письмо от вихлюйского стрелка. Почуял старый Анисим, что неладное принесло это письмо, еще не распечатывая. 42
«Посылаю свое почтение Анисиму Панкратьеву, я знал хорошо твоего сына и спяшу с скорбью поведать, что о второй день пасхи он переправлялся через реку и попал в полынью. На льду осталась его шапка с адристом, а его, как ни тыкали баграми, не нашли». Жена Анисима слегла в постель и, прохворав полто- ры недели, совсем одряхлела. Анна с бледной покорностью думала, что Костя по- кончил с собой нарочно, но отпихивала эту думу и боя- лась ее. Степан прилип к ней, и смерть Кости его больше об- радовала, чем опечалила. Старушка мать на Миколу пошла к обедне и заказа- ла попу сорокоуст. Вечером на дом пришел дьякон и отслужил панихиду. — Мать скорбящая,— молился Анисим,— не отсту- пись от меня. В седых волосах его зеленела вбившаяся трава и пес- тиками щекотала шею. Анисим махал над шеей рукой и думал, что его куса- ет муха. — Жалко, жалко,— мотал рыжей бородой дьякон,— только женили и на, поди какой грех. — Стало быть, богу угодно так,— грустно и тихо го- ворил Анисим, с покорностью принимая свое горе.— Видно, на роду ему было написано. От судьбы, гово- рится, на коне не ускачешь. Запечалилась Наталья по сыну. Не спалось ей, не елось. — Пусти меня, Анисим,— сказала она мужу.— Нет моей мочи дома сидеть. Пойду по монастырям право- славным поминать новопреставленного Константина. Отпустил Анисим Наталью и пятерку на гайтан при- вязал. «Тоскует Наталья,— думал он,— не успокоить ей своей души. Пожалуй, помрет дома-то». Помаленьку стала собираться. Затыкала в стенку веретена свои, скомкала шерсть на кудели и привесила с донцем у бруса. Пусть, мол, как уйду, поминают. Утром, в петровское заговенье, она истопила печь, на- 43
сушила жаровню сухарей и связала их в холщовую су- мочку. Анна помогала ей и заботливо совала в узел, что мог- ло понадобиться. В обеды старуха гаркнула рубившему дрова Аниси- му, присела на лавку и со слезами упала перед иконами на колени. От печи пахло поджаренными пирогами, на загнетке котенок тихонько звенел заслоном. — Прости Христа ради,— обняла она за шею Ани- сима.— Не знаю, ворочусь ли я. Анисим, скомкав шапку, утирал заголубевшую на ще- ке слезу. — А ты все-таки того...— ласково обернулся к ней.— Помирать-то домой приходи. Наталья, крестясь, подвязала сумочку и взяла камы- шовый костыль. — Анна,— позвала она бледную сноху,— поди, я те- бя благословлю. Анна вышла и, падая в ноги, зарукавником прикры- ла опухшие глаза. — Господь тебя благословит. Пройдет сорокоуст, мо- жешь замуж итить... Живи хорошенько. Пойдем,— крик- нула она Анисиму,— за околицу проводить надо. Анна надела каратайку и тихо побрела, поддерживая ей сумку, к полю. — А ты нет-нет и вестку пришли,— тягуче шептал Анисим,— оно и нам веселей станет. А то ведь одни мы... Тихо, тихо... В смолкших травах чудилось светлое успокоение... Пошла, оборачиваясь назад, и, приостано- вившись, махала костылем, чтобы домой шли. От сердца как будто камень отвалился. С спокойной радостью взглянула в небо и, шамкая, прошептала: — Мати дево, все принимаю иа стези моей, пошли мне с благодатной верой покров твой. Анисим стоял с покрытой головой и, закрываясь от солнца, смотрел на дорогу. Наталья утонула в лоску, вышла на бугор и сплелась с космами рощи; он еще смотрел, и застывшие глаза слезились. 44
— Пойдем, папаша,— дернула его за рукав Анна.— Теперь не воротишь ведь. Шли молча, но ясно понимали, что печаль их связа- ла в один узел. — Не надо мне теперь землю,— говорил он, безна- дежно оглядывая арендованное поле.— Затянет она меня и тебя разорит. Ты молодая еще, жить придется. Без приданого-то за вдовой не погонятся, а так весь век не проживешь, выходить все равно придется. — Тебе видней,— отвечала Анна.— Знамо, теперь нам мускорно. Покорился Анисим опутавшей его участи. Ничего не спихнул со своих ссутуленных плеч. Залез только он ранее срока на печь и, свесив голо- ву, как последней тайны, ждал конца. Анна позвала Степана посмотреть выколосившуюся рожь. Степан взял назубренный серп и, заломив картуз, пошел за Анной. — Что ты думаешь делать? — спросила она его. — Не знаю,— тихо качнул головою и застегнул ослаблый ремень, — Я тоже не знаю,— сказала она и поникла головою. Вошла в межу, и босые ноги ее утонули в мягкой ре- зеде. — Хорош урожай,— сказал, срывая колос, Степан.— По соку видно, вишь, как пенится. Анна протянула руку за синим васильком и, по- скользнувшись с межи, потонула, окутанная рожью. — Ищи,— крикнула она Степану и поползла в со- седнюю долю. — Где ты? — улыбаясь, подымался Степан. — Ау,— звенел ее грудной голос. — Вот возьму и вырву твои глаза,— улыбался он, посадив ее на колени.— Вырву и к сердцу приколю. Они синей васильков у тебя. — Не мели зря,— зажимала она ему ладонью гу- бы.— Ведь я ослепну тогда. — А я тебя водить стану,— отслонял он ее руку,— сумочку надену, подожочек вытешу, поводырем пойду 45
стучать под окна: подайте, мол, Аннушке горькой, кото- рая сидела тридцать три года над мертвым возлюблен- ным и выплакала оченьки. Вечером к дому Анисима прискакал без фуражки вер- ховик и, бросив поводья без привязи, вбежал в хату. — Степан,— крикнул он с порога,— скорей, мать помирает! Степан надел картуз и выбежал в сени. — Погоди,— крикнул он,— сейчас обратаю! Лошади пылили и брызгали пенным потом. Когда они прискакали в село, то увидели, что у из- бы стояла попова таратайка. В избе пахло воском, копотливой гарью и кадиль- ным ладаном. Акулина лежала на передней лавке. Глаза ее, как вшитая в ложбинки вода, тропыхались. Степан перекрестился и подошел к матери. Родные стояли молча и плакали. — Степан,— прохрипела она,— не бросай Мишку... Желтая свечка задрожала в ее руках и упала на саван. Одна осталась Анна. Анисим слез с печи, надел ста- рую хламиду и поплелся на сход. Она оперлась на по- доконник и задумалась. Слышно, как тоненько взвенива- ла осокой река и где-то наянно бухал бучень. «Одна, совсем одна,— вихрились в голове ее думы,— свекор в могилу глядит, а у Степана своя семья, его так и тянет туда. Теперь, как померла мать, жениться будет и дома останется. Может быть, остался бы, если не Мишка... Подросток, припадочный... ему без Степана живая мо- гила. Бог с ним,— гадала она,— пускай делает как хочет». В душе ее было тихое смирение, она знала, что боль, которая бередит сердце, пройдет скоро, и все пойдет по новому руслу. К окну подошел столяр Епишка. От него пахло вод- кой и саламатой. — Ты, боярышня круглолицая, что призадумалась у окна? 46
— Так, Епишка,— грустно улыбнулась она.— Неве- село мне. — Али Иван-царевич покинул? — Все меня бросили... А может, и я покинула. — Не тужи, красавица! Прискачет твой суженый, недолго тебе томиться в терему затворчатом. — Жду,— тихо ответила она.— Только, видно, серые волки его разорвали. — Не то, не то, моя зоренька,— перебил Епишка,— ворон живой воды не нашел. Кис Анисим на печи, как квас старый, да взыграли дрожжи, кровь старая; подожгла она его старое тело, и не узнала Анна своего свекра. Ходил старик на богомолье к Сергию Троице, при- шел оттолева и шапки не снял. — Вот что,— сказал он Анне,— нечего мне дома де- лать. Иди замуж, а я в монахи. Не вернется наша баб- ка. Почуял я. Ушел старый Анисим, пришел в монастырь и подряс- ник надел. Возил воду, колол дрова и молился за Костю. — На старости спасаться пришел,— шамкал беззу- бый седой игумен,— путево, путево, человече... В писа- нии сказано: грядущего ко мне не изжену вон,— бог ви- дит душ у-то. У него все мысли ее записаны. Анисим откидывал колун и, снимая с кудлатой голо- вы скуфью, с благоговением чмокал жилистую руку игумена. По субботам он с богомолками отсылал Анне прос- форочку и с потом выведенную писульку. «Любая сношенька, живи хорошенько, горюй помалу и зря не крушинься. Я молюсь за тебя богу, дай тебе он, милосердный, силы и крепости. Житье мое доброе и во всем благословение божьей матери. Вчера мне приснилась Натальюшка. Она пришла ко мне в келью с закрытым лицом. Гадаю, не померла ли она... Утиральник твой получил... спасибо... Посылаю те- бе артус, девятичиновную просфору, положи их на бож- 47
ницу и пей каждое утро со святой водой, это тебе хо- рошо и от всякого недуга пользительно». Анна радостно клала письмо за пазуху и ходила пе- речитывать по базарным дням к лавочнику Левке. По селу загуторили, что она от Степки забрюхатила. ГЛАВА ВТОРАЯ Филипп запряг лошадь, перекрестил Лимпиаду и, тронув вожжи, помчал на дорогу. Он ехал в Чухлинку сказать, что приехали инжене- ры и отрезали к казенному участку, который покупал какой-то помещик, чухлинский Пасик. Пасик — еланка и орешник — место буерачное и не- приглядное. Но мужики каждой осенью дробились на выти и поч- ти по мешку на душу набирали орехов. Весной там паслись овцы, и в рытых землянках жи- ли пастухи. Филипп досадовал, что чухлинцы не могли приехать по наказу сами. Спустился в долину и увидел вбивавшего колья око- ло плотины Карева. — Далеко? — Да в Чухлинку,— сердито махнул он, заворачивая к мельнице.— Отрезали ведь,— поморщился и стер со лба остывающий пот. — Плохое дело... — Куда хуже. — Ты погоди ехать в Чухлинку,— сказал Карев.— Попьем чай, погуторим, а потом и я с тобой поеду. День был ветреный, и сивые тучи, как пакля, трепа- лись и, подхваченные ветром, таяли. Филипп отпустил повод, завязал его за оглоблю и от- вел лошадь на траву. Летняя томь кружила голову, он открыл губы и стал пить ветер. — Ох,— говорил Карев,— теперь война пойдет не на шутку. Да и нельзя никак. Им, инженерам-то, что! Под- купил их помещик, отмерили ему этой астролябией без лощин, значит, и режь. Ведь они хитрые бестии. Дума- ют: не смекнут мужики. 48
— Где смекнуть второпях-то,— забуробил Филипп,— тут все портки растеряешь. — Я думаю нанять теперь своих инженеров и пере- мерить участки... Нужно вот только посмотреть бума- ги — как там сказано, с лощинами или без лощин, Если не указано — плевое дело. У нас на яру ведь нет впа- дин и буераков, кроме этой долины, а в старину земли делили не как сейчас делят. — Говоришь — война будет, значит, не миновать... Кто их знает: целы ли бумаги. Тучи клубились шерстью и нитками сучили дождь Карев надел кожан, дал Филиппу накрыться вере- тье, и поехали на Чухлинку. Дорога кисла киселем, и грязь обдавала седоков в спины и в лицо. Лес дымил как задавленным пожаром; в щеки сыпал молодятник мох, и веяло пролетней вялостью. Переехали высохший ручей и стали взбираться на бугор. Сотский вырезал из орясника палку, обстрогал ко- нец и, нахлобучив шапку, вышел на кулижку. — На сход! —кричал он, прислоняясь к мутно-голу- бым стеклам. Скоро оравами затонакали мужики и, следом за ни- ми, шли, поникнув, пожилые вдовы. Староста встал с крыльца и пошел с корогодом в пожарный сарай. — Православные, — заговорил он, — Филипп при- ехал сказать, что инженеры отрезали у нас Пасик. Мужики завозились, и с нырявшим кашлем кой-где зашипел ропот. Обсуждали, как их обманывают и как доказать, что оба участка равны по старой меже. Порешили выписать инженеров и достать бумаги. Карев опасался, как бы бумаги не пропали. Он искал старожилов и расспрашивал, с кем дружил покойный барин и живы ли те, при ком совершался акт. Тяжба принимала серьезный характер; он разузнал, что и сам помещик был свидетелем, когда барин одну половину отмежевал казне, а другую — крестьянам. 4. С. Есенин. Т. 3. 49
— Уж ты выручи нас,— говорили мужики,—мы тебя за это попомним... Карев, усмехаясь, вынимал кисет и, отрывая листки тоненькой бумаги, угощал мужиков куревом. — Ничего мне не надо; табак пока у меня завсегда свой, а коли, случится на охоте, кисет забуду, так тут попросил бы одолжить щепоть. Смеялись и с веселым размахиваньем шли в трактир- чик. — Одурачить-то мы их одурачим,— возвращался он к старому разговору,— вот только б бумаги не под- кашляли... Лимпиада, покрыв стол, стала ждать брата и, присло- нясь к окну, засверкала над варежкой спицами. Ставни скрипели, как зыбка. Она задумалась и не заметила, как к крыльцу под- катила таратайка. Ворота громыхнули, Чукан с веселым лаем выскочил наружу, и Лимпиада, встрепенувшись, отбросила моток. — Ты что ж это околицу-то прозевала,— весело по- здоровался Карев. Лимпиада, закрасневшись, выставила свои, как бере- стяные, зубы и закрылась рукавом. — Забылася,— стыдливо ответила она. — Эх ты, разепа,— шутливо обернулся он, засматри- вая ей в глаза. Вошел Филипп и внес мокрый хомут; с войлока ка- тился бисер воды и выводил змеистую струйку. — Гыть-кыря! — пронеслось над самым окном. — Кто это? — встрепенулся Филипп.— Никак пасту- хи... Федот, Федот,— замахал он высокому безбородому, как чухонец, пастуху,— ай прогнали? — Прогнали,— сердито щелкнул кнутом на отстав- шую ярку пастух. — Вот сукин сын, что делает,— злобно вздохнул Фи- липп,— убить не грех. — На Афонин перекресток гоним! — крикнул опять пастух.— Измокли все из кобеля борзого; петлю бы ему на шею. Лимпиада искоса глядела на Карева, и когда он по- вертывался, она опускала глаза. 50
Тучи прорванно свисли над верхушками елей, и голу- бые просветы бражно запенились солнцем. По траве се- ребряно белела мокресть. — Пойдем в лес сходим,— сказал Филипп — Нуж- но на перемет посмотреть, в куге на озере я жерлику поставил; теперь, после дождя, самый клев. Сосны пряно кадили смолой, красно-желтая кора вя* ло вздыхала, и на обдире висли дождевые бусы. — Ау! — крикнула Лимпиада, задевая за руку Ка^ рева. — У~У~у! — прокатилось гаркло по освеженному лесу. Карев отбежал и тряхнул сосну, с веток посыпался бисер и, раскалываясь, обсыпал Лимпиаду. Волосы ее светились, на ресницах дрожали капли, а платок усыпа- ли зеленые иглы. — Недаром тебя зовут русалка-то,— захохотал он,— ты словно из воды вышла. Лимпиада, смеясь, смотрела в застывшую синь озера... Помещик узнал через работника, что крестьяне вы- зывают на перемер инженеров и подали в суд. — Проиграет твое,— говорил робко работник.— Там за них какой-то охотник вступился — бедовая, говорят, голова. Помещик угрюмо кусал ус и обозленно стучал но- гами. — Знаю я вас, мошенников... михрютки вы сивола- пые! Так один за другого и тянете. — Я ничего,— виновато косился работник,— я ска- зать тебе... может, сделаешь что... Помещик, косясь, уходил на конюшню и, щупая ло- шадь, кричал на конюха: — Деньги только драть с хозяина. Опять не чистил, скотина... Заложи живо овса!.. Конюх, суетясь, тыкался в ларь, разгребал куколь и, горстью просеивая, насыпал в меру. Мякина сыпалась прямо в глаза вилявшей собаке и щекотала ей ноздри. — Ты еще что мешаешься,— ткнул ее помещик но- гой.— Вон пошла, стерва! 51
«Ишь черт дурковатый,— думал конюх,— не везет ни в чем, так и зло на всех срывает!» — А где он живет?—обратился к вошедшему за метлой работнику. — Он живет в долине, на Афонином перекрестке, помол держит. — Так, так,— кивал головой конюх,— сказывают, охотой займается еще. — Так ты вот что, Прохор,— обратился помещик к конюху.— Заложи нам гнедого в тарантас и сена поло- жи. А ты, брат, пей поскорей чай да со мной поедешь. Карев увидел, как к мельнице подкатил тарантас и с сиденья грузно вывалился барин. Он, поздоровавшись, сел на лавку и заговорил о по- моле. «Хитрит,— подумал Карев,— не знает, с чего на- чать». — Трудно, трудно ужиться с мужиками,— говорил он, качая трость.— Я, собственно...— начал он, заикнув- шись на этом слове,— приехал... — Я знаю,— перебил Карев. — А что? — Хотите сказать, чтобы я не совался не в свои са- ни, и пообещаете наградить. — Н-да,— протянул тот, шевеля усом,— но вы очень резко выражаетесь. — Я говорю напрямую,— сказал Карев,— и если б был помоложе, то обязательно дал бы вам взбучку. Помещик сузил глазки и стал прощаться. Работник насмешливо прикусил губы и хлестал ло- шадь. Тарантас летел, как паровоз. — Гони сильней,— ткнул он его ногой. — Больше некуда гнать,— оглянулся работник,— а ежели будешь тыкаться, так я так тыкну, что ты ре- бер не соберешь. ГЛАВА ТРЕТЬЯ Стояла июльская жара. Пахло ожогом трав и сухой соломой. Колосился овес. Мужики собрались на сходку и порешили косить луга. 52
Десятские взяли общественные канаты и пошли за реку отыскивать занесенные в половодье на делянках ямы. Они осторожно, не сминая травы, становились на рас- косы и прикидывали веревку. К вечеру у парома заскрипели с шалашами телеги и забренчали косы. По лугу потянулись гуськом подводы и, покачиваясь, ехали за песчаную луку. За лукой, на бугорке, считая свою выть от ямы, они скидывали, окосив траву, шалаши, уставляли их поплот- ней и устилали сочной травой. Из телег летели вилы, грабли, связки дров и хлам- ная рухлядь. Потом, осторожно взяв косы, вешали их на попки шалаша и втаскивали во внутрь сундучок с посудой и снедью. Шалаши лицом друг к другу ставили в два ряда и позади, распрягая лошадей, подняв оглобли, притыкали накрытые веретьями телеги. В это утро к Кареву пришел Филипп и стал звать на покос. — А я и работника не наймал,— говорил он, улы- баясь издалека.— На тебя надеялся... Ты не бойся, нам легко будет, на семь душ всего; а ежели Кукариху скинуть — и того меньше... Карев весело поднял голову и всадил в дровосеку топор. — А я уж вилы готовлю. Филипп по порядку отыскал четвертную стоянку и завернул на край. У костра с каким-то стариком сидел Карев и, под- кладывая плах, говорил о траве. — Трава хорошая,— зашептал Филипп, раздувая ко- стер.— Один медушник и кашка. — А по лугам один клевер,— заметил старик.— И забольно так по впадинам чесноком череда разит. Небо щурилось и морщилось. В темной сини купола шелестели облака. 53
Мигали звезды, и за бугром выкатывался белый месяц. Где-то замузыкала ливенка, и ухабистые канавушки поползли по росному лугу. Милый в ливенку играет, Сам на ливенку глядит, А на ливенке написано: В солдатушки итить. Карев пил из железной кружки чай и, обжигая губы, выдувал колечко. Пели коростели, как в колотушку, стучал дупель, и фыркали лошади. Филипп постелил у костра кожух, накрылся свиткой и задремал. Старик, лежа, согнув кольцом над головой руки, от- свистывал носом храповитую песню, и на шапку его сы* палея пепел. Карев на корточках вполз в шалаш и, не стеля, бро- сился на траву. Зарило. — У... роса-то,— зевнул Филипп,— пора будить. Было свежо и тихо. Погасшие костры светились не- подмоченной золой. — Костя... а Кость...— трепал он за ногу.— Кость... Карев вскочил и протер глаза. Во рту у него было плохо от вчерашней выпивки, он достал чайник и стал по- лоскать. — Ого-го-го... вставать пора,— протянулось по сто- янке. Филипп налил брусницы водой, заткнул клоком ско- шенной травы и одну припоясал, свешивая на лопатку, сам, а другую подал Кареву. Косы звякнули, и косари разделились на полувыти. — Наша вторая полувыть,— подошел к Филиппу вчерашний старик.— Меримся, кому от краю. Филипп ухватился за окосье, и стали перебираться руками. — Мой конец,— сказал старик,— мне от краю. — Ну, а моя околь,— протянул Филипп,— самая удобь. Бабы лучше в чужую не сунутся. 54
— Бреди за ним по чужому броду,— указал он Ка- реву на старика,— меряй да подымай косу. Карев побрел, и сапоги его как вымазались в деготь: на них прилип слет трав и роса. — А коли побредешь,— пояснил старик,— так дер- жи прям и по цветкам норови, лучше в свою не зай- дешь и чужую не тронешь. Они пошли вдоль по чужой выти и стали отмерять. Карев прикинул окосьем уже разделенную им со стари- ком луговину и отмерил себе семь, а старику — три; по- том он стал на затирку и, повесив на обух косы фу- ражку, поднял ее. По росе виднелся широкой прошвой вырезанный след. Карев снял косу, вынул брус и, проводя с обуха, на- чал точить. Филипп шагнул около брода, и трава красиво прилег- ла к старикову краю, как стояла, частой кучей. На рассвете ярко, цветным гужом, по лугу с кузова- ми и ведрами потянулись бабы и девки и весело пели песни. Карев размахивал косой, и подрезанная трава тихо вжикала. — Вж... Вж...— неслось со всех концов, и запотелые спины, через мокрые рубахи, обтяжно вырезали плечи и хребет. Пахло травой, потом и, от слюнявых брусниц, гли- ной. — Ох и жара! — оглянулся Филипп на солнце.— До спада надо скосить. С росой-то легче. Карев снял брусницу, подошел к маленькому, порос- шему травой озеру и стал ополаскивать. Зачерпнув, он прислонил к губам потный подол ру- бахи и стал пить через него. Потом выплеснул с букашками на траву и пошел опять на конец. Филипп гнал уж ряд к озеру. Вдруг на косу его легло, как плеть, что-то серое, и по косе алой струйкой побежала кровь. — Утка,— поднял он, показывая ее Кареву, за си- ние лапы. 55
Из горла капала кровь и падала на мысок сапога. С двумя работницами пришла Лимпиада и, сбросив кузов, достала с повети котел. — Прось,— обратилась к высокой здоровенной ба- бе,— ты сходи за водой, а мы здесь кашу затогарим. Костры задымили, и мужики бросили косить. Карев подошел к старику и поплелся, размахивая фуражкой, за ним следом. — Дед Иен, погоди! — крикнул отставший Фи- липп.— Дакось понюхаем из табатерки-то. К вечеру по окошенному лугу выросли копны, и ба- бы пошагали обратно домой. Дед Иен подошел к костру, где сидел Карев, и стал угощать табаком. Мужики, махая кисетами, расселись кругом и стали уговаривать деда рассказать сказку. — Эво, что захотели! — тыкал в нос щепоть зелено- го табаку.— Вот кабы вы Петруху Ефремова послухали, так он вам наврал бы — приходи любоваться. — Ну и ты соври что-нибудь,— засмеялся Фи- липп.— Ты думаешь — мы поверять, что ль, будем. Дед Иен высморкался, отер о полу халата сопли и очистил об траву. — Имелася у одного попа собака, такая дотошная, ин всех кур у дьякона потяпала. Сгадал поп собаку по- учить говорить по-человечьи. Позвал поп работника Ива- на и грить ему так: «Пожжай, балбес, в Амирику, обучи пса по-людски гуторить. Вот тебе сто рублев, ин нехват- ки, так займи там. У меня оттулева много попов сродни есть». Хитрой был попина. Прихлопывал он за кухаркой Анисьей. Да тулился, как бы люди не мекали. Пшел Иван, знычит, в яр, надел собаке оборку на шею и бух в озер. Минул год, к попу стучится: «Отопри-де, поп, ворота». Глазеет поп. Иван почесал за ухом и грить по- пу: «Эх, батько, вышколили твою собаку, хлеще монаха псалтырь читала, только, каналья, и зазналась больно, не исть хлебушка, а давай-подавай жареного мяса. Так и так, грю ей, батько, мол, наш не ахти богач, зря, ка- сатка, не хрындучи. Никаких собака моих делов не хочет гадать. «К ирхирею, гарчит, побегу, скажу про него, гри- 56
вана, что он с кухаркой ёрничает». Спугался я за тебя и порешил ее».— «Молодчина,— похвалил его поп.— Вот тебе еще сто рублей». Дед Иен кончил и совал в бок соседа. — Ну-с, Кондак, это только присказка, а ты сказку кажи. Мужики слухали и, затаив дыхание, сопели труб- ками. Полночь проглотила гомон коростелей. Карев под- нялся и пошел в копну. В лицо пахнуло приятным запа- хом луга, и синее небо, прилипаясь к глазам, окутало их дремью. Просинья тыкала в лапти травяниковые оборки и, опустив ногу на пенек, поправляла портянку. Дед Иен подошел сзади и ухватил ее за груди. — Ай да старик! — засмеялись бабы. — Ах ты, Юрлов купырь! — ухмыльнулась Про- синья.— Одной ногой в гроб глядишь, а другой в сме- тану тычешь. Ну, погоди, я тебе сделаю. Дед Иен взял, не унимаясь от смеха, косу и сел на втулке отбивать. Из кармана выпала табакерка и откатилась за те- легу. Просинья подошла к телеге, взяла впотайку ее двумя пальцами и пошла на дорогу. С муканьем проходили коровы, и на скосе дымился помет. Просинья взяла щепку и, открыв табакерку, наклала туда помету. Крадучись, она положила опять ее около его лаптей и отошла. Дед слюнявил молоток и тонко оттягивал лезвие. Он сунул руку в карман и, не замечая табакерки, по- шел в шалаш. Перетряхивал все белье, смотрел в котлы и чашки, но табакерки не было. «Не выскочила ли?—подумал он.— Кажется, нику- ды не ховал». Просинья, спрятавшись за шалаш, позвала народ, и сквозь дырочки стали смотреть... 57
— Ишь где оставил,— гуторил про себя Иен,— за- бывать стал... Эх-хе-хе! Он открыл крышку и зацепил щепоть... Глаза его обернулись на запутавшуюся на веревке лошадь, и он не заметил, что в пальцах его было что-то мягкое. В нос ударило поганым запахом, он поглядел на пальцы и растерянно стал осматривать табакерку. — Ах ты, нехолявая! — ругал он Просинью.— По- годи, отдыхать ляжешь, я с тобой не то сделаю. Ты от меня огонь почуешь в жилах. — Сено перебивать! — закричали бабы и бросились врассыпную по долям. Карев взял грабли и побежал с Просиньей. Лимпиада побегла за ним и на ходу подтыкала сара- фан. — Ты куда же? — крикнул ей Филипп.— Там ведь Просинья. Она замешливо и неохотно побегла к другой работни- це и зашевелила ряды. — Труси, труси!—кричал ей издалека Карев.— Завтра навильники швырять заставим. Лимпиада оглядывалась и, не перевертывая сена, ме- тила, как бы сбить Просинью и стать с Каревым. Она сгребла остальную копну и бросилась помогать им. — Ты ступай вперед,— сказала она ей,— а я здесь догребу. — Ишь какая балмошная! — ответила Просинья.— Так и норовит по-своему. — Девка настойчивая,— шутливо кинул Карев. — Молчи! — крикнула она и, подбежав, пихнула его в копну. Карев увидел, как за копной сверкнули ее лапти и, развеваясь, заполыхал сарафан. — Догонит, догонит! — кричала Лимпиаде с сосед- ней гребанки баба. Он ловко подхватил ее на руки и понес в копну. Лимпиада почувствовала, как забилось ее сердце, она, как бы отбиваясь, обняла его за шею и стала сжимать. В голове закружилось, по телу пробежала пена огня. Испугался себя и, отнимая ее руки, прошептал: — Будя... 58
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Карев лежал на траве и кусал тонкие усики чеме- рики. Рядом высвистывал перепел и кулюкали кузнечики. Солнце кропило горячими каплями, и по лицу его от хворостинника прыгали зайчики. Откуда-то выбежал сельский дурачок и, погоняя хво- ростинного коня, помчал к лесу. Приподняв картуз, Карев побрел за ним. Был праздник, мужики с покоса уехали домой, и на недометанные стога с криком садились галки. Около чащи с зарябившегося озера слетели утки и, со свистом на полете, упали в кугу. Дурачок сидел над озером и болтал ногами воду. — Пей,— нукал он свою палку,— волк пришел, чу- ешь— пахнет? Поди сюда,— поманул он пальцем Ка- рева. Отряхивая с лица накусанную траву, Карев подошел и снял фуражку. — Ты поп? — бросил он ему, сверкая глазами. — Нет,— ответил Карев,— я мельник. — Когда пришел? — замахал он раздробленной пал- кой по траве. — Давеча. — Дурак. Красные губы подернулись пьяникой, а подбородок задергал скулами. — Разве есть давеча? Когда никогда — нонче. Ду- рак,— крикнул он, злобно вытаскивая затиснутую пал- ку, и, сунув ее меж ног, поскакал на гору. — Отгадай загадку,— гаркнул он, взбираясь на вер- хушку: — За белой березой живет тарарай. — Эх, мужик-то какой был! — сказал, проезжая вер- хом, старик.— Рехнулся, сердечный, с думы, бают, запу- тался. Вот и орет про нонче. Дотошный был. Все пытал, как земля устроена... «Это, грил, враки, что бог на не- бе живет». Попортился. А може, и бог отнял разум: не лезь, дескать, куды не годится тебе. Озорной, корми- лец, народ стал. Книжки стал читать, а уже эти книжки сохе пожар. Мы, бывалоча, за меру картошки к дьячку ходили аз-буки узнать, а болей не моги. Ин, можа, и к лучшему, только про бога и шамкать не надо. 59
Желтой шалью махали облака, и тихо-тихо таял, за- мирая, чей-то напевающий голос: Догорай, моя лучина, догорю с тобой и я. С горки шли купаться на бочаг женихи, и, разводя ливенку на елецкую игру, гармонист и попутники кру- жились, выплясывая казачка. Кто-то, махая мотней, нес, сгорбившись, просмолен- ный бредень и, спотыкаясь, звенел ведром. На скошенной луговине, у маленького высыхающего озера кружились с карканьем вороны и плакали цыбицы. Карев взял палку и побежал, пугая ворон, к озерку. На дне желтела глина, и в осоке, сбившись в кучу, ко- пошились жирные, с утиными носами, щуки. «Ух, сколько!» — ужахнулся он про себя и стал раз- деваться. Разувшись, он снял подштанники, а концы завязал узлом. Подошел к траве и, хватая рыбу, стал кидать в них. Щуки бились, и надутые половинки означались как обрубленные ноги. — Вот и уха,— крякнул он,— да тут, кажется, лини катаются еще. Не спалось в эту ночь Кареву. «Неужели я не вернусь?» — удивлялся он на себя, а какой-то голос так и пошептывал: «Вернись, там ждут, а ты обманул их». Перед ним встала кроткая и слабая перед жизнью Анна. «Нет,— подумал он,— не вернусь. Не надо подчи- няться чужой воле и ради других калечить себя. Де- лать жисть надо,— кружилось в его голове,— так делать, как делаешь слеги к колымаге». Перед ним встал с горькой улыбкой Аксютка. «Так я хвастал...» — кольнула его предсмертная исповедь. Ему вспоминался намеднишний вечер, как дед Иен переносил с своего костра плахи к ихнему огню, костер завился сильней, и обгоревшие полена дольше, как он за- метил, держали огонь и тепло. Из соседней копны послышался кашель и сдавлен- ный испугом голос. 60
— Горим! — крикнул, почесываясь, парень.— По- жар! Карев обернулся на шалаш, и в глаза ударило пла- мя с поселка Чухлинки. Бешено поднялся гвалт. Оставшиеся мужики погнали лошадей на село. — Эй, э-эй! — прокатилось.— Вставай тушить! К шалашу подъехал верхом Ваньчок. — Филипп! — гаркнул он над дверью.— Ай уехали? — Кистинтин здесь,— прошамкал, зевая, дед Иен.— Что горит-то? — Попы горят,— кинул Ваньчок.— Разве не мека- ешь по кулижке? — Ано словно и так, да слеп я, родной, стал, плохо уж верю глазам. — Ты что, разве с пожара? — спросил Карев, при- поднимая, здороваясь, картуз. — Там был, из леса опять черт носил, целый пяти- рик срубили в покос-то. — Кто же? — Да, бают, помещик возил с работниками, ходили обыскивать. А разве сыщешь... он сам семь волков съел. Проведет и выведет... На сколько душ косите-то,— перебил разговор он,— на семь или на шесть? — На семь с половиной,— ответил Карев.— Да тут, кажется, Белоборку наша выть купила. — Ого,— протянул Ваньчок,— попаритесь. Липка- то, чай, все за ребятами хлыщет,— потянул он, разгла- живая бороду. — Не вижу,— засмеялся Карев.— Плясать вот — все время пляшет. — Играет,— кивнул Ваньчок.— Как кобыла молодая. Пахло рассветом, клубилась морока, и заря дула ог- ненным ветерком. — Чайничек бы догадался поставить,— обернулся он, слезая с лошади. — Ано на зорьке как смачно выйдет: чай-то, что мак, запахнет, Филипп положил в грядки сенца и тронулся в Чух- линку. Нужно было закупить муки и пшена. 61
Он ехал не по дороге, а выкошенной равниной. Труском подъехал к перевозу и стал в очередь. Мужики, столпившись около коровьих загонов, на корточках, разговаривали о чем-то и курили. Вдруг от реки пронзительно гаркнул захлебывающий- ся голос: «Помогите!» Мужики опрометью кинулись бегом к мосту и на се- редке реки увидели две барахтающиеся головы. Кружилась корова и на шее ее прилипший одной ру- кой человек. — Спасайте,— крикнул кто-то,— чего ж глазеть-то будем! Но, как нарочно, в подвозе ни одной не было лодки. Перевозчик спокойно отливал лейкой воду и чадил, вытираясь розовым рукавом, трубкой. Филипп скинул с себя одежу и телешом бросился на мост. Он подумал, что они постряли на канате, и потряс им. Но заметить было нельзя: их головы уже тыкались в воду. Легким взмахом рук он пересек бурлившую по кру- тояру струю и подплыл к утопающим; мужик бледно- мертвенно откидывал голову, и губы его ловили воздух. Он осторожно подплыл к нему и поднял, поддержи- вая правой рукой за живот, а левой замахал, плоско от- кидывая ладонь, чтобы удержаться на воде. Корова поднялась и, фыркнув ноздрями, поплыла об- ратно к селу. Шум заставил обернуться перевозчика, и он, бросив лейку, побежал к челну. Филипп чуял, как под ложечкой у него словно скреб- лась мышь и шевелила усиками. Он задыхался, быстрина сносила его, кружа, все дальше и дальше под исток. Тихий гуд от воды оглушился криками, и выскочив- шая на берег корова задрала хвост, вскачь бросилась бежать на гору. Невод потащили, и суматошно все тыкались посмот- реть... Тут ли? 62
Белое тело Филиппа скользнуло по крылу невода и слабо закачалось. — Батюшки,— крикнул перевозчик,— мертвые! Как подстреленного сыча, Филиппа вытащили с косо- руким на дно лодки и понеслись к берегу. На берегу, засучив подолы, хныкали бабы и, зала- мывая руки, тянулись к подплывающей лодке. В лодке на беспорядочно собранном неводе лежали два утоплен- ника. С горы кто-то бежал, размахивая скатертью, и, все время спотыкаясь, летел кубарем. — Откачивай, откачивай!—кричали бабы и, разде- лившись на две кучи, взяв утопленников за руки и ноги, высоко ими размахивали. Какой-то мужик колотил Филиппа колом по пятке и норовил сковырнуть ее. — Что ты, родимец те сломай, уродуешь его? — под- бежала какая-то баба.— Дакось я те стану ковырять мор- ду-то! — Уйди, сука,— замахнулся мужик кулаком.— Сам знаю, что делаю. Он поднял палку еще выше и ударил с силой по ляж- кам. Из носа Филиппа хлынула кровь. — Жив, жив! — замахали сильней еще бабы и стали бить кругом ладошами. — Что, стерва,— обернулся мужик на подстревшую к нему бабу,— каб не палка-то, и живому не быть! Из- мусолить тебя надыть. — А за что? — Не лезь куда не следует. Филипп вдруг встал и, кашлянув, стал отплевы- ваться. — Рубахи? — обернулся он к мужику. — Там они, не привозили еще. Жена перевозчика выбежала с бутылкой вина и кус- ком жареной телятины. — Пей,— поднесла она, наливая кружку Филиппу.— Уходился, ин лучше станет. Филипп дрожащими руками прислонил кружку к гу- бам и стал тянуть. 63
Бабы, ободренные тем, что одного откачали, начали тоже колотить косорукого палкой. Филипп телешом стал, покачиваясь, в сторонку и по- просил мужика закурить. Мимо, болезно взглядывая, проходили девки и бабы. — Прикрой свои хундры-мундры-то,— подошла к нему сгорбившаяся старушонка и подала свою шаль. Его трясло, и солнцепек, обжигая спину, лихорадил, но выпитая водка прокаливала застывшую кровь, горя- чила. С подтянутого парома выбегли приехавшие с той сто- роны, и плечистый парень подал ему рубахи. С шумом в голове стал натягивать на себя подштан- ники и никак не мог попасть ногой. — Ничего, ничего,— говорил, поддерживая его, му- жик,— к вечеру все пройдет. Народ радостно заволновался: косорукий вдруг от- кинул голову и стал с кровью и водой блевать. ГЛАВА ПЯТАЯ — Ой, и дорога, братец мой, кремень, а не путь! — говорил, хлебая чай, Ваньчок. — Болтай зря-то,— вылез из шалаша дед Иен. — Сичас только Ляля приехал. — Кочки, сказывает, да прохлябы. Это ты, видно, с вина катался так. — Эй, заспорили! — гаркнул с дороги мужик.— Не слыхали, что Филька-то утонул. — Мели,— буркнул дед. — Пра. Мужик сел, ковыляя, на плаху и стал завертывать па- пироску. — Не верите, псы... Вот и уговори вас. А ведь на самом деле тонул. И начал рассказывать по порядку, как было. — И ничего,— заметил он.— Я пошел, а он на пожа- ре там тушит вовсю. Косорукий, баил аптешник, полежит малость. — Полежит, это рай! — протянул дед Иен.— А то б навечно отправился лежать-то. Со мной такой случай то- же был. В Питере, знычит, на барках ходили мы. Всю 64
жисть помню и каждый час вздрагиваю. Шутка ли дело, достаться черту воду возить. Тогда проклянешь отца и матерю. — А вправду это черт возит воду на них? — прошеп- тал подползший малец. — Вправду? Знамо ненароком. — Мне так говорил покойный товарищ — водоливом были вместе,— что коли тонет человек, то, знычит, пря- мо норовит за горло схватить, если обманывает. — Кто это? — переспросил малец. — Кто?.. Про кого говорить нельзя на ночь. Дед поднял шапку и обернулся к зареву. — А прогорело,— сказал он, зевая. — А как же обманывает-то? — спросил Ваньчок.— Ведь небось не сразу узнаешь. — Эва,— протянул дед Иен.— Разве тут помнишь чего! Ехали мы этось в темь, когда в Питере были; на бар- ке нас было человек десять, а водоливов-то — я да Ан- дрюха Сова. Качаю я лейку и не вижу, куды делся Со- ва. Быдто тут, думаю. А он вышел наверх да с лоцма- ном там нализался как сапожник. Гляжу я так. Вдруг сверху как бултыхнет что-то. Оглянулся — нет Совы. Пойду спрошу, мол, не упало ли что нужное. Только поднялся, вижу — лоцман мой руками воду разгребает. «Ты что делаешь?» — спрашиваю его. «Дело, грить, де- лаю: Сова сичас утопился». Я туды, я сюды, как на грех, нигде багра не сыщу. Кричу, махаю: кидайте якорь, мол, человек утоп. Смекнули накладники, живо якорь спустили, стали мы шарить, стали нырять, де-то, де-то и напали на него у затона. Опосля он нам и начал рассказывать. Так у меня по телу муравьи бегали, когда я слушал. «Упал, говорит, я как будто с неба на землю; гля- жу: сады, все сады. Ходят в этих садах боярышни чер- нобровые, душегрейками машут. Куды ни гляну, одна красивей другой. Провалиться тебе, думаю, вот где ла- фа-то на баб». А распутный был,— добавил дед Иен, кутаясь в поддевку.—- Бывало, всех кухарок перещупает за все такие места... ахальник. «Эх! — говорит.— Взыграло мое сердечушко, словно подожгли его. Гляжу, как нарочно, идет ко мне одна, да 5. С. Есенин. Т. 3. 65
такая красивая, да такая пригожая, на земле, видно, та- кой и не было. Идет, как павочка, каблуками сафьяно- выми выстукивает, кокошником покачивает, серьгами по- звякивает и рукавом алы губки свои от меня заслоняет. Подошла и тихо молвит на ушко, как колокольчик си- ненький звенит: «Напейся, Иван-царевич, тебя жажда берет». Как назвала она меня Иван-царевичем, сердце мое закатилось. «Что ж, говорю, Василиса моя премуд- рая, я попью, да только из рук твоих». Только было прислонился губами, только было обнял колени лебяжьи, меня и вытащили...» Вот она как обманывает-то. Опосля сказывал ему поп на селе: «Служи, грить, молебен, та- кой-сякой, это царица небесная спасла тебя. Как бы хлеб- нул, так и окадычился». — Тпру! — гаркнул, слезая с телеги, Филипп и запу- тал на колесо вожжи. — Вот он,— обернулись они.— На помине легок. — Здорово, братец! — крикнул, подбегая, Карев. — 3-з-дорово,— заплетаясь пьяным языком, отве- тил Филипп.— От-от-отвяжи п-поди вож-жу-у... — Ну, крепок ты,— поднялся дед Иен.— Вишь, как не было сроду ничего. Филипп, приседая на колени, улыбался и старался об- нять его, но руки его ловили воздух. — Ты ложись лучше,— уговаривал дед Иен.— Уго- рел, чай, сердешный, ведь. Это не шутка ведь. Дед Иен отвел его в шалаш и, постелив постель, накрыл, перекрестив, веретьем. Филипп поднимался и старался схватить его за ноги. — Голубчик,— кричал он,— за что ты меня любишь- то, ведь я тебя бил! Бил! — произнес он с восхлипы- ваньем.— Из чужого добра бил... лесу жалко стало... — Будя, будя,— ползал дед Иен.— Это дело прош- лое, а разве не помнишь, как ты меня выручил, когда я девку замуж отдавал. Вся свадьба на твои деньги сыгра- лась. Кадила росяная прохлада. Ночь шла под уклон. От пожара нагоревшее облако поджигало небо. Карев распряг лошадь и повесил дугу на шалаш. Оброть звякала и шуршала на соломе. — За что он бил-то тебя? — переспросил около двер- ки деда Иена. 66
— За лес. Пусгое все это... прошлое напоминать-то, пожалуй, и грех и обидно. Перестраивал я летось осенью двор, да тесин-то оказалась нехватка. Запряг я кобылу и ночью поехал на яр, воровать, знычит. Ночь темная... ветер... валежник по еланке так и хрипит орясинами. Не почует, гадал я, Филипп, срублю две-три сосны, и не услышит при ветре-то. Свернул ло- шадь в кусты, привязал ее за березу и пошел с топо- ром выглядывать. Выбрал я четыре сосны здоровых-пре- здоровых. Срублю, думаю, а потом уж ввалю как-нибудь. Только я стал рубить, хвать он меня за плечо и давай валтузить. Я в кусты, он за мной, я к лошади, и он туды; сел на дроги и не слезает. Все равно пропадать, жалко ведь лошадь-то, узнает общество, и поминай как звали. «Филипп,— говорю, затулившись в мох,— пусти ради бога меня». Услышит это он мой голос — и шасть искать. А я прикутаю голову мохом, растянусь пластом и не ды- шу. Раза два по мне проходил, инда кости хрустели. Потом, слышу, гарчет он мне: «Выходи, сукин сын, не то лошадь погоню старосте». Вышел я да бух ему в ноги, не стал бить ведь боле. Постращал только. А потом, чудак, сам стал со мной ру- бить. Полон воз наклали. Насилу привез. «Прости,— говорил мне еще,— горяч я очень». Да я и не взыскивал. За правду. В частый хворостник в половодье забежали две ко- сули. Они приютились у кореньев старого вяза и, об- грызывая кору, смотрели на небо. Как из сита моросил дождь, и дул порывистый с лу- говых полян ветер. В размашистой пляске ветвей они осмотрели кругом свое место и убедились, что оно надежно. Это был остров затерявшегося рукава реки. Туда редко кто за- глядывал, и умные звери смекнули, что человеческая но- га здесь еще не привыкла крушить коряги можжевеля. Но как-то дед Иен пошел драть лыки орешника и переплыл через рукав реки на этот остров. Косули услышали плеск воды и сквозь оконца кур- чавых веток увидели нагое тело. На минуту они застыли, потом вдруг затопали по твердой земле копытцами, и перекатная дробь рассыпалась по воде. 67
Дед Иен вслушался, ему почудилось, что здесь уже дерут лыки, и он, осторожно крадучись по тине, вышел на бугорок; перед ним, пятясь назад, вынырнула косу- ля, а за кустом, доставая ветку с листовыми удилами, стояла другая. Он повернул обратно и ползком потянулся, как ле- ший, к воде. Косуля видела, как бородатый человек скрылся за бугром, и затаенно толкнула свою подругу; та подняла востро уши и, потянув воздух, мотнула головой и све- силась за белевшим мохрасто цветком. Дед Иен вышел на берег и, подхватив рубашки, по- бежал за кусты; на ходу у него выпал лапоть, но он, не поднимая его, помчал к стоянке. Филипп издали увидел бегущего деда и сразу почу- ял запах дичи. Он окликнул согнувшегося над косой Карева и выта- щил из шалаша два ружья. — Скорей, скорей, — шепотом зашамкал дед Иен,— косули на острове. Бегим скорей. У таганов ходила в упряжи лошадь Ваньчка, а на те- леге спал с похмелья Ваньчок. Они быстро уселись и погнали к острову; вдогонь им засвистали мужики, и кто-то бросил принесенное под ща- вель решето. Решето стукнулось о колесо и, с прыгом взвиваясь, покатилось обратно. — Шути,— ухмыльнулся дед, надевая рубаху.— Как смажем этих двух, и рты разинете. — Куда? — поднялся заспанный Ваньчок. — За дровами,— хихикнул Филипп.— На острове, кажут, целые груды пятириков лежат. Но Ваньчок последних слов не слышал, он ткнулся опять в сено и засопел носом. — И к чему человек живет,— бранился дед,— каж- дый день пьяный и пьяный. — Это он оттого, что любит,— шутливо обернулся Карев.— Ты разве не слыхал, что сватает Лимпиаду. — Лимпиаду,— членораздельно произнес дед.— Сперва нос утри, а то он у него в коровьем дерьме. Разве такому медведю эту кралю надо? Вот тебе это еще под стать. 68
Карев покраснел и, замявшись, стал заступаться за Ваньчка. Но в душе его гладила, лаская, мысль деда, и он хватал ее, как клад скрытый. — Брось,— сказал дед,— я ведь знаю его, он человек лесной, мы все медведи, не он один. Ты, вишь, гово- ришь, всю Росею обходил, а мы дальше Питера ничего не видали, да и то нас таких раз-два и обчелся. Подвязав ружья к голове, Карев и Филипп, чтобы не замочить их, тихо отплыли, отпихиваясь ногами от бе- рега. Плыть было тяжело, ружья сворачивали головы на- бок, и бечевки резали щеки. Филипп опустил правую ногу около куги и почувст- вовал землю. — Бреди,— показал он знаком и вышел, горбатясь, на траву. — Ты с того бока бугра, а я с этого,— шептал он ему,— так пригоже, по-моему. Косули, мягко взбрыкивая, лизали друг друга в спи- ны и оттягивали ноги. Вдруг они обернулись и, столкнувшись головами, за- мерли. Тихо взвенивала трава, шелыхались кусты, и на яру одиноко грустила кукушка. — Ваньчок, Ваньчок,— будил дед, таская его за во- лосы.— Встань, Ваньчок! Ваньчок потянулся и закачал головою. — Ох, Иен, трещит башка здорово — Ты глянь-кась,— повернул его дед, указывая на мокрую, с полосой крови на лбу, косулю.— Другую сей- час принесут. А ты все спишь... Ваньчок слез с телеги и стал почесываться. — Славная,— полез он в карман за табаком.— Слов- но сметаной кормленая. С полдня Филипп взял грабли и пошел на падины. — Ты со мной едем! — крикнул он Ваньчку.— На- вивать копна станешь. 69
— Ладно,— ответил Ваньчок, заправляя за голени- ще портянку. Лимпиада с работницами бегала по долям и сгреба- ла сухое сено. — Шевелись, шевелись! — гаркала ей Проси- нья.— Полно оглядываться-то. Авось не подерутся. С тяжелым возом Карев подъезжал к стогу и, подво- рачивая воз так, чтобы он упал, быстро растягивал с него веревку. После воза метчик обдергивал граблями осыпь и, усевшись с краю, болтал в воздухе ногами. Скрипели шкворни, и ухали подтянутые усталью голоса. К вечеру стога были огорожены пряслом и приятно манили на отдых. Мужики стали в линию и, падая на колени, замоли- лись на видневшуюся на горе чухлинскую церковь. — Шабаш,— крякнули все в один раз,— теперь, как бог приведет, до будущего года. Роса туманом гладила землю, пахло мятой, ромашкой, и около озера дымилась покинутая с пеплом пожня. В бору чуть слышно ухало эхо, и шомонил притулив- шийся в траве ручей. Карев сел на пенек и, заряжая ружье, стал огля- дываться на осыпанную иглами стежку. Отстраняя наразмах кусты, в розовом полушалке и белом сарафане с расшитой рубахой, подобрав подол за- рукавника, вышла Лимпиада. На каштановых распущенных космах бисером сверка- ла роса, а в глазах плескалось пролитое солнце. — Ждешь? — Жду! — тихо ответил Карев и, приподнявшись, облокотился на ствол ружья. — Фюи, фюи,— стучала крошечным носиком по коре березы иволга... Шла по мягкой мшанине и полушалком глаза закры- вала. «Где была, где шаталась?».— спросит Филипп, дума- ла она и, краснея от своих дум, бежала, бежала... 70
«Дошла, дошла,— стучало сердце.— Где была, отче- го побледнела? Аль молоком умывалась?» На крыльце, ловя зубами хвост, кружился Чукан. Филипп, склонясь над телегой, подмазывал дегтем оси. — Ты бы, Липка, грибов зажарила,— крикнул он, не глядя на нее,— эво сколища я на окне рассыпал, люли малина! Лимпиада вошла в избу и надела черный фартук; ру- ки ее дрожали, голова кружилась словно с браги. Тоненькими ломтиками стала разрезать желтоватые масленки и клала на сковороду. Карев скинул ружье и повесил на гвоздь. Сердце его билось и щемило. Он грустно смахивал с волос насыпь игл и все еще чувствовал, как горели его губы. К окну подошел Ваньчок и стукнул кнутовищем в раму. — Тут Лимпиада-то? — кисло поморщился он.— Я заезжал, их никого не было. — Нет,— глухо ответил Карев.— Она была у меня, но уж давеча и ушла. Ты что ж стоишь там, наружи-то? Входи сюда. — Чего входить,— ответил Ваньчок.— Дела много: пастух мой двух ярок потерял. — Найдутся. — Какой найдутся, хоть бы шкуру-то поднять, рука- вицы и то годится заштопать. — Ишь какой скупой! — засмеялся, глухо покачи- ваясь всем телом. — Будешь скупой... почти три сотни в лето ухло- пал. Все выпить и выпить. Сегодня зарок дал. На год. Побожился — ни капли не возьму в рот. — Ладно, ладно, посмотрим. — Так я, знычит, поеду, когда ушла. Нужно погово- рить кой о чем. Когда Ваньчок подъехал, Филипп, сердито смерив его глазами, вдруг просиял. — Да ты трезвый никак! — удивился он. Ваньчок кинул на холку поводья и, вытаскивая ко- шель, рассыпал краснобокую клюкву. 71
— Не вызрела еще,— нагнулась Лимпиада,— зря напушил только. Целую поставню загубил. — Мало ли ее у нас,— кинул с усмешкой Филипп,— о крошке жалеть при целом пироге нечего. — Ну, как же?—мигнул Ваньчок в сторону Лим- пиады. Филипп закачал головой, и он понял, что дело не клеится. По щекам его пробежал нитками румянец и погас... Лимпиада подняла недопряденную кудель и вышла в клеть. — Не говорил еще,— зашептал Филипп,— не в себе что-то она. Погоди, как-нибудь похлопочу. — А ты мотри за ней, кабы того... Мельник-то ведь прощелыга. Живо закрутит. Филипп обернулся к окну и отворил. — Идет,— толкнул он заговорившегося Ваньчка. Лимпиада внесла прялку и поставила около скамей- ки мотальник. — Распутывай, Ваньчок,— сказала, улыбаясь, она.— Буду ткать, холстину посулю. — Только не обманывать,— сел на корточки он.— Уж ты так давно мне даешь. — Мы тогда сами отрежем,— засмеялся Филипп.— Коли поязано, так давай подавай. Лимпиада вспомнила, что говорили с Каревым, и ей сделалось страшно при мысли о побеге. Всю жизнь она дальше яра не шла. Знала любую тропинку в лесу, все овраги наперечет пересказывала и умела находить всегда во всем старом свежее. И любовь к Кареву в ней расшевелил яр. Когда она увидела его впервые, она сразу почуяла, что этот чело- век пришел, чтобы покинуть ее,— так ей ее сердце сказа- ло. Она сперва прочла в глазах его что-то близкое себе и далекое. Не могла она идти с ним потому, что сердце ее за- путалось в кустах дремных черемух. Она могла всю жизнь, как ей казалось, лежать в траве, смотреть в небо и слушать обжигающие любовные слова Карева; идти с 72
ним, она думала, это значит растерять все и расплескать, что она затаила в себе с колыбели. Ей больно было потерять Карева, но еще больней бы- ло уходить с ним. Ветры дорожные срывают одежду и, приподняв пут- ника с вихрем, убивают его насмерть... — Стой, стой! —крикнул Ваньчок.— Эк ты, сиверга лесная, оборвала нитку-то. Сучи теперь ее. Лимпиада остановила веретеном гребешки и стала ссучивать нитку. — Ты долго меня будешь мучить? —закричал Фи- липп.— Видишь, кошка опять лакает молоко. — Брысь, проклятая! — подбежал Ваньчок и поднял махотку к губам.— А славно, как настоящая сметана. — И нам-то какой рай,— засмеялся Филипп.— Вы- тянул кошкин спив-то, а мы теперь без всякой гре- бости попьем. — Ладно,— протер омоченные усы.— Ведь и по муке тоже мыши бегают, а ведь все едят и не кугукнут. Было бы, мол, что кусакать. В отворенное окно влетел голубь и стал клевать раз- бросанные крохи. Кошка приготовила прыжок и, с шумом повалив мо- тальник, прижала его когтями. — Ай, ай! — зашумел Филипп и подбежал к столу, но кошка, сверкнув глазами, с сердитым мяуканьем схва- тила голубя за горло и выпрыгнула в окно. Лимпиада откинула прялку и в отворенную дверь по- бежала за нею. — Чукан,— крикнула она собаку.— Вчизи, Чукан! Собака погналась по кулижке вдогонь за кошкой на- пересек, но она ловко повернула назад и прыгнула на сосну. Позади с Филиппом бежал Ваньчок и свистом оглу- шал тишину бора. — Вон, вон она! — указывая на сосну, приплясыва- ла Лимпиада.— Скорей, скорей лезьте! Ваньчок ухватился за сук и начал карабкаться. Кошка злобно забиралась еще выше и, положив голу- бя на ветвистый сук, начала пронзительно мяукать. — А, проклятая!—говорил он, цепляясь за сук.— Заскулила! Погоди, мы те напарим. 73
Он уцепился уже за тот сук, на котором лежал го- лубь, вдруг кошка подпрыгнула и, метясь в его голову, упала наземь. Чукан бросился на нее и с визгом отскочил обратно. — Брысь, проклятая, брысь!—кинул в нее камень Филипп и притопнул ногами. Кошка, свернув крючком хвост, прыгнула в чащу и затерялась в траве. — Вот проклятая-то,— приговаривал, слезая, Вань- чок,— прямо в голову норовила. Лимпиада взяла голубя и, положив на ладони, стала дуть в его окровавленный клюв. Голубь лежал, подломив шейку, и был мертв. — Заела, проклятая, заела,— проговорила она жа- лобно.— Не ходи она лучше теперь домой и не пока- зывайся на мои глаза. — Да, кошки бывают злые,— сказал Филипп.— Мне рассказывал Иенка, как один раз он ехал на мельни- цу. «Еду, говорит, гляжу, кошка с котом на дороге. Я кнутом и хлыстнул кота. Повернулся мой кот, бежит за мной — не отстает. Приехал на мельницу — и он тут. По- шел к сторожу — и он за мной. Лег на печь и лежит, а глаза так и пышут. Спугался я, подсасывает сердце, подсасывает. Я и откройся сторожу — так, мол, и так. «Берегись, грить, человече; постелю я тебе на лавке пос- тель, а как стану тушить огонь, так ты тут же падай под лавку». Когда стали ложиться — то я прыг да под лавку скорей. Вдруг с печи кот как взовьется и прямо в подуш- ку, так когти-то и заскрипели. «Вылезай,— кличет сто- рож.— Наволоку за это с тебя да косушку». Глянул я, а кот с прищемленным языком распустил хвост и лежит околетый». Вечером Лимпиада накинула каратайку и вышла на дорогу. — Куда? — крикнул Филипп. — До яру,— тихо ответила она и побежала в кусты. Она шла к той липе, где обещала встретиться с Каре- вым; щеки ее горели, и вся она горела как в лихорадке, сарафан цеплялся за кусты, и брошками садились на концы подола репьи. «Что я скажу? — думала она.— Что скажу? Сама же я сказала ему, куды хошь веди». 74
Каратайка расстегивалась и цеплялась за сучья. Ко- са трепалась, но она ничего не слышала, а все шла и шла. — Пришла? — с затаенным дыханием спросил он. — Пришла,— тихо ответила она и бросилась к нему на грудь. Он гладил ее волосы и засматривал в голубые глаза. — Ну, говори, моя зозуленька,— прислонился губа- ми к ее лбу.— Я тебя буду слушать, как ласточку. — Ох, Костя,— запрокинула она голову,— люблю, люблю я тебя, но не могу уйти с тобой. Будь что бу- дет, я дождусь самого страшного, но не пойду. — Что ж,— грустно поник Карев,— и я с тобой бу- ду ждать. Она обвилась вкруг его колен и, опустившись на тра- ву, зарыдала. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ГЛАВА ПЕРВАЯ Тяжба с помещиком затянулась, и на суде кресть- янам отказали. — Подкупил,— говорили они, сидя по завалинкам,— как есть подкупил. Мыслимо ли — за правду в глаза наплевали! Как бог свят, подкупил. Ходили, оторвав от помела палку, огулом мерить. Шумели, спорили и глубокую-глубокую затаили обиду. На беду появился падеж на скотину. — Сибирка,— говорили бабы.— Все коровы пере- дохнут. Стадо пригнали с луга домой; от ящура снадобьем аптешника коровам мазали языки и горла. Молчаливая боль застудила звенящим льдом на серд- цах всех крестьян раны. Пошли к попу, просили с молебном кругом села прой- ти. Поп, дай не дай, четвертную ломит. — Ты, батюшка, крест с нас сымаешь! — кричали мужики.— Мы будем жаловаться ирхирею. — Хоть к митрополиту ступайте,— ругался поп.— Задаром я вам слоняться не буду. 75
Шли с открытыми головами к церковному старосте и просили от церкви ключи. Сами порешили с пень- ем и хоругвями обойти село. Староста вышел на крыльцо и, позвякивая ключами, заорал на все горло: — Я вам дам такие ключи, сволочи!.. Думаете — вас много, так с вами и сладу нет... Нет, голубчики, мы вас в дугу согнем! — Ладно, ребята,— с кроткой покорностью сказал дед Иен,— мы и без них обойдемся. Жила на краю села стогодовалая Параня, ходила, опираясь на костыль, и волочила расшибленную пара- личом ногу, и видела, знала она порядки дедов своих, знала — обидели кровно крестьян, но молчала и сказать не могла, немая была старуха. Знала она, где находи- лась копия с бумаг. Лежала тайна в груди ее, колотила стенки дряблого закоченевшего тела, но, не находя себе выхода, замирала. Проиграли мужики на суде Пасик, забилась старуха головой о стенку и с пеной у рта отдала богу душу. Разговорившись после похорон Парани о старине, не- которые вспомнили, что при падеже на скотину нужно опахивать село. Вечером на сходе об опахиванье сказали во всеуслы- шанье и не велели выходить на улицу и заглядывать в окна. При опахиванье, по сказам стариков, первый встреч- ный и глянувший — колдун, который и наслал болезнь на скотину. Участники обхода бросались на встречного и заруба- ли топорами насмерть. В полночь Старостина жена позвала дочь и собрала одиннадцать девок. Девки вытащили у кого-то с погребка соху, и дочь старосты запрягла с хомутом свою мать в соху. С пением и заговором все разделись наголо, и только жена старосты была укутана и увязана мешками. Глаза ее были закрыты, и, очерчивая на перекрестке круг, каждый раз ее спрашивали: — Видишь? — Нет,— глухо она отвечала. 76
После обхода с сохой на селе болезнь приутихла, и все понемногу угомонились. Но однажды утром в село прибежал с проломленной головой какой-то мужик и рассказал, что его избил по- мещик. — Только хотел орешину сорвать,— говорил он,— как подокрался и цапнул железной тростью. Мужики, сбежавшись, заволновались. — Кровь, подлец, нашу пьет! — кричали они, вы- дергивая колья. На кулижку выбежал дед Иен и стал звать мужиков на расправу. — Житья нет! —кричал он.— Так теперь и терпеть все!.. Собравшись ватагой с кольями, побежали на Пасик. Брань и ругань царапали притихший овраг Пасика. Помещик злобно схватил пистолет и побежал на- встречу мужикам. — Моя собственность! — грозил он кулаком.— Пра- ва не имеете входить; и судом признано — моя!.. — Бей его! — крикнул дед Иен.— Ишь, мошенник, как клоп нажрался нашего сока! Пали, ребята, его! Он поднял булыжник и, размахнувшись, бросил в ви- сок ему. Взмахнул руками и, как подкошенный, упал в овраг. — Бегим, бегим!—шумели мужики.— Кабы не уви- дали! По лесу зашлепал бег, и косматые ели замахали вер- хушками. На дне оврага, в осыпанной глине, лежал с мертвен- ными совиными глазами их ястреб. Руки крыльями рас- кинулись по траве, а голова была облеплена кровавой грязью. Филипп взял посох и пошел на Чухлинку погуторить со старостой. Он выкатился на бугор и стал спускаться к леску. Вдруг до него допрянул рассыпающийся топот и сдав- ленные голоса. «Лес воруют»,— подумал он и побежал что силы вдогон. Топот смолк, и голоса проглотил шелест отточенных хвой. 77
Он побежал дальше и удивился, что ни порубки, ни людей не видно. — Зря спугались,— пробасил неожиданно кто-то за его спиной.— Выходи, ребята, свой человек. Из кустов вышли с кольями мужики, и сзади, с ра- зорванным рукавом рубахи, плелся дед Иен. — Молчи, не гуторь! — подошли все, окружив его.— Помещика укокошили. В овраге лежит. Филипп пожал плечами, и по спине его закололи бу- лавки. — Как же теперь? — глухо открыл он губы и затере- бил пальцами бороду. — Так теперь,— отозвался худощавый старик, похо- жий на Ивана Богослова.— Не гуторить, и все... Ста- нут приставать — видом не видали. — Следы тогда надо скрыть,— заговорил Филипп.— Вместе итить не гоже. Кто-нибудь идите по Мельнико- вой дороге, с Афонина перекрестка, а кто — стежками, и своим показываться нельзя. Выдадут жены работни- ков. — Знамо, лучше разбресться,— зашушукали голо- са.— Теперь небось спохватились. По дороге вдруг раздался конский топот. Все броси- лись в кусты и застыли. К помещику по Чухлинке прокатил на тройке при- став, после тяжбы с крестьянами он как-то скоро завя- зал дружбу с полицией и приглашал то исправника, то пристава в гости. Конюх стоял у ограды и, приподняв голову, видел, как к имению, клубя пыль, скакали лошади. Он поспешно скинул запорку, отворил ворота, снял, заранее приготовившись, шапку и стал ждать. Когда пристав подъехал, он поклонился ему до зем- ли, но тот, как бы не замечая, отвернулся в сторону. — Где барин?—спросил он выбежавшую кухарку, расстилавшую ему ковер. — В Пасике, ваше благородие,— ответила она.— Послать или сами пойдете? — Сам схожу. — Борис Петрович! — крикнул он, выпятив живот и погромыхивая саблей. 78
По оврагу прокатилось эхо, но ответа не последо- вало. В глаза ему бросилась ветка желтых крупных орехов, он протянул руку и, очистив от листьев, громко прищел- кивая языком, клал на зуб. — Борис Петрович! — крикнул он опять и стал спус- каться в овраг. Глаза его застыли, а поседелые волосы поднялись ершом. В овраге на осыпанной глине лежал Борис Петро- вич. Он кубарем скатился вниз и стал осматривать, пово- рачивая, труп. Рядом валялся со взведенным курком пистолет. — Горячий еще! — крикнул вслух.— Мужики про- клятые, не кто иной, как мужичье! — Проехали,— свистнул чуть слышно Филипп, тол- кая соседа.— Трое, кажись, проскакали. Впереди всех без картуза пристав. Теперь, ребята, беги кто куды зна- ет, поодиночке. Не то схватят, помилуй бог. Выскочив на дорогу, шмыгая по кустам, стали доби- раться до села. Филипп проводил их глазами и пошел обратно к дому. У окна на скамейке рядом с Лимпиадой он увидел Карева и, поманув пальцем, подошел к нему. — Беда, Костя! — сказал он.— Могила живая. — Что такое? — Помещика убили. Карев затрясся, и на лбу его крупными каплями вы- ступил пот. — Пристав поехал. — Пристав,— протянул Карев и бросился бежать на Чухлинку. Лимпиада почуяла, как упало ее сердце; она соско- чила со скамьи и бросилась за ним вдогон. — Куда, куда ты? — замахал переломленным посо- хом Филипп и, приставив к глазам от солнечного блеска руку, стал всматриваться на догонявшую Карева Лим- пиаду. — Вот сумасшедшие-то! — ворчал он, сердито гро- мыхая щеколдой.— Видно, нарваться хотят. 79
Пристав, запалив лошадь, прискакал с работниками прямо под окно старосты. — Живо сход, живо! — закричал он.— Ах вы, оглое- ды, проклятые убийцы, разбойники! Десятские бегом пустились стучать под окна. — А... пришли! — кричал он на собравшуюся сход- ку.— Пришли, живодеры ползучие!.. Живо сознавайтесь, кто убил барина? В Сибирь вас всех сгоню, в остроге сгною, сукиных детей! Сознавайтесь! Мужики растерянно моргали глазами и не знали, что сказать. — А... не сознаетесь, нехристи! — скрипел он зуба- ми.— Пасик у вас отняли... Пиши протокол на всех! — крикнул он уряднику.— Завтра же пришлю казаков... Я вам покажу! — тряс он кулаком в воздухе. Из кучки вылез дед Иен и, вынув табакерку, сунул щепоть в ноздрю. — Понюхай, моя родная,— произнес он вслух.— Может, боле не придется. — Ты чего так шумишь-то? — подошел он, при- стально глядя на пристава.— У тебя еще матерно моло- ко на губах не обсохло ругаться по матушке-то. Ты чере- дом говори с неповинными людьми, а не собачься. Ишь ты тоже, какой липоед! — Тебе что надо? —гаркнул на него урядник. — Ничего мне не надо,— усмехнулся дед.— Я гово- рю, что я убил его и никого со мной не было. ГЛАВА ВТОРАЯ — Не тоскуй, касаточка,— говорил Епишка Анне.— Все перемелется в муку. Пускай гуторят люди, а ты поменьше слухай да почаще с собой говори. Ты ведь знаешь, что мы на свете одни-одинешеньки. Не к кому нам сходить, некому пожалиться. — Ох, Епишка, хорошо только речи сыпать. Ты один, зато водку пьешь. Водка-то, она все заглушает. — Пей и ты. — Пью, Епишка, дурман курю... Довела меня жизнь, домыкала. В зыбке ворочался, мусоля красные кулачонки, пер- венец. 80
— Ишь какой!—провел корюзлым пальцем по гу- бам его Епишка.— Глаза так по-Степкину и мечут. Анна вынула его на руки и стала перевивать. — Что пучишь губки-то? — махал головой Епиш- ка.— Есть хочешь, сосунчик? Сейчас тебе соску нажую. Взял со стола черствый крендель и стал разжевы- вать; зубы его скрипели; выплюнул в тряпочку, завязал узелок и поднес к тоненьким зацветающим губам. — У-ю-ю, пестун какой вострый! Гляди, как схватил. Да ты не соси, дурень, палец-то дяди, он ведь грязный. В канаве седня дядя ночевал. Анна кротко улыбалась и жала в ладонь высунув- шиеся ножки. — Ничего, подлец, не понимаешь,— возился на ко- ленях Епишка,— хоть и смотришь на меня... Ты ведь еще чередом не знаешь, хочется тебе есть али нет. А уж я-то знаю... Горе у матери молоко твое пролило... Ох, ты, со- сунчик мой. Так, так, раба божия Аннушка,— встал он.— Все мы люди, все человеки, а сердце-то у кого свиное, а у кого собачье. Нету в нас, как говорится, ни добра, ни совести; правда-то, сказано, в землю зарыта... У него, у младенца-то, сердца совсем нету... Вот когда вырастет большой, бог ему и даст по заслугам... Ведь я говорю не с проста ума. Жисть меня научила, а судьбина моя подсказала. Анна грустно смотрела на Епишку и смахивала вы- катившиеся слезы. — Он-то ведь, бедный, несмысленный... Ничего не знает, ни в чем не виноват. Аннушка бедна, Аннушка горька,— приговаривал Епишка,— сидеть тебе над ца- рем над мертвым тридцать три года... Нескоро твой во- рон воды принесет... Помнишь? Старая, плечи вогнуты, костылем упирается, все вдаль глядит. Коротайка шубейная да платок от савана завязаны. В Киев идет мощам поклониться. В красной косыночке просфора иерусалимская... У гроба господня склонялась. Солнце печет, пыль щекочет, а она, знай, идет и ни на минуту не задумается, не пожалеет. У куста села, сумочку развязывает... сухарики гложет с огурчиком. 6. С. Есенин, т. 3. $1
— Зубов нет,— шамкает побирушке,— деснами ку- саю, кровью жую... — Телом своим причащаешься,— говорит побируш- ка.— Так ин лучше богу заслужишь... Ходят морщины желтые, в ушах хруптит, заглу- шает. — Берегешь копеечку-то? — спрашивает искоса по- бирушка. — Берегу — всю жисть пряла, теперь по угодникам разношу. Трудовая-то жертва дорога. По верхушкам сосен ветерок шуршит. — Соснуть бы не мешало,— крестится побирушка. Приминая траву, каратайку под голову положила. Мягка она, постель травяная, кости обсосанные всякому покою рады. О Киеве думает, ризы божеские блас- тятся. «Ни сумы, ни сапог, ни поясов кожаных...» — голос дьякона соборного в ушах звенит... «О-ох, грешная я»,— думает. — Фюи, фюи,— гарчет плаксиво иволга. Тени об- лачные веки связывают. По меже храп свистит, побирушка на сучье привали- лась. Тихо кусты качаются... Тень господня над бором ползает. — Господи,— шепчут выцветшие губы,— помилуй меня грешную. «Ни сумы, ни сапог, ни поясов кожаных»,— гудит в ушах. — Тетенька,— будит прикорнувшую побирушку,— встань,тетенька. — А-ат? — поднимается нищенка. — Бедная ты, бездомная, возьми вот сумочку-то. Деньги тут. Ни сумы, ни сапог, в писании сказано...— плачет. Упокоилось сердце. Комочком легла. Глаза пово- локлись морокой. — Фюи, фюи,— гарчет плаксиво иволга. — Идем,— подвязывает лапти побирушка,— прово- жу... До Маркова доберемся, а там заночуешь. В осиннике шаги аукают. — Это, я думаю, ты не от сердца дала мне... Лиш- ние они у тебя. 82
Глядит вдаль, а в глазах замерла безответность. — Что молчишь-то? — дергает ее за руку. — Ни сумы, ни сапог, тетенька, камни с души своей скинаю. — То-то... камни... знаем мы вас, прохожалок. Наха- пите с чужой крови-то, а потом раздаете. Ишь и глаза, как озеро, пышут... Знаем мы вас, знаем!.. — Лазарь, ты мой Лазарь,— срывается кроткий ше- пот.— Ничего у бога нет непутевого,— ударяет клюкой по траве.— Все для человека припас он... От всего огра- дил. Человек только жадничает. — Вишь, мушки мокреть всю спили с травы. Прошли бы, оброснились. Чай, с снохами-то неладно жила? — пытливо глядит ей в глаза побирушка. — Нет, родная, никого не обижала. — Врешь поди. — Як мощам иду,— тихо шепчет.— Что мне душу грязнить свою, непутевое говоришь. Не гневи бога, не введи во искушение,— поют на клиросе. — То-то, вот вы такие и искушаете,— сердито ма- шет палкой.— Святоши, а деньги кроете. — О-ох... Устала...— опускается на траву.— Прогне- ваю бога ропотом. Прости ты меня, окаянную. Побирушка, зажав палку, прыгнула, как кошка. — У-У-У—— защелкала зубами. Зычный хряст заглушил шелест трав. Кусты задро- жали. — Отдай деньги, проклятущая... — Фюи, фюи,— гарчет иволга. Глаза подернулись дымкой. К горлу подползло сдав- ленное дыханье, под стиснутыми руками как будто скреблась мышь. Старый Анисим прилежным покаяньем расположил к себе игумена монастырского. — Как ты, добрый человек, надоумил мир-то поки- нуть? Ведь старая кровь-то на подъем, ох, как слаба. — Так, святой отец,— говорил Анисим.— Остался один, что ж, думаю, зря лежать на печи, лучше грехи за- валивать. Сын, вишь, у меня утонул. Старуха не стерпе- ла, странствовать ушла. Дома молодайка есть, пусть как 83
хочет живет. Сказывают, будто она несчастная была, и сын-то, может, погинул с неудачи... А мне дела до этого нет, такая она все-таки добрая, слова грубого не сказала, не обидчица была. Похоронил Степан мать, сходил к Анисиму, получил с него деньги и дома остался жить. Оставила мать при- падочного братишку, зорко заставила следить. — Нет тебе счастья и талана,— сказала она,— пол- зай, как червь, по земле, если бросишь его. Побоялся Степан остаться с Анной, а жениться на ней, гадал,— будут люди пенять. «Что, мол, девок тебе, что ль, не хватает, бабу-то берешь». Поехал он как-то в Коростово к тетке на праздник да остался заночевать. На улице девчата под окнами слоня- лись, парни в ливенку канавушки пиликали. — Поди,— сказала ему тетка,— тебя девки-то зма- нывают. Степан надел поддевку, заломил набекрень шапку, пошел к девкам. Девки с визгом рассыпались и скрылись. — Кто? — окрикнули его парни. — Свой. — Нет, не свой,— заговорил кто-то.— По ухватке видно — не свой... У нас, брат, так девок не щупают. Больно хлесток... — Невесту, что ль, выглядываешь? — спросил гар- монист. — Невесту,— тихо ответил Степан. — Так ты, брат, видно, сам знаешь... у нас положе- ние водится... четверть водки поставь. — Ладно,— сказал Степан,— поставлю, только не четверть, а три бутылки... Денег не хватает... — Не хватает, не надо,— кивнул гармонист.— Мы не такие уж глоты.— Завозился на каблуках. Степан отдал деньги ребятам и пошел к девкам. Девки сидели на оглоблях пожарной бочки и, опер- шись на багор, играли песни. Степан приглядывался, какая покрасивее, и, сильно затягивая папиросу, светил. 84
В середках одна все закрывалась рукавом, и он смек- нул, что он ей нравится. Зашел сзади и, потягивая к себе на колени, свалил. Девка смеялась и, обхватив его за грудь, старалась повалить. Закружив, начал целовать ее в щеки и отвел в сто- рону. — Пусти ты,— отпихивалась она.— У, какой безот- вязный... пусти!.. — Не пущу,— прижимался к ней Степан.— Хоть кричи, не пущу. Прижал ее к плетню и силился расстегнуть коро- тайку. — Ты, тетенька, меньше ста рублей не бери,— гово- рил он утром о приданом.— Ведь я не бобыль: две лоша- ди, три коровы да овец сколько... — Да чья она? — спрашивала тетка.— Куда идти-то мне? — Черноглазая такая. Кудри на лоб выбиваются. — А, ну теперь знаю. Ишь какую метишь,— она ведь Писарева... — Отдадут — сама говорила. — То-то... Она надела новую шубейку, покрыла белую тужиль- ную по покойному мужу косынку и пошла свахой. — Ты что, Марьяна? — спросила писариха и пома- нула ее ладонью. — Посвататься, касатка, пришла, за племянника. Мо- жет, знавала Степку-то, без порток все у волости бе- гал махоньким... — А,— протянула писариха.— Что ж, разве он не женат еще? — Нет. — Мы было хотели ведь погодить, с приданым никак не собрались. — Да мы и немного берем-то. — Сколько? — Да как тебе сказать, не меней сотни. — Ладно,— кинула в заслон мочалку,— сговорено. — А он-то,— указала она на спящего на лавке пи- саря,— как же?.. 85
Писариха подняла ногу и плюнула на каблук. — В пятках он у меня, я с ним и разговаривать не стану. Марьяна поклонилась и, подвязавшись, пошла об- ратно. ГЛАВА ТРЕТЬЯ Откулева-то выползло на востоке черное пятнышко и, закружившись, начало свертываться в большой моток. По яру дохнувший ветерок трепыхнул листочки кле- нов, и вдогон зашептал вихорь. Шнырявшая в сединах осины синица соскользнула с ветки и, расплескав крылышки, упала в синь. Карев сидел у плеса и слушал, как шумели вербы. Волосы его трепались, и в них впутывалась мягкая сыпучая мшанина. Он чувствовал на щеках своих брызги с плеса, и во- дяное кружево кидало в него оборванные клочья. Сердце его кружилось с вихрем, думал, как легко бы и привольно слиться с грозою и унестись далеко-далеко, так далеко, чтобы потерять себя. Яр зашумел, закачался, и застонала земля. Протягивая к ветру руки навстречу, побежал, как во- рон, к сторожке. «Не шуми, мати зеленая дубравушка, дай подумать, погадать». Упал на траву. «Что ты не видел там, у око- лицы, чего ждешь? — шептал ему какой-то тайный голос.— В ожиданьях только погибель. Или силы у тебя не хватает подняться и унестись отсюда, как ви- хорь?» «Нет, все не то,— подумал он.— Это на бред похоже. Надо связать себя, заставить или сильней натянуть нить с початка кудели, или уж оборвать». Яр шумел... Черная навись брызнула дождем, и капли застучали, как дробь, по широким листьям лопушника. Карев встал и, открыв рот, стал ловить дождь гу- бами. С бородки его, как веретено, сучилась холодноватая струйка, шел босиком по грязи, махал сапогами и осыпал с зеленых пахучих кустов бисер. 86
В прорванных тучах качалось солнце, и по дороге голубели лужи. С околицы выбежала Лимпиада и зазвенела серебря- ным смехом. Она была мокрая, и с косы ее капала роса. — Дождь фартуком собирала,— сказала она и, при- поднявшись на цыпочки, подставила ему алые губы. Карев повесил перед солнцем на колья сапоги и стал стряхать с мокрых штанов грязь. — Иди, замою... Филиппа нет,— обняла его за пле- чи.— Тес пилит. Обмыл ноги и, сжав горсть, плеснул на нее. По ще- кам ее с черными мушками грязи покатилась вода, она подбежала к луже, хотела брызнуть ногой, но, поскольз- нувшись, упала. Поднял и со смехом понес на крыльцо. Лимпиада стирала рукавом рубахи грязь и, закрас- невшись, качала ногами. — Костя,— притиснула она его голову,— милый, не уходи. Как хорошо-то! Навстречу, повиливая хвостом, выбежал с веселым лаем Чукан и, оскаливая зубы, ловил мотавшийся на но- ге Лимпиады башмак. К вечеру в сторожку вернулся Филипп и стал рас- сказывать, как били деда Иена в холодной. — В остроге сидит, сердешный,— говорил он.— Ско- ро, наверно, погонят. — Жалко,— вздыхала Лимпиада,— хороший мужик был. Прояснившееся небо опять заволоклось тучами, и сверкавшая молния клевала космы сосен. Филипп чиркнул спичку и, подлезая под божницу, засветил лампадку. В дверь кто-то заскребся; Лимпиада отворила и уви- дела кошку. — Милая,— нежно протянула руки,— где ты пропа- дала? Я давно уж не сержусь на тебя. Посадила на колени, стала гладить. Облезлые волосы спадали на сарафан и белели, как нитки. Кошка пучила глаза и, мурлыча, сама гладилась об ее руки. 87
— Ты убил...— покосился с пеной у рта пристав,— ты убил?.. — Я,— отозвался дед Иен.— Говорю, что я. — Связать его! — крикнул он мужикам.— Да с по- нятыми в холодную отправить. Дед Иен сам протянул руки и заложил их назад. — Вяжи покрепче, Петро,— сказал он мужику,— а то левая рука выскочит. — Ладно,— мотнул головой Петро,— ты больно-то не горячись, мы ведь для близиру. Спотыкаясь, пошел вперед, и на губах его застыла светлая улыбка. Пристав толкнул его на крыльцо холодной и ударил по голове тростью. По щеке зазмеилась полоска крови. — Эй,— крикнул грозно Петро,— ты что делаешь! — и, схватив замахнувшуюся трость, сломал о худощавое колено пополам. — Ты не хрундучи!—затопал пристав.— Я тебя, сукин сын, в остроге сгною! — Видал?..— показал ему кулак Петро.— Мы такую шваль-то видывали. — Молчать! — крикнул, покраснев, как вареный рак, и ударил его по щеке. Петро размахнулся, и кулак его попал прямо в глаз приставу. Покачнулся и упал с крыльца в грязь. Над бровью вскочила набухшая шишка, и заплывший глаз сверкнул, как кровяное пятно. — Ой, караул! — закричал он и, поднявшись на кор- точки, побежал к Пасику. — Ну, дед, сиди,— сказал Петро,— а я теперь скроюсь, а то, пожалуй, найдут, по обличию узнают. — Прощай, Петро,— обернулся дед, подавая развя- зать руки.— Мне теперь, видно, капут — дух вон и лап- ти кверху. — Прощай, дед. Спасибо тебе за все доброе, век не забуду, как ты выручил меня в Питере. — Помнишь? — Не забуду. Обнявшись, с кроткой печалью сняли шапки и рас- стались. 88
—• Жалко,— ворчал Петро,— таких и людей немного остается. Дед Иен велел сторожу открыть дверцу холодной ц, присев на скамейку, стал перевертывать онучи. — Бабка-то теперича у кого твоя останется? — бо- лезно гуторил сторож. — Э, родной, об этом тужить неча, общество знает свое дело. Не помрет с голоду. — Так-то так, а как постареет, кто ходить за ней станет? — Найдутся добрые люди, касатик. Не все ведь та- кие хамлеты. Говор смолк. Слышно было, как скреблась за пере- боркой мышь. В запаутинившееся окно билась бабочка. Наутро к селу с гудом рожков подъехали стражники. В руках их были плети и свистки. Впереди ехал исправник и забинтованный пристав. Подъехали к окну старосты, собрали народ и стали чи- тать протокол. — «Мы обязываем крестьян села Чухлинки выдать нам провожатого при аресте крестьянина Иена Иенови- ча Кавелина,— громко и раздельно произнес исправ- ник.— В противном случае общество понесет наказание за укрывательство». — На вас креста нет,— зашумели мужики.— Неуже- ли мы будем смотреть, кого кто-либо из вас посылает с каким поручением. Гляди на нас,— обернулись все ли- цами к приставу,— узнавай, кого посылал вчера. — Мошенники! — кричал пристав.— Мы вас на по- селение сошлем! — Куда хошь ссылай, нам все одно. Кому Сибирь, а нам мать родная. Деда Иена привели на допрос под конвоем. — Так ты заявляешь, Кавелин, что совершил убий- ство без посторонних? - Да. — В какую пору дня вы его убили?. — В полдень. — Имеешь ли оправдания, при каких обстоятель- ствах совершилось убийство? — Все имеем,— закричали мужики. — Молчать! — застучал кулаком исправник. 89
— Вам известно,— сказал дед Иен,— болей я гово- рить не стану. — Тридцать горячих ему! — закричал пристав и, вы- нув зеркало, поглядел на распухшую, с кровоподтеками губу. Два стражника повалили его на землю и, расстегнув портки, навалились на ноги и плечи. Взмахнула плеть, и по старому желтому телу выре- залась кровяная полоса. — Кровопийцы! — кричали мужики, налезая на стражников и выламывая колья. — Прошу не буянить, — обратился исправник.— Староста, вы должны подчинить их порядку. Остановите. — Братцы,— крикнул староста,— все равно ничего не поделаешь. Угомонитесь на минутку. — Ишь какой братец заявился,— крикнул кто-то.— Сказали ему, а он и рад стараться. Деда Иена подняли и развязали руки. Дрожа и пу- таясь руками, он стал застегивать портки. — Прощайте, братцы,— кричал он, снимая шапку,— больше не свидимся. — Прощай,— как стон, протянули мужики и с по- никшими головами смотрели, как два стражника, посадив его на телегу, повезли в город. Карев, прощаясь» сунул в руку деду пачку денег. — Возьми обратно,— крикнул стражник.— Не пола- гается. Опосля суда... Лимпиада стояла на колымаге и, закрывшись рука- ми, вздрагивала от рыданий. — Поедем,— сказал он ей, когда стражники скры- лись за селом. — Едем,— сказала она и, дернув вожжи, повороти- ла лошадь на проулки. День заутренне гудел, и с бора несся неугомонный шум. — Ну и изверги! — говорил Карев.— В глазах хва- тают за горло, кровь сосать. По дороге летели звенящие паутинки и пряжей обви- вали космы верб. — Н-но, родная,— потрагивал Карев вожжами.— Тут, чай, за спуском недалече. Ну, как же ты дума- ешь? — спросил, обернувшись, заглядывая Лимпиаде в 90
глаза.— Ведь ждать, кроме плохого, ничего не до- ждешься. Лимпиада молчала, и ей как-то сделалось холодно от этого вопроса. Она сжалась комочком и привалилась к головням. — Какое бесцветное небо,— сказала она после дол- гого молчания.— Опять гроза будет. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Карев решил уйти. Загадал выплеснуть всосавшийся в его жилы яровой дурман. В душе его подымался ветер и кружил, взбудоражи- вая думы. ?Каль ему было мельницы старой. Но какая-то грусть тянула его хоть поискать, не оставил ли он чего нужного, что могло пригодиться ему в дороге. «Сходи, взгляни и, не показываясь, уходи обратно. Так надо, так надо». После этого на другой день Лимпиада заметила на лбу его складку, которой никогда не видела. — Милый, ты о чем-нибудь думаешь?—спросила она.— Перестань думать. Ты видишь, я тебя люблю, ни- чего не требую от тебя, останься только здесь, послушай хоть раз меня, ты уйдешь, я сама скажу, когда почую, что тебе уходить надо. — Любая моя белочка, — говорил, лаская ее, Ка- рев.— Ты словно плотвичка из тесного озера синего, ко- торая видит с мелью ручей на истоке и, боясь погибе- ли, из того не хочет через него выплеснуться в много- водную речку. Послушай ты меня хоть раз, выпутай свои космы из веток сосен, отрежь их, если крепко они запутались. Я ведь и без кудрей твоих красивых буду любить тебя. Оденься ты странницей, возьми из своего закадычного друга яра посох и иди. Ты можешь ведь весь этот яр унести с собою. Ты не бойся, что что-ни- будь забудешь,— сердце ничего не теряет. — Яр аукает, отвечает эхом, но никогда не прини- мает, что говорят ему. Он отдает слова обратно,— ска- зала Лимпиада.— Если бы я была водяницей, я бы зама- нула тебя в омут и мертвого стала бы ласкать. Но я, 91
лесная русалка, полюбила тебя живого, тут и я несчаст- лива и ты. — Эй вы, голуби! — крикнул Филипп.— Полно вам ворковать, помогли бы мне побросать на сушило сено, я бы вам спасибо сказал и чаем напоил. — Дешево же ты, воробей, платишь,— засмеялся Ка- рев и, подпоясав кушак, надел пахнущие кирпичом жел- тые рукавицы. Анна спеленала своего первенца свивальником, на- дела на бессильную головку расшитую калпушку и по- шла к бабке на зорю. Не спал мальчик, по ночам все плакал и таял, как свечка. Вошла в низенькую, с короткими сенцами хату и, став около порога, помолилась богу. — Здорово, бабушка. — Поди здорово, касатка. Чего скажешь? — Не спит он. Заговорить пришла, просто никак за ним не уходишь. — Погоди, погоди, родимая, сейчас бросим ка- мешки, жив ли он будет... Боялась, что последняя радость покинет ее. Бабка налила в полоник воды и бросила туда из жа- ровни засопевшие угли. — С глазу, с глазу дурного, касатка, мучается мла- денчик. Люди злые осудили. Достала из сумочки, пришитой к крестовому гайтану, три камешка и, посупив их, кинула в воду. — Помрет,— сказала.— Не жилец на белом свету. Анна побледнела и ухватилась за сердце. — Бабушка, обмани хоть меня,— рыдая, судорожно забилась.— Не отнимай надежду мою. — Погоди, касатка, сейчас на зорю сходим, может, ему и полегчает. Вышли на крыльцо. Багрянец пенился в сини и кра- сил кровью облака. Бабка взяла ребенка и, повернув лицом на закат, ста- ла заговаривать: — Заря-зоряница, красная девица. Перва заря вечо- рошная, вторая полунощная, третья утрошная. Вынь, 92
господи, бессонницу у Алексея-младенца. Спаси его, гос- поди, от лихова часу, от дурнова глазу, от ночнова часу. Вынь, господи, его скорби изо всех жил, изо всех член. «Умрет, умрет,— колола тоска Анну.— Опять одна... опять покинутая...» — Ты не болезнуй, сердешная, может, с наговору- то и ничего не будет. Прижала к груди, ножки его в кулачок и грела... в закрытые глаза засматривала. — Милый, милый, малюсенький. Шла, как ветер нес. Вдруг Епишка повстречался. — Где была, куда бог носил? —подошел он, загля- дывая на ребенка. — На заговор ходила. — Ути, мой месяц серебряный, как свернулся-то... один носик остался. Ты не плачь, Аннушка,— обратил- ся он к ней,— а то и я плакать буду, ведь он мне что сын родной. — Ох, Епишка, сердце мое не вынесет, если помрет он. Утоплюсь я тогда в любой канаве. — Ты, голубушка, не убивайся так, может, господь пожалеет его. Ты себя-то береги, пока жив он. — Карев ушел,— сказал Филипп.— Он тебе, Липа, не говорил, когда вернется? — Он, вишь, пристал к варнакам охотиться,— отве- тила Лимпиада.— Верно, после выручки. — Экий расслоняй, все время бегает по ветру. Лимпиада сидела за столом и ткала холсты. — Я хотел с тобой поговорить, Липа,— начал Фи- липп.— За Карева, я чую, ты не пойдешь замуж, а оставаться в девках тебе невозможно... Ваньчок вот все просит твоего согласия, а то хоть завтра играй свадьбу... — Что ты привязался с своим Ваньчком, разве мне еще женихов нету? — Вот чудная такая! Ведь я знаю, что тебе сове- тую. Ваньчок возьмет тебя, ты опять при мне останешь- ся. Случись что со мной, если ты не выйдешь, тебя по- гонят ведь отсюда. А с ним... У него деньги... — На что мне они, его деньги? — бросила Лимпи- ада.— Ими горло ему надо засыпать. 93
— Ну, как хошь, я тебя не насилую... Филипп стал на лавочку и обмел на потолке копот- ные паутины. Веник осыпал березовые листья и разносил пряный пах. В окно стучался ветер. С крыши срывалась солома и, закружившись, ныря- ла в чащу. Летели листья, листья, листья и, шурша, о чем-то го- ворили. — Пожар,— сказал Филипп, указывая на огненную осину.— Вот что делает холодная пора-то. «Хорошо,— с сверкающими глазами подумала Лим- пиада.— Лучше сгореть с этим бором, чем уйти от него...» Ветер подсвистывал. Карев ушел... Он выбрал темные ночи бабьего лета, подлинней расчесал свою бороду и надел ушастую шапку. Сердце его билось, когда он подходил к своему се- лу; под окнами сидели девки и играли с ребятами в жгуты. Боялся, оглядывался и нерешительными шагами стал подходить к дому. Подкрался к вербе и стал всматри- ваться; горел огонь. Из окна выглянула соседка. — Епишка,— окрикнула она его,— поди почитай письмецо. Пристыл, но, спохватившись, быстро замахал на ко- нец села. Было тихо, и лишь изредка лаяли собаки. С реки по- дымался туман и застилал землю. Сел околь гумна и глядел на жевавшую желтую тра- ву лошадь. — Дзинь-дзинь,— позвякивала она, прыгая, желез- ным путом и, подняв голову, гривой махала. — Коняш, коняш,— захрипел за плетнем старческий голос, и зашлепала оброть. Как будто обжог почуял и бросился, зарывшись с го- ловой, на солому. Старик тпрукал лошадь и, кряхтя, отчаливал путо. 94
Стук копыт стал таять, и звенящая тишина изредка нарушалась петушьим криком. Свежо, здорово, стелился туман. Когда Анна вернулась, мальчику сделалось еще хуже. Она байкала его, качала, прижимая к груди, но он ме- тался и опускал свислую головку. Подстелив подушечку, положила на лавку и заботли- во прислоняла к головке руку. Что-то пугало ее, что-то грозило, и она вся трепета- ла при мысли, что останется одна. Мальчик качнул головкой, дернул, вздрагивая нож- ками, и пустил пенистую слюну. — Ах! — вскрикнула она и ухватилась за сердце Ноги ее сползли, и вся она грохнулась на пол. Подбежал котенок и, покачивая бессильные пальцы, начал играть. Через минуту она встала и уставилась в одну точку. Понемногу она успокаивалась, но по крови ее желчью разливалась горечь и будила какую-то страшную реши- мость. Она случайно повернулась к окну — и вся похолоде- ла. У окна, прилепившись к стеклу, на нее смотрело мертвое лицо Кости и, махнув туманом, растаяло. — Зовет,— крикнула она,— умереть зовет! — и вы- бежала наружу. Рассвет кидал клочья мороки, луга курились в дыму, и волны плясали. В камышах краснел мокрый сарафан, и на берегу за- тона, постряв на отцветшем татарнике, трепался на вет- ру платок. Черная дорога, как две тесьмы, протянулась, резко выдолбив колеи, и вилась змеей на гору. С горы, гремя бадьей и бочкой, спускался водовоз. ГЛАВА ПЯТАЯ Сказал старый Анисим игумену: — Пусти меня домой, ради бога, ноет вот тут,— указывал он на грудь.— Так и чую, что случилось не- ладное... 95
— Иди, бог с тобой,— благословил его игумен.— Святые отцы и те ворачивались заглянуть на своих родных. Накинул Анисим подрясник, заломил свою смятую скуфью и поплелся, сгорбившись, зеленями шелковыми. Идет, костылем упирается, в небо глядит, о рае поет, а у самого сердце так и подсасывает — что-то там дома творится? Проезжие смотрят — всем кланяется и вслед глядит ласково-ласково. На тройке барин какой-то едет, поравнялся, спра- шивать стал: — Разве ты меня знаешь — кланяешься-то? — Нет, не знаю, и не тебе кланяюсь,— лику твоему ангельскому поклон отдаю. Улыбнулся барин, теплая улыбка сердце согрела. Мо- жет быть, черствое оно было сердце, а тут растопилось от солнца, запахло добром, как цветами. — Прощай, старичок, помолись за меня угодникам да вот тебе трешница, вынимай каждый день просфору за раба божьего Сергея. — Не весна, а весной пахнет. Свете тихий, вечерний свет моей родины, приими наши святые славы,— шеп- чет он. И опущенные белые усы ясно вырезают разрез по- синелых губ. — Здорово, дедушка,— встретили его у околицы ре- бятишки.— Анны-то нету дома... утопилась намедни она, как парень ее помер; заколочен дом-то ваш. Вдруг почувствовал, ноги подкашиваются, и опу- стился. — Устал, дедушка, посиди, мы тебе табуретку при- несем. — Спасибо, родные, спасибо, немного осталось, хоть на корточках доползу. Встал и, еще более сгорбившись, поплелся мимо окон; ребятишки растерянными глазами провожали. Прохо- жие останавливались. — Ой, Анисим, Анисим, не узнаешь тебя,— встрети- ла у ворот соседка.— Поди закуси малость, небось ведь замытарился, болезный. Слезу утирает, на закат молится. 96
— Как тебя бог донес такую непуть? Ведь холод, чичер, а ты шел. Ничего Анисим не ответил, застыл от печали глу- бокой. С пьяной песней в избу взошел Епишка. — «Я умру на тюремной постели, похоронят меня кое-как...» Мое почтенье, челом бью, дедушка Анисим, прости, что пою песню, я ведь теперь все на панихидный лад перевожу... — Присаживайся,— подставила хозяйка скамью,— гостем будешь, вместе горе поделим, мы все ведь какие- то бесталанные. — Про то и пою, тетень, эх-а!.. «А, судьба ль ты моя роковая, до чего ж ты меня довела...» Не могу, ей- богу, не могу... Слезы катятся, а умирать не хочется. Ведь могила-то когда хошь приют даст, жить бы надо, да что-то, как жестянка, ломается жизнь моя, и не моя одна. Ты, дедушка, меня в монахи возьми, можа, я там хоть пить перестану. Ведь там нет вина, стены да церковь. — Убежишь,— засмеялась старуха.— Не лезь уж, куды не надо. Так живи. — Не хочу я так-то жить, мочи моей не хватает, с тоски помру. Епишка был пришляк на село, он пришел как-то сю- да вставлять рамы и застрял здесь. Десять лет уж ми- нуло. Где-то в дальней губернии у него осталась жена, ко- торая пустила его на заработки. Каждый год Епишка собирался набрать денег и ото- слать жене на перестройку хаты, но деньги незаметно переходили к шинкарке Лексашке, и хата все откла- дывалась. Каждое рождество он писал домой, что живет слава богу, что скоро пришлет денег и заживет, как пан. Но опять выпадал какой-нибудь невеселый для него день, и опять домой писалось коротенькое письмо с од- ним и тем же содержанием. Жена его знала эту слабость, она писала ему, чтоб он вернулся, что дом давно перестроен, но он никогда не читал дальше поклонов. Не хотел, а может быть, и напе- ред чуял, что пишут. — Возьми меня, дедушка, ради бога возьми, там ведь 7. С. Есенин. Т. 3. 97
жалованье платят, может, скоплю сколько-нибудь, домой пошлю. Анисим молчал и грустно покачивал головою. — Ты сегодня, Епишка, пьян, завтра ты по-другому скажешь. Ты лучше, вот что я тебе посоветую, выписы- вай сюда жену да живи на моей усадьбе. Дом-то мой ведь первый на селе. Я подпишу тебе все, ничего не оставлю. А коли помру, если хватит доброй совести, по- ставь мне крест на могилу. — Родной ты мой,— упал Епишка на колени.— Спа- ситель, как мне тебя благодарить? — Встань, Епишка,— сказал Анисим.— Пустое все это, ведь мне все равно ничего не надо. Ты закусывай лучше сейчас, ведь небось после Анны тебя никто не на- кормил. — Нет,— всхлипнул Епишка,— разве я пойду про- сить... Стыдно... Была Анна, так она все понимала... Царство ей небесное, хорошая баба была. Хозяйка начала рассказывать, как вытащили Анну из воды. — Отец ты мой родной,— приговаривала, пришлепы- вая губами.— Как положили два гроба-то рядом, инда сердце кровью обливалось. — Ты посмотри,— указал Епишка на разрубленный палец.— Гроб делал... Как вспомню, что делаю для Анны, топор из рук валится и рубанок не стругает... Отцапал ведь до самой кости. Анисим решил пождать жену Епишкину. «Пропьет еще все,— думал он.— Баба-то лучше удержит». Через неделю им пришел ответ, что жена Епишки три года тому назад померла, а оставшаяся вдовой дочь продала все пожитки и едет. «Как же так? — думал Епишка.— Неужели я три года не писал?..» Он как-то состарился, съежился и жалел, что Ани- сим подписал ему свое имущество. «Охо-хо! —думал он.— Уехал, девке-то десять годов было, уж вдова стала. Вот она какая жисть-то, самому сорок годов стукнуло, а я все думал — тридцать». «Как же она замуж вышла? — спрашивал себя.— И откуда набрали денег, когда присылу не было?.. Впро- 98
чем, что же, баба была здоровая, за семерых работать могла...» Через два дня Епишка встретил на телеге молодую бабу и с слезами бросился целовать ее. Старый Анисим сам не одну смахнул слезу. Жалко ему было Епишку... Мыканец он. «И в кого она у меня такая красивая,— думал Епиш- ка,— ни на меня, ни на мать не похожа». — Ты теперь брось пить-то,— говорил Анисим.— А ты, родная, поудерживай его, слаб он... — Дедушка, ей-богу, одну рюмочку, с радости. Ведь я сейчас словно причастился, весь мир бы обнял, да го- ловы у него нет. Дочь Епишки улыбалась и, налив себе рюмку, по- чомкалась. — Ты ведь у меня единая, ненаглядная моя. Мы те- перь тебе такого жениха сыщем, какой тебе и во сне не снился. Погорбился старый Анисим за эту неделю, щеки вва- лились, а подбородок качался, будто шептал. Простился с Епишкой и дочерью его и пошел опять с костылем, сгорбившись еще ниже. — Ты как-нибудь, папаша, лошадь купи,— говорила Марфа отцу,— пахать станем. — Теперь мы с тобой заживем, Марфунька,— гово- рил Епишка.— Земли у нас много, хлеба много, скота семь голов рогатого, лошадей только, жаль, увели. Недо- глядки. Плетется Анисим, на солнце поглядывает, до захода в монастырь надо попасть. По дорожке воронье каркает, гуси в межах на отлет собираются. Пришел в келью, к игумену, пыльный с дороги, по- стучался. — Благослови, отче... Вернулся. Теперь не пойду. — Ну что, не обмануло тебя сердце твое? — Нет, отче, сноха утонула. Господь меня надоумил сходить... Господь. — Ты отдохни поди, вишь, как выглядишь плохо. А что ж старуха-то твоя не вернулась? 99
— Нима, отче; видно, к угодникам в подножие улег- лась. Сильная духом была, знал я, что ей не вернуться. В келью пришел свою, на столе просфора зачерстве- лая, невынутая. Кусает зубами качающимися, молитву хлебу насущ- ному читает. И опять все как было: на стене скуфья на гвоздике, у окошка на подставочке цветы доморощенные не поли- ваны. На мешочном тюфяке в дырки солома выбилась, в ко- ричневых выструганных сучьях клопы гнездятся. — Слава тебе, Христе боже наш, слава тебе. Около рукомойника рушничок висит, покойная сноха вышивала. — Всех похоронил, теперь самому на покой пора. Ой, как тяжело хоронить! Захолодало. По селу потянулись с капустой обозы. Хорошо молиться в осень темной ночи за чью-нибудь непутевую душу. Обронили вербы четки зеленые, краснотой подерну- лись листья — удила шелковые. Вечер. Голоса на дороге про темную ноченьку поют. Прощай, ты, пора нудная, томящая. Вылила ты из пота нашего колосья зернистые, кровью нашей напоила ягоды свои. Марфа принялась за хозяйство. Сперва ей казалось все как-то по-чудному. Ночью она не могла дверь найти спросонья, вместо порога к загнетке печной забиралась. Стало подсасывать что-то опять Епишку, не сиделось ему дома, горько было на чужое добро смотреть. Чу- жое несчастье на счастье пошло. Ходил в лес, осин с кореньями натаскал, а потом у окошка стал рассаживать. — Марфунька, — кричал он, запихивая в землю скрябку,— воды неси поливать. Люди засматривали, головой покачивали. — Что это с Епишкой-то сталось: дочь привез, вино бросил пить и в церковь ходит. В монастырь бегал причащаться, всю дорогу без от- дышки бежал. 100
— Так ин,— говорит,— лучше бог простит все... да и думы грешные в голову не полезут. Старый Анисим просфорочку ему дал, советовал луч- ше кобылку купить, чем мерина. — Ты кобылу-то купишь — через три года две ло- шади, ой, ой, каких будешь иметь! Послухался Епишка старого Анисима, пришел домой и сказал Марфе, что хочет кобылу купить. В базарный день повели продавать двух коров и вы- ручили три сотни. — Теперь ты, папаша, в город иди, там-то, чай, луч- ше купишь. Снарядила Марфа отца в дорогу, зашила деньги в подштанники и проводила. Приковылял Епишка в город, в трактирчик зашел отогреться. Люди винцо попивают, речи деловые гуто- рят. Подсела к Епишке девка какая-то, наянная такая, целоваться лезет. — Жисть свою пропиваю! — кричит Епишка.— Хо- рошая ты моя, жалко мне тебя, пей больше, заливай свою тоску, не с добра, чай, гулять пошла. Когда на другое утро Епишка полез в кошелек купить калачика, там валялась закрытая бумажкой единая за- плесневелая старинная копейка. Ждала Марфа отца и ждать отказалась, уж замуж успела выйти, мужа к себе приняла, а он как в воду канул. Через два года, в такое же время, она получила пись- мо от него: «Добрая доченька, посылаю тебе свое родительское благословение, которое может существовать по гроб тво- ей жизни и навеки нерушимо. Дорогая Марфенька, об деньгах прошу тебя не сум- леваться, скоро приеду домой. Кобыла тут у меня на примете есть хорошая, о двух сосунков. Как только вер- нуся, заживехм опять с тобой на славу». Карев запер хату и пошел в другой раз к сторожке. Лимпиада просила оставить на память вырезанную им солоницу. 101
Филипп окапывал завалинку и возил на тачке с под- горья загрубелую землю. — Отослал Иенке денег ай нет? — спросил он, не оборачиваясь, поправляя солому. — Отослал... сам возил, прощаться ездил. — То-то долго-то. - Да. — Ну, входи,— сказал Филипп.— Ваньчок приехал, чай пьют, дожидаются. Ваньчок сидел в углу с примасленными, расчесанны- ми на ряд волосами и жевал пышку. Когда Карев ступил на порог, он недовольно поглядел на него и, приподняв руками блюдечко, чуть-чуть кив- нул головой. — Принес? — спросила Лимпиада и с затаенной болью, нагнувшись, стала рассматривать рисунки. На крышке было вырезано заходящее солнце и вол- ны реки. Незатейливый рисунок очень много говорил Лим- пиаде, и, положив солонку на окно, она задумалась. Карев подвинул стакан к чайнику и налил чаю. — Ну, ты что ж молчишь? — обратился он к Ваньч- ку.— Рассказывай что-нибудь. — Чего рассказывать-то? — протянул Ваньчок.— Все пересказано давно. — Ну,— засмеялся Карев,— это ты, наверно, не в духе сегодня. Ты бы послухал, как ты под «баночкой» го- воришь, ты себя смехом кропишь и других заражаешь. — Лучше Фильке пойду подсоблю,— сказал он, на- девая картуз и затягивая шарф. Когда Ваньчок вышел, Карев поднял на Лимпиаду глаза. — Идешь? — спросил глухо он.— Я ухожу после- завтра. Пойдем. Жалеть нечего. Лимпиада свесила голову и тихо, безжизненно про- шептала: — Иди, я не пойду. — Прощай. Больше, я думаю, говорить тебе нечего. Лимпиада загородила ему дорогу и повисла, схватив- шись за него, на руках. 102
— Не уходи, милый Костя, ради всего святого, ножа-* лей меня. — Нет, я не могу оставаться,— сказал Карев и от* дернул ее руку. На пороге показался Филипп. — Ты что же, совсем уходишь? — Да, совсем, проститься зайду. Не поминайте ли-* хом, а если сделал чего плохого, то прошу прощенья... Когда Карев ушел, Лимпиада проводила Филиппа к Ваньчку, а сама побежала на мельницу. Хата была заперта, и на крыльце на скамейке лежа- ла пустая пороховница. «Куда же ушел?» — подумала она и повернула об- ратно. Вечерело. Оступилась в колею и вдруг, задрожав, почувствовала, что под сердцем зашевелился ребенок. — Ох! — вскрикнула тихо и глухо, побежала к дому, щеки горели, платок соскочил на плечи, но она бежала и ничего не замечала. В открытых глазах застыл ужас, губы подергивались как бы от боли. Прибежала и, запыхавшись, села у окна. «Зачем же я бежала? Господи, откуда эта напасть? Что делать мне... что делать?..» Думы вспыхивали пламенем и, как разбившаяся на плесе волна, замирали. «Вытравить, избавиться»,— мелькнула мысль. Она поспешно подбежала к печурке. «Преступница»,— шептал какой-то голос и колол, как шилом, в голову. «Господи,— упала она перед иконой,— научи!» На брусе — для мора тараканов, в синей бумажке,— в глаза ей бросилась спорынья. С лихорадочной дрожью наскребла спичек и смешала с спорыньей. Когда цедила из самовара воду, в ней была какая-то неведомая ей дотоле решимость. Без страха поднесла к губам запенившуюся влагу и выпила. Чашка, разбившись, зазвенела осколками, и, свалив- шись на пол плашмя, Лимпиада забилась, как в судо- роге. Волосы, сбившись тонкими прядями, рассыпались по 103
полу и окропились бившей клочьями с губ пеной. Под окном ворковали голуби, и затихший бор шептался о чем-то зловещем. Лицо ее было как мел, и на нем отражалась лесная зеленая дремь. Филипп не поехал к Ваньчку, он встретил чухлин- ского старосту и пошел оглядывать намеднишнюю вы- рубку. Щепа пахла ладаном, на голых корнях в вырубях сверкала вода. — Тут надо бы примерить,— сказал староста.— Сбегай-ка до дому за рулеткой. Филипп сломил ветку калинника и побег к сторожке. Чукан, свернувшись в кольцо у ворот, хотел схватить его за ногу. В голову ударило мертвечиной, на полу в луже кро- ви валялась Лимпиада — и около нее разбитая чашка. — Отравилась!..— крикнул, как журавль перед смертью, и побежал к колодцу за холодной водой. Поливал ей на грудь, пальцем разжимал стиснутые зубы. Холодел. Склонившись на колени, закрылся руками и заголо- сил по-бабьему. — Ой, не ходила бы девка до мельника, не развива- ла бы свою кудрявую косу, не выскакивала бы в одной сорочке по ночам, не теряла бы ты девичью честь. Ползал, подымал осколки чашки и подносил к носу. — Ох ты, бесталанная головушка, при тебе спорынья в поле вызрела, и на погибель ты свою ее пожинала. Ваньчок трепал за ухо своего подпаска. — Ты опять, негодяй, потерял ярку. Ищи, харя твоя поганая, до смерти захлыщу. — Я, дя-аденька, ни при чем,— плакал Юшка.— Вот те Христос, не виноват... — Я те, сволочь, покажу, как отказываться. Ишь со- пляк какой подхалимый! Возбужденный опять неудачей, напился к вечеру пьян и поехал опять сватать Лимпиаду. 104
Около околицы ему послышалось, что Филипп поет песню. Он слез с телеги и, качаясь, выгаркивал осипло «Ве- ревочку»: Эх, да как на этой на веревочке Жисть покончит молодец... С концом песни ввалился в избу и остолбенел. — Это он! — крикнул с брызгами пены у рта.— Это он... Он весь яр поджег, дымом задвашил... Красные глаза увидели прислоненную к запечью бер- данку. Голова закружилась безумием и хмелем. Схватив берданку, осмотрел заряды и выбежал на дорогу. Ветер ерошил на непокрытой голове волосы и спускал на глаза. Хвои шумели. Вечерело. Карев ходил набрать грибов. Заготавливал на отход. Шел с грустной думой о Лимпиаде и незаметно подошел к дому. В хате светился огонь, и на полу сырой картошкой играл кот. На крыльце он увидел темную тень и подумал, что его кто-то ожидает. Прислоненная к перилам тень взмахнула ружьем. «Филипп,— подумал Карев,— на охоту, видно, напо- следок зовет...» Грянул выстрел, и почуял, как что-то кольнуло его и разлилось теплом. Упал... по телу пробегла дремная слабость. Показа- лось еще теплее, но вдруг к горлу хлынуло как бы рас- плавленное олово, и, не имея силы вздохнуть, он забил- ся, как косач. Стихало... От дороги слышались удаляющиеся шаги. Месяц, выкатившись из-за бугра долины, залил лунью крыльцо и крышу. — Ку-гу, ку-гу...— шомонила за мельницей сова. <1915>
У БЕЛОЙ ВОДЫ 1 Лето было тихое и ведренное, небо вместо голубого было белое, и озеро, глядевшее в небо, тоже казалось белым; только у самого берега в воде качалась тень от ветлы да от избы Корнея Бударки. Иногда ветер поды- мал по песку целое облако пыли, обдавал ею воду и избу Корнея, а потом, когда утихал, из песка, чернея, торча- ли камни на выветренном месте; но от них тени не было. Корней Бударка ловил по спуску реки рыбу, а жена его Палага изо дня в день сидела на крылечке и смотре- ла то в ту сторону, где, чернея, торчали камни на вы- ветренном месте, то на молочное небо. Одинокая ветла под окошком роняла пух, вода еще тише обнимала берег, и не то от водяного зноя, не то оттого, что у нее самой во всем теле как бы перелива- лось молоко, Палага думала о муже, думала, как хорошо они проводили время, когда оба, прижавшись друг к дру- гу, ночевали на сеновале, какие у него синие глаза, и во- обще обо всем, что волновало ей кровь. Рыбаки уплывали вниз по реке с Петрова дня вплоть до зимних холодов. Палага считала дни, когда Корней должен был вернуться, молила св. Магдалину, чтобы скорей наставали холода, и чувствовала, что кровь в ней с каждым днем начинает закипать все больше и боль- 106
ше. Губы сделались красными, как калина, груди нали- лись, и когда она, осторожно лаская себя, проводила по ним рукой, она чувствовала, что голова ее кружится, ноги трясутся, а щеки так и горят. Палага любила Корнея. Любила его здоровую грудь, руки, которыми он сгибал дуги, и особенно ей нравились его губы. Перебирая прошлое, Палага так сливалась с Корнеем мысленно, что даже чувствовала его горячее дыхание, теплую влагу губ, и тело ее начинало ныть еще сильнее, а то, что так было возможно, казалось ей преступлением. Она помнила, как она клялась Корнею, что хотя раз оборвешь, то уже без узла не натянешь, и все-таки, скры- вая это внутри себя, металась из стороны в сторону, как связанная, и старалась найти выход. Опустив голову на колени, она смотрела, как за вы- сокой горой тонуло солнце. Свечерело уже совсем, и по белой воде заскользила на песчаный островок, поросший хворостом, утлая маленькая лодочка. Мужик сидел в лодке, вылез и, изгибаясь, стал ползать по песку. В Палате проснулось непонятное для нее решение... Она отвязала причало от челна, руки ее дрожали, ноги подкашивались, но все-таки она отправилась на островок. Взмахнув веслами, она почти в три удара обогнула остро- вок и, стоя на носу, заметила, что мужик на песке соби- рает раку ши. Она глядела на него и так же, как в пер- вый раз, трепетала вся. Когда мужик обернулся и, взглянув на нее своими рыбьими холодными глазами, ехидно прищурился, Пала- га вся похолодела, сжалась, страсть се, как ей показа- лось, упала на дно лодки. «Окаянный меня смущаить!» — прошептала она. И, перекрестившись, повернула лодку обратно и, не скидавая платья с себя, бросилась у бере- га в воду. Был канун Ильина дня. С сарафана капала вода, ког- да она вошла в избу, а губы казались синими. Мокры- ми руками она достала с божницы спички, затеплила лампадку и, упав на колени, начала молиться. Но ночью, когда она легла в мокрой рубашке на кровать, тело ее снова почувствовало тепло, и снова защемило под оголен- ными коленями. Она встала, сбегала к реке, окунула го- рячую голову в воду и, чтобы забыться, начала вслуши- 107
ваться, как шумит ветер. «Наваждение,— думала она,— молиться надо и пост на себя наложить!» Ветер крутил песок, вода рябилась, холодела, и, глядя на реку, Палага шептала: «Господи, да скорея бы, скорея бы замо- розки!» Утром чуть свет она отправилась на деревню к обед- не. Деревня была верстах в шести от Белой воды, до- рога вилась меж ржи, и идти было по заре, когда еще было легко и прохладно. Ноги ее приустали, она сняла с себя башмаки, пове- сила на ленточке через плечо, нарочно норовила, сверкая белыми икрами, идти по росе, и огонь, мучивший ее те- ло, утихал. В церкви она молилась тоже только об одном, чтобы скорее настали холода, и, глядя на икону прикры- той рубищем Марии Египетской, просила у нее ее крепо- сти одолеть свою похоть, но молитвенные мысли ее ме- шались с воспоминаниями о жгучей любви, она ловила себя на этом и, падая на колени, стукалась лбом о ка- менный пол до боли. 2 По дороге обратно идти ей казалось труднее, с том- леного тела градом катился пот, рубаха прилипала к те- лу, а глаза мутились и ничего не видели. Она не помни- ла, как дошла до перекрестка объезжих дорог, и очну- лась лишь тогда, когда догнавший ее попутчик окликнул и ухватил за плечо. — Ты эфто, бабенка, дыляко пробираисси-то... а? — спросил он, лукаво щуря на нее глаза.— А то, можа, вместе в лощинке и отдохнем малость? Палага не слышала его слов, но стало приятно идти с ним, она весело взглянула ему в глаза и улыбнулась. Лицо его было молодое, только что покрывшееся пухом, глаза горели задором и смелостью. Можно было поду- мать, что он не касался ни одной бабы, но и можно бы- ло предположить, что он ни одной не давал проходу. — Таперича я знаю,— ты чья,— сказал он, присталь- но вглядываясь в лицо,— ты эфто, знычить, жена Кор- нея Бударки будешь... так оно и есть... Я тибе ище со свадьбы вашиной помню. Славная ты, кык я ны тибе пы- глижу. Эн лицо-то какое смазливое. 108
Палага подозрительно смерила его с ног до головы и сказала: — Жинитца пора тибе, чем по полю прохожих-то ло- вить. За этакое дело в острог сажают. Парень обидчиво приостановился и выругался: — Сибе дороже стоить, чем ломать на всяку сволочь глаза свои! Палага, обернувшись, захохотала: — А ты и вправду думаешь, што я боюсь тибе? Сказав, она почувствовала, как груди ее защемили снова, глаза затуманились. Она забыла, зачем ходила в церковь, ночью выскакивала окунать свою голову в воду. Когда парень взял ее за руку, она не отняла руки, а еще плотней прижалась к нему и шла, запрокинув голо- ву, как угорелая; кофточка на ней расстегнулась, платок соскочил. — А должно, плохо биз мужа живетца-то,— говорил он,— я, хошь, к тибе приходить буду? — Приходи! Солнце уже клонилось к закату, тени от кустов были большие, но в воздухе еще висел зной, пахнущий рожью. Палага опустилась на колени и села. Она вся тяну- лась к земле и старалась, чтобы не упасть, ухватиться за куст. Парень подполз к ней ближе, обнял ее за шею. Уже в душе ее ничего не было страшного, и не было больно за то, что вот что-то порывается в ее жизни; она прилегла на траву и закрыла глаза. Чувствовала, как парень горячими щеками прилипал к ее груди, его не- много горькие от табаку губы, и когда почувствовала его жесткие руки, приподнялась и отпихнула его в сто- рону. — Не нужно,— сказала она, задыхаясь, и, запроки- нув голову, опустилась опять на траву.— Не нужно, ти- бе говорю! Когда она ударила парня по лицу, он опешил, и, вос- пользовавшись этим, она побежала, подобрав подол, к дому. Парень отстал. На повороте она заметила только один его мелькавший картуз, пригнулась и быстро шмыгнула в рожь. Прижалась к земле и старалась не проронить ни звука. 109
Уже погасла заря, месяц выплыл с белыми рогами над полем, и небо из белого обратилось в темно-голубое, а она все сидела и не хотела вставать. Когда ночь стала совсем голубая, когда уже звезды тухли, она осторожно приподняла голову и посмотрела на дорогу. Дымился туман, и свежесть его пахла пар- ным молоком. Ей страшно было идти,— казалось, парень где-нибудь притаился во ржи у дороги и ждет. Небо светлело, ветерок, налетевший с восхода, под- нялся к облакам и сдул последние огоньки мигающих звезд; над рожью вспыхнула полоса зари, где-то заскри- пели колеса. Очнувшись от страха, Палага вышла на тро- пинку и, прислушавшись, откуда скрип колес, пошла на- встречу. Поравнявшись с подводами, она попросила, чтоб ее подвезли немного, до Белой воды. Баба, сидевшая на передней телеге, остановила лошадь и покачала го- ловой: — Каг же это ты ни пужаисси-то? Ночь, а ты бог знаить анкедова идешь... По ржам-то ведь много сло- няютца, лутчай подождать бы. — Я ждала,— тихо ответила Палага,— привязался тут ко мне один еще с вечера. Все во ржи сидела, жда- ла, хто поедить... — То-то, ждала. Когда баба под спуском на Белую воду повернула в левую сторону, Палага слезла, поблагодарила ее и по- шла к дому. Башмаки от росы промокли, пальцы на ногах озябли, но она не обращала на это внимания, ей было приятно сознавать, что грех она все-таки по- борола. Вдруг вся она похолодела: парень сидел на крылечке ее избы и, завидя ее, быстро и ловко стал взбираться на гору. Пока она пришла в себя, уже был подле нее и схватил за руки. — Ты штошь эфто,— говорил он, осклабивая зу- бы,— сперва дразнишь, а потом хоронисси?.. Типерь ни отпущу уж тибе, кричи не кричи — моя. Палага стояла с широко раскрытыми глазами; то, что ее давило, снова стало подыматься от сердца; и вдруг разлилось по всем жилам. Она поняла-, взглянув на пар- ня, что бежала не от него, скрывалась во ржи не от не- 110
го. Оттолкнув его руки, она бессильно опустилась на землю. Парень навалился на ее колени; она плотно при- кусила губу, и на подбородок ее скатилась алая струйка крови. — Да ты штошь, этакая-разэтакая, долго будишь ны да мной издяватца-то?!— крикнул парень и, размахнув рукой, ударил ее по лицу. И боль в ней вытесняла то, чего она боялась. По- сыпавшимся на нее ударам она подставляла грудь, голо- ву; виски ее заломили, она тихо застонала. Ее опухшее в кровоподтеках лицо испугало парня, и, ткнув ее ногой в живот, он поднял свой соскочивший картуз, вытер со лба градом катившийся пот и пошел по дороге в поле. Солнце поднялось высоко над водой, песок, на кото- ром она лежала, сделался горячим, голова ныла от жары еще больше, губы спекались. Приподнявшись кое-как на локти, она стала сползать к воде; руки царапались о камни, сарафан рвался. У во- ды, тыкаясь лицом, она обмыла запекшуюся на коже кровь, немного попила и побрела домой. На крыльце ва- лялись окурки, спички и позабытый кисет. Взобравшись на верхнюю ступеньку, она села и обессиленно вздохнула. 3 Вода от холода посинела, ветла, стоявшая у избы Корнея, нагнулась и стряхнула в нее свои желтые листья. Небо подернулось облаками, река уже не так тихо бежа- ла, как летом, а пенилась и шумела; Палага каждый день ждала мужа, и наконец он вернулся. В тот день по воде шел туман. Когда Корней чалил у берега свою лодку, Палага не видела его из окна; она узнала лишь тогда, что он приехал, когда собака залая- ла и радостно заскулила. Сердце перестало биться, ноги подкосились, и, задыхаясь, Палага выбежала ему на- встречу. Но она взглянула на него, и руки ее опустились. Корней был как скелет, из заросшего лица торчал один только длинный нос, щеки провалились, грудь ушла в плечи 111
— Што с тобой?! — чуть не вскрикнула она и, скре- стив руки от какого-то страшного предчувствия, остано- вилась на месте. — Ничего,— болезненно улыбнулся Корней,— захво- рал малость, вот и осунулся! В словах его была скрытая грусть. Они вошли в избу. Он, не снимая шапки, лег на кро- вать и закрыл глаза. Палага легла с ним рядом, серд- це ее билось. Прижимаясь к нему, она понимала, что делает совсем не то, что нужно, но остановить себя не могла. Почувствовав ее дрожь, Корней приподнялся и с горь- кою улыбкой покачал головой. — Силы у меня нет, Палага, болесть, вишь,— и, гля- дя на ее сочную грудь, на красные щеки, гладил ее пле- чи и сбившиеся волосы. С тех дней, как Корней не вставал с постели, Пала- га побледнела и даже подурнела, глаза глубоко ввали- лись, над губами появились две дугообразные морщины, кожа пожелтела. — Надоел я тебе,— говорил, свешивая голову с кро- вати, Корней,— измаялась ты вся, так што и лица на тибе не стало. Палага ничего не отвечала ему на это, но ей было неприятно, что он мог так говорить. За ту любовь, какую она берегла ему, она могла перенести гораздо больше... Корней догадывался, отчего гас ее румянец, отчего белели губы, и ему неловко и тяжело было. Когда же река стала опруживать заволокой льда окраины и лодки пришло время вытаскивать на бе- рег, Палага наняла на деревне для этого дела сына десятского Юшку. Приходило время поправлять по- портившиеся за лето верши, и Юшка принялся за по- чинку. Подавая ему нитки, Палага ненароком касалась его рук; руки от работы были горячие, приятно жгли, и Па- лагу снова стало беспокоить. Стала она часто сидеть у кровати, на которой лежал Корней, и еще чаще сердце ее замирало, когда Юшка, как бы нечаянно, проходя, за- девал ее плечи рукою. 112
Однажды ночью, когда Корней бредил своим барка- сом, она осторожно слезла с лавки, на которой лежала, и поползла к Юшке в угол на пол. За окном свистел ветер, рубашка на ее спине прыга- ла от страха. Юшка спал; грудь его то подымалась, то опускалась, а от пушистого и молодого, еще ребяческого лица пахло словно распустившейся мятой. Подобравшись к его постели, она потянула с него одеяло, Юшка за- возился и повернулся на другой бок. В висках у нее застучало. Она увидела в темноте его обнажившиеся плечи. Осторожно взобралась она на по- стель. Юшка проснулся. В первый момент на лице его от- разилось удивление, но он понял и, вскочив, обвился во- круг нее, как вьюн. Палага ничего уже не сознавала, тряслась как в лихо- радке. Когда она лежала снова на лавке, ей казалось, что все, что было несколько минут назад, случилось уже дав- но, что времени этому уже много, и ее охватила жалость, ей показалось, что она потеряла что-то. Затуманенная па- мять заставила ее встать, она зажгла лампу и начала шарить под столом, на печи и под печью, но везде бы- ло пусто. «Это в душе у меня пусто»,— подумала она как-то сразу и, похолодев, опустилась с лампой на пол. До рассвета она сидела у окна и бессмысленно гля- дела, как по воде, уже обмерзшей, стелился снег. Но как только она начинала приходить в себя, сердце ее за- вывало, она вспоминала, что жизнь ее с Корнеем оборва- лась, что на радости их теперь лег узел, и, глядя на сон- ного Юшку, ей хотелось впиться ногтями в его горло и задушить. Лицо Юшки было окаймлено невидимой, но все же понятной для нее бледностью, и, вглядываясь в него, она начинала понимать, что то, что отталкивало ее от него, было не в нем, а внутри нее, что задушить ей хочет- ся не его, а соблазн, который в ее душе. Несколько раз она приближалась к спящему Корнею, но, глядя на его спокойно закрытые глаза, вздрагивала и, заложив руки за голову, начинала ходить по избе. Когда рассвет уже совсем заглянул в окно, она испу- галась наступающего дня; пока было темно, пока никто 8. С. Есенин. Т. 3. 113
не видел ее лица и бледных щек, ей было легче; и вдруг ей захотелось уйти, уйти куда глаза глядят, лишь бы за- глушить мучившее ее сознание. Отворив дверь, Палага вышла на крыльцо и взгляну- ла на реку. То место, где она обмывала свои побои, бы- ло занесено снегом. Она вспомнила, насколько она была тогда счастливее, когда подставляла под взмахивающие кулаки грудь и голову, и, обхватив за шею стоявшую подле нее собаку, зарыдала. Собака сперва растерялась, завиляла хвостом, но, по- чувствовав, что в горле у нее щекочет, завыла; и вой ее слился в один горький и тяжелый крик утраты. <1916>
БОБЫЛЬ И ДРУЖОК (Рассказ, посвященный сестре Катюше) Жил на краю деревни старый Бобыль. Была у Бобы- ля своя хата и собака. Ходил он по миру, сбирал куски хлеба, так и кормился. Никогда Бобыль не расставался с своей собакой, и была у нее ласковая кличка Дружок. Пойдет Бобыль по деревне, стучит под окнами, а Дружок стоит рядом, хвостом виляет. Словно ждет свою подачку. Скажут Бобылю люди: «Ты бы бросил, Бобыль, свою собаку, самому ведь кормиться нечем...» Взглянет Бобыль своими грустными глазами, взглянет — ничего не ска- жет. Кликнет своего Дружка, отойдет от окна и не возь- мет краюшку хлеба. Угрюмый был Бобыль, редко с кем разговаривал. Настанет зима, подует сердитая вьюга, заметет по- земка, надует большие сугробы. Ходит Бобыль по сугробам, упирается палкой, про- бирается от двора ко двору, и Дружок тут бежит рядом. Прижимается он к Бобылю, заглядывает ласково ему в лицо и словно хочет вымолвить: «Никому мы с тобою не нужны, никто нас не пригреет, одни мы с тобою»- Взглянет Бобыль на собаку, взглянет — и словно разга- дает ее думы,— и тихо-тихо скажет: — Уж ты-то, Дружок, меня, старика, не покинь. Шагает Бобыль с собакой, доплетется до своей хаты, хата старая, не топлена. Посмотрит он по запечке, по- смотрит, по углам пошарит, а дров — ни полена. Глянет 115
Бобыль на Дружка, а тот стоит, дожидается, что скажет хозяин. Скажет Бобыль с нежной лаской: — Запрягу я, Дружок, тебя в салазки, поедем мы с тобой к лесу, наберем там мы сучьев и палок, привезем, хату затопим, будем греться с тобой у лежанки. Запряжет Бобыль Дружка в салазки, привезет су- чьев и палок, затопит лежанку, обнимет Дружка, приго- лубит. Задумается Бобыль у лежанки, начнет вспоми- нать прожитое. Расскажет старик Дружку о своей жиз- ни, расскажет о ней грустную сказку, доскажет и с болью молвит: — Ничего ты, Дружок, не ответишь, не вымолвишь слова, но глаза твои серые, умные... Знаю, знаю... ты все понимаешь... Устала плакать вьюга. Реже стали метели, зазвенела капель с крыши. Тают снега, убывают. Видит Бобыль — зима сходит, видит — и с Дружком беседует: — Заживем мы, Дружок, с весною. Заиграло красное солнышко, побежали ручьи-коло- кольчики. Смотрит Бобыль из окошка, под окном уже земля зачернела. Набухли на деревьях почки, так и пахнут весною. Только годы Бобыля обманули, только слякоть весен- няя старика подловила. Стали ноги его подкашиваться, кашель грудь зада- вил, поясница болит-ломит, и глаза уж совсем помут- нели. Стаял снег. Обсушилась земля. Под окошком ветла распустилася. Только реже старик выходит из хаты. Ле- жит он на полатях, слезть не может. Слезет Бобыль через силу, слезет, закашляется, за- грустит, Дружку скажет: — Рано, Дружок, мы с тобою тогда загадали. Ско- ро уж, видно, смерть моя, только помирать — оставлять тебя — неохота. Заболел Бобыль, не встает, не слезает, а Дружок от полатей не отходит; чует старик — смерть подходит, чу- ет — Дружка обнимает,— обнимает, сам горько плачет: — На кого я, Дружок, тебя покину. Люди нам все чужие. Жили мы с тобой... всю жизнь прожили, а смерть нас разлучает. Прощай, Дружок, мой милый, чую, что 116
смерть моя близко, дыханье в груди остывает. Прощай... Да ходи на могилу, поминай своего старого друга!.. Обнял Бобыль Дружка за шею, крепко прижал его к сердцу, вздрогнул — и душа отлетела. Мертвый Бобыль лежит на полатях. Понял Дружок, что хозяин его умер. Ходит Дружок из угла в угол,— ходит, тоскует. Подойдет Дружок, мертвеца обнюхает,— обнюхает, жалобно завоет. Стали люди промеж себя разговаривать: почему это Бобыль не выходит. Сговорились, пришли — увидали, увидали — назад отшатнулись. Мертвый Бобыль лежит на полатях, в хате запах могильный — смрадный. На по- латях сидит собака, сидит — пригорюнилась. Взяли люди мертвеца, убрали, обмыли, в гроб поло- жили, а собака от мертвого не отходит. Понесли мертво- го в церковь, Дружок идет рядом. Гонят собаку от церк- ви, гонят — в храм не пускают. Рвется Дружок, мечется на церковной паперти, завывает, от горя и голода на но- гах шатается. Принесли мертвого на кладбище, принесли — в зем- лю зарыли. Умер Бобыль никому не нужный, и никто по нем не заплакал. Воет Дружок над могилой, воет, лапами землю копа- ет. Хочет Дружок отрыть своего старого друга, от- рыть — ис ним лечь рядом. Не сходит собака с моги- лы, не ест, тоскует. Силы Дружка ослабели, не встает он и встать не может. Смотрит Дружок на могилу, смотрит жалобно, стонет. Хочет Дружок копать землю, только лапы свои не поднимает. Сердце у Дружка сжалось... дрожь по спине пробежала, опустил Дружок голову, опу- стил, тихо вздрогнул... и умер Дружок на могиле... Зашептались на могиле цветочки, нашептали они чудную сказку о дружбе птичкам. Прилетала к могиле кукушка, садилась она на плакучую березу. Сидела ку« кушка, грустила, жалобно над могилой куковала. <1917>
ЖЕЛЕЗНЫЙ МИРГОРОД 1 ...Да, я вернулся не тем. Много дано мне и много отнято. Перевешивает то, что дано. Я объездил все государства Европы и почти все шта- ты Северной Америки. Зрение мое переломилось особен- но после Америки. Перед Америкой мне Европа показа- лась старинной усадьбой. Поэтому краткое описание мо- их скитаний начинаю с Америки. BOAT «PARIS» 1 Если взять это с точки зрения океана, то все-таки и это ничтожно, особенно тогда, когда в водяных прова- лах эта громадина качается своей тушей, как посколь- зающийся... (Простите, что у меня нет образа для срав- нения: я хотел сказать — как слон, но это превосходит слона приблизительно в 10 тысяч раз. Эта громадина са- ма — образ. Образ без всякого подобия. Вот тогда я очень ясно почувствовал, что проповедуемый мною и мои- ми друзьями «имажинизм» иссякаем. Почувствовал, что дело не в сравнениях, а в самом органическом.) Но если взглянуть на это с точки зрения того, на что способен человек, то можно развести руками и сказать: «Милый, да что ты наделал? Как тебе?.. Да как же это?..» 1 Пароход «Париж» (англ.). 118
Когда я вошел в корабельный ресторан, который пло- щадью немного побольше нашего Большого театра, ко мне подошел мой спутник и сказал, что меня просят в нашу кабину. Я шел через громадные залы специальных библио- тек, шел через комнаты для отдыха, где играют в карты, прошел через танцевальный зал, и минут через пять, через огромнейший коридор, спутник подвел меня к на- шей кабине. Я осмотрел коридор, где разложили наш большой багаж, приблизительно в 20 чемоданов, осмот- рел столовую, свою комнату, две ванные комнаты и, сев на софу, громко расхохотался. Мне страшно показался смешным и нелепым тот мир, в котором я жил раньше. Вспомнил про «дым отечества», про нашу деревню, где чуть ли не у каждого мужика в избе спит телок на соломе или свинья с поросятами, вспомнил после гер- манских и бельгийских шоссе наши непролазные дороги и стал ругать всех цепляющихся за «Русь», как за грязь и вшивость. С этого момента я разлюбил нищую Рос- сию. Милостивые государи! С того дня я еще больше влюбился в коммунисти- ческое строительство. Пусть я не близок коммунистам, как романтик в моих поэмах,— я близок им умом и на- деюсь, что буду, быть может, близок и в своем творчест- ве. С такими мыслями я ехал в страну Колумба. Ехал океаном шесть дней, проводя жизнь среди ресторанной и отдыхающей в фокстроте публики. ЭЛИС-АЛЕНД На шестой день, около полудня, показалась земля. Через час глазам моим предстал Нью-Йорк. Мать честная! До чего бездарны поэмы Маяковского об Америке! Разве можно выразить эту железную и гра- нитную мощь словами?! Это поэма без слов. Рассказать ее будет ничтожно. Милые, глупые российские доморо- щенные урбанисты и электрификаторы в поэзии! Ваши «кузницы» и ваши «лефы» — как Тула перед Берлином или Парижем. Здания, заслонившие горизонт, почти упираются в небо. Над всем этим проходят громаднейшие железобе- 119
тонные арки. Небо в свинце от дымящихся фабричных труб. Дым навевает что-то таинственное, кажется, что за этими зданиями происходит что-то такое великое и гро- мадное, что дух захватывает. Хочется скорее на берег, но... прежде должны осмотреть паспорта... В сутолоке сходящих подходим к какому-то важному субъекту, который осматривает документы. Он долго вер- тит документы в руках, долго обмеривает нас косыми взглядами и спокойно по-английски говорит, что мы должны идти в свою кабину, что в Штаты он нас впус- тить не может и что завтра он нас отправит на Элис- Аленд. Элис-Аленд — небольшой остров, где находятся ка- рантин и всякие следственные комиссии. Оказывается, что Вашингтон получил сведения о нас, что мы едем как большевистские агитаторы. Завтра на Элис-Аленд... Мо- гут отослать обратно, но могут и посадить... В кабину к нам неожиданно являются репортеры, ко- торые уже знали о нашем приезде. Мы выходим на палу- бу. Сотни кинематографистов и журналистов бегают по палубе, щелкают аппаратами, чертят карандашами и все спрашивают, спрашивают и спрашивают. Это было при- близительно около 4 часов дня, а в 5^2 нам принесли около 20 газет с нашими портретами и огромными стать- ями о нас. Говорилось в них немного об Айседоре Дун- кан, о том, что я поэт, но больше всего о моих ботин- ках и о том, что у меня прекрасное сложение для легкой атлетики и что я наверняка был бы лучшим спортсме- ном в Америке. Ночью мы грустно ходили со спутником по палубе. Нью-Йорк в темноте еще величественнее. Коп- ны и стога огней кружились над зданиями, громадины с суровой мощью вздрагивали в зеркале залива. Утром нас отправили на Элис-Аленд. Садясь на ма- ленький пароход в сопровождении полицейских и журна- листов, мы взглянули на статую свободы и прыснули со смеху. «Бедная, старая девушка! Ты поставлена здесь ради курьеза!» — сказал я. Журналисты стали спраши- вать нас, чему мы так громко смеемся. Спутник мой перевел им, и они тоже засмеялись. На Элис-Аленде нас по бесчисленным комнатам про- пели в комнату политических экзаменов. Когда мы сели на скамьи, из боковой двери вышел тучный, с круглой 120
головой господин, волосы которого были вздернуты со лба челкой кверху и почему-то напомнили мне рисунки Пичугина в сытинском издании Гоголя. — Смотри,— сказал я спутнику,— это Миргород! Сейчас прибежит свинья, схватит бумагу, и мы спасены! — Мистер Есенин,— сказал господин. Я встал.— По- дойдите к столу! — вдруг твердо сказал он по-русски. Я ошалел.— Подымите правую руку и отвечайте на во- просы. Я стал отвечать, но первый вопрос сбил меня с толку: — В бога верите? Что мне было сказать? Я поглядел на спутника, тот мне кивнул головой, и я сказал: - Да. — Какую признаете власть? Еще не легче. Сбивчиво я стал говорить, что я поэт и что в политике ничего не смыслю. Помирились мы с ним, помню, на народной власти. Потом он, не глядя на меня,сказал: — Повторяйте за мной: «Именем господа нашего Иисуса Христа обещаюсь говорить чистую правду и не делать никому зла. Обещаюсь ни в каких политических делах не принимать участия». Я повторял за ним каждое слово, потом расписался, и нас выпустили. (После мы узнали, что друзья Дун- кан дали телеграмму Гардингу. Он дал распоряжение по легком опросе впустить меня в Штаты.) Взяли с меня подписку не петь «Интернационала», как это сделал я в Берлине. — Миргород! Миргород! Свинья спасла! НЬЮ-ЙОРК Сломя голову я сбежал с пароходной лестницы на бе- рег. Вышли с пристани на стрит, и сразу на меня пахну- ло запахом, каким-то знакомым запахом. Я стал вспоми- нать: «Ах да, это... это тот самый... тот самый запах, который бывает в лавочках со скобяной торговлей». Око- ло пристани на рогожах сидели или лежали негры. Нас встретила заинтересованная газетами толпа. 121
Когда мы сели в автомобиль, я сказал журналистам: «Mi laik Amerika...» 1 Через десять минут мы были в отеле. Москва, 14 августа 1923 г. 2 БРОДВЕЙ На наших улицах слишком темно, чтобы понять, что такое электрический свет Бродвея. Мы привыкли жить под светом луны, жечь свечи перед иконами, но отнюдь не пред человеком. Америка внутри себя не верит в бога. Там некогда заниматься этой чепухой. Там свет для человека, и пото- му я начну не с самого Бродвея, а с человека на Брод- вее. Обиженным на жестокость русской революции куль- турникам не мешало бы взглянуть на историю страны, которая так высоко взметнула знамя индустриальной культуры. Что такое Америка? Вслед за открытием этой страны туда потянулся весь неудачливый мир Европы, искатели золота и приключе- ний, авантюристы самых низших марок, которые, поль- зуясь человеческой игрой в государства, шли на службу к разным правительствам и теснили коренной красный народ Америки всеми средствами. Красный народ стал сопротивляться, начались же- стокие войны, и в результате от многомиллионного наро- да краснокожих осталась горсточка (около 500 000), ко- торую содержат сейчас, тщательно огородив стеной от культурного мира, кинематографические предпринимате- ли. Дикий народ пропал от виски. Политика хищников разложила его окончательно. Гайавату заразили сифили- сом, опоили и загнали догнивать частью на болота Фло- риды, частью в снега Канады. Но и все же, если взглянуть на ту беспощадную мощь железобетона, на повисший между двумя городами Бруклинский мост, высота которого над землей равняет- 1 Мне нравится Америка... (искаж. англ.). 122
ся высоте 20-этажных домов, все же никому не будет жаль, что дикий Гайавата уже не охотится здесь за оле- нем. И не жаль, что рука строителей этой культуры бы- ла иногда жестокой. Индеец никогда бы не сделал на своем материке то- го, что сделал «белый дьявол». Сейчас Гайавата — этнографический киноартист; он показывает в фильмах свои обычаи и свое дикое неслож- ное искусство. Он все так же плавает в отгороженных водах на своих узеньких пирогах, а около Нью-Йорка стоят громады броненосцев, по бокам которых висят де- сятками уже не шлюпки, а аэропланы, которые поды- маются в воздух по особо устроенным спускным доскам; возвращаясь, садятся на воду, и броненосцы громадными рычагами, как руками великанов, подымают их и сажают на свои железные плечи. Нужно пережить реальный быт индустрии, чтобы стать ее поэтом. У нашей российской реальности пока еще, как говорят, «слаба гайка», и потому мне смешны поэты, которые пишут свои стихи по картинкам плохих американских журналов. В нашем литературном строительстве со всеми устоя- ми на советской платформе я предпочитаю везти теле- гу, которая есть, чтобы не оболгать тот быт, в кото- ром мы живем. В Нью-Йорке лошади давно сданы в му- зей, а в наших родных пенатах... Ну да ладно! Москва не скоро строится. Поговорим пока о Бродвее с точки зрения великих замыслов. Эта улица тоже ведь наша. Сила Америки развернулась окончательно только за последние двадцать лет. Еще сравнительно не так давно Бродвей походил на наш старый Невский, теперь же это что-то головокружительное. Этого нет ни в одном горо- де мира. Правда, энергия направлена исключительно только на рекламный бег. Но зато дьявольски здорово! Американцы зовут Бродвей, помимо присущего ему на- звания «окраинная дорога»,— «белая дорога». По Брод- вею ночью гораздо светлее и приятнее идти, чем днем. Перед глазами — море электрических афиш. Там, на высоте 20-го этажа, кувыркаются сделанные из лампочек гимнасты. Там, с 30-го этажа, курит электрический ми- стер, выпуская электрическую линию дыма, которая пе- 123
реливается разными кольцами. Там, против театра, на вращающемся электрическом колесе танцует электриче- ская Терпсихора и т. д., все в том же роде, вплоть до электрической газеты, строчки которой бегут по 20-му или 25-му этажу налево беспрерывно до конца номера. Одним словом: «Умри, Денис!..» По радио музыка Чай- ковского из музыкальных магазинов слышится в Сан- Франциско, но любители могут его слушать и в Нью- Йорке, сидя в своей квартире. Когда все это видишь или слышишь, то невольно по- ражаешься возможностям человека, и стыдно делается, что у нас в России верят до сих пор в деда с бородой и уповают на его милость. Бедный русский Гайавата! БЫТ И ГЛУБЬ ШТАТОВ Тот, кто знает Америку по Нью-Йорку и Чикаго, тот знает только праздничную или, так сказать, выставоч- ную Америку. Нью-Йорк и Чикаго есть не что иное, как достиже- ния в производственном искусстве. Чем дальше вглубь, к Калифорнии, впечатление громоздкости исчезает: перед глазами бегут равнины с жиденькими лесами и (увы, страшно похоже на Россию!) маленькие деревянные селе- ния негров. Города становятся похожими на европейские, с той лишь разницей, что если в Европе чисто, то в Аме- рике все взрыто и навалено как попало, как бывает при постройках. Страна все строит и строит. Черные люди занимаются земледелием и отхожим промыслом. Язык у них американский. Быт — под аме- риканцев. Выходцы из Африки, они сохранили в себе лишь некоторые инстинктивные выражения своего наро- да в песнях и танцах. В этом они оказали огромнейшее влияние на мюзик-холльный мир Америки. Американ- ский фокстрот есть не что иное, как разжиженный на- циональный танец негров. В остальном негры народ до- вольно примитивный, с весьма необузданными нравами. Сами американцы — народ тоже весьма примитивный со стороны внутренней культуры. Владычество доллара съело в них все стремления к 124
каким-либо сложным вопросам. Американец всецело по- гружается в «Business» 1 и остального знать не желает. Искусство Америки на самой низшей степени развития. Там до сих пор остается неразрешенным вопрос: нравст- венно или безнравственно поставить памятник Эдгару По. Все это свидетельствует о том, что американцы — народ весьма молодой и не вполне сложившийся. Та гро- мадная культура машин, которая создала славу Америке, есть только результат работы индустриальных творцов и ничуть не похожа на органическое выявление гения на- рода. Народ Америки — только честный исполнитель за- данных ему чертежей и их последователь. Если говорить о культуре электричества, то всякое зрение упрется в этой области в фигуру Эдисона. Он есть сердце этой страны. Если бы не было этого гениального человека в эти годы, то культура радио и электричества могла бы появиться гораздо позже, и Америка не была бы столь величественной, как сейчас. Со стороны внешнего впечатления в Америке есть замечательные курьезы. Так, например, американский по- лисмен одет под русского городового, только с другими кантами. Этот курьез объясняется, вероятно, тем, что ману- фактурная промышленность сосредоточилась главным об- разом в руках эмигрантов из России. Наши сородичи, видно, из тоски по родине, нарядили полисмена в знако- мый им вид формы. Для русского уха и глаза вообще Америка, а глав- ным образом Нью-Йорк,— немного с кровью Одессы и западных областей. Нью-Йорк на 30 процентов еврей- ский город. Евреев главным образом загнала туда нуж- да скитальчества из-за погромов. В Нью-Йорке они осе- ли довольно прочно и имеют свою жаргонную культу- ру, которая ширится все больше и больше. У них есть свои поэты, свои прозаики и свои театры. От лица их литературы мы имеем несколько имен мировой величины. В поэзии сейчас на мировой рынок выдвигается с весьма крупным талантом Мани-Лейб. Мани-Лейб — уроженец Черниговской губернии. Рос- сию он оставил лет 20 назад. Сейчас ему 38. Он тяж- 1 Бизнес, дело (англ.). 125
ко пробивал себе дорогу в жизни сапожным ремеслом и лишь в последние годы получил возможность существо* вать на оплату за свое искусство. Переводами на жаргон он ознакомил американских евреев с русской поэзией от Пушкина до наших дней и тщательно выдвигает молодых жаргонистов с довольно красивыми талантами от периода Гофштейна до Марки- ша. Здесь есть стержни и есть культура. В специфически американской среде — отсутствие всякого присутствия. Свет иногда бывает страшен. Море огня с Бродвея освещает в Нью-Йорке толпы продажных и беспринцип- ных журналистов. У нас таких и на порог не пускают, несмотря на то, что мы живем чуть ли не при кероси- новых лампах, а зачастую и совсем без огня. Сила железобетона, громада зданий стеснили мозг американца и сузили его зрение. Нравы американцев напоминают незабвенной гоголевской памяти нравы Ива- на Ивановича и Ивана Никифоровича. Как у последних не было города лучше Полтавы, так и у первых нет лучше и культурней страны, чем Америка. — Слушайте,— говорил мне один американец,— я знаю Европу. Не спорьте со мною. Я изъездил Италию и Грецию. Я видел Парфенон. Но все это для меня не ново. Знаете ли вы, что в штате Теннесси у нас есть Парфенон гораздо новей и лучше? От таких слов и смеяться и плакать хочется. Эти слова замечательно характеризуют Америку во всем, что составляет ее культуру внутреннюю. Европа курит и бросает, Америка подбирает окурки, но из этих окур- ков растет что-то грандиозное. <1923>
С. Есенин. 1924.
С. Есенин и сестра поэта Е. Есенина. 1924.
СКОГДА Я ЧИТАЮ УСПЕНСКОГО...> ...Когда я читаю Успенского, то вижу перед собой всю горькую правду жизни. Мне кажется, что никто еще так не понял своего народа, как Успенский. Идеализация народничества 60-х и 70-х годов мне представляется жал- кой пародией на народ. Прежде всего там смотрят на крестьянина, как на забавную игрушку. Для них кре- стьянин — это ребенок, которым они тешатся, потому что к нему не привилось еще ничего дурного. Успенский по- казал нам жизнь этого народа без всякой рисовки. Для того чтобы познать народ, не нужно было ходить в де- ревню. Успенский видел его и на Растеряевой улице. Он показал его не с одной стороны, а со всех. И смеял- ся Успенский не так, как фальшивые народники — над внешностью, а над сердцем своей правдивой душой, горь- ким словом Гоголя. <1915> 9. С. Есенин. Т. 3. 129
ОТЧЕЕ СЛОВО (По поводу романа Андрея Белого «Котик Летаев») Мы очень многим обязаны Андрею Белому, его уди- вительной протянутости слова от тверди к вселенной. Оно как бы вылеплено у него из пространства, с бо- жьим «туком» и воплями плащаницы. В «Котике Летаеве» — гениальнейшем произведении нашего времени — он зачерпнул словом то самое, о чем мы мыслили только тенями мыслей, наяву выдернул хвост у приснившегося ему во сне голубя и ясно вырисовал скрытые в нас возможности отделяться душой от тела, как от чешуи. Речь наша есть тот песок, в котором затерялась ма- ленькая жемчужина — «отворись». Мы бьемся в ней, как рыбы в воде, стараясь укусить упавший на поверхность льда месяц, но просасываем этот лед и видим, что на нем ничего нет, а то желтое, что казалось так близко, взмет- нулось еще выше. И вот многое такое, что манит нас так, схвачено зубами Белого за самую пуповину... Истинный художник не отобразитель и не проповедник каких-либо определенных в нас чувств, он есть тот ловец, о кото- ром так хорошо сказал Клюев: В затонах тишины созвучьям ставит сеть. Слово изначала было тем ковшом, которым из ниче- го черпают живую воду. Возглас «Да будет!» повесил на этой воде небо и землю, и мы, созданные по подо- 130
бию, рожденные, чтобы найти ту дверь, откуда звенит труба, предопределены, чтобы выловить ее «отворись». «Прекрасное только то — чего нет»,— говорит Руссо, но это еще не значит, что оно не существует. Там, за гра- нию, где стоит сторож, крепко поддерживающий завесу, оно есть и манит нас, как далекая звезда. Меланхоличе- ская грусть по отчизне, неясная память о прошлом го- ворят нам о том, что мы здесь только в пути, что где- то есть наш кровный кров, где У златой околицы Доит богородица Белых коз... Но к крыльцу этого крова мы с земли, живя и вол- нуясь зрением и памятью в вещах, приближаемся толь- ко через «андреебеловское» «выкусывание за спиной». Футуризм, пропищавший жалобно о «заумном язы- ке», раздавлен под самый корень достижениями в «Ко- тике Летаеве», и извивы форм его еще ясней показали, что идущие ему вслед запрягли лошадь не с головы, а с хвоста... «Выбирайте в молитвах своих такие слова, над ко- торыми горит язык божий,— говорил Макарий Желто- водский своим ученикам,— в них есть спасение грешни- ков и рай праведных...» И такие слова почти сплошь про- низали творение Андрея Белого. Суть не в фокусе преображения предметов, не в же- сте слов, а в том самом уловлении, в котором если ви- дишь ночью во сне кисель, то утром встаешь с мокры- ми сладкими губами от его сока... Но есть и горбатые слова, у которых перебит по- звоночник. Они тоже имеют потуги, дюжатся снести та- кое же яйцо, какое несет «Кува красный ворон», но до- стижения их ограничиваются только скорлупой. Они таят в себе что-то вроде подглядывания из-под угла, могут залезть в карман небу, обкусать края обла- ков, «через мудрены вырезы» пройдут мурашами, в озере ходят щукой, в чистом поле оленем скачут, за тучами орлом летят, но все это только фокус того самого плоско- го изображения, в котором, как бы душа ни тянулась из чешуи, она все равно прицеплена к ней, как крючком, оттого что горбата. 131
В мире важен беззначный язык, потому что у про- зревших слово есть постижение огня над ним. Но для этого нужен тот самый дар, при котором Гете, не обла- дая швабским наречием, понимал Гебеля без словаря... Слово, прорывающее подпокрышку нашего разума, беззначно. Оно не вписывается в строку, не опускается под тире, оно невидимо присутствует. Уму, не сгибаю- щему себя в дугу, надо учиться понимать это присутст- вие, ибо ворота в его рай узки, как игольное ухо, только совершенные могут легко пройти в них. Но тот, кому нужен подвиг, сдерет с себя четыре кожи и толь- ко тогда попадет под тень «словесного дерева». «Туга по небесной стране посылает мя в страны чужие»,— от- вечал спрашивающим себя Козьма Индикоплов на спрос, зачем он покидает Россию. И вот слишком много надо этой «туги», чтоб приобщиться. «Слетит мне звездочка на постельку, усиком помор- гает...» Но как к образу, а именно, как к неводу того, что «природа тебя обстающая — ты», и среди ее ущелий тебе виден младенец. Потому и сказал Клюев: Приложитесь ко мне, братья, К язвам рук моих и ног, — Боль духовного зачатья Рождеством я перемог... «Слова поэта уже суть дела его»,— писал когда-то Пушкин. Да, дела, но не те, о которых думал Жуковский, а те, от которых есть «упоение в бою, и бездны мрач- ной на краю». Свободный в выборе предмета не свобо- ден выйти из него. Разрывая пальцами мозга завесу гра- ни, он невольно проскажет то, что увидят его глаза, и даже желал бы скрыть, но не может. В этом вся цель завоеваний наших духовных ценно- стей. И только смелые, только сильные, которые не боят- ся никакого дерзания, найдут то «отворись», на пороге которого могут сказать себе: «О слово, отчее слово, мы ходили с тобой на крыле ветрянем и устне наши невоз- браним во еже звати тебе...» <1918>
О «ЗАРЕВЕ» ОРЕШИНА Петр Орешин. «Зарево». Книга стихов. Издательство «Революционный социализм». Кто любит родину? Ветер бродяга ответил господу: — Кто плачет осенью Над нивой скошенной и снова радостно Под вешним солнцем В поле босой и без шапки Идет за сохой — Он, господи, больше всех любит родину. Вот такими простыми и теплыми словами, похожая на сельское озеро, где отражается и месяц, и церковь, и хаты, наполнена книга Петра Орешина. В наши дни, когда «бог смешал все языки», когда все вчерашние пат- риоты готовы отречься и проклясть все то, что искони составляло «родину», книга эта как-то особенно становит- ся радостной. Даже и боль ее, щемящая, как долгая, заунывная рус- ская песня, приятна сердцу, и думы ее в четких и образ- ных строчках рождают милую памяти молитву, ту самую молитву, которую впервые шептали наши уста, едва на- учившись лепетать: «Отче наш, иже еси...» Петр Орешин уже знаком читающей публике. Имя его пестрело по многим петроградским газетам и журналам, но те, которые знают его отрывочно, конечно, имеют о нем весьма неполное представление. У каждого поэта есть свой общий тон красок, свой ларец слов и образов. Пусть во многих местах глаз опытного читателя отмечает про- 133
махи и недочеты, пусть некоторые образы сидят на строч- ках, как тараканы, объедающие корку хлеба, в стихе,— все-таки это свежести и пахучести книги нисколько не умаляет, а тому, кто видит, что «зори над хатами вяжут широченные сети», кто слышит, что «красный петух в об- лаках прокричал»,— могут показаться образы эти даже стилем мастера всех этих коротких и длинных песенок, деревенских идиллий. Перед Орешиным еще широкое будущее. Гадать о том, разовьется он или завянет, сейчас довольно трудно, но услышавшие от него через «Зарево» о том, что Месяц ушел в облака За туманный плетень, Синие чешет бока За лачугами день — будут помнить об этом, как о черемуховом запахе, долго. <1918>
КЛЮЧИ МАРИИ 1 Посвящаю с любовью Анатолию Мариенгофу 1 Орнамент — это музыка. Ряды его линий в чудесней- ших и весьма тонких распределениях похожи на мелодию какой-то одной вечной песни перед мирозданием. Его об- разы и фигуры какое-то одно непрерывное богослужение живущих во всякий час и на всяком месте. Но никто так прекрасно не слился с ним, вкладывая в него всю жизнь, все сердце и весь разум, как наша древняя Русь, где по- чти каждая вещь через каждый свой звук говорит нам знаками о том, что здесь мы только в пути, что здесь мы только «избяной обоз», что где-то вдали, подо льдом наших мускульных ощущений, поет нам райская сирена и что за шквалом наших земных событий недалек уже берег. Прежде чем подойти к открывшимся нам тайнам ор- намента в слове, мы коснемся его линий под углами раз- бросанной жизни обихода. За орнамент брались давно. Значение и пути его объясняли в трудах своих Стасов и Буслаев, много других, но никто к нему не подошел так, как надо, никто не постиг того, что — ...на кровле конек Есть знак молчаливый, что путь наш далек. (Н. Клюев) Все ученые, как гробокопатели, старались отыскать прежде всего влияние на нем, старались доказать, что в 1 Мария на языке хлыстов шелапутского толка означает душу. (Прим. С. Есенина.) 135
узорах его больше колдуют ассирийские заклинатели, чем Персия и Византия. Конечно, никто не будет отрицать того, что наши древние рукописи XIII и XIV в. носят на себе явные признаки сербско-болгарского отражения. Византийские и болгарские проповедники христианских идей наложили на них довольно выпуклый отпечаток. Никто не скажет, что новгородская и ярославская иконопись нашли себя в своих композициях самостоятельно. Все величайшие наши мастера зависели всецело от крещеного Востока. Но крещеный Восток абсолютно не бросил в нас, в данном случае, никакого зерна, он не оплодотворил нас, а только открыл лишь те двери, которые были заперты на замок тайного слова. Самою первою и главною отраслью нашего искусства с тех пор, как мы начинаем себя помнить, был и есть орнамент. Но просматривая и строго вглядываясь во все исследования специалистов из этой области, мы не встре- чаем почти ни единого указания на то, что он сущест- вовал раньше, гораздо раньше приплытия к нашему бере- гу миссионеров из Греции. Все, что рассматривается извне, никогда не рождает- ся в яслях с лучами звезд в глазах и мистическим орео- лом над головой. Звезды и круг — знаки той грамоты, которая ведет читающего ее в сад новой жизни и нового просветленного чувствования. Наши исследователи не заглянули в сердце нашего народного творчества. Они не поняли поющего старца: «Как же мне, старцу Старому, не плакать. Как же мне, старому, не рыдать: Потерял я книгу золотую Во темном бору, Уронил я ключ от церкви В сине море». Отвечает старцу господь бог: «Ты не плачь, старец, не вздыхай, Книгу новую я вытку звездами, Золотой ключ волной выплесну». Из чувства национальной гордости Равинский под- черкивал нечто в нашем орнаменте, но это нечто было лишь бледными словами о том, что у наших переписчи- 136
ков выписка и вырисовка образов стояли на первом ме- сте, между тем как в других странах это стояло на вто- ром плане. Все говорили только о письменных миниатюрах, а ключ истинного, настоящего архитектурного орнамента так и остался не выплеснутым, и церковь его стоит за- печатана до сего времени. Но весь абрис хозяйственно-бытовой жизни свиде- тельствует нам о том, что он был, остался и живет тем самым прекрасным полотенцем, изображающим через шелк и канву то символическое древо, которое означа- ет «семью», совсем не важно, что в Иудеи это древо носило имя Маврикийского дуба и потому вместе с хри- стианством перешло, как название, бесплатным приложе- нием к нам. Скандинавская Иггдразиль — поклонение ясеню, то древо, под которым сидел Гуатама, и этот Маврикийский дуб были символами «семьи» как в узкомр так и широком смысле у всех народов; это древо роди- лось в эпоху пастушеского быта. В древности никто не располагал временем так свободно, как пастухи. Они бы- ли первые мыслители и поэты, о чем свидетельствуют по- казания библии и апокрифы других направлений. Вся языческая вера в переселение душ, музыка, песня и тон- кая, как кружево, философия жизни на земле есть плод прозрачных пастушеских дум. Само слово пас-тух (пас — дух, ибо в русском языке часто д переходит в т, так же как е в о, есень — осень, и а в я, аблонь — яблонь) го- ворит о каком-то мистически помазанном значении над ним. «Я не царь и не царский сын,— я пастух, а гово- рить меня научили звезды»,— пишет пророк Амос. Вот эти-то звезды — золотая книга странника — и вырасти- ли наше вселенское символическое древо. Наши бахари орнамента без всяких скрещиваний с санскритством по- няли его, развязав себя через пуп, как Гуатама. Они уви- дели через листья своих ногтей, через пальцы ветвей, че- рез сучья рук и через ствол туловища с ногами, обозна- чающими коренья, что мы есть чада древа, семья того вселенского дуба, под которым Авраам встречает св. троицу. На происхождение человека от древа указывает и наша былина «О хоробром Егории»: У них волосы — трава, Телеса — кора древесная. 137
Мысль об этом происхождении от древа породила вместе с музыкой и мифический эпос. Происхождение музыки от древа в наших мистериях есть самый прекраснейший ключ в наших руках от две- рей закрытого храма мудрости. Без всякого Иовулла и Вейнеймейнена наш народ через простой лик безымян- ного пастуха открыл две скрытых силы воздуха вместе. Этот пастух только и сделал, что срезал на могиле тростинку, и уж не он, а она сама поведала миру через него свою волшебную тайну: «Играй, играй, пастушок. Вылей звуками мою злую грусть. Не простую дудочку ты в руках держишь. Я когда-то была девицей. Погуби- ли девицу сестры. За серебряное блюдечко, за налив- чатое яблочко». Здесь в одном образе тростинки слито три прозрения. Узлом слияния потустороннего мира с миром види- мым является скрытая вера в переселение души. Ничто не дается без жертвы. Ни одной тайны не узнаешь без послания в смерть. Конечно, никакие се- стры не убивали своей сестры; это убил ее в своем сердце наш творчески-жестокий народ, чтоб легче слить себя с тайной звуков и слова и овладеть ею как обра- зом. Все от древа — вот религия мысли нашего народа, но празднество этой каны и было и будет понятно весьма немногим. Исследователи древнерусской письменности и строительного орнамента забыли главным образом то, что народ наш живет больше устами, чем рукою и гла- зом, устами он сопровождает почти весь фигуральный мир в его явлениях, и если берется выражать себя через средства, то образ этого средства всегда конкретен. То, что музыка и эпос родились у нас вместе через знак древа,— заставляет нас думать об этом не как о случай- ном факте мифического утверждения, а как о строгом вымерянном представлении наших далеких предков. Сви- детельство этому наш не поясненный и не разгаданный никем бытовой орнамент. Все наши коньки на крышах, петухи на ставнях, го- луби на князьке крыльца, цветы на постельном и тель- ном белье вместе с полотенцами носят не простой харак- тер узорочья, это великая значная эпопея исходу мира и назначению человека. Конь как в греческой, египетской, 138
римской, так и в русской мифологии есть знак устремле- ния, но только один русский мужик догадался посадить его к себе на крышу, уподобляя свою хату под ним ко- леснице. Ни Запад и ни Восток, взятый вместе с Егип- том, выдумать этого не могли, хоть бы тысячу раз повто- рили себя своей культурой обратно. Это чистая черта скифии с мистерией вечного кочевья. «Я еду к тебе, в твои лона и пастбища»,— говорит наш мужик, запроки- дывая голову конька в небо. Такое отношение к вечно- сти как к родительскому очагу проглядывает и в симво- ле нашего петуха на ставнях. Известно, что петух встает вместе с солнцем, он вечный вестник его восхода, и кре- стьянин не напрасно посадил его на ставню, здесь скрыт глубокий смысл его отношения и восприятия солнца. Он говорит всем проходящим мимо избы его через этот сим- вол, что «здесь живет человек, исполняющий долг жиз- ни по солнцу. Как солнце рано встает и лучами-щупаль- цами влагает в поры земли тепло, так и я, пахарь, встаю вместе с ним опускать в эти отепленные поры зерна тру- да моего. В этом благословение моей жизни, от этих зе- рен сыт я и этот на ставне петух, который стоит стра- жем у окна моего и каждое утро, плеском крыл и пением встречая выкатившееся из-за горы лицо солнца, будит своего хозяина». Голубь на князьке крыльца есть знак осенения кротостью. Это слово пахаря входящему. «Кро- тость веет над домом моим, кто б ты ни был, войди, я рад тебе». Вырезав этого голубя над крыльцом, пахарь значением его предупредил и сердце входящего. Изобра- жается голубь с распростертыми крыльями. Размахивая крыльями, он как бы хочет влететь в душу того, кто опу- стил свою стопу на ступень храма-избы, совершающего литургию миру и человеку, и как бы хочет сказать: «Преисполнясь мною, ты постигнешь тайну дома се- го»,— и действительно, только преисполнясь, можно по- стичь мудрость этих избяных заповедей, скрытых в иску- сах орнамента. Если б хоть кто-нибудь у нас понял в России это таинство, которое совершает наш бессловес- ный мужик, тот с глубокой болью почувствовал бы мерз- кую клевету на эту мужичью правду всех наших куста- рей и их приспешников. Он бы выгнал их, как торгую- щих из храма, как хулителей на св. духа... 139
Нет, не в одних только письменных свитках мы скрываем культуру наших прозрений, через орнаментику букв и пояснительные миниатюры. Мы заставили жить и молиться вокруг себя почти все предметы. Вглядитесь в цветочное узорочье наших крестьянских простынь и на- волочек. Здесь с какой-то торжественностью музыки пе- реплетаются кресты, цветы и ветви. Древо на полотен- це — значение нам уже известное, оно ни на чем не вы- шивается, кроме полотенца, и опять-таки мы должны ука- зать, что в этом скрыт весьма и весьма глубокий смысл. Древо — жизнь. Каждое утро, встав от сна, мы омы- ваем лицо свое водою. Вода есть символ очищения и кре- щение во имя нового дня. Вытирая лицо свое о холст с изображением древа, наш народ немо говорит о том, что он не забыл тайну древних отцов вытираться листвою, что он помнит себя семенем надмирного древа и, прибе- гая под покров ветвей его, окунаясь лицом в полотенце, он как бы хочет отпечатать на щеках своих хоть малую ветвь его, чтоб, подобно древу, он мог осыпать с себя шишки слов и дум и струить от ветвей-рук тень-добро- детель. Цветы на постельном белье относятся к кругу восприятия красоты. Означают они царство сада или отдых отдавшего день труду на плодах своих. Они яв- ляются как бы апофеозом как трудового дня, так и во- обще жизненного смысла крестьянина. Таким образом разобрав весь, казалось бы, внешне непривлекательный обиход, мы наталкиваемся на весьма сложную и весьма глубокую орнаментичную эпопею с чудесным переплетением духа и знаков. И «отселе», вы- ражаясь пушкинским языком, нам видно «потоков рож- денье». 2 За культурой обиходного орнамента на неприхожен- ных снегах русского поля начинают показываться следы искусства словесного. Уже в X и XI в. мы встречаем це- лый ряд мифических и апокрифических произведений, где лепка слов и образов поражает нас не только сме- лостью своих выискиваемых положений, но и тонким изя- ществом своего построения. Конечно, и это не обошлось без вмешательства некоторой цивилизации западных 140
славян, разъезжавших тогда на осле христианства, но яр- чайшая сверкающая переливами всех цветов русская жизнь смыла его при первом же погружении в купель словесного творчества. Первое, что внесли нам западные славяне, это есть письменность. Они передали нам знаки для выражения звука. Но заслуга их в этом небольшая. Через некоторое время мы нашли бы их сами, ибо у нас уже были най- дены самые главные ключи к человеческому разуму, это — знаки выражения духа, те самые знаки, из кото- рых простолюдин составил свою избяную литургию. Изба простолюдина — это символ понятий и отноше- ний к миру, выработанных еще до него его отцами и предками, которые неосязаемый и далекий мир подчи- нили себе уподоблениями вещам их кротких очагов. Вот потому-то в наших песнях и сказках мир слова так по- хож на какой-то вечно светящийся Фавор, где всякое движение живет, преображаясь. Красный угол, например, в избе есть уподобление за- ре, потолок — небесному своду, а матица — Млечному Пути. Философический план помогает нам через такой порядок разобрать машину речи почти до мельчайших винтиков. В нашем языке есть много слов, которые как «семь коров тощих пожрали семь коров тучных», они запирают в себе целый ряд других слов, выражая собой иногда весьма длинное и сложное определение мысли. Например, слово умение (умеет) запрягло в себе ум, имеет и не- сколько слов, опущенных в воздух, выражающих свое от- ношение к понятию в очаге этого слова. Этим особенно блещут в нашей грамматике глагольные положения, ко- торым посвящено целое правило спряжения, вытекшее из понятия «запрягать», то есть надевать сбрую слов какой- нибудь мысли на одно слово, которое может служить так же, как лошадь в упряжи, духу, отправляющемуся в пу- тешествие по стране представления. На этом же пожира- нии тощими словами тучных и на понятии «запрягать» построена почти и вся наша образность, слагая два про- тивоположных явления через сходственность в движении, она родила метафору: Луна — заяц, Звезды — заячьи следы. 141
Происхождение этого главным образом зависит от то- го, что наших предков сильно беспокоила тайна мирозда- ния. Они перепробовали почти все двери, ведущие к ней, и оставили нам много прекраснейших ключей и отмычек, которые мы бережно храним в музеях нашей словесной памяти. Разбираясь в узорах нашей мифологической эпи- ки, мы находим целый ряд указаний на то, что человек есть ни больше, ни меньше, как чаша космических обо- собленностей. В «Голубиной книге» так и сказано: У нас помыслы от облак божиих... Дух от ветра... Глаза от солнца... Кровь от черного моря... Кости от камней... Тело от сырой земли... Живя, двигаясь и волнуясь, человек древней эпохи не мог не задать себе вопроса, откуда он, что есть солнце и вообще что есть обстающая его жизнь? Ища от- вета во всем, он как бы искал своего внутреннего прими- рения с собой и миром. И, разматывая клубок движений на земле, находя имя всякому предмету и положению, научившись защищать себя от всякого наступательного явления, он решился теми же средствами примирить себя с непокорностью стихий и безответностью пространства. Примирение это состояло в том, что кругом он сделал, так сказать, доступную своему пониманию расстановку. Солнце, например, уподобилось колесу, тельцу и множе- ству других положений, облака взрычали, как волки, и т. д. При такой расстановке он ясно и отчетливо опре- делял всякое положение в движении наверху. В наших северных губерниях про ненастье до сих пор говорят: Волцы задрали солнечко. Сие заставление воздушного мира земною предмет- ностью существовало еще несколько тысяч лет до нас и в Египте. Эдда построила мир из отдельных частей тела убитого Имира. Индия в Ведах через браман утвержда- ет то же самое, что и Даниил Заточник: «Тело состав- ляется жилами, яко древо корением. По ним же тече секерою сок и кровь, иже память воды». Как младшее племя в развитии духовных ценностей, мы можем пока- 142
заться неопытному глазу талантливыми отобразителями этих пройденных до нас дорог. Но это будет просто сле- потой неопытного глаза. Прежде всего, всякая мифология, будь то мифология египтян, вавилонян, иудеев и индийцев, носит в чреве своем образование известного представления. Представ- ление о воздушном мире не может обойтись без средств земной обстановки, земля одинакова кругом, то, что ви- дит перс, то видит и чукот, поэтому грамота одинакова, и читать ее и писать по ней, избегая тожественности, невозможно почти совсем. Самостоятельность линий может быть лишь только в устремлении духа, и чем каждое племя резче отделялось друг от друга бытовым положением, тем резче вырисовы- вались их особенности. Это ясно подчеркнул наш быто- вой орнамент и романский стиль железных орлов, кры- лья которых победно были распростерты на запад и под- черкивали устремление немцев к мечте о победе над всей бегущей перед ними Европой. Устремление не одина- ково, в зависимости от этого, конечно, не одинаковы и средства. Вавилонянам через то, что на пастбищах туч Оаннес пас быка-солнце... нужна была башня. Русскому же уму через то, что Перун и Даждь-бог пели стрелами Стри-бога о вселенском дубе, нужен был всего лишь с запрокинутой головой в небо конек на кровле. Но то, что средства земли принадлежат всем, так же ясно, как всем равно греет солнце, дует ветер и ворожит луна. Вязь поэтических украшений подвластна всем. Если Гермес Трисмигист говорил: «Что вверху, то внизу, что внизу, то вверху. Звезды на небе и звезды на зем- ле»; если Гомер мог сказать о слове, что оно, «как птица, вылетает из-за городьбы зубов», то и наш Боян не мог не дать образа перстам и струнам, уподобляя первых десяти соколам, а вторых стае лебедей, не мог он и себя не опрокинуть так же, как Трисмигист, в небо, где мысль, как древо, а сам он, «Бояне вещий Велесов внуче», соловьем скачет по ветвям этого древа мысли, ибо то и другое рождается в одних яслях явления музыки и творческой картины по законам самой природы. Древние певцы, трубадуры, менестрели, сказители и баяны в звуках своих часто старались передавать по тем же законам заставочной образности пение птиц, и неда- 143
ром народ наш заморского музыканта назвал в песнях своих Соловьем Будимировичем. Вглядитесь в слова Го- мера, ведь он до ясности подчеркивает в себе приобре- тенное мастерство от пернатых царевичей звуков. Если слово — птица, значит звук его есть клекот и пение этой птицы, если зубы — городьба, то жилы уж наверное есть уподобление ветвям опущенного подсознательно древа, на которых эта птица вьет себе гнездо. Здесь все оправда- но, здесь нет ни единой лишней черты, о которую вос- принимающая такое построение мысль спотыкалась бы, как об осеннюю кочку. Здесь мы видим, что образ рож- дается через слагаемость. Слагаемость рождает нам ли- цо звука, лицо движения пространства и лицо движения земного. Через строго высчитанную сумму образов, «со- ловьем скакаше по древу мыслену», наш Боян рассказы- вает, так же как и Гомер, целую эпопею о своем отно- шении к творческому слову. Мы видим, что у него вну- три есть целая наука как в отношении к себе, так и в отношении к миру. Сам он может взлететь соколом под облаки, в море сплеснуть щукою, в поле проскакать оле- нем, но мир для него есть вечное, неколеблемое древо, на ветвях которого растут плоды дум и образов. Обоготворение сил природы, выписанное лицо ветра, именем Стри-бога или Борея в наших мифологиях зем- ного шара есть не что иное, как творческая ориентация наших предков в царстве космических тайн. Это тот же образ, который родит алфавит непрочитанной грамоты. Мысль ставит чему-нибудь непонятному ей рыбачью сеть, уловляет его и облекает в краску имени. Началь- ная буква в алфавите А есть не что иное, как образ человека, ощупывающего на коленях землю. Опершись на руки и устремив на землю глаза, он как бы читает знаки существа ее. Буква Б представляет из себя ощупывание этим че- ловеком воздуха. Движение его уже идет от А обратно. (Ибо воздух и земля по отношению друг к другу опроки- нутость.) Знак сидения на коленях означает то, что ме- жду землей и небом он почувствовал мир пространства. Поднятые руки рисуют как бы небесный свод, а согну- тые колени, на которые он присел, землю. Прочитав сущность земли и почувствовав над нею прикрытое синим сводом пространство, человек протя- 144
нул руки и к своей сущности. Пуп есть узел человече- ского существа, и поэтому, определяя себя или ощупы- вая, человек как-то невольно опустил свои руки на эту завязь, и получилась буква В. Дальнейшее следование букв идет с светом мысли от осознания в мире сущности. Почувствовав себя, человек подымается с колен и, выпрямившись, протягивает руки снова в воздух. Здесь его движения через символы зна- ков, тех знаков, которыми он ищет своего примирения с воздухом и землею, рождают весь дальнейший по- рядок алфавита, который так мудро оканчивается фигу- рою буквы Я. Эта буква рисует человека, опустившего руки на пуп (знак самопознания), шагающим по земле, линии, идущие от средины туловища буквы, есть не что иное, как занесенная для шага правая нога и подпи- рающая корпус левая. Через этот мудро занесенный шаг, шаг, который окончивает обретение знаков нашей грамоты, мы видим, что человек еще окончательно себя не нашел. Он мудро благословил себя, с скарбом открытых ему сущностей, на вечную дорогу, которая означает движение, движение и только движение вперед. Если таким образом мы могли бы разобрать всю творческо-мыслительную значность, то мы увидели бы почти все сплошь составные части в строительстве избы нашего мышления. Мы увидели бы, как лежит бревно на бревне образа, увидели бы, как сочетаются звуки, по- стигли бы тайну гласных и согласных, в спайке которых скрыта печаль земли по браке с небом. Нам открылась бы тайна, самая многозначная и тончайшая тайна той хижины, в которой крестьянин так нежно и любовно вы- черчивает примитивными линиями явления пространства. Мы полюбили бы мир этой хижины со всеми петухами на ставнях, коньками на крышах и голубками на князь- ках крыльца не простой любовью глаза и чувственным восприятием красивого, а полюбили бы и познали бы самою правдивою тропинкой мудрости, на которой каж- дый шаг словесного образа делается так же, как узловая завязь самой природы. Искусство нашего времени не знает этой завязи, ибо то, что она жила в Данте, Гебеле, Шекспире и других художниках слова, для представителей его от сегодняшне- 10. С. Есенин. Т. 3. 145
го дня прошло мертвой тенью. Звериные крикуны, абсо- лютно безграмотная критика и третичный период идио- тического состояния городской массы подменили эту за- вязь безмозглым лязгом железа Америки и рисовой пуд- рой на выпитых щеках столичных проституток. Единст- венным расточительным и неряшливым, но все же хра- нителем этой тайны была полуразбитая отхожим про- мыслом и заводами деревня. Мы не будем скрывать, что этот мир крестьянской жизни, который мы посещаем ра- зумом сердца через образы, наши глаза застали, увы, вместе с расцветом на одре смерти. Он умирал, как вы- плеснутая волной на берег земли рыба. В судорожном биении он ловил своими жабрами хоть струйку родного ему воздуха, но вместо воздуха в эти жабры впивался песок и, словно гвозди, разрывал ему кровеносные со- суды. Мы стояли у смертного изголовья этой мистической песни человека, которая единственно, единственно от жа- жды впивала в себя всякую воду из нечистых луж сек- тантства, вроде охтинских богородиц или белых голубей. Этот вихрь, который сейчас бреет бороду старому миру, миру эксплуатации массовых сил, явился нам как ангел спасения к умирающему, он протянул ему как прокажен- ному руку и сказал: «Возьми одр твой и ходи». Мы верим, что чудесное исцеление родит теперь в де- ревне еще более просветленное чувствование новой жиз- ни. Мы верим, что пахарь пробьет теперь окно не толь- ко глазком к богу, а целым огромным, как шар земной, глазом. Звездная книга для творческих записей теперь открыта снова. Ключ, оброненный старцем в море, от церкви духа выплеснут золотыми волнами, народ не за- будет тех, кто взбурлил волны, он сумеет отблагодарить их своими песнями, и мы, видевшие жизнь его творчест- ва, умирание и воскресение, услышим снова тот ответ- ный перезвон узловой завязи природы с сущностью чело- века в ряду таких же строк и, может быть, еще силь- нее и красивее, как: Завила кудри, Завила русы Родна сестрица, На светел месяц» Она глядючи, Со воды узор Сонимаючи. 146
Будущее искусство расцветет в своих возможностях достижений как некий вселенский вертоград, где люди блаженно и мудро будут хороводно отдыхать под тени- стыми ветвями одного преогромнейшего древа, имя кото- рому социализм, или рай, ибо рай в мужицком творчест- ве так и представлялся, где нет податей за пашни, где «избы новые, кипарисовым тесом крытые», где дряхлое время, бродя по лугам, сзывает к мировому столу все племена и народы и обносит их, подавая каждому золо- той ковш, сыченою брагой. Но дорога к этому свету искусства, помимо смывае- мых препятствий в мире внешней жизни, имеет еще це- лые рощи колючих кустов шиповника и крушины в вос- приятии мысли и образа. Люди должны научиться чи- тать забытые ими знаки. Должны почувствовать, что очаг их есть та самая колесница, которая увозит пророка Илью в облака. Они должны постичь, что предки их не простыми завитками дали нам фиту и ижицу, они дали их нам, как знаки открывающейся книги, в книге нашей души. Человек по последнему знаку отправился искать себя. Он захотел найти свое место в пространстве и обо- значил это пространство фигурою буквы 0. За этим знаком пространства, за горою его северного полюса, идет рисунок буквы Y, которая есть не что иное, как человек, шагающий по небесному своду. Он идет навстре- чу идущему от фигуры буквы Я (закон движения — круг). Волнообразная линия в букве 0 означает место, где оба идущих должны встретиться. Человек, идущий по не- бесному своду, попадет головой в голову человеку, иду- щему по земле. Это есть знак того, что опрокинутость земли сольется в браке с опрокинутостью неба. Прост- ранство будет побеждено, и в свой творческий рисунок мира люди, как в инженерный план, вдунут осязаемые грани строительства. Воздушные рифы глазам воздуш- ных корабельщиков будут видимы так же, как рифы вод- ные. Всюду будут расставлены вехи для безопасного пла- вания, и человечество будет перекликаться с земли не только с близкими ему по планетам спутниками, а со всем миром в его необъятности. Но для этого перед нами лежит огромнейшая внут- ренняя работа. Мы должны ясней изучить свою сущ- 147
кость, проверить себя не по годам тела, а по возрасту души, ибо убеленный сединами старец иногда по этому возрасту души равняется всего лишь пятнадцатилетнему отроку, которого за его стихи Феб приказал выпороть. У нас многие заслуживают ровно такого же отношения к себе, но и многие пребывают просто в слепоте нерож- дения. Их глазам нужно сделать какой-то надрез, чтобы они видели, что небо не оправа для алмазных звезд, а необъятное, неисчерпаемое море, в котором эти звезды живут, как многочисленные стаи рыб, а месяц для них все равно что закинутая рыбаком верша. Для этого прежде всего мы должны до точности про- следить пути нашего настоящего творчества и творчест- ва заблудившегося, должны разбить образы на законы определений, подчеркнуть родоспособность их и поста- вить в хоровой чин, так же как поставлены по блеску луна, солнце и земля. 3 Существо творчества в образах разделяется так же, как существо человека, на три вида — душа, плоть и ра- зум. Образ от плоти можно назвать заставочным, образ от духа корабельным и третий образ от разума ангелы- ческим. Обра з заставочный есть, так же как и метафора, уподобление одного предмета другому или крещение воз- духа именами близких нам предметов. Солнце — колесо, телец, заяц, белка. Тучи — ели, доски, корабли, стадо овец. Звезды — гвозди, зерна, караси, ласточки. Ветер — олень, Сивка Бурка, метельщик. Дождик — стрелы, посев, бисер, нитки. Радуга — лук, ворота, верея, дуга и т. д. Корабельный образ есть уловление в каком-либо предмете, явлении или существе струения, где заставоч- ный образ плывет, как ладья по воде. Давид, например, говорит, что человек словами течет, как дождь, язык во рту для него есть ключ от души, которая равняется хра- му вселенной. Мысли для него струны, из звуков кото- рых он слагает песню господу. Соломон, глядя в лицо 148
своей красивой Суламифи, прекрасно восклицает, что зу- бы ее «как стадо остриженных коз, бегущих с гор Га- лаада». Наш Боян поет нам, что «на Немизе снопы стелют головами, молотят цепы харалужными, на тоце живот кладут, веют душу от тела. Немизе кровави брези не бологомь бяхуть посеяни,— посеяни костьми русьскых сынов». Ангелический образ есть сотворение или пробитие из данной заставки и корабельного образа какого-ни- будь окна, где струение являет из лика один или не- сколько новых ликов, где зубы Суламифь без всяких KQKt стирая всякое сходство с зубами, становятся насто- ящими живыми, сбежавшими с гор Галаада, козами. На этом образе построены почти все мифы от дней египет- ского быка в небе вплоть до нашей языческой религии, где ветры, стрибожьи внуци, «веють с моря стрелами», он пронзает устремление почти всех народов в их луч- ших произведениях, как «Илиада», Эдда, Калевала, «Сло- во о полку Игореве», Веды, Библия и др. В чисто ин- дивидуалистическом творчестве Эдгар По построил на нем свое «Эльдорадо», Лонгфелло «Песнь о Гайавате», Гебель свой «Ночной разговор», Уланд свой «Пир в не- бесной стороне», Шекспир нутро «Гамлета», ведьм и Бирнамский лес в «Макбете». Воздухом его дышит наш русский «Стих о Голубиной книге», «Златая цепь», «Сло- во о Данииле Заточнике» и множество других произве- дений, которые выпукло светят на протяжении долгого ряда веков. Наше современное поколение не имеет представления об этих образах. В русской литературе за последнее вре- мя произошло невероятнейшее отупение. То, что было выжато и изъедено вплоть до корок рядом предыдущих столетий, теперь собирается по кусочкам, как открытие. Художники наши уже несколько десятков лет подряд живут совершенно без всякой внутренней грамотности. Они стали какими-то ювелирами, рисовальщиками и ми- ниатюристами словесной мертвенности. Для Клюева, на- пример, все сплошь стало идиллией гладко причесанных английских гравюр, где виноград стилизуется под кур- чавый порядок воинственных всадников; то, что было раньше для него сверлением облегающей его коры, те- 149
перь стало вставкой в эту кору. Сердце его не разгада- ло тайны наполняющих его образов, и вместо голоса из- под камня Оптиной пустыни, он повеял на нас безжиз- ненным кружевным ветром деревенского Обри Бердслея, где ночи-вставки он отливает в перстень яснее дней, а мозоль, простой мужичий мозоль вставляет в пятку, как алтарную ладанку. Конечно, никто не будет спорить о достоинствах этой мозаики. Уайльд в лаптях для нас столь же приятен, как и Уайльд с цветком в петлице и лакированных башмаках. В данном случае мы хотим лишь указать на то, что художник пошел не по тому лугу. Он погнался за яркостью красок и «изрони жень- чужну душу из храбра тела, чрез злато ожерелие», ибо луг художника только тот, где растут цветы целителя Пантелимона. Создать мир воздуха из предметов земных вещей или рассыпать его на вещи — тайна для нас не новая. Она характеризует разум, сделавший это лишь как ларец, где лежат приборы для более тонкой вышивки; это есть со- чинительство загадок с ответом в средине самой же за- гадки. Но в древней Руси и по сию пору в народе эта область творчества гораздо экспрессивнее. Там о меся- це говорят: Сивка море перескочил, Да копыт не замочил. Лысый мерин через синее Прясло глядит. Роса там определяется таким словесным узором, как: Заря-заряница, Красная девица, В церковь ходила, Ключи обронила, Месяц видел, Солнце скрало. Вслед Клюеву свернул себе шею на своей дороге и подглуповатый футуризм. Очертив себя кругом Хомы Брута из сказки о Вие, он крикливо старался напечат- леть нам имена той нечисти (нечистоты), которая живет за задними углами наших жилищ. Он сгруппировал в своем сердце все отбросы чувств и разума и этот зловон- ный букет бросил, как «проходящий в ночи», в наше, 150
с масличной ветвью ноевского голубя, окно искусства. Голос его гнойного разложения прозвучал еще при самом таинстве рождения урода. Маринетти, крикнувший клич войны, первый проткнулся о копье творческой правды. Нашим подголоскам: Маяковскому, Бурлюку и другим рожденным распоротым животом этого ротастого италь- янца — движется, вещуя гибель, Бирнамский лес — от- крывающаяся в слове и образе доселе скрытая внутрен- няя сила русской мистики. Бессилие футуризма вырази- лось главным образом в том, что, повернув сосну корень- ями вверх и посадив на сук ей ворону, он не сумел дать жизнь этой сосне без подставок. Он не нашел в возду- хе воды не только озера, но даже маленькой лужицы, где б можно было окунуть корни этой опрокинутой сосны. Рост ввысь происходит по-иному, в нее растет только то, что сбрасывает с себя кору или, подобно андрее- беловскому «Котику Летаеву», вытягивается из тела ру- ками души, как из мешка. Когда Котик плачет в горизонт, когда на него мы- чит черная ночь и звездочка слетает к нему в постель- ку усиком поморгать, мы видим, что между Белым зем- ным и Белым небесным происходит некое сочетание в браке. Нам является лик человека, завершаемый с обо- их концов ногами. Ему уже нет пространства, а есть две тверди. Голова у него уж не верхняя точка, а точка центра, откуда ноги идут, как некое излучение. Наш пуп в этом отношении самый наилучший толкователь симво- ла этой головы и о послании нас слить небо с землею. Туловище человека не напрасно разделяется на два све- товых круга, где верхняя часть от пупа подлежит сол- нечному влиянию, а нижняя — лунному. Здесь в мудрый узел завязан ответ значению тяготения человека к прост- ранству, здесь скрываются знаки нашего послания, про- читав грамоту которых, мы разгадаем, что в нас пока ко- лесо нашего мозга движет луна, что мы мыслим в ее пространстве и что в пространство солнца мы начинаем только просовываться. С теми средствами, с которыми шел футуризм в это солнечное пространство, он мог про- сунуться так же легко, как и верблюд в игольное ухо, ибо эта радость вознесения была предначертана целыми тысячелетиями до него мистам, не мог просунуться и по- тому, что существом своим не благословил и не постиг 151
голгофы, которая для духа закреплена не только факти- ческим пропятием Христа, но и всею гармонией миро- здания, где на законах световых скрещиваний построены все зримые и невидимые нами формы. Мист же идет на это пропятие, провидя и терновый венок и гвозди- ные язвы. Он знает, что идущий по небесной тверди, оку- нувшись в темя ему, образует с ним знак того же кре- ста, на котором висела вместе с телом доска с над- писью И. н. ц. и. Но он знает и то, что только фактом восхода на крест Христос окончательно просунулся в пространство от лу- ны до солнца, только через голгофу он мог оставить сле- ды на ладонях Елеона (луны), уходя вознесением ко от- цу (то есть солнечному пространству); буря наших дней должна устремить и нас от сдвига наземного к сдви- гу космоса. Мы считаем преступлением устремляться глазами только в одно пространство чрева; тени неразум- ных, не рожденных к посвящению слышать царство солнца внутри нас, стараются заглушить сейчас всякий голос, идущий от сердца в разум, но против них должна быть такая же беспощадная борьба, как борьба против старого мира. Они хотят стиснуть нас руками проклятой смоковни- цы, которая рождена на бесплодие; мы должны кри- чать, что все эти пролеткульты есть те же самые по старому образцу розги человеческого творчества. Мы должны вырвать из их звериных рук это маленькое тельце нашей новой эры, пока они не засекли его. Мы должны им сказать гак же, как сказал придворному лже- цу Гильденштерну Гамлет: «Черт вас возьми! Вы думае- те, что на нас легче играть, чем на флейте? Назовите нас каким угодно инструментом — вы можете нас рас- строить, но не играть на нас». Человеческая душа слиш- ком сложна для того, чтоб заковать ее в определенный круг звуков какой-нибудь одной жизненной мелодии или сонаты. Во всяком круге она шумит, как мельничная вода, просасывая плотину, и горе тем, которые ее запру- жают, ибо, вырвавшись бешеным потоком, она первыми сметает их в прах на пути своем. Так на этом пути она смела монархизм, так рассосала круги классицизма, де- каданса, импрессионизма и футуризма, так сметет она и рассосет сонм кругов, которые ей уготованы впереди. 152
Задача человеческой души лежит теперь в том, как выйти из сферы лунного влияния. Уходя из мышления старого капиталистического обихода, мы не должны строить наши творческие образы так, как построены они? хотя бы, например, у того же Николая Клюева: Тысчу лет и Лембэй пущей правит, Осеньщину дань сбирая с тварей: С зайца шерсть, буланый пух с лсшуги, А с осины пригоршню алтынов. Этот образ построен на заставках стертого револю- цией быта; в том, что он прекрасен, мы не можем ему отказать, но он есть тело покойника в нашей горнице обновленной души и потому должен быть предан земле. Предан земле потому, что он заставляет Клюева в такие священнейшие дни обновления человеческого духа благо- словить убийство и сказать, что «убийца святей потира». Это старое инквизиционное православие, которое, поса- див св. Георгия на коня, пронзило копьем, вместо змия, самого Христа. Средства напечатлекия образа грамотой старого оби- хода должны умереть вообще. Оки должны или высидеть на яйцах своих слов птенцов или кануть отзвеневшим по- током в море леты. Вот потому-то нам так и противны занесенные руки марксистской опеки в идеологии сущно- сти искусств. Она строит руками рабочих памятник Марксу, а крестьяне хотят поставить его корове. Ей не- понятна грамота солнечного пространства, а душа алчу- щих света не хочет примириться с давно знакомым ей и изжитым начертанием жизни чрева. Перед нами встает новая символическая черная ряса, очень похожая на при- емы православия, которое заслонило своей чернотой свет солнца истины. Но мы победим ее, мы так же раздерем ее, как разодрали мантию заслоняющих солнце нашего братства. Жизнь наша бежит вихревым ураганом, мы не боимся их преград, ибо вихрь, затаенный в самой при- роде, тоже задвигался нашим глазам, и прав поэт, ис- тинно прекрасный народный поэт, Сергей Клычков, го- ворящий нам, что Уж несется предзорняя конница, Утонувши в тумане по грудь. И березки прощаются, клонятся, Словно в дальний собралися путь. 153
Он первый увидел, что земля поехала, он видит, что эта предзорняя конница увозит ее к новым берегам, он видит, что березки, сидящие в телеге земли, прощаются с нашей старой орбитой, старым воздухом и старыми ту- чами. Да, мы едем, едем потому, что земля уже выдышала воздух, она зарисовала это небо и рисункам ее уже нет места. Она к новому тянется небу, ища нового незапи- санного места, чтобы через новые рисунки, через новые средства, протянуться еще дальше. Гонители св. духа- мистицизма забыли, что в народе уже есть тайна о семи небесах, они осмеяли трех китов, на которых держится, по народному представлению, земля, а того не поняли, что этим сказано то, что земля плывет, что ночь — это время, когда киты спускаются за пищей в глубину мор- скую, что день есть время продолжения пути по морю. Душа наша Шехеразада. Ей не страшно, что Шах- риар точит нож на растленную девственницу, она за- страхована от него тысяча одной ночью корабля и веч- ностью проскваживающих небо ангелов. Предначертан- ные спасению тоскою наших отцов и предков чрез их иаковскую лестницу орнамента слова, мысли и образа, мы радуемся потопу, который смывает сейчас с земли круг старого вращения, ибо места в ковчеге искусства нечистым парам уже не будет. То, что сейчас является нашим глазам в строительстве пролетарской культуры, мы называем: «Ной выпускает ворона». Мы знаем, что крылья ворона тяжелы, путь его недалек, он упадет, не только не долетев до материка, но даже не увидев его, мы знаем, что он не вернется, знаем, что масличная ветвь будет принесена только голубем — образом, крылья которого спаяны верой человека не от классового осозна- ния, а от осознания обстающего его храма вечности. Сентябрь 1918.
<О ПРОЛЕТАРСКИХ ПИСАТЕЛЯХ> ...горького брызнуть водою старого, но твердо спаян- ного кропила. Жизнь любит говорить о госте и что идет как жених с светильником «по полунощи». Сборник пролетарских писателей ярко затронул серд- ца своим первым и робким огнем лампады, пламя кото- рой нежно оберегалось от ветра ладонями его взыскую- щих душ. Но зато нельзя сказать того, что на страницах этих обоих сборников с выразителями коллективного духа Аполлон гуляет по-дружески. Есть благословенная немота мудрецов и провидцев, есть благое косноязычие символизма, но есть и немота и тупое заикание. Может быть, это и резко будет сказано, но те, которые в сады железа и гранита пришли обви- тые веснами на торжественный зов гудков, все-таки немы но-последнему. Кроме зова гудков, есть еще зов песни и искус в словах. На древних дагинийских праздниках песнотвор- цы состязались друг с другом так же, как на праздни- ках мечей и копий. Но представители новой культуры и новой мысли особенным изяществом и изощрением в своих узорах не блещут. Они очень во многом еще лишь слабые ученики пройденных дорог или знакомые от века хулители старых устоев, неспособные создать что-либо сами. Перед нами довольно громкие, но пустые строки поэта Кириллова: Во имя нашего завтра сожжем Рафаэля, Растопчем искусства цветы. 155
Уже известно, что когда пустая бочка едет, она гром- че гремит. Мы не можем, конечно, не видеть и не по- нимать, что это сказано ради благословения грядущего. Здесь нет того преступного геростратизма по отношению к Софии футуристов с почти с вчерашней волчею муд- ростью века по акафистам Ницше, но все же это сказано без всякого внутреннего оправдания, с одним лишь чахо- точным указанием на то, что идет «завтра», и на то, что «мы будем сыты». Тот, кто чувствует, что где-то есть Америка, и толь- ко лишь чувствует, не стараясь и не зная, с каких сто- рон опустить на нее свои стопы, еще далек от тени Ко- лумба. Он только лишь слабый луч брезжущего в туман, как соломенный сноп, солнца, того солнца, которое схо- дит во ад, родив избавление. Он даже и не предтеча, потому что в предтече уже есть петли, которые могут связать. Но до того лассо, которое сверкает в смуглой руке духовного Тодаса, далеко и предтече, и потому все, что явлено нам в этих сборниках, есть лишь слабый звук показавшейся из чрева пространства головы младенца. Конечно, никто не может не приветствовать первых ша- гов ребенка, но и никто не может сдержать улыбки, ког- да этот ребенок, неуверенно и робко ступая, качается во все стороны и ищет инстинктивно опоры в воздухе. По- смотрите, какая дрожь в слабом тельце Ивана Морозо- ва. Этот ребеночек качается во все стороны, как васи- лек во ржи. Вглядитесь, как заплетаются его ноги строф: Повеяло грустью холодной в ненастные дни листопада, И чуткую душу тревожит природы тоскующий лик, Не слышно пленительных песен в кустах бесприютного сада, И тополь, как нищий бездомный, к окну сиротливо приник. Здесь он путает левую ногу с правой, здесь спайка стиха от младенческой гибкости выделывает какой-то, пятки ломающий танец. Поставьте вторую строку на ме- сто третьей и третью на место второй, получается сти- хотворение совершенно с другой инструментовкой: Повеяло грустью холодной в ненастные дни листопада, Не слышно пленительных песен в кустах бесприютного сада, И чуткую душу тревожит природы тоскующий лик, И тополь, как нищий бездомный, к окну сиротливо приник. 156
Этого даже нельзя придумать нарочно. Такая шат- кость строк похожа на сосну с корнями вверх, и все же мысль остается почти неизменной. Конечно, это только от бледности ее, оттого, что мысль как мысль здесь и не ночевала. Здесь одни лишь избитые, засохшие цве- ты фонографических определений, даже и не узор. Но узоры у некоторых, как, например, у Кондратия Худя- кова, попадаются иногда довольно красивые и свежестью своей не уступают вырисовке многих современных ма- стеров: Бабушка вздула светильню. Ловит в одежине блох. «Бабушка, кто самый сильный В свете?» — «Сильнее всех бог!» Лепится кошкой проворной На стену тень от огня. «Бабушка, кто это черный Смотрит в окно на меня?» Но, увы, это только узор. Того масла, которое теплит душу огнем более крепких поэтических откровений, нет и у Худякова. Он только лишь слабым крючком вывел первоначальную линию того орнамента, который учит уста провожать слова с помазанием. Творчество не есть отображение и потому так дале- ко отходит от искусства, в корне которого («искус») — отображение обстающего нас. Искусство — Антика; оно живет тогда, когда линии уже все выисканы, а творчест- во живет в искании их. Созидателям нового храма не мешало бы это знать, чтоб не пойти по ложным следам и дать лишь закреп- ление нового на земле быта. В мире важно предуга- дать пришествие нового откровения, и мы ценим на зем- ле не то, «что есть», а «как будет». Вот поэтому-то так и мил ярким звеном выделяющий- ся из всей этой пролетарской группы Михаил Гераси- мов, ярко бросающий из плоти своей песню не внешнего пролетария, а того самого, который в коробке мускулов скрыт под определением «я» и напоен мудростью родной ему заводи железа. А здесь на согнутые спины Взвалили уголь, шлак и сталь. 157
О, если б как в волнах дельфины, Без кочегарок и турбины, Умчаться в заревую даль! К сожалению, представлен Герасимов в этом послед- нем сборнике весьма мало. Такие строчки, как, напри- мер: На плащанице звездных гроздий Лежит луны холодный труп, И, как заржавленные гвозди, Вонзились в небо сотни труб,— напечатанные в «Заводе огнекрылом», обещают в нем поэта весьма и весьма несредней величины среди своих собратий. Художественная проза сборников, увы, не заслужи- вает почти никакого внимания. Повесть «Вольница». Какой-то мутный и бесформенный лепет приемов По- техина и Засодимского, а мелкие рассказы — не то лири- ческие силуэты, не то просто анекдоты из неприглядной и неприбранной жизни, где все лежит не на своем месте, где люди и вещи светят почти одним светом. Проза пролетарская еще не нашла своих путей, как поэзия. В ней есть лишь от прошлого бледноликий Би- бик и совсем слабый от «Нине» Безсалько. Заканчивая эти краткие мысли о выявленных ликах сборником пролетарских писателей, мы все-таки скажем, что дорога их в целом пока еще не намечена. Расстав- лены только первые вехи, но уже хорошо и то, что к сладчайшему причастию тайн через свет их идет Гераси- мов. <1918-1919>
БЫТ И ИСКУССТВО (Отрывок из книги «Словесные орнаменты») Сии строки я посвящаю своим собратьям по тому те- чению, которое исповедует Величию образа. Собратьям моим кажется, что искусство существует только как искусство. Вне всяких влияний жизни и ее уклада. Мне ставится в вину, что во мне еще не вывет- рился дух разумниковской школы, которая подходит к искусству, как к служению неким идеям. Собратья мои увлеклись зрительной фигуральностью словесной формы, им кажется, что слова и образ это уже все. Но да простят мне мои собратья, если я им скажу, что такой подход к искусству слишком несерьезный, так можно говорить об искусстве поверхностных впечатлений, об искусстве декоративном, но отнюдь не о том настоя- щем, строгом искусстве, которое есть значное служение выявления внутренних потребностей разума. Каждый вид мастерства в искусстве, будь то слово, живопись, музыка или скульптура, есть лишь единичная часть огромного органического мышления человека, ко- торый носит в себе все эти виды искусства только лишь как и необходимое ему оружие. Искусство — это виды человеческого управления. Словом, звуками и движениями человек передает друго- му человеку то, что им поймано в явлении внутреннем или явлении внешнем. Все, что выходит из человека, рож- дает его потребности, из потребностей рождается быт, 159
из быта же рождается его искусство, которое имеет ме- сто в нашем представлении. Понимая искусство во всем его размахе, я хочу ука- зать моим собратьям на то, насколько искусство неотде- лимо от быта и насколько они заблуждаются, увязая нарочито в тех утверждениях его независимости. Виды искусства, как я уже сказал, весьма многооб- разны. Прежде чем подойти к искусству слова, подой- дем к самому несложному и поверхностному искусству, искусству одежды человека, перенесемся мыслями хотя бы к нашей скифской эпохе. Вспомним мавров, будитов и сарматов. Описывая скифов, Геродот прежде всего говорит об их обычаях и одежде. Скифы носят на шеях гривны, на руках браслеты, на голову надевают шлем, накрываются сшитыми из конских копыт плащами, которые служат им панцирями. Нижняя одежда состоит из шаровар и корот- ких саков. Всматриваясь в это коротенькое описание, вы сразу уже представляете себе всю причинность обряда, и перед вами невольно встает это буйное, и статное, и воинственное племя. Вы уже сразу чувствуете, что грив- на ему нужна для того, чтоб защитить от меча врага шею, шлемом они защищают череп, браслетом — кисть руки, плащ же охраняет его бока и спину. Так же как и в одежде, человек выявил себя свои- ми требованиями и в музыке. Мы знаем, что мелодии родились так же, как щит и оружие. Действие музыки главным образом отражается на крови. Звуки как-то умеют и беспокоить и усмирять ее. Эту тайну знали как древние заклинатели змей, играю- щие на флейтах, так бессознательно знают ее и по сей день наши пастухи, играя в рожок коровам. Недаром монголы говорят, что под скрипку можно заставить пла- кать верблюда. Звуки умеют привязывать и развязы- вать, останавливать и гнать бурей. Все это известно дав- но, и на этом давно уже построены определения песен героических, эпических, надгробных и свадебных. Подходя к слову, мы также видим, что значение его одинаково с предыдущими видами требований человека. Слова — это образы всей предметности и всех явле- ний вокруг человека; ими он защищается, ими же и на- ступает. Нет слова беспредметного и бестелесного, и оно 160
С. Есенин и Л. Леонов. 1924.
С. Есенин. 1922. Кадр ив документального кинофильма «Сергей Есенин». Константиновские луга.
так же неотъемлемо от бытия, как и все многорукое и многоглазое хозяйство искусства. Даже то искусство одежды, музыки и слова, которое совсем бесполезно, все- таки есть прямой продукт бытовых движений. Оно — попутчик быта. Что такое теперешние ожерелья, перстни и брасле- ты, как не сколок с воинственных лат наших далеких предков? Что такое чувствительные романсы, вгоняющие в половой жар, в грусть девушек и юношей, как не дей- ствие над змеей и коровой? И что такое слова, как не синие трупики обстановочных предметов первобытного человека? Нет, быт и искусство неотделимы. Фигуры — это уже быт, а искусство есть самая яркая фигураль- ность. Собратья мои не признают порядка и согласования в сочетаниях слов и образов. Хочется мне сказать собрать- ям, что они не правы в этом. Жизнь образа огромна и разливчата. У него есть свои возрасты, которые отмечаются эпохами. Сначала был образ словесный, который давал имена предметам, за ним идет образ заставочный, мифический, после ми- фического идет образ типический, или собирательный, за типическим идет образ корабельный, или образ двой- ного зрения, и, наконец, ангелический, или изобретатель- ный, о которых нам отчасти пришлось говорить в нашей книге «Ключи Марии». Пример словесного образа таков. Сначала берем об- раз без слова. Перед нами неотчеканенные массы звуков пчелы: у-у-у-у, бу-бу-бу. Перед сознанием человека встает действие, которое определяется звуком «бу»; предмет пойман в определе- ние и уже неподвижен, определение это есть образ слова. Образ заставочный, или мифический, есть уподобле- ние одного предмета или явления другому: Ветви-руки, сердце-мышь, солнце-лужа. Мифический образ заключается и в уподоблении стихийных явлений человеческим бликам. 11. С. Есенин. Т. 3. 161
Отсюда Даждь-бог, дающий дождь, и ветреная Геба, что Громокипящий кубок с неба, Смеясь, на землю пролила. На нем построены все божественные фигуры, а так- же именные клички героев у дикарей: «Пятнистый олень», «Красный ветер», «Сова», «Сычи», «Обкусан- ное солнце» и т. д. Типический образ, или собирательный, есть образ сумм внешних или внутренних фигур при человеке. Внешний образ: «нос, что перевоз». Внутренний образ: Тверд, как камень, Блудлив, как ветер. Корабельный образ, образ двойственного поло- жения: Взбрезжи полночь луны кувшин Зачерпнуть молока берез. Он очень родствен заставочному с тою лишь разни- цей, что заставочный неподвижен. Этот же образ имеет вращение. Образ ангелический, или изобретательный, есть во- площение движения или явления, так же как и предме- та, в плоть слова. На чувстве этого образа построена вся техническая предметная изобретательность, а также и эмоциональная. Образ предметного ангелизма: ковер- самолет и аэроплан, перо жар-птицы и электричество, сани-самокаты и автомобиль. На образе эмоционально- го ангелизма держатся имена незримого и имматериаль- ного, когда они, только еще предчувствуемые, облекают- ся уже в одежду имени, например, чувство незримой страны «Инония», чувство незримого и неизвестного прихода, как-то: «Гость чудесный». Итак, подыскав определения текучести образов, уло- жив их в формы, для них присущие, мы увидим, что текучесть и вращение их имеет согласованность и зако- ны, нарушение которых весьма заметно. Вся жизнь наша есть не что иное, как заполнение большого, чистого полотна рисунками. Сажая под окошком ветлу или рябину, крестьянин, например, уже делает четкий и строгий рисунок своего быта со всеми его зависимостями от климатического 162
стиля. Каждый шаг наш, каждая проведенная борозда есть необходимый штрих в картине нашей жизни. Смею указать моим собратьям, что каждая линия в этом рисунке строго согласуется с законами общего. Климатический стиль нашей страны заставляет меня указать моим собратьям на то, насколько необходимы и непреложны эти законы. Собратья мои сами легли черточками в этот закон и вращаются так, как им пред- назначено. Что бы они ни говорили в противовес, сила останется за этим так же, как и за правдой календар- ного абриса в хозяйственном обиходе нашего русского простолюдина. Северный простолюдин не посадит под свое окно ки- париса, ибо знает закон, подсказанный ему причин- ностью вещей и явлений. Он посадит только то дерево, которое присуще его снегам и ветру. Вглядитесь в календарные изречения Великороссии, там всюду строгая согласованность его с вещами и с местом, временем и действием стихий. Все эти «Марьи зажги снега», «заиграй овражки», «Авдотьи подмочи порог» и «Федули сестреньки» построены по самому наи- лучшему приему чувствования своей страны. У собратьев моих нет чувства родины во всем широ- ком смысле этого слова, поэтому у них так и несогласо- вано все. Поэтому они так и любят тот диссонанс, кото- рый впитали в себя с удушливыми парами шутовского кривляния ради самого кривляния. У Анатоля Франса есть чудный рассказ об одном акробате, который выделывал вместо обыкновенной мо- литвы разные фокусы на трапеции перед богоматерью. Этого чувства у моих собратьев нет. Они ничему не мо- лятся, и нравится им только одно пустое акробатниче- ство, в котором они делают очень много головокружи- тельных прыжков, но которые есть ни больше, ни мень- ше, как ни на что не направленные выверты. Но жизнь требует только то, что ей нужно, и так как искусство только ее оружие, то всякая ненужность отри- цается так же, как и несогласованность. <1921>
ПРЕДИСЛОВИЕ <Ск сборнику «Стихи скандалист а»^> Я чувствую себя хозяином в русской поэзии и пото- му втаскиваю в поэтическую речь слова всех оттенков. Нечистых слов нет, есть только нечистые представления. Не на мне лежит конфуз от смело произнесенного мною слова, а на читателе или слушателе. Слова — это граж- дане, я их полководец, я веду их, мне очень нравятся слова неопределенные, я ставлю их в строй как ново- бранцев, сегодня они не указаны, а завтра будут в рече- вом строю такими же, как и вся армия. Стихи в этой книге не новые. Я выбрал самое харак- терное и что считаю лучшим. Последние 4 стихотворения «Москва кабацкая» появляются впервые. 20 марта 1923 Берлин. 164
ПРЕДИСЛОВИЕ В этом томе собрано почти все, за малым исключени- ем, что написано мной с 1912 года. Большие вещи: «Страна негодяев», «Пугачев» и др. отходят во 2-й том. Все творчество мое есть плод моих индивидуальных чувств и умонастроений. Мне не нужно было бы и писать предисловия, так как всякий читатель поймет это по про- чтении всех моих стихов, но некоторые этапы требуют пояснения. Самый щекотливый этап это моя религиозность, ко- торая очень отчетливо отразилась на моих ранних произ- ведениях. Этот этап я не считаю творчески мне принадлежа- щим. Он есть условие моего воспитания и той среды, где я вращался в первую пору моей литературной деятель- ности. На ранних стихах моих сказалось весьма сильное вли- яние моего деда. Он с трех лет вдалбливал мне в голову старую патриархальную церковную культуру. Отроком меня таскала по всем российским монастырям бабка. Литературная среда 13—14—15 годов, в которой я вращался, была настроена приблизительно так же, как мой дед и бабка, поэтому стихи мои были принимаемы и толкуемы с тем смаком, от которого я отпихиваюсь сей- час руками и ногами. Я вовсе не религиозный человек и не мистик. Я реа- лист, и если есть что-нибудь туманное во мне для реали- 165
ста, то это романтика, но романтика не старого нежного и дамообожаемого уклада, а самая настоящая земная, ко- торая скорей преследует авантюристические цели в сю- жете, чем протухшие настроения о Розах, Крестах и вся- кой прочей дребедени. Поклонникам Блока не следует принимать это за то, что я кощунственно бросаю камень на его могилу. Я очень люблю и ценю Блока, но на наших полях он часто глядит как голландец. Все же другие мистики мне напоминают иезуитов. Я просил бы читателей относиться ко всем моим Ису- сам, божьим матерям и Миколам, как к сказочному в по- эзии. Отрицать я в себе этого этапа вычеркиванием не могу так же, как и все человечество не может смыть пе- риода двух тысяч лет христианской культуры, но все эти собственные церковные имена нужно так же принимать, как имена, которые для нас стали мифами: Озирис, Оан- нес, Зевс, Афродита, Афина и т. д. В стихах моих читатель должен главным образом об- ращать внимание на лирическое чувствование и ту об- разность, которая указала пути многим и многим моло- дым поэтам и беллетристам. Не я выдумал этот образ, он был и есть основа русского духа и глаза, но я первый развил его и положил основным камнем в своих стихах. Он живет во мне органически так же, как мои страсти и чувства. Это моя особенность, и этому у меня можно учиться так же, как я могу учиться чему-нибудь другому у других. / января 1924.
<О СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЯХ> За годы революции, когда был разрушен старый быт, а новый быт в вихре событий не мог еще народиться, ху- дожественное творчество в нашей стране было также вихревым и взрывчатым, как время революции. Пришло царство хаоса. Невероятный раскол и сногсшибательные объединения. Образовалось бесчисленное количество групп и течений. Те писатели и поэты, которые черпали свою силу в содержании старых укладов, оказались за рубежом или умолкли, а те, которые приняли револю- цию, пошли рядом с нею. Была и есть группа еще так на- зываемых пролетарских писателей, которые хотели быть зеркалом нового, едва только показывающего ростки бы- та, но — увы! —на пути своем они настолько оказались бессильны, фальшивы и подражательны, поэтому гово- рить о них можно только вскользь, отдавая главным об- разом внимание попутчикам, которые, несмотря ни на ка- кой свист, ни на какие улюлюкания со стороны других групп, действительно оказались единственными талант- ливыми и способными воспринимать биение пульса на- шей эпохи. Сейчас можно смело сказать, что в беллетристике мы имеем такие имена: Всеволода Иванова, Бориса Пильня- ка, Вячеслава Шишкова, Михаила Зощенко, Бабеля и Николая Никитина,— которые действительно внесли клад в русскую художественную литературу. Симпатии к этим писателям в первенстве их одного перед другим могут делиться и не делиться. Пока они 167
живы, неизвестно, кто кого перевесит, да и главное за- рыто не в этом, а в том, что они появились, что они есть и каждый из них отражает революцию так, как он видит ее, беспристрастными глазами художника. У нас очень много писалось о Пильняке. Одно время страшно хвалили, чуть ли не до небес превозносили, но потом вдруг ни с того ни с сего стало очень модным ру- гать его. «Помилуйте,— слышится из уст доморощенных критиков,— да какой же это писатель, если он в револю- ции ничего не увидел, кроме половых органов?» Этот страшно глупый и безграмотный подход говорит только о невежестве нашей критики или о том, что они Пильняка не читали. Пильняк изумительно талантливый писатель, быть может, немного лишенный дара фабуль- ной фантазии, но зато владеющий самым тонким ма- стерством слова и походкой настроений. У него есть пре- восходные места в его «Материалах к роману» и в «Голом годе», которые по описаниям и лирическим от- ступлениям ничуть не уступают местам Гоголя. Глупый критик или глупый читатель всегда видит в писателе не лицо его, а обязательно бородавки или родинки. То, что Пильняк сочно описывает на пути своих пове- стей, как самцы мнут баб по всем рассейским дорогам и пространствам, совсем не показывает его сущность. Это только его отличительная родинка и совсем не плохая, а, наоборот,— красивая. Эта сочность правдива, как сама жизнь. Про Всеволода Иванова писали тоже достаточно как в русской, так и заграничной прессе. Его рассказ «Ди- тё» переведен чуть ли не на все европейские языки и вызвал восторг даже у американских журналистов, ко- торые литературу вообще считают, если она не ремесло, пустой забавой. Об Иванове установилось мнение как о новом бытописателе сибирских и монгольских окраин. Его «Партизаны», «Бронепоезд», «Голубые пески» и «Берег» происходят по ту сторону Урала и отражают не европейскую Россию, а азиатскую. В рассказах его и по- вестях, помимо глубокой талантливости автора, на нас веет еще и географическая свежесть. Иванов дал Сибирь по другому рисунку, чем его предшественники Мамин- Сибиряк, Шишков и Гребенщиков, и совершенно как первый писатель показал нам необычайную дикую кра- 168
соту Монголии. Язык его сжат и насыщен образами, ма- териал его произведений свеж и разносторонен. Наряду со своими рассказами и повестями он дал ряд прекрас- ных алтайских сказок. Михаил Зощенко в рассказах Синебрюхова и других своих маленьких вещах волнует нас своим необычайным и метким юмором. В нем есть что-то от Чехова и от Го- голя их ранней поры. Будущее этого писателя...1. <1924> 1 Далее зачеркнуто: весьма огромное.
АНКЕТА О ПУШКИНЕ 1. Как вы теперь воспринимаете Пушкина? Пушкин — самый любимый мною поэт. С каждым го- дом я воспринимаю его все больше и больше как гения страны, в которой я живу. Даже его ошибки, как, напри- мер, характеристика Мазепы, мне приятны, потому что это есть общее осознание русской истории. 2. Какую роль вы отводите Пушкину в судьбах со- временной и будущей русской литературы? Влияния Пушкина на поэзию русскую вообще не бы- ло. Нельзя указать ни на одного поэта, кроме Лермон- това, который был бы заражен Пушкиным. Постичь Пушкина — это уже нужно иметь талант. Думаю, что только сейчас мы начинаем осознавать стиль его словес- ной походки. 3. Как дать Пушкина современному русскому чита- телю? Я не поклонник отроческих стихов Пушкина. По-мо- ему, их нужно просмотреть и некоторые выкинуть. Из зрелых стихов я считаю ненужным все случайные стихо- творные письма и эпиграммы, кроме писем к Языкову и Дельвигу. <1924> 170
В. Я. БРЮСОВ Умер Брюсов. Эта весть больна и тяжела, особенно для поэтов. Все мы учились у него. Все знаем, какую роль он иг- рал в истории развития русского стиха. Большой мастер, крупный поэт, он внес в затхлую жизнь после шестидесятников и девятидесятников струю свежей и новой формы. Лучше было бы услышать о смерти Гиппиус и Ме- режковского, чем видеть в газете эту траурную рамку о Брюсове. Русский символизм кончился давно, но со смертью Брюсова он канул в лету окончательно. Много Брюсова ругали, много говорили о том, что он не поэт, а мастер. Глупые слова! Глупые суждения! После смерти Блока это такая утрата, что ее и выра- зить невозможно. Брюсов был в искусстве новатором. В то время, когда в литературных вкусах было сплош- ное слюнтяйство, вплоть до горьких слез над Надсоном, он первый сделал крик против шаблонности своим знаме- нитым: О, закрой свои бледные ноги. Много есть у него прекраснейших стихов, на которых мы воспитывались. Брюсов первый раздвинул рамки рифмы и первый культивировал ассонанс. Утрата тяжела еще более пото- му, что он всегда приветствовал все молодое и свежее в поэзии. В литературном институте его имени вырастали и растут такие поэты, как Наседкин, Иван Приблудный, 171
Акульшин и др. Брюсов чутко относился ко всему та- лантливому. Сделав свое дело на поле поэзии, он послед- нее время был вроде арбитра среди сражающихся тече- ний в литературе. Он мудро знал, что смена поколений всегда ставит точку над юными, и потому, что он знал, он написал такие прекрасные строки о гуннах: Но вас, кто меня уничтожит, Встречаю приветственным гимном. Брюсов первый пошел с Октябрем, первый встал на позиции разрыва с русской интеллигенцией. Сам в себе зачеркнуть страницы старого бытия не всякий может. Брюсов это сделал. Очень грустно, что на таком литературном безрыбьи уходят такие люди. <1924>
ДАМА С ЛОРНЕТОМ Вроде письма (На общеизвестное) Когда-то я мальчиком, проезжая Петербург, зашел к Блоку. Мы говорили очень много о стихах, но Блок мне тут же заметил, вероятно по указаниям Иванова-Разум- ника: «Не верь ты этой бабе. Ее и Горький считает ум- ной. Но, по-моему, она низкопробная дура». Это были слова Блока. После слов Блока, к которому я приехал, впервые я стал относиться и к Мережковскому и к Гип- пиус — подозрительней. Один только Философов, как и посейчас, занимает мой кругозор, которому я писал и го- ворил то устно, то в стихах; но все же Клюев и на него составил стихи, обобщая его вместе с Мережковскими. — Что такое Мережковский? — Во всяком случае, не Франс. — Что такое Гиппиус? — Бездарная завистливая поэтесса. В газете «Eclair» Мережковский называл меня ха- мом, называла меня Гиппиус альфонсом за то, что ко- гда-то я, пришедший из деревни, имел право носить ва- ленки. — Что это на вас за гетры? — спросила она, наведя лорнет. Я ей ответил: — Это охотничьи валенки. — Вы вообще кривляетесь. 173
Потом Мережковский писал: «Альфонс, пьяница, большевик!» А я ему отвечал устно: «Дурак, бездарность!» Клюев, которому Мережковский и Гиппиус не годят- ся в подметки в смысле искусства, говорил: «Солдаты испражняются. Где калитка, где забор — Мережковско- го собор». Действительно, колоннады. Мадам Гиппиус! Не хотите ли Лориган? Ведь вы в «Золотое руно» сни- мались так же в брюках с портрета Сомова. Лживая и скверная Вы. Все у Вас направлено на лич- ное влияние Вас. Вы пишете: «Основа партии — общее утверждение ценностей». Это Вы пишете. Безмозглая и глупая дама. Даже Шкловский помнит, что Вы говорили и что опять пишете: «крайнюю» хату, левую или правую, это безразлично, раз он художник. Такое время». Слова Ваши. Вы продажны и противны в этом, как всякая контр- революционная дрянь. Это суждение к нам не подходит. Дорога Ваша ясна с Вашим игнорированием нас. (Хотя Вы писали обо мне статьи хвалебные.) Пути Вам нет сюда, в Советскую Россию. Все рав- но Вы будете путешественники по стране СССР с Беде- кером. </924-/925>
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН Я сын крестьянина. Родился в 1895 году 21 сентября в Рязанской губернии, Рязанского уезда, Кузьминской волости. С двух лет, по бедности отца и многочисленности семейства, был отдан на воспитание довольно зажиточно- му деду по матери, у которого было трое взрослых неже- натых сыновей, с которыми протекло почти все мое дет- ство. Дядья мои были ребята озорные и отчаянные. Трех с половиной лет они посадили меня на лошадь без седла и сразу пустили в галоп. Я помню, что очумел и очень крепко держался за холку. Потом меня учили плавать. Один дядя (дядя Саша) брал меня в лодку, отъезжал от берега, снимал с меня белье и, как щенка, бросал в воду. Я неумело и испуган- но плескал руками, и, пока не захлебывался, он все кри- чал: «Эх, стерва! Ну куда ты годишься?» «Стерва» у него было слово ласкательное. После, лет восьми, другому дяде я часто заменял охотничью собаку, плавая по озерам за подстреленными утками. Очень хорошо я был выучен лазить по деревьям. Из мальчишек со мной никто не мог тягаться. Многим, кому грачи в полдень после пахоты мешали спать, я снимал гнезда с берез, по гривеннику за штуку. Один раз сорвался, но очень удачно, оцарапав только лицо и живот да разбив кувшин молока, который нес на косьбу деду. Среди мальчишек я всегда был коноводом и большим драчуном и ходил всегда в царапинах. За озорство меня 12. С. Есенин. Т. 3. 177
ругала только одна бабка, а дедушка иногда сам подзадо- ривал на кулачную и часто говорил бабке: «Ты у меня, дура, его не трожь. Он так будет крепче». Бабушка любила меня изо всей мочи, и нежности ее не было границ. По субботам меня мыли, стригли ногти и гарным маслом гофрили голову, потому что ни один гребень не брал кудрявых волос. Но и масло мало помо- гало. Всегда я орал благим матом и даже теперь какое- то неприятное чувство имею к субботе. По воскресеньям меня всегда посылали к обедне и, чтобы проверить, что я был за обедней, давали 4 копей- ки. Две копейки за просфору и две за выемку частей священнику. Я покупал просфору и вместо священника делал на ней перочинным ножом три знака, а на другие две копейки шел на кладбище играть с ребятами в свин- чатку. Так протекало мое детство. Когда же я подрос, из меня очень захотели сделать сельского учителя, и пото- му отдали в закрытую церковно-учительскую школу, окончив которую, шестнадцати лет, я должен был посту- пить в Московский учительский институт. К счастью, этого не случилось. Методика и дидактика мне настоль- ко осточертели, что я и слушать не захотел. Стихи я начал писать рано, лет девяти, но сознатель- ное творчество отношу к 16—17 годам. Некоторые стихи этих лет помещены в «Радунице». Восемнадцати лет я был удивлен, разослав свои сти- хи по журналам, тем, что их не печатают, и неожиданно грянул в Петербург. Там меня приняли весьма радуш- но. Первый, кого я увидел, был Блок, второй — Городец- кий. Когда я смотрел на Блока, с меня капал пот, потому что в первый раз видел живого поэта. Городецкий меня свел с Клюевым, о котором я раньше не слыхал ни слова. С Клюевым у нас завязалась, при всей нашей внутрен- ней распре, большая дружба, которая продолжается и посейчас несмотря на то, что мы шесть лет друг друга не видели. Живет он сейчас в Вытегре, пишет мне, что ест хлеб с мякиной, запивая пустым кипятком и моля бога о непо- стыдной смерти. За годы войны и революции судьба меня толкала из стороны в сторону. Россию я исколесил вдоль и поперек, 178
от Северного Ледовитого океана до Черного и Каспий- ского моря, от Запада до Китая, Персии и Индии. Самое лучшее время в моей жизни считаю 1919 год. Тогда мы зиму прожили в 5 градусах комнатного холо- да. Дров у нас не было ни полена. В РКП я никогда не состоял, потому что чувствую себя гораздо левее. Любимый мой писатель — Гоголь. Книги моих стихов: «Радуница», «Голубень», «Пре- ображение», «Сельский часослов», «Трерядница», «Ис- поведь хулигана» и «Пугачев». Сейчас работаю над большой вещью под названием «Страна негодяев». В России, когда там не было бумаги, я печатал свои стихи вместе с Кусиковым и Мариенгофом на стенах Страстного монастыря или читал просто где-нибудь на бульваре. Самые лучшие поклонники нашей поэзии про- ститутки и бандиты. С ними мы все в большой дружбе. Коммунисты нас не любят по недоразумению. За сим всем читателям моим нижайший привет и ма- ленькое внимание к вывеске: «Просят не стрелять!» 14 мая 1922 Берлин.
АВТОБИОГРАФИЯ Родился 1895 г. 4 октября. Сын крестьянина Рязан- ской губ., Рязанского уезда, села Константинова. Дет- ство прошло среди полей и степей. Рос под призором бабки и деда. Бабка была религиозная, таскала меня по мона- стырям. Дома собирала всех увечных, которые поют по русским селам духовные стихи от «Лазаря» до «Мико- лы». Рос озорным и непослушным. Был драчун. Дед иногда сам заставлял драться, чтобы крепче был. Стихи начал слагать рано. Толчки давала бабка. Она рассказывала сказки. Некоторые сказки с плохими концами мне не нравились, и я их переделывал на свой лад. Стихи начал писать, подражая частушкам. В бога верил мало. В церковь ходить не любил. Дома это знали и, чтоб проверить меня, давали 4 копейки на просфору, которую я должен был носить в алтарь священнику на ритуал вынимания частей. Священник делал на просфоре 3 надреза и брал за это 2 копейки. Потом я научился делать эту процедуру сам перочинным ножом, а 2 коп. клал в карман и шел играть на кладбище к мальчишкам, играть в бабки. Один раз дед догадался. Был скандал. Я убежал в другое село к тетке и не показывался до той поры, пока не простили. Учился в закрытой учительской школе. Дома хотели, чтоб я был сельским учителем. Когда отвезли в школу, я страшно скучал по бабке и однажды убежал домой за 100 с лишним верст пешком. 180
Дома выругали и отвезли обратно. После школы с 16 лет до 17 жил в селе. 17 лет уехал в Москву и поступил вольнослушателем в Университет Шанявского. 19 лет попал в Петербург проездом в Ре- вель к дяде. Зашел к Блоку, Блок свел с Городецким, а Городецкий с Клюевым. Стихи мои произвели большое впечатление. Все лучшие журналы того времени (1915) стали пе- чатать меня, а осенью (1915) появилась моя первая книга «Радуница». О ней много писали. Все в один го- лос говорили, что я талант. Я знал это лучше других. За «Радуницей» я выпустил «Голубень», «Преоб- ражение», «Сельский часослов», «Ключи Марии», «Тре- рядницу», «Исповедь хулигана», «Пугачев». Скоро вый- дет из печати «Страна негодяев» и «Москва кабацкая». Крайне индивидуален. Со всеми устоями на советской платформе. В 1916 году был призван на военную службу. При не- котором покровительстве полковника Ломана, адъютан- та императрицы, был представлен ко многим льготам. Жил в Царском недалеко от Разумника Иванова. По про- сьбе Ломана однажды читал стихи императрице. Она по- сле прочтения моих стихов сказала, что стихи мои кра- сивые, но очень грустные. Я ответил ей, что такова вся Россия. Ссылался на бедность, климат и проч. Революция застала меня на фронте в одном из дис- циплинарных батальонов, куда угодил за то, что отка- зался написать стихи в честь царя. Отказывался, сове- туясь и ища поддержки в Иванове-Разумнике. В революцию покинул самовольно армию Керенского и, проживая дезертиром, работал с эсерами не как пар- тийный, а как поэт. При расколе партии пошел с левой группой и в октяб- ре был в их боевой дружине. Вместе с советской властью покинул Петроград. В Москве 18 года встретился с Мариенгофом, Шер- шеневичем и Ивневым. Назревшая потребность в проведении в жизнь силы образа натолкнула нас на необходимость опубликования 181
манифеста имажинистов. Мы были зачинателями новой полосы в эре искусства, и нам пришлось долго воевать. Во время нашей войны мы переименовывали улицы в свои имена и раскрасили Страстной монастырь в слова своих стихов. 19—20—21 <годы> ездил по России: Мурман, Со- ловки, Архангельск, Туркестан, Киргизские степи, Кав- каз, Персия, Украина и Крым. В 22 году вылетел на аэроплане в Кенигсберг. Объ- ездил всю Европу и Северную Америку. Доволен больше всего тем, что вернулся в Советскую Россию. Что дальше — будет видно. <1923>
АВТОБИОГРАФИЯ Я родился в 1895 году 21 сентября в селе Констан- тинове Кузьминской волости, Рязанской губ. и Рязан- ского уез. Отец мой крестьянин Александр Никитич Есенин, мать Татьяна Федоровна. Детство провел у деда и бабки по матери в другой ча- сти села, которое наз. Матово. Первые мои воспоминания относятся к тому времени, когда мне было три-четыре года. Помню лес, большая канавистая дорога. Бабушка идет в Радовецкий монастырь, который от нас верстах в 40. Я, ухватившись за ее палку, еле волочу от усталости ноги, а бабушка все приговаривает: «Иди, иди, ягодка, бог счастье даст». Часто собирались у нас дома слепцы, странствующие по селам, пели духовные стихи о прекрасном рае, о Ла- заре, о Миколе и о женихе, светлом госте из града не- ведомого. Нянька — старуха приживальщица, которая ухажи- вала за мной, рассказывала мне сказки, все те сказки, которые слушают и знают все крестьянские дети. Дедушка пел мне песни старые, такие тягучие, за- унывные. По субботам и воскресным дням он рассказы- вал мне Библию и священную историю. Уличная же моя жизнь была непохожа на домашнюю. Сверстники мои были ребята озорные. С ними я лазил 183
вместе по чужим огородам. Убегал дня на 2—3 в луга и питался вместе с пастухами рыбой, которую мы лови- ли в маленьких озерах, сначала замутив воду руками, или выводками утят. После, когда я возвращался, мне частенько влетало. В семье у нас был припадочный дядя, кроме бабки, деда и моей няньки. Он меня очень любил, и мы часто ездили с ним на Оку поить лошадей. Ночью луна при тихой погоде стоит стоймя в воде. Когда лошади пили, мне казалось, что они вот-вот выпьют луну, и радовался, когда она вместе с кругами отплывала от их ртов. Когда мне сравнялось 12 лет, меня отдали учиться из сельской земской шко- лы в учительскую школу. Родные хотели, чтоб из меня вышел сельский учитель. Надежды их простирались до института, к счастью моему, в который я не попал. Стихи писать начал лет с 9, читать выучили в 5. Влияние на мое творчество в самом начале имели де- ревенские частушки. Период учебы не оставил на мне ни- каких следов, кроме крепкого знания церковнославян- ского языка. Это все, что я вынес. Остальным занимался сам под руководством некоего Клеменова. Он познакомил меня с новой литературой и объяснил, почему нужно кое в чем бояться классиков. Из поэтов мне больше всего нравился Лермонтов и Коль- цов. Позднее я перешел к Пушкину. 1913 г. я поступил вольнослушателем в Университет Шанявского. Пробыв там 1,5 года, должен был уехать обратно по материальным обстоятельствам в деревню. В это время у меня была написана книга стихов «Ра- дуница»- Я послал из них некоторые в петербургские журналы и, не получая ответа, поехал туда сам. Приехал, отыскал Городецкого. Он встретил меня весьма радушно. Тогда на его квартире собирались почти все поэты. Обо мне заговорили, и меня начали печатать чуть ли не на- расхват. Печатался я: «Русская мысль», «Жизнь для всех», «Ежемесячный журнал» Миролюбова, «Северные запис- ки» и т. д. Это было весной 1915 г. А осенью этого же 184
года Клюев мне прислал телеграмму в деревню и просил меня приехать к нему. Он отыскал мне издателя М. В. Аверьянова, и через несколько месяцев вышла моя первая книга «Радуница». Вышла она в ноябре 1915 г. с пометкой 1916 г. В первую пору моего пребывания в Петербурге мне часто приходилось встречаться с Блоком, с Ивановым- Разумником. Позднее с Андреем Белым. Первый период революции встретил сочувственно, но больше стихийно, чем сознательно. 1917 году произошла моя первая женитьба на 3. Н. Райх. 1918 году я с ней расстался, и после этого нача- лась моя скитальческая жизнь, как и всех россиян за период 1918—21 гг. За эти годы я был в Туркестане, на Кавказе, в Персии, в Крыму, в Бессарабии, в Оренбург- ских степях, на Мурманском побережье, в Архангельске и Соловках. 1921 г. я женился на А. Дункан и уехал в Америку, предварительно исколесив всю Европу, кроме Испании. После заграницы я смотрел на страну свою и события по-другому. Наше едва остывшее кочевье мне не нравится. Мне нравится цивилизация. Но я очень не люблю Америки. Америка это тот смрад, где пропадает не только искус- ство, но и вообще лучшие порывы человечества. Если се- годня держат курс на Америку, то я готов тогда пред- почесть наше серое небо и наш пейзаж: изба, немного вросла в землю, прясло, из прясла торчит огромная жердь, вдалеке машет хвостом на ветру тощая лошаден- ка. Это не то что небоскребы, которые дали пока что только Рокфеллера и Маккормика, но зато это то самое, что растило у нас Толстого, Достоевского, Пушкина, Лермонтова и др. Прежде всего я люблю выявление органического. Искусство для меня не затейливость узоров, а самое необходимое слово того языка, которым я хочу себя вы- разить. 185
Поэтому основанное в 1919 году течение имажинизм, с одной стороны — мной, а с другой — Шершеневичем, хоть и повернуло формально русскую поэзию по друго- му руслу восприятия, но зато не дало никому еще права претендовать на талант. Сейчас я отрицаю всякие школы. Считаю, что поэт и не может держаться определенной какой-нибудь школы. Это его связывает по рукам и но- гам. Только свободный художник может принести сво- бодное слово. Вот и все то, короткое, схематичное, что касается моей биографии. Здесь не все сказано. Но я думаю, мне пока еще рано подводить какие-либо итоги себе. Жизнь моя и мое творчество еще впереди. 20 июня 1924.
О СЕБЕ Родился в 1895 году, 21 сентября, в Рязанской гу- бернии, Рязанского уезда, Кузьминской волости, в селе Константинове. С двух лет был отдан на воспитание довольно зажи- точному деду по матери, у которого было трое взрослых неженатых сыновей, с которыми протекло почти все мое детство. Дядья мои были ребята озорные и отчаянные. Трех с половиной лет они посадили меня на лошадь без седла и сразу пустили в галоп. Я помню, что очумел и очень крепко держался за холку. Потом меня учили пла- вать. Один дядя (дядя Саша) брал меня в лодку, отъез- жал от берега, снимал с меня белье и, как щенка, бро- сал в воду. Я неумело и испуганно плескал руками, и, пока не захлебывался, он все кричал: «Эх! Стерва! Ну куда ты годишься?..» «Стерва» у него было слово ласка- тельное. После, лет восьми, другому дяде я часто заме- нял охотничью собаку, плавал по озерам за подстрелен- ными утками. Очень хорошо лазил по деревьям. Среди мальчишек всегда был коноводом и большим драчуном и ходил всегда в царапинах. За озорство меня ругала толь- ко одна бабка, а дедушка иногда сам подзадоривал на ку- лачную и часто говорил бабке: «Ты у меня, дура, его не трожь, он так будет крепче!» Бабушка любила меня из всей мочи, и нежности ее не было границ. По субботам 187
меня мыли, стригли ногти и гарным маслом гофрили го- лову, потому что ни один гребень не брал кудрявых во- лос. Но и масло мало помогало. Всегда я орал благим матом и даже теперь какое-то неприятное чувство имею к субботе. Так протекло мое детство. Когда же я подрос, из ме- ня очень захотели сделать сельского учителя и потому отдали в церковно-учительскую школу, окончив которую я должен был поступить в Московский учительский ин- ститут. К счастью, этого не случилось. Стихи я начал писать рано, лет девяти, но сознатель- ное творчество отношу к 16—17 годам. Некоторые стихи этих лет помещены в «Радунице». Восемнадцати лет я был удивлен, разослав свои сти- хи по журналам, тем, что их не печатают, и поехал в Пе- тербург. Там меня приняли весьма радушно. Первый, кого я увидел, был Блок, второй — Городецкий. Когда я смотрел на Блока, с меня капал пот, потому что в пер- вый раз видел живого поэта. Городецкий меня свел с Клюевым, о котором я раньше не слыхал ни слова. С Клюевым у нас завязалась при всей нашей внутренней распре большая дружба. В эти же годы я поступил в Университет Шанявско- го, где пробыл всего 1,5 года, и снова уехал в деревню. В Университете я познакомился с поэтами Семенов- ским, Наседкиным, Колоколовым и Филипченко. Из поэтов-современников нравились мне больше все- го Блок, Белый и Клюев. Белый дал мне много в смысле формы, а Блок и Клюев научили меня лиричности. В 1919 году я с рядом товарищей опубликовал мани- фест имажинизма. Имажинизм был формальной школой, которую мы хотели утвердить. Но эта школа не имела под собой почвы и умерла сама собой, ©ставив правду за органическим образом. От многих моих религиозных стихов и поэм я бы с удовольствием отказался, но они имеют большое значе- ние как путь поэта до революции. С восьми лет бабка таскала меня по разным монасты- 188
рям, из-за нее у нас вечно ютились всякие странники и странницы. Распевались разные духовные стихи. Дед на- против. Был не дурак выпить. С его стороны устраива- лись вечные невенчанные свадьбы. После, когда я ушел из деревни, мне долго пришлось разбираться в своем укладе. В годы революции был всецело на стороне Октяб- ря, но принимал все по-своему, с крестьянским уклоном. В смысле формального развития теперь меня тянет все больше к Пушкину. Что касается остальных автобиографических сведе- ний,— они в моих стихах. Октябрь 1925.
АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЕ НАБРОСКИ СЕРГЕЙ ЕСЕНИН Родился 1895 г. 21 сентября в селе Константинове Кузьминской волости, Рязанской губернии и уезда. Про- буждение творческих дум началось по сознательной па- мяти до 8 лет. Напечатался впервые в журнале «Новый журнал для всех» и «Голос жизни» с сопроводительной статьей Гиппиус. К стихам расположили песни, которые я слышал кругом себя, а отец мой даже слагал их. <J915—1916> 190
* * * 1 Крестьянин села Константинова Кузьминской воло- сти, Рязанского уезда и губ. Родился в 1895 году 21 сен- тября. Окончил учительскую школу. Учительствовать не пришлось. 2 Есенин Сергей Александрович, сын крестьянина Ря- занской губ. и уезда, села Константинова, Кузьминской волости. Родился в 1895 г. 21 сентября. Образование получил в учительской школе и два года слушал лекции в Университете Шанявского. Стихи начал писать с 8 лет. Печататься начал 18 лет. Книга вы- шла через год, как появились стихи, под названием «Ра- дуница», изд. Аверьянова 1916 г. <1916> 191
НЕЧТО О СЕБЕ 1 Родился 1895 г. 21 сентября в селе Константинове Рязанской губ., Рязанского уезда. Детство такое же, как у всех сельских ребятишек. До 12—13 лет жил с дедом и бабкой. Дед был зажи- точный. 2 Читать начал с 5 лет под руководством дяди. Сти- хи с 8 лет. Учился много, но ничего не кончил. 3 В Университете Шанявского в 1913—14 гг. столкнул- ся с поэтами. Узнал Клюева, Клычкова, Орешина и На- седкина. Печататься начал в «Русской мысли» и «Голосе жизни». <1924—1925> 192
В этом разделе представлены избранные письма Есенина. К настоящему времени известно более полутораста писем и записок поэта. Для данного издания отобрано немногим менее ста: опуще- ны письма и записки, носящие сугубо деловой или частный ха- рактер. Хотя общее число сохранившихся писем Есенина сравнительно велико (вспомним, к примеру, что до нас дошло менее ста писем А. В. Кольцова и всего пятьдесят одно письмо М. Ю. Лермонтова), некоторые периоды жизни поэта почти совсем не представлены в его эпистолярном наследии. Так, известно крайне немного писем, относящихся к периоду революции и первым послеоктябрьским го- дам, а если исключить из их числа чисто деловые и малозначитель- ные по содержанию, то практически останется всего несколько пи- сем к Р. В. Иванову-Разумнику и А. В. Ширяевцу. Очень мало известно писем Есенина периода 1922—1923 годов, то есть вре- мени его зарубежной поездки, и т. п. Место писем Есенина в общей картине его литературного на- следия довольно своеобразно. Письма Есенина не только важный источник для установления многих фактов его биографии, не толь- ко наиболее непосредственное и наглядное свидетельство о круге знакомых и близких ему людей. Эпистолярное наследие Есенина интересно для нас как показатель стремительного роста его литера- турного и общественного сознания, важно как источник, характе- ризующий настроения и взгляды поэта и в совокупности с его произведениями дающий картину его творческого развития. Письма Есенина могут быть правильно поняты и оценены только при условии, если постоянно будет учитываться, какие сти- хотворения и поэмы и какие статьи были написаны им в это же время. Произведения и письма Есенина дополняют друг друга. Но дополняют не в виде прямых автохарактеристик тех или иных про- изведений, не в виде прямых разъяснений (таких случаев считан- ные единицы — вроде письма к Е. И. Лившиц о жеребенке), а в виде общей характеристики настроения поэта, воссоздающейся из совокупности писем к разным адресатам. К примеру, его первая 195
большая группа писем — письма к школьному другу Грише Панфи- лову — лучшее объяснение к юношеским стихам. И в письмах и в стихах идет поиск, поиск своей темы, своего голоса. В тема- тике и стиле юношеских стихов (особенно тех, которые не были позже переработаны поэтом) ясно ощутимы и еще плохо освоенное влияние надсонэвской лирики, и поэзии Кольцова и Сурикова, и их малоталантливых подражателей из числа второстепенных поэтов конца века. В письмах Есенина — те же размышления о своем пути в жизни, поиск ответов на вопросы, которые встают перед юношей в семнадцать-восемнадцать лет, и размышления над проблемами, явно отражающими или круг чтения Есенина, или его впечатления от распространенных в те годы воззрений (вроде увлечения веге- тарианством и т. п.). Письма Есенина — важное свидетельство его духовного разви- тия, и внимательный читатель почерпнет в них немало интересно- го, позволяющего лучше понять и оценить его лирику.
1. Г. А. ПАНФИЛОВУ <Москва, август 1912 г.> Дорогой Гриша! Письмо я твое получил. Мне переслали его из дома. Я вижу, тебе живется не лучше моего. Ты тоже страда- ешь духом, не к кому тебе приютиться и не с кем разде- лить наплывшие чувства души; глядишь на жизнь и ду- маешь: живешь или нет? Уж очень она протекает-то слишком однообразно, и что новый день, то положение становится невыносимее, потому что все старое становит- ся противным, жаждешь нового, лучшего, чистого, а это старое-то слишком пошло. Ну ты подумай, как я живу, я сам себя даже не чувствую. «Живу ли я, или жил ли я?» — такие задаю себе вопросы после недолгого про- буждения. Я сам не могу придумать, почему это сложи- лась такая жизнь, именно такая, чтобы жить и не чувст- вовать себя, то есть своей души и силы, как животное. Я употреблю все меры, чтобы проснуться. Так жить — спать и после сна на мгновение сознаваться, слишком скверно. Я тоже не читаю, не пишу пока, но думаю. А я все-таки встречал тургеневских типов. Слушай! (Я сейчас в Москве1.) Перед моим отъездом недели за две за три у нас был праздник престольный. К свя- щеннику съехалось много гостей на вечер. Был пригла- шен и я. Там я встретился с Сардановской Анной (ко- торой я посвятил стихотворение «Зачем зовешь т. р. м.» 2). Она познакомила меня с своей подругой (Марией Бальзамовой). Встреча эта на меня также подействовала, потому что после трех дней она уехала и в последний 197
вечер в саду просила меня быть ее другом. Я согласился. Эта девушка тургеневская Лиза («Дворянское гнездо») по своей душе и по своим качествам, за исключением ре- лигиозных воззрений. Я простился с ней, знаю, что на- всегда, но она не изгладится из моей памяти при встреч че с другой такой же женщиной. Здоровье мое после 20 лучше. Курить я уже бросил. Я недавно написал «Капли». Клеменов воскрес, но скоро умрет опять. Капли жемчужные, капли прекрасные, Как хороши вы в лучах золотых, И как печальны вы, капли ненастные, Осенью черной на окнах сырых. Люди, веселые в жизни забвения, Как велики вы в глазах у других И как вы жалки во мраке падения, Нет утешенья вам в мире живых. Капли осенние, сколько наводите На душу грусти вы чувства тяжелого. Тихо скользите по стеклам и бродите, Точно как ищете что-то веселого. Люди несчастные, жизнью убитые, С болью в душе вы свой век доживаете. Милое прошлое, вам не забытое, Часто назад вы его призываете. Москва, Щипок. Магазин Крылова. Александру Ни- китовичу Есенину, и для меня. Любящий тебя Есенин С. Гриша Панфилов — близкий друг Есенина. Они познакомились и подружились в годы учебы в Спас-Клепиковской школе. Письма Есенина к Панфилову — один из наиболее значительных и важных документов, характеризующих юношеские интересы поэта, стано- вление его взглядов. Всего сохранилось 19 писем Есенина к Панфи- лову за 1911—1914 годы. Из них в наст. изд. включено 11. С Гришей Есенин переписывался о самых заветных и важных для себя вещах. Именно у него спрашивал он совета о своих стихах, сообщал ему свои замыслы, советовался, куда послать свои стихи («Дай мне, пожалуйста, адрес от какой-либо газеты и посоветуй, куда посылать стихи. Я их уже списал. Некоторые уничтожил, не- которые переправил»,— писал он Панфилову летом 1912 года). По письмам Есенина к Панфилову можно видеть, какое стремительное развитие прошел Есенин в первые годы своей московской жизни. 198
Переписка с Гришей оборвалась в начале 1914 года: 25 февраля 1914 года Гриша Панфилов умер от туберкулеза. 1 После окончания школы, в августе 1912 года, как пишет Е. А. Есенина,— «отец вызвал Сергея к себе в Москву и устроил его работать в конторе у своего хозяина», купца Н. В. Крылова («Воспоминания», стр. 30). 2 Стихотворение не найдено. Позже Анне Сардановской Есенин посвятил стихотворение «За горами, за желтыми долами...» 2. Г. А. ПАНФИЛОВУ <^Москва, осень 1912 Дорогой Гриша! Я получил твое письмо, за которое благодарствую тебе. Проспекты 1 я тебе уже отослал до твоей просьбы, а пересылки за них никакой нет, и ты не должен меня про- сить, что заплатить марками. Между нами не должно быть никаких счетов. В таком случае мы будем друзья. Желаешь если, я познакомлю вас письмами с М. Баль- замовой, она очень желает с тобой познакомиться, а при крайней нужде хотя в письмах. Она хочет идти в учи- тельницы с полным сознаньем на пользу забитого и от света гонимого народа. Я еще тебе посылаю странное письмо. Но пойми все в нем и напиши письмо в ответ листовке. Любящий тебя друг Есенин. (Благослови меня, мой друг, на благородный труд. Хочу писать «Пророка» 2, в котором буду клеймить позо- ром слепую, увязшую в пороках толпу. Если в твоей ду- ше хранятся еще помимо какие мысли, то прошу тебя дай мне их, как для необходимого материала. Укажи, каким путем идти, чтобы не зачернить себя в этом греховном сонме. Отныне даю тебе клятву, буду следовать своему «Поэту» 3. Пусть меня ждут унижения, презрения и ссыл- ки. Я буду тверд, как будет мой пророк, выпивающий 199
бокал, полный яда, за святую правду с сознанием благо- родного подвига.) 1 Книготорговые проспекты, которые Есенин получал, рабо- тая в книжном магазине. 2 Об окончании драмы «Пророк» Есенин извещал Бальзамо- ву (см. газ. «Приокская правда», 1967, 18 августа). Драма не ра- зыскана. 3 См. т. 2 наст, изд., стр. 316. 3. Г. А. ПАНФИЛОВУ <Москва, конец 1912 Прежде всего, лучше истина, чем лицемерие. Ты ду- маешь, ты прав с своими укоризнами? Тебя оскорбило, что я сказал: «Что вы спите?»]. Но ведь ты лучше по- читаешь истину и искренность. Знай же: я это чувство- вал и сказал. Я и всегда говорю, что чувствую. Что ты подозреваешь в этих словах? Если что-либо дурное, то я говорю тебе нет! Если тебе это кажется грубо, то прости. Я извинения просить не буду. Я сказал искренне, так, как сказал бы всякий мужик, видя, что мешкают. Этими словами я не требовал от тебя подробного письма, а тре- бовал только ответа, что получил ты книги или нет. Я боялся за них, потому что посланы были без цены, а квитанции я затерял. Если ты требуешь своим письмом от меня всего кра- сивого, чистого, благородного, деликатного, но лицемер- ного. то знай, это не есть искренность, а я тебе сказал именно так (искренне). Если что-либо и встретилось в моем письме, затрагивающее струны твоей души, то знай, я не отвлеченная идея (какая-либо), а человек, не лишенный чувств, и недостатков, и слабостей. Вина не моя, что ты нашел оскорбление в моем письме,— вина твоя, что ты не мог разобраться. Если я употреблю м. г., то посмотри на окончание всей фразы и погляди, кому она сказана и можно ли так называть двух лиц. Не я те- бя оскорбил, ты сам себя и меня, и меня до обидных слез Знай, где твой находился в это время идеал? Или в это время он откачнулся от тебя, или ты от него. Я не знаю, но вижу. За все твои слова я мог бы ска- 200
зать, как Рахметов («Что делать?», Чернышевский): «Ты или подлец или лжец». Но я не хочу и особого рав- нодушия не имею, притом глубоко тебя знаю и ценил как лучшего друга. Все-таки рана оскорбления лежит у меня на груди. Не было изо всех писем горше и худше сего письма!!! Во-первых, стыдны для тебя такие шаблонные требования, как Бальзамова и карточка. Здесь должно если быть, то все уже направленное к эгоизму. Хочешь быть идеалистом и противником общества, а сам строго соблюдаешь все светские приличия и рад за них подо- рвать все основы дружбы. Теперь уже не дружба, а жал- кие шатающиеся останки, которые, может быть, рухнут при малейшем противоречии. Ответа просить я не буду, потому что, может быть, будет тебе неприятно и ты не сочтешь себя обязанным и виновным перед собою. Почему-то невольно ползут в го- лову мрачные строчки: Облетели цветы, догорели огни, Непроглядная ночь, как могила, темна 2. 1 Предшествующее письмо (не вошедшее в наст, изд.) Есенин начал словами: «М. г.! <то есть — «Милостивый государь!> Что же вы там спите!», на которые и обиделся Панфилов. 2 Из стихотворения Надсона «Умерла моя муза!.. Недолго она...» 4. Г. А. ПАНФИЛОВУ <^Москва, начало 1913 г.^> Дорогой Гриша! Извини, что так долго не отвечал. Был болен, и с от- цом шла неприятность *. Теперь решено. Я один. Жить те- перь буду без посторонней помощи. После Пасхи, как и сказал мне дядя, еду в Петербург в имение, которое не- далеко находится от Финляндии и где живет он сам 2. Эх, теперь, вероятно, ничего мне не видать родного. Ну что ж! Я отвоевал свою свободу. Теперь на квартиру к нему я хожу редко. Он мне сказал, что у них мне нечего де- лать. Черт знает, что такое. В конторе жизнь становит- ся невыносимой. Что делать? Пишу письмо, а руки дрожат от волненья. Еще нико- гда я не испытывал таких угнетающих мук. 201
Грустно... Душевные муки Сердце терзают и рвут, Времени скучные звуки Мне и вздохнуть не дают. Ляжешь, а горькая дума Так и не сходит с ума... Голову кружит от шума, Как же мне быть... и сама Моя изнывает душа. Нет утешенья ни в ком, Ходишь едва-то дыша, Мрачно и дико кругом, Доля, зачем ты дана! Голову негде склонить, Жизнь и горька и бедна, Тяжко без счастия жить. Гриша, в настоящее время я читаю Евангелие и на- хожу очень много для меня нового... Христос для меня совершенство. Но я не так верую в него, как другие. Те веруют из страха, что будет после смерти? А я чисто и свято, как в человека, одаренного светлым умом и благо- родною душою, как в образец в последовании любви к ближнему. Жизнь... Я не могу понять ее назначения, и ведь Хри- стос тоже не открыл цель жизни. Он указал только, как жить, но чего этим можно достигнуть, никому не извест- но. Невольно почему-то лезут в голову думы Кольцова: Мир есть тайна бога, Бог есть тайна мира3. Да, однако если это тайна, то пусть ей и останется. Но мы все-таки должны знать, зачем живем. Ведь я знаю, ты не скажешь: для того, чтобы умереть. Ты сам когда-то говорил: «А все-таки я думаю, что после смер- ти есть жизнь другая». Да, я тоже думаю, но зачем она жизнь? Зачем жить? На все ее мелочные сны и стремле- ния положен венок заблуждения, сплетенный из шипов- ника. Ужели так и невозможно разгадать? Кто скажет и откроет мне, Какую тайну в тишине Хранят растения немые И где следы творенья рук. Ужели все дела святые, Ужели всемогущий звук Живого слова сотворил. 202
Из «Смерть» 4, начатой мною. Пока и до свидания. 1 Причиной, вызвавшей эти ссоры, было, всего вероятнее, намерение молодого поэта оставить работу, на которую его устро- ил отец, и недовольство отца начавшимися литературными увле- чениями сына. А. А. Есенина пишет: «Отец не верил, что можно прожить на деньги, заработанные стихами. Ему казалось, что ни- чего путного из этого не выйдет» (журн. «Молодая гвардия», М., 1960, № 8). 2 Поездка к И. Ф. Титову (брату матери поэта) не состоя- лась. 3 Из стихотворения «Поэт» (с ошибкой). 4 Полный текст стихотворения не найден 5. Г. А. ПАНФИЛОВУ <Москва, начало 1913 гЗ> Дорогой Гриша! Извини, что запоздал ответом. Вопрос о том, изме- нился ли я в чем-либо, заставил меня подумать и про- анализировать себя. Да, я изменился. Я изменился во взглядах, но убеждения те же и еще глубже засели в глубине души. По личным убеждениям я бросил есть мя- со и рыбу, прихотливые вещи, как-то: вроде шоколада, какао, кофе не употребляю и табак не курю. Этому все- му будет скоро 4 месяца. На людей я стал смотреть тоже иначе. Гений для меня — человек слова и дела, как Хри- стос. Все остальные, кроме Будды, представляют не что иное, как блудники, попавшие в пучину разврата. Разу- меется, я имею симпатию и к таковым людям, как, на- пример, Белинский, Надсон, Гаршин и Златовратский и др. Но как Пушкин, Лермонтов, Кольцов, Некрасов— я не признаю. Тебе, конечно, известны цинизм А. Пуш- кина, грубость и невежество М. Лермонтова, ложь и хитрость А. Кольцова, лицемерие, азарт и карты и при- теснение дворовых Н. Некрасова, Гоголь — это настоя- щий апостол невежества, как и назвал его Белинский в своем знаменитом письме. А про Некрасова можешь да- же судить по стихотворению Никитина «Поэту обличи- телю» *. Когда-то ты мне писал о Бодлере и Крапоткине, этих подлецах, о которых мы с тобой поговорим после, Жаль, что не приходится нам увидеться, мы бы погово- 203
рили чередом, а не как в письмах. На Пасху я поеду до- мой и не теряю надежды съездить к тебе хотя бы на один день. Недавно я устраивал агитацию среди рабочих письмами2. Я распространял среди них ежемесячный журнал «Огни» с демократическим направлением 3- Очень хорошая вещь. Цена годовая 65 к. Ты должен обязатель- но подписаться. После Пасхи я буду там помещать свои вещи 4. Уж ты, брат, постарайся, напиши другую наклееч- ку. Если ты ее посылал в том письме, то значит ей и ка- пут, она, вероятно, уже сгинула. Жаль, что я не люблю писать письма. Я бы все вы- лил, что чувствовал. Гриша, напиши, что ты там затевал творить? Очень мне интересно знать, что бы это было. Вот тебе стихотворение нашего современного поэта Корецкого, очень хорошее по мысли: Наклонившись над жалкой фиалкой, Ты сегодня спросила меня: «Отчего такой хмурой и жалкой Она стала в сиянии дня?» О дитя! Так и сердце поэта Расцветает, где сумрак ночной, Там, где много и красок и света, Бесполезно блистать красотой. Любящий тебя С. Е. 1 Эти слова о классиках русской литературы — следствие юно- шеской «категоричности» молодого поэта. Они, разумеется, не от- ражают сколько-нибудь устойчивых взглядов Есенина. Ср. его слова о юношеских увлечениях литературой в автобиографии: «Из поэтов мне больше всего нравился Лермонтов и Кольцов. Позднее я перешел к Пушкину». 2 Возможно, речь идет об участии Есенина в сборе подписей под письмом «пяти групп сознательных рабочих Замоскворецкого района гор. Москвы». В этом письме выражалась поддержка де- путатам-большевикам Государственной думы, которые выступили с требованием снять их фамилии из списка участников газеты «Луч», в которой в это время активно проповедовались ликвида- торские взгляды. В марте 1913 года это письмо попало в руки полиции, в связи с чем за Есениным была установлена полицей- ская слежка. (Подробнее см.: Ю. Прокушев, Юность Есенина, М., 1963, стр. 135—146). 3 Журнал выходил с ноября 1912 по март 1913 года. Один из его участников, поэт С. Обрадович, писал: «В 1912 году я стал сотрудником журнала «Огни». Журнал на шестом номере был закрыт. Фактический редактор журнала Н. Н. Ляшко отправил- ся на два года в «сидку» («Современные рабоче-крестьянские поэты», Иваново-Вознесенск, 1925, стр. 76). 4 Пасхальный (апрельский) номер журнала не вышел. 204
6. Г. А. ПАНФИЛОВУ <СМосква, 23 апреля 1913 г-3> Москва, 23 апреля 13 года. Милый Гриша, извиняюсь перед тобой за свое неис- полненное обещание. Условия, брат, условия помешали. Точки и запятые стали на пути и заградили дорогу. Тебе странными покажутся эти слова, но, к сожалению, увы! — это правда. Итак, я бросил есть мясо, рыбы тоже не кушаю, сахар не употребляю, хочу скидавать с себя все кожаное, но не хочу носить названия «вегетарианец». К чему это? За- чем? Я человек, познавший Истину, я не хочу более но- сить клички христианина и крестьянина, к чему я буду унижать свое достоинство? Я есть ты. Я в тебе, а ты во мне. То же хотел доказать Христос, но почему-то обра-* тился не прямо, непосредственно к человеку, а к отцу, да еще небесному, под которым аллегорировал все царство природы. Как не стыдны и не унизительны эти глупые названия? Люди, посмотрите на себя, не из вас ли вы- шли Христы и не можете ли вы быть Христами? Разве я при воле не могу быть Христом, разве ты тоже не пойдешь на крест, насколько я тебя знаю, умирать за благо ближнего? Ох, Гриша! Как нелепа вся наша жизнь. Она коверкает нас с колыбели, и вместо дейст- вительно истинных людей выходят какие-то уроды. Ус- ловия, как я начал, везде должны быть условия, и у всего должны причины являться следствием. Без причи- ны не может быть следствия и без следствия не может быть причины. Не будь сознания в человеке по отноше- нию к «я» и «ты», не было бы Христа и не было бы при полном усовершенствовании добра губительных крестов и виселиц. Да ты посмотри, кто распинает-то? Не ты ли и я, и кого же — опять меня или тебя. Только больные умом и духом не могут чувствовать это. Войди в мое по- ложение или чье-либо другое, проверь себя, не сделал бы ли ты того, что сделал другой, поставь себя в одинако- вые условия и в однородную степень понимания, и уви- дишь доказательство истинности слов Я есть ты. Меня считают сумасшедшим и уже хотели было вез- ти к психиатру, но я послал всех к сатане и живу, хотя некоторые опасаются моего приближения. Ты понима- 205
ешь, как это тяжело, однако приходится мириться с этим и отдавать предпочтение и молиться за своих вра- гов. Ведь я сделал бы то же самое на месте любого моего соперника по отношению к себе, находясь в его условиях. Да, Гриша, люби и жалей людей, и преступников, и подлецов, и лжецов, и страдальцев, и праведников. Ты мог и можешь быть любым из них. Люби и угнетателей и не клейми позором, а обнаруживай ласкою жизненные болезни людей. Не избегай сойти с высоты, ибо не по- чувствуешь низа и не будешь о нем иметь представления. Только можно понимать человека, разбирая его жизнь и входя в его положение- Все люди — одна душа. Истина должна быть истиной, у нее нет доказательств, и за ней нет границ, ибо она сама альфа и омега. В жизни долж- но быть искание и стремление, без них смерть и разложе- ние. Нельзя человеку познать Истину, не переходя в ус- ловия и не переживая некоторые ступени, в которых является личное единичное сомнение. Нет истины без света и нет света без истины, ибо свет исходит от ис- тины, а истина исходит от света. Что мне блага мирские? Зачем завидовать тому, кто обладает талантом,— я есть ты, и мне доступно все, что доступно тебе. Ты богат в истине, и я тоже могу достигнуть того, чем обладает твоя душа. Живое слово пробудит заснувшую душу, даст по- чувствовать ей ее ничтожество, и проснется она, подни- мет свои ослепленные светом истины очи и уже не закро- ет их, ибо впереди мрак готовит напасти, а затишье при- несет невзгоды, она пойдет смело к правде, добру и свободе. Так вот она загадка жизни людей. Прочь малоду- шие. Долой взгляды на лета. Мудрость, удел немногих избранных, не может быть мудростью. Всякий мудрый и всякий умен по-своему, и всякий должен прийти к тому же, и для всякого одна истина: Й есть ты. Кто может понять это, для того нет более неразгаданных тайн. Если бы люди понимали это, а особенно ученые-то, то не было крови на земле и брат не был бы рабом брата. Не стали бы восстанавливать истину насилием, ибо это уже не есть истина, а истина познается в истине. Живи так, как будто сейчас же должен умереть, ибо это есть лучшее стремление к истине. 206
Человек! Подумай, что твоя жизнь, когда на пути зловещие раны. Богач, погляди вокруг тебя. Стоны и плач заглушают твою радость. Радость там, где у поро- га не слышны стоны. Жизнь в обратной колее. Счастье— удел несчастных, несчастье — удел счастливых. Ничья душа не может не чувствовать своих страданий, а мои муки — твоя печаль, твоя печаль — мои терзанья. Я, страдая, могу радоваться твоей жизнью, которая проте- кает в довольстве и наслаждении в истине. Вот она жизнь, а ее назначение Истина, которая определила на- значение, где альфа, там и омега, и где начало, там и конец. Злобою сердце томиться устало, Много в нем правды, да радости мало. Да, Гриша, тяжело на белом свете. Хотел я с тобой поговорить о себе, а зашел к другим. Свет истины зама- нил меня к своему Очагу. Там лучше, там дышится вольней и свободней, там не чувствуется того мучения и угрызений совести, которые окружают всех во мраке зло- бы и разврата. Хоть поговоришь-то о ней (об истине), и то облег- чишь свою душу, а сделаешь если что, то счастлив без- мерно. И нет пределам земной радости, которая, к сожа- лению, разрушается пошлостью безвременья, и опять тя- жело тогда, и приходится говорить: Облетели цветы, догорели огни, Непроглядная ночь, как могила, темна *. 1 Из стихотворения Надсона «Умерла моя муза!.. Недолго она...» 7. Г. А. ПАНФИЛОВУ <СМоск&а, 16 июня 1913 г.^> Дорогой Гриша! Извини меня, что я так долго не отвечал тебе. Была полная распря! Отец все у меня отнял, так как я до сих пор еще с ним не примирился. Я, конечно, не стал с ним скандалить, отдал ему все, но сам остался в безвыходном положении. Особенно душило меня безденежье, но я все- 207
таки твердо вынес удар роковой судьбы, ни к кому не обращался и ни перед кем не заискивал. Главный голод меня миновал. Теперь же чувствую себя немного лучше. Ты уж меня прости. Я извиняюсь перед тобою, но ты не знаешь, как это трудно. Пока всего хорошего. Жду ответа. 8. Г. А. ПАНФИЛОВУ ^Москва, после 23 сентября 1913 г.^> Дорогой Гриша! Писать подробно не могу. Арестовано 8 человек това- рищей за прошлые движения из солидарности к трамвай- ным рабочим. Много хлопот и приходится суетиться *. А ты пока пиши свое письмо, я подробно на него от- вечу. Любящий тебя Сережа. 1 23 сентября 1913 года состоялась забастовка рабочих ти- пографии Сытина, в которой принял участие и Есенин. Пристав Пятницкой части доносил: «Рабочие типографии Тва Сытина 23 сентября 8 ч. 10 м. утра кончили работу в количестве 1 650 чел. выражая сочувствие арестованным служащим трамвая. Выйдя во двор, запели песни, а на Пятницкой улице, против здания типо- графии, остановили вагон трамвая № 557...» (Ю. Прокушев, Юность Есенина, М., 1963, стр. 150). 24 сентября группа рабочих типографии Сытина была аресто- вана. 9. Г. А. ПАНФИЛОВУ ^Москва, ноябрь 1913 г.> Сбейте мне цепи, скиньте оковы! Т яжко и больно железо носить. Дайте мне волю, желанную волю, Я научу вас свободу любить Увы мне, увы мне! Тебе ничего там не видно и не слышно в углу твоего прекрасного далека. Там возле те- бя мирно и плавно текут, чередуясь, блаженные дни, а 208
здесь кипит, бурлит и сверлит холодное время, подхва- тывая на своем течении всякие зародыши правды, стис- кивает в свои ледяные объятия и несет бог весть куда в далекие края, откуда никто не приходит. Ты обижаешь- ся, почему я так долго молчу, но что я могу сделать, когда на устах моих печать, да и не на моих одних. Гонима, Русь, ты беспощадным роком, За грех иной, чем гордый Биллеам, Заграждены уста твои пророкам И слово вольное дано твоим ослам. Мрачные тучи сгустились над моей головой, кругом неправда и обман. Разбиты сладостные грезы, и все унес промчавшийся вихорь в своем кошмарном круговороте. Наконец и приходится сказать, что жизнь это действи- тельно «пустая и глупая шутка» 2. Судьба играет мною. Она, как капризное дитя, то смеется, то плачет. Ты, ве- роятно, получил неприятное для тебя письмо от моего столь любезного батюшки, где он тебя пробирает на все корки. Но я не виноват здесь, это твоя неосторож- ность чуть было <не> упрятала меня в казенную палату. Ведь я же писал тебе: перемени конверты и почерка. За мной следят, и еще совсем недавно был обыск у меня на квартире 3. Объяснять в письме все не стану, ибо от сих пашей и их всевидящего ока4 не скроешь и булавочной головки. Приходится молчать. Письма мои кто-то читает, но с большой аккуратностью, не разрывая конверта. Еще раз прошу тебя, резких тонов при письме избегай, а то это кончится все печально и для меня, и для тебя. Причину всего объясню после, а когда, сам не знаю. Во всяком случае, когда угомонится эта разразившаяся гроза. А теперь поговорим о другом. Ну как ты себе пожи- ваешь? Я чувствую себя прескверно. Тяжело на душе, злая грусть залегла5. Вот и гаснет румяное лето со сво- ими огненными зорями, а я не видал его за стеной типо- графии. Куда ни взгляни, взор всюду встречает мертвую почву холодных камней, и только видим серые здания да пеструю мостовую, которая вся обрызгана кровью жертв 1905 г. Здесь много садов, оранжерей, но что они в сравнении с красотами родимых полей и лесов. Да и лю- ди-то здесь совсем не такие. Да, друг, идеализм здесь 14. С. Есенин. Т. 3. 209
отжил свои век, и с кем ни поговори, услышишь одно и то же: «Деньги — главное дело», а если будешь возра- жать, то тебе говорят: «Молод, зелен, поживешь — из- менишься». И уже заранее причисляют к героям мещан- ского счастья, считая это лучшим блаженством жизни. Все погрузились в себя, и если бы снова явился Христос, то он и снова погиб бы, не разбудив эти заснувшие души, Жизнь невеселая, жизнь терпеливая, Горько она, моя бедная, движется 6. Да, я частенько завидую твоему другу Пырикову. Ве- роятно, его боги слишком любили, что судили ему уме- реть молодым: как хорошо закатиться звездой пред рас- светом, но а сейчас-то его пока нет и не видно. Кругом мрак. Ах ты, ноченька, Ночка темная, Ночка темная, Ночь осенняя 7. Дела мои не особенно веселят. Поступил в Универси- тет Шанявского на историко-философский отдел. Но со средствами приходится скандалить. Не знаю, как буду держаться, а силы так мало. Я не знаю, что ты там за- сел в Клепиках, пора бы и вырваться на волю. Ужели те- бя не гнетет та удушливая атмосфера? Здесь хоть пого- ворить с кем можно и послушать есть чего. Пока, думаю, довольно с меня разводить эти мертвые каракули. Скука невыносимая. «Все мошенники и подлецы. Есть только один порядочный человек, губернатор города NN, да и тот, по правде сказать, свинья!» Так говорил Собакевич. И правда, я пока хорошего ничего не вижу. Любящий тебя Сережа, 1 Перефразировка песни неизвестного автора «По пыльной дороге телега несется...». 2 Из стихотворения Лермонтова «И скучно и грустно». 3 Полицейская слежка за Есениным (см. прим. 2 к письму №5) была установлена 1 ноября 1913 года. 4 Измененные слова из стихотворения Лермонтова «Прощай, немытая Россия...». 210
6 Из стихотворения Кольцова «Русская песня» («Не скажу никому...») (с ошибкой). 6 Из стихотворения Никитина «Вырыта заступом яма глу- бокая...». 7 Из русской народной песни. 10. Г. А. ПАНФИЛОВУ ^Москва, коней, 1913 г^> Печальные сны охватили мою душу. Снова навевает на меня тоска угнетенное настроение. Готов плакать и плакать без конца. Все сформировавшиеся надежды рух- нули, мрак окутал и прошлое и настоящее. «Скучные песни и грустные звуки» не дают мне покоя. Чего-то жду, во что-то верю и не верю. Не сбылися мечты свя- того дела. Планы рухнули, и все снова осталось на веру «Дальнейшего будущего». Оно все покажет, но пока на- стоящее его разрушило. Была цель, были покушения, но тягостная сила их подавила, а потом устроила насильное триумфальное шествие. Все были на волоске и остались на материке. Ты все, конечно, понимаешь, что я тебе пи- шу. Ми..ов 1 всех чуть было не отправили в пекло свя- того Сатаны, но вышло замешательство. И все снова по- прежнему. На Ца+Ря не было ничего и ни малейшего на- мека, а хотели их, но злой рок обманул, и деспотизм еще будет владычествовать, пока не загорится заря. Сей- час пока меркнут звезды и расстилается тихий легкий туман, а заря еще не брезжит, но ведь перед этим или после этого угасания владычества ночи всегда бывает так. А заря недалека, и за нею светлый день, посидим у моря, подождем погоды, когда-нибудь и утихнут бурные волны на нем и можно будет без опасения кататься на плоскодонном челноке. НА ПАМЯТЬ ОБ УСОПШЕМ У могилы В этой могиле под скромными ивами Спит он, зарытый землей. С чистой душой, со святыми порывами, С верой зари огневой. 211
Тихо погасли огни благодатные В сердце страдальца земли, И на чело никому не понятные Мрачные тени легли. Спит он, а ивы над ним наклонилися, Свесили ветви кругом, Точно в раздумье они погрузилися, Думают думы о нем. Тихо от ветра, тоски напустившего, Плачет, нахмурившись, даль, Точно им всем безо времени сгибшего Бедного юношу жаль. 1 Так Есенин зашифровал слово «министров». Дальше он так же зашифровал слово «царя» (Ца + Ря). 11. Г. А. ПАНФИЛОВУ <Москва, коней, 1913 г.3> Дорогой Гриша! Извини, что запоздал ответом. Я все дожидался, что- бы послать тебе вырезку из газеты со своим стихотво- рением *, но оказывается, это еще немного продолжится. Пришлю после. Ты просишь рассказать тебе, что со мной произошло, изволь. Во-первых, я зарегистрирован в числе всех про- фессионалистов, во-вторых, у меня был обыск, но все по- ка кончилось благополучно. Вот и все. Живется мне тоже здесь не завидно. Думаю во что бы то ни стало удрать в Питер. Москва — это бездушный город, и все, кто рвется к солнцу и свету, большей ча- стью бегут от нее. Москва не есть двигатель литера- турного развития, а она всем пользуется готовым из Пе- тербурга. Здесь нет ни одного журнала. Положительно ни одного. Есть, но которые только годны на помойку, вроде «Вокруг света», «Огонек». Люди здесь большей частью волки из корысти. За грош они рады продать родного брата. Все здесь построено на развлечении, а это развлечение покупают ценой крови. Да, мельчает публика. Портятся нравы, а об осталь- ном уж и говорить нельзя. 212
Читал ли ты роман Ропшина «То, чего не было» из эпохи 5 годов. Очень замечательная вещь. Вот где наяву необузданное мальчишество револю- ционеров 5 года2. Да, Гриша, все-таки они отодвинули свободу лет на 20 назад. Но бис с ними, пусть им себе галушки с маком кушают на энтом свити. Пока больше не знаю, что писать. Любящий тебя Сережа. Не обижайся, что замедлил. Карточку давай сюда. 1 В какой газете и какое стихотворение намеревался напечатать Есенин — пока не установлено. 2 В романе В. Ропшина (псевдоним Б. В. Савинкова) была дана искаженная картина революции 1905 года. 12. В СУРИКОВСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-МУЗЫКАЛЬНЫЙ КРУЖОК ^Москва, 1914 г.^> В Суриковский литературно-музыкальный кружок Сергея Александровича Есенина Заявление Настоящим покорнейше прошу Совет кружка зачис- лить меня в действительные члены. Печатные материа- лы появлялись: «Рязанская жизнь», «Новь», «Мирок», «Проталинка», «Путеводный огонек» *. Б. Строченовский пер., д. 24. Сергей Александрович Есенин. 1913 г.2 Суриковский литературно-музыкальный кружок — объедине- ние писателей из народа, существовавшее в те годы в Москве. Это первое литературное объединение, в которое вступил Есенин. Он состоял его действительным членом до февраля 1915 года (см. письмо к Г. Д. Дееву-Хомяковскому от февраля 1915 г.). 1 Стихотворения Есенина в газете «Рязанская жизнь» и в жур- нале «Путеводный огонек» не найдены. 2 Дата, очевидно, ошибочна, так как названные в заявлении га- зета «Новь» и журнал «Проталинка» начали выходить только в 1914 г. 213
13. А. В. ШИРЯЕВЦУ <^Москва, 21 января 1915 г.^> Москва, 21 января 1915 года. Александр Васильевич! Приветствую Вас за стихи Ширяевца. Я рад, что мое стихотворение помещено вместе с Вашим *. Я давно знаю Вас из ежемесячника 2 и по 2 номеру «Весь мир» 3. Сти- хи Ваши стоят на одинаковом достоинстве стихов Сер- гея Клычкова, Алексея Липецкого и Рославлева. Хотя Ваша стадия от них далека. Есть у них красивые под- делки под подобные тона, но это всё не то. Извините за откровенность, но я Вас полюбил с пер- вого же мной прочитанного стихотворения. Моих стихов в Чарджуе Вы не могли встречать, да потом я только вот в это время еще выступаю. Московские редакции обойде- ны мной успешно. В ежемесячнике я тоже скоро, навер- ное, появлюсь 4. Есть здесь у нас еще кружок журнала «Млечный Путь». Я там много говорил о Вас, и меня просили пригласить Вас. Подбор сотрудников хороший. Не обойден и Игорь Северянин. Присылайте, ежели не жаль, стихов, только без гонорара. Раскаиваться не бу- дете. Журнал выходит один раз в месяц, но довольно изрядно. Кстати, у меня есть еще Ваше стихотворение «Город- ское». Поправьте, пожалуйста, последнюю строчку. «Не встречу ль я любезного на улице в саду» —пере- правьте как-нибудь на любовную беду. А то уж очень здесь шаблонно. Строчки «что сделаю-поделаю я с девичьей тоской» — краса всего стихотворения. Оно пойдет во 2 номере «Друг народа» 5. Если можно, я попросил бы карточку с Вашей персоны. Ведь книги стихов у Вас нет. Очень рад за Вас, что Вашу душу девушка-царевна вывела из плена городского. Вы там вдалеке так сказоч- ны и прекрасны. Жму руку Вашу. 2 I4
Со стихами моими Вы еще познакомитесь. Они тоже близки Вашего духа и Клычкова. Ответьте, пожалуйста. Уважающий Вас Сергей Александрович Есенин. Москва, 2-й Павловский пер., д. 3, кв. 12. Александр Ширяевой, (псевдоним Александра Васильевича Аб- рамова, 1887—1924) — поэт, один из ближайших поэтических дру- зей Есенина. Этим письмом началась переписка Есенина с Ширя- евцом, жившим в эти годы в Средней Азии. Ширяевец входил заочно в некоторые литературные объединения, в которых при- нимал участие Есенин; с помощью Есенина его стихи появлялись в ряде столичных изданий. Памяти Ширяевца Есенин посвятил стихотворение «Мы теперь уходим понемногу...». 1 В журнале «Друг народа», М., 1915, № 1, были напечатаны стихотворения Есенина «Узоры» и Ширяевца «Хоровод». 2 «Ежемесячного журнала» (Петроград), где широко печатался Ширяевец. 3 В этом номере было напечатано стихотворение «Метель». 4 В середине января Есенин отправил в редакцию «Ежеме- сячного журнала» ряд своих произведений. 5 Стихотворение в этом номере не появилось, что связано, вероятно, с уходом Есенина из Суриковского кружка (см. прим, к следующему письму). 14. Г. Д. ДЕЕВУ-ХОМЯКОВСКОМУ ^Москва, начало февраля 1915 г.^> Уважаемый Григорий Дмитриевич! Сегодня получил я послание Ваше. «Паки паки миром господу помолимся». О долге прошу не беспокоиться. Как-нибудь я при- еду и поговорю обо всем лично. Для «Доброго утра» у меня есть еще несколько вещей L Номер с моим стихотво- рением или рассказами перешлите по адресу: Пречистенка, Большой Афанасьевский пер., д. 10„ кв. 4. Примите и проч. Сергей Есенин. Желаю от всего сердца С<уриковскому> л<итера- турно->м<узыкальному> к<ружку> поменьше разного- 215
лосицы. Вечер повлиял на мои нервы убийственно2. Оскорбления г. Кошкарова (при выходе из дверей) по адресу г. Фомина возмутительны. Это похоже на то, что «мы хозяева». Рад поговорить по этому поводу, но ведь Вы, ка- жется, тоже стоите за то, чтоб «материал не проверяли». До свидания. С. £. Деев-Хомяковский Григорий Дмитриевич (1888—1946) — по- эт, выходец из крестьянской семьи. Он был одним из активных участников и руководителей Суриковского кружка и редактором «двухнедельного журнала для детей» «Доброе утро!», в котором печатался Есенин. 1 В этом журнале были напечатаны стихотворения — «Мо- литва матери» (1915, № 11, 10 февраля), «Побирушка» (1915, № 16, 25 апреля), «Бабушкины сказки» (1915, № 5—6, 10 ноября), «Лебедушка» (1917, № 5—6, март), «Королева» (1918, № 3—4, февраль — март) и рассказ «Бобыль и Дружок» (1917, № 1, январь). О каком именно стихотворении идет речь — не установлено. 2 7 февраля 1915 года на квартире адресата состоялось заседание редакции журнала «Друг народа», в которую 2 фев- раля были выбраны Есенин и С. Фомин. На этом собрании произошло столкновение новой и старой редакций журнала. Старая настаивала на том, чтобы весь материал, уже принятый в журнал, был напечатан, а новая требовала пересмотреть все зано- во. Председатель кружка, С. Кошкаров, встал на сторону старой редакции, что вызвало раскол и как результат — поданное 8 фев- раля заявление Есенина: «Прошу Совет кружка вычеркнуть меня из числа действительных членов и возложенных на меня обязан- ностей кружка. Сергей Александрович Есенин», 15. А. А. БЛОКУ <СПетроград, 9 марта 1915 г.^> Александр Александрович! Я хотел бы поговорить с Вами. Дело для меня очень важное. Вы меня не знаете, а может быть, где и встречали по журналам мою фамилию. Хотел бы зайти часа в 4 С почтением С. Есенин. 216
1 9 марта 1915 года состоялась первая встреча Есенина с Блоком. Эта встреча сыграла очень большую роль в жизни Есе- нина: Блок отобрал лучшие из стихотворений Есенина и дал мо- лодому поэту рекомендательные письма к С. М. Городецкому и М. П. Мурашову — все это, бесспорно, облегчило Есенину продвижение в петроградские журналы. М. П. Мурашову Блок писал: «Направляю к вам талантливого крестьянского поэта- самородка... Я отобрал 6 стихотворений и направил с ними к Сергею Митрофановичу <СГородецкому.— Ред.^>. Посмотрите и сделайте все, что возможно» (Александр Блок, Собр. соч., т. 8, М.-Л., 1960, стр. 441). 16. М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ <^Петроград, март—апрель 1915 г.> Мария Парменовна! Извините, что я обращаюсь к Вам со странной просьбой. Голубушка, будьте добры написать мне по- больше частушек *• Только самых новых. Пожалуйста. Сообщите, можете ли вы это сделать. Поскорей толь- ко. Адрес: Петроград, Преображенская ул., д. 42-а, кв. 12. Сергею Есенину. Бальзамова Мария Парменовна (1896—1950)—константи- новская знакомая Есенина, о которой он писал Г. Панфилову. 1 Просьба, вероятно, связана с намерением Есенина выпу- стить сборник «Рязанские прибаски, канавушки и страдания». На- мерение не осуществилось. 17. Н. А. КЛЮЕВУ ^Петроград, 24 апреля 1915 г.^> Дорогой Николай Алексеевич Читал я Ваши стихи, много говорил о Вас с Городец- ким и не могу не писать Вам. Тем более тогда, когда у нас есть с Вами много общего. Я тоже крестьянин и пи- шу так же, как Вы, но только на своем рязанском язы- ке. Стихи у меня в Питере прошли успешно. Из 60 217
принято 51. Взяли «Северные записки», «Русская мысль», «Ежемесячный журнал» и др. А в «Голосе жиз- ни» есть обо мне статья Гиппиус под псевдонимом Роман Аренский, где упоминаетесь и Вы *. Я хотел бы с Вами побеседовать о многом, но ведь «через быстру реченьку, через темненький лесок не доходит голосок». Если Вы прочитаете мои стихи, черканите мне о них. Осенью Го- родецкий выпускает мою книгу «Радуница» 2. В «Красе» я тоже буду3. Мне очень жаль, что я на этой открытке ничего не могу еще сказать. Жму крепко Вашу руку. Рязанская губ., Рязан. у., Кузьминское почт, отд., село Константиново, Есенину Сергею Александровичу. Клюев Николай Алексеевич (1887—1937) — поэт, выходец из крестьянской семьи. Ко времени этого первого письма Есенина к нему — уже достаточно широко известный автор нескольких сборников, один из которых, «Сосен перезвон», вышел с преди- словием В. Брюсова. Личное знакомство Есенина и Клюева состо- ялось осенью 1915 года, и с этого времени между ними началась та «дружба—вражда», о которой Есенин пишет в своих автобиог- рафиях и свидетельством которой являются многие последующие письма. 1 Статья «Земля и камень» (в № 17 от 22 апреля). 2 Вышла в начале 1916 года в изд. М. Аверьянова. 3 «Краса» — общество, организованное С. М. Городецким весной 1915 года. 25 октября 1915 года в Тенишевском училище состоялся вечер этого общества с участием Есенина. Предполага- лось выпустить альманах «Краса» (о чем н пишет Есенин), но он не вышел. 18. А. М. и С.П. РЕМИЗОВЫМ <^Петроград, 24 апреля 1915 г^> Дорогой Алексей Михайлович и Серафима Пав- ловна! Кланяюсь всем вам вместе троим с Федором Ивано- вичем. Очень жалко, что я не мог прийти к вам. Подце- пил где-то лихорадку. Все губы раздуло. Обметало с про- студы. Провалялся 2 дня. Сегодня в три часа уезжаю. Большое Вам спасибо, Алексей Михайлович, за кни- ги Читал «Весеннее порошье» и от первых рассказов все время готов был захныкать. Земляк мой тоже велел 218
передать спасибо. Очень уж ему понравилась «Яблонь- ка». Федору Ивановичу бью челом доземи. О Добро- нравове я уношу тоже хорошие воспоминания. Привет вам всем. Любящий вас Сергей Есенин. Ремизов Алексей Михайлович (1877—1957) — писатель. Есе-< нин познакомился с ним в Петрограде в 1915 году. Тогда же Ре-' мизов со слов Есенина записал несколько притч, три из которых («Николин умолот», «Свеча воровская», «Каленые червонцы») он включил в книгу «Николины притчи», П., 1917. Вместе с Есе- ниным принимал участие в сб. «Скифы» и др. изданиях. После революции — эмигрировал. 1 Ремизов подарил Есенину несколько томов своего собрания сочинений (хранятся в ГБЛ). 19. И. К. КОРОБОВУ <^Москва, до 4 мая 1915 г.^> Дорогой Иван Константинович! Как видите, был у Вас, но, к сожалению, свидеться не пришлось. Иван Константинович! Я писал Алексею Михайлови- чу 1 письмо, где извинялся, что напечатал в «Журнале для всех» свою «Кручину». Думаю, что Вы вообще поня- ли меня и не осудили. Но все-таки как ни прискорбно, а нашелся такой дрянной человек, как Ливкин, и сумел сделать мне зло. Хотя незначительное, но все же. Он вы- резал из «Млечного Пути» несколько своих стихов и еще чужих и прислал их туда с таким заявлением: «Если вы напечатали стих<отворения> Есенина, то, думаю, не от- кажетесь и наши». Это подлость, Иван Константинович! с которой в литературе считаются. Зачем и какое он имел право распоряжаться чужими именами. Я не хочу никому из вас делать больно, но письмо прямо стыдно было читать. Такое попрошайничье «напечатать» свойст- венно бездарностям. А ведь он опозорил много имен. Мне обидно это. Я возмущен до глубины души. Если 6 я его увидел, то избил бы как собаку. Скажите Алексею Михайловичу, что если Ливкин будет в «Млечном Пу- 219
ти», то пусть мое имя будет вычеркнуто из списка со- трудников. Я не хочу знать такую сволочь, как Ливкин, и не хочу пятнать об него свое имя. Жаль, Иван Константинович, что я не могу свидеть- ся с ним лично. Ох, уж показал бы я ему. Жалко мне очень уж Колоколова. Мария Попер, я думаю, сама влезла. Но берегись он теперь меня. Все равно он теперь опакостил в литературе дорогу себе. Кой-что я постарался выяснить из письма. Кой-что оправдано. О Вас там будет отзыв моего товарища, которому стихи Ваши понравились. Особенно «В дыму шрапнели» («К тебе, о правда, не воззову ль») 2. Вы не говорите ни Колоколову, ни Попер. Это им бу- дет очень больно. Я постарался все затушевать. С ним я попросил бы Вас поговорить. Ведь я не слышал, а сам ви- дел все. Дурак он эдакий, разве может это когда скрыться. Подлец он. Всего вам хорошего, Иван Константинович. Адрес мой: Кузьминское п. от., село Константиново, Рязанск. губ. и уез. Сегодня я уезжаю. Пишите. Ваш Есенин. Коробов Иван Константинович—поэт, принимавший участие в журнале «Млечный Путь». 1 Чернышеву, редактору-издателю журнала «Млечный Путь». Письмо неизвестно. Инцидент был вызван тем, что Есенин перво- начально напечатал стихотворение «Кручина» («Зашумели над затоном тростники...») в журнале «Млечный Путь» (1915 г., № 2), а затем в «Новом журнале для всех» (1915, № 4). Объяс- нение этому Есенин дал в письме к Н. Н. Ливкину от 12 ав- густа 1916 года. 2 Стихотворение было напечатано в журнале «Млечный Путь», 1915, № 1. 20. В. С. ЧЕРНЯВСКОМУ < Константино во, июнь — июль 1915 г.^> Дорогой Володя! Радехонек за письмо твое. Жалко, что оно меня не застало по приходе. Поздно уж я его 220
распечатал. Приезжал тогда ко мне К. Я с ним пешком ходил в Рязань, и в монастыре были, который далеко от Рязани. Ему у нас очень понравилось. Все время ходили по лугам. На буграх костры жгли и тальянку слушали. Водил я его и на улицу. Девки ему очень по душе. По- любилось так, что еще хотел приехать. Мне он понравил- ся еще больше, чем в Питере. Сейчас я думаю уйти куда- нибудь. От военной службы меня до осени освободили. По глазам оставили. Сперва было совсем взяли. Стихов я написал много. Принимаюсь за рассказы. 2 уже готовы 1. К. говорит, что они многое открыли ему во мне. Кажется, понравились больше, чем надо. Стихов ему много не понравилось, но больше восхитило. Он мне объяснял о моем пантеизме и собирался статью писать. Интересно, черт возьми, в разногласии мнений. Это меня не волнует, но хочется знать, на какой стороне Философов и Гиппиус2- Ты узнай, Володя. Меня беспо- коит то, что я отослал им стихи 3, а ответа нет. Чер- новиков у меня, видно, никогда не сохранится. Потому что интересней ловить рыбу и стрелять, чем переписы- вать. За июнь посмотри «Северные записки», там я уже напечатан4, как говорит К. Жду только «Русскую мысль». Читал в «Голосе жизни» Струве, оба стиха по- нравились. Есть в них, как и в твоих, «холодок скепти- ческой печати». Стихов я тебе скоро пришлю почитать. Только ты поторопись ответом. Самдели уйду куда-ни- будь. Милый Рюрик, один он там остался. Городецкий мне все собирается писать, но пока не писал. Писал Клюев, но я ему все отвечать собираюсь. Рюрику я пишу, а на Костю осердился 5, он не понял как следует. Коровы хворают, люди не колеют. Вот стишок тебе один. Я странник улогой, В кубетке сырой Пою я про бога, Как сыч за горой, На шелковом блюде Опада осин, Послухайте, люди, Ухлюпы трясин. Ширком в луговины Целуя сосну, Поют быстровины Про рай и весну. 221
Я странник улогой, Лишь в песнях живу, Зеленой дорогой Ложуся в траву, Покоюся сладко Меж росновых бус, На сердце лампадка, А в сердце Исус6. Извести меня, каков стих, и я пойму о других. Перо плохое. Чернила высохли. Пишешь, только болото раз- водишь. Пока прости. Любящий тебя Сережа. Чернявский Владимир Степанович (1889—19-48) — в те годы начинающий поэт, один из ближайших друзей Есенина по Петро- граду, впоследствии — мастер художественного слова. Из их переписки в наст, время известны только два письма. В своих воспоминаниях В. С. Чернявский приводит отрывок еще из одного письма 1924 года: «Если бы у меня не было... Клюева, Блока... что бы у меня осталось? Хрен да трубка, как у турецкого святого» («Воспоминания», стр. 149). 1 Известно всего два рассказа Есенина. Имеются ли в виду они, или другие, еще не разысканные,— не установлено. 2 26 мая В. С. Чернявский писал Есенину со слов своего знакомого, что в салоне Мережковских «много о тебе говорили и что мнения расходились» (ЦГАЛИ). Отвечая на просьбу Есе^ нина, Чернявский писал ему 8 августа: «...говорили о тебе «как о хорошем мальчике», будто бы тебя в Питере кто-то портит, а как о поэте ничего не говорили, а Философов вообще в раз- говоре участия не принимал...» (ЦГАЛИ). 3 Какие именно — неизвестно. 4 В этом номере журнала было помещено стихотворение «Русь». 5 Костя Ляндау сжег письмо Есенина, решив, что оно зараже- но сибирской язвой. 6 Это стихотворение Есенин впоследствии значительно пере- работал (см. т. 2 наст, изд., стр. 354). 21. В. С. ЧЕРНЯВСКОМУ ^Константинова, 22 июля 1915 гС> Дорогой Володя! Порадуйся со мной вместе. Осенью я опять буду в Питере. К адресу ты прибавь еще село Константиново. Письмо я твое получил на покосе, поэто- 222
му писать мне было негде. Стихов я тебе пришлю тут как-нибудь скоро. Я очень жалею, что «Голос жизни» за- крылся. Знаешь ли ты причины? 1 В «Ежемесячном жур- нале» Миролюбова были мои стихи. Городецкий недавно прислал письмо, но еще почему-то не отвечает, по-види- мому, он очень занят. Это письмо пока предварительно. Я ведь жду от тебя полного ответа. Как Костя и Рю- рик? Видел ли их? Любящий тебя крепко С. Есенин. 1 В. С. Чернявский отвечал Есенину 8 августа: «Голос жиз- ни» распался из-за ссоры Философова с издателем» (ЦГАЛИ). 22. Д. В. ФИЛОСОФОВУ <С Константиново, июль — август 1915 г.^> Дорогой Дмитрий Владимирович. Мне очень бы хо- телось быть этой осенью в Питере, так как думаю изда- вать две книги стихов !. Ехать, я чую, мне не на что. Очень бы просил Вас поместить куда-либо моего «Мико- лая Угодника» 2. Может быть, выговорите мне прислать деньжонок к сентябрю. Я был бы очень Вам благодарен. Проездом я бы уплатил немного в Университет Шаняв- ского, в котором думаю серьезно заниматься. Лето я шибко подготовлялся. Очень бы просил Вас. В «Север- ных записках» и «Русской мысли», боюсь, под аванс со- чтут за шерамыжничество. Тут у меня очень много запи- сано сказок и песен. Но до Питера с ними пирогов не спекешь. Жалко мне очень, что «Голос жизни»-то закры- ли. Жду поскору ответа. Может быть, «Современник» возьмет. Любящий Вас Есенин. Философов Дмитрий Владимирович (1872—1940) — критик и публицист, принимал близкое участие в журнале «Голос жизни», одном из первых петроградских журналов, поместивших стихи Есенина. После революции — эмигрант, активный враг Советской власти. 223
1 Одна из этих книг — «Радуница». В книге: С. Городецкий «А. С. Пушкину», выпущенной в мае 1915 года в Петрограде под маркой «Книгоиздательство «Краса», дано рекламное объявление о том, что этим книгоиздательством печатается: «Краса. Сборник 1-й» (в котором должен был появиться «Усильник» Сергея Есени- на — видимо, цикл его стихотворений,— а также «Рязанские при- баски»). Среди готовящихся книг в этом объявлении названы: «Ря- занские прибаски, канавушки и страдания» и Сергей Есенин «Раду- ница». Все эти начинания не осуществились. «Радуница» вышла в начале 1916 года в другом издательстве. Под второй книгой стихов Есенин мог подразумевать или сборник частушек, указанный выше, или сборник «Авсень» (о нем есть упоминание в следующем письме), или еще какой-либо дру- гой, пока неизвестный замысел. 2 «Миколу» Д. В. Философов передал в «Биржевые ведо- мости», где стихотворение и было напечатано 25 августа. 23. Р. В. ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ ^Петроград, до 21 декабря 1915 Многоуважаемый Разумник Васильевич! В прошлом году я начал первый раз в Питере печа- тать свои стихи в «Русской мысли», «Северных запис- ках», «Ежемесячном журнале», «Новом журнале для всех», «Голосе жизни», «Биржевых ведомостях», «Огонь- ке» и др. На днях выходят сразу одна за одной мои две книги «Радуница» и «Авсень» L С войной мне нынешний год пришлось ехать в Ревель пробивать паклю, но ввиду нездоровости я вернулся. Приходится жить литературным трудом, но очень тяжко. Дома на родине у меня семья, которая нуждается в мо- ей помощи. Ввиду этого, Разумник Васильевич, я попро- сил бы Вас похлопотать в Литературном фонде о ссуде руб. в 200. Дабы я хоть не поскору должон был искать себе заработок и имел возможность выбрать его 2. Адрес мой: Фонтанка 149, кв. 9. Уважающий Вас Сергей Есенин. Иванов-Разумник Разумник Васильевич (1878—1946) — кри- тик и публицист. Это письмо Есенина связано с участием Иванова- Разумника в работе Общества для пособия нуждающимся литера- торам и ученым (Литературного фонда). Позже между Есениным 224
С. Есенин. 1925. Околица села. Рязанщина.
С. Есенин и П. Чагин. 1924.
и Ивановым-Разумником установились более тесные отношения. Есенин печатался в ряде журналов и газет, в издании которых принимал активное участие Иванов-Разумник. 1 «Радуница» вышла в начале 1916 года. О сборнике «Ав- сень» сведений, кроме этого письма, нет. 2 В заседании Комитета литературного фонда от 21 декабря было решено: «Выдать бессрочную ссуду 50 руб.» (журн. «Во- просы литературы», М., 1965, № 8, стр. 253). 24. Л. Н. СТОЛИЦЕ <СМосква, 28 июня 1916 Дорогая Любовь Никитична! Только на днях возвратился с позиций и застал Ва- шу открытку. Простите, что поздно отвечаю. Лучше по- здно, чем никогда. Городецкий служит тоже и на днях заберут Блока Провожая меня, мне говорили (Клюев) о Клычко- ве, он в Гельсингфорсе и ноет. Видел в «Северных записках» Ваши стихи, они уже сверстаны в июльскую книгу. Любящий Вас Есенин, Столица Любовь Никитична (1884—1934) — поэтесса, автор сборников стихотворений «Раиня», «Лада», «Русь». После рево- люции жила за рубежом. Данное письмо публикуется по рукопис- ной копии, хранящейся у Н. С. Сидорина (сообщено А. П. Ло- маном). 1 Блок был призван в армию 7 июля 1916 года. 25. Н. А. КЛЮЕВУ <СЦарское Село, июль — август 1916 г.^> Дорогой Коля, жизнь проходит тихо и очень тоск- ливо. На службе у меня дела не важат. В Петроград приедешь, одна шваль торчит. Только вот вчера был для меня день, очень много доставивший. Приехал твой отец, и то, что я вынес от него, прямо-таки передать тебе не могу. Вот натура — разве не богаче всех наших книг и прений? Все, на чем ты и твоя сестра ставили дымку, он 15. С. Есенин. T. 3. 225
старается еще ясней подчеркнуть, и для того только, чтоб выдвинуть помимо себя и своих желаний мудрость приемлемого. Есть в нем, конечно, и много от дел мир- ских с поползновением на выгоду, но это отпадает, это и незаметно ему самому, жизнь его с первых шагов научи- ла, чтоб не упасть, искать видимой опоры. Он знает ин- туитивно, что когда у старого волка выпадут зубы, бо- роться ему будет нечем, и он должен помереть с голоду... Нравится мне он. Сидел тут еще Ганин, у него, знаешь, и рот переко- сился совсем от заевшей его пустой и ненужной правды. Жаль его очень, жаль потому, что делает-то он все так, как надо, а объясняет себе по-другому. Пишу мало я за это время, дома был — только рас- травил себя и все время ходил из угла в угол да нюхал, чем отдает от моих бываний там, падалью иль сырой гнилью. За последнее время вырезок никаких не получал, го- ворил мне Пимен, что видел большую статью 1 где-то, а где, не знаю. Кл<авдия> Ал<ексеевна> говорила, что ты три получил. Пришли, пожалуйста, мне посмотреть, я их тебе отошлю тут же обратно. Дед-то мне показывал уж и какого размера, ды все, говорит, про тебя сперва, про Николая после чтой-то. Приезжай, брат, осенью во что бы то ни стало. От- сутствие твое для меня заметно очень, и очень скучно. Главное то, что одиночество круглое. Как я вспоминаю пережитое... Вернуть ли? Твой Сергей Есенин. 1 О какой статье идет речь — точно неизвестно. Возможно, э статье П. Сакулина «Народный златоцвет» («Вестник Европы», 1916, № 5). 26. Н. Н. ЛИВКИНУ <СЦарское Село, 12 августа 1916 гС> 12 августа 16 г. Сегодня я получил ваше письмо, которое вы послали уже более месяца тому назад. Это вышло только оттого, 226
что я уже не в поезде, а в Царском Селе при постройке Феодоровского собора. Мне даже смешным стало казаться, Ливкин, что меж- ду нами, два раза видящих друг друга, вдруг вышло ка- кое-то недоразумение, которое почти целый год не успо- каивает некоторых *. В сущности-то ничего нет. Но зато есть осадок какой-то мальчишеской лжи, которая гово- рит, что вот-де Есенин попомнит Ливкину, от которой мне неприятно. Я только обиделся, не выяснив себе ничего, на вас за то, что вы меня и себя, но больше меня, поставили в не- ловкое положение. Я знал, что перепечатка стихов немно- го нечестность, но в то время я голодал, как может быть никогда, мне приходилось питаться на 3—2 коп. Тогда, когда вдруг около меня поднялся шум, когда Мережков- ские, Гиппиусы и Философовы открыли мне свое чисти- лище и начали трубить обо мне, разве я, ночующий в ночлежке по вокзалам, не мог не перепечатать стихи, уже употр<ебленные>? Я был горд в своем скитании, то, что мне предлагали, я отпихивал. Я имел право просто взять любого из них за горло и взять просто сколько мне нужно из их ко- шельков. Но я презирал их и с деньгами, и со всем, что в них есть, и считал поганым прикоснуться до них. По- этому решил просто перепечатать стихи старые, которые для них все равно были неизвестны. Это было в их гла- зах или могло быть тоже некоторым воровством, но в мо- их ничуть, и когда вы написали письмо со стихами в «Журнал для всех», вы, так сказать, задели струну, ко- торая звучала корябающе. Теперь и узнал и постарался узнать, что в вас было не от пинкертоновщины все это, а по незнанию. Сейчас, уже утвердившись во многом и многое осветив с другой стороны, что прежде казалось неясным, я с удовольстви- ем протягиваю вам руку примирения перед тем, чего ме- жду нами не было, а только казалось, и вообще между нами ничего не было бы, если бы мы поговорили лично. Не будем говорить о том мальчишке, у которого поня- тие о литературе, как об уличной драке: «Вот стану на углу и не пропущу, куда тебе нужно». Если он усвоил се- бе термин ля, сейчас существующий: «Сегодня ты, а зав- тра я», то в мозгу своем все-таки не перелицевал его. 227
То, что когда-то казалось другим, что я увлекаюсь им как поэтом, было смешно для меня иногда, но иногда принимал и это, потому что во мне к нему было некото- рое увлечение, которое чтоб скрыть иногда от ужаса дру- гих, я заставлял себя дурачиться, говорить не то, что думаю и, чтоб сильней оттолкнуть подозрение на себя, выходил на кулачки с Овагемовым. Парнем разухаби- стым хотел казаться. Вообще между нами ничего не было, говорю вам те- перь я, кроме опутывающих сплетен, а сплетен и здесь хоть отбавляй и притом они незначительны. Ну разве я могу в чем-нибудь помешать вам как по- эту? Да я просто дрянь какая-то после этого был бы, ко- торая не литературу любит, а потроха выворачивать. Это мне было еще больней, когда я узнал, что обо мне так мо- гут думать, но а в общем-то ведь все это выеденного яй- ца не стоит. Сергей Есенин. Ливкин Николай Николаевич (р. 1894) — в те годы — начина- ющий поэт, участник кружка журнала «Млечный Путь». Впослед- ствии — издательский работник. Ему принадлежат воспоминания о встречах с Есениным «В «Млечном Пуги» (см. «Воспоминания», стр. 116-121). О сути этого инцидента см. письмо к И. К. Коробову и прим, к нему. 27. В ЛИТЕРАТУРНЫЙ ФОНД ^Царское Село, до 26 сентября 1916 г.^> В Комитет литературного фонда. Находясь на военной службе и не имея возможности писать и печататься, прошу покорнейше литературный фонд оказать мне вспомоществование взаимообразное, в размере ста пятидесяти рублей, ибо, получив старые ка- зенные сапоги, хожу по мокроте в дырявых, часто при- нужден из немоготной пищи голодать и ходить оборван- ным, а от начальства приказ — ходи чище и имей смен- ную рубашку в церковь — хоть где хошь бери. 228
А рубашку и шаровары одни без сапог справить руб- лей 50 стоит да сапоги почти столько. 1 Царское Село, Феодоровский собор. Лазарет № 17. Сергей Есенин, 1 На заседании Комитета литературного фонда 10 октября 1916 года Есенину было отказано, так как им был получен гонорар в журнале «Северные записки» за повесть «Яр» (журн. «Русская литература», Л., 1966, № 2). 28. Т. Ф. ЕСЕНИНОЙ ^Царское Село, октябрь 1916 г.^> Дорогая мамаша, свяжи, пожалуйста, мне чулки шер- стяные и обшей по пяткам. Здесь в городе не достать таких. Пришли мне закрытое письмо и пропиши, что с Шуркой и как учится Катька. Отец мне недавно прислал письмо, в котором пишет, что он лежит с отцом Гриши Панфилова. Для меня это какой-то перст указующий за- колдованного круга. Пока жизнь моя течет по-старому, только все простужаюсь часто и кашляю. По примеру твоему натираюсь камфарой и кутаюсь. Сергей Есенин. 29. Л. Н. АНДРЕЕВУ <^Царское Село, 20 октября 1916 гС> Дорогой Леонид Николаевич, навещая А. М. Реми- зова, мы с Клюевым хотели очень повидать Вас, но не пришлось, о чем глубоко жалеем. В квартире Вашей я оставил Вам несколько стихотворений и книгу \ Будьте добродетельны, сообщите мне, подошло что или нет из них, так как я нахожусь на военной службе и справиться лично не имею возможности. Уважающий и почитающий Вас Сергей Есенин. Царское Село, канцелярия по постройке Феодоров- ского собора. 229
Андреев Леонид Николаевич (1871 —1919)—писатель. 1 Какие именно стихотворения оставил Есенин для публика- ции в газете «Русская воля», которую в это время редактировал Андреев, неизвестно. Дарственную надпись Андрееву на «Раду- нице» см. на стр. 310 наст. тома. 30. И. И. ЯСИНСКОМУ ^Царское Село, 20 ноября 1916 Дорогой Иероним Иеронимович! Очень хотелось бы поговорить с Вами, но совсем зака- балили солдатскими узами, так что и вырваться не могу. Сейчас готовлю книгу !, вечерами, для печатания, но прежде хотелось бы провести ее по журналам. Будьте добры, Иероним Иеронимович, не откажите сообщить о судьбе тех моих стихов 1 2, которые я Вам дал, когда был с Верхоустинским. Мне сейчас очень важно заработать лишнюю десятку для семьи, которая по болезни отца чуть не голодает. Любящий и почитающий Вас Сергей Есенин. Царское Село. Канцелярия по постройке Феодоров- ского собора. Ясинский Иероним Иеронимович (1850—1931) — писатель, председатель литературно-художественного общества «Страда», членом которого был Есенин. О встречах с Есениным в доме сво- его отца, о том, какое участие принимал И. И. Ясинский в лите- ратурных делах Есенина, рассказывает 3. И. Ясинская (журн. «Литературная Армения», Ереван, 1959, № 4). 1 Вероятнее всего, речь идет о второй книге Есенина — «Го- лубень», которая, судя по некоторым воспоминаниям, была к вес- не 1917 года уже готова. Вышла в 1918 году. 2 После августа 1916 года стихотворений Есенина в «Бирже- вых ведомостях», в литературном отделе которых принимал учас- тие И. И. Ясинский, не появлялось. Поэтому сказать определенно, о каких стихах идет речь, трудно. В архиве Ясинского (ГПБ) сохранились автографы пяти стихотворений Есенина: «Даль подернулась туманом...», «Не бродить, не мять в кустах багря- ных...», «О красном вечере задумалась дорога...», «Твой глас незримый, как дым в избе...», «О товарищах веселых...» — воз- можно, что в письме речь идет именно о них. 230
31. А. Л. ВОЛЫНСКОМУ <Царское Село, 30 ноября 1916 г.> Не зная Вашего отчества, извиняюсь за фамильное обращение к Вам и за просьбу, которой, может быть, Вас потревожу. Месяца полтора тому назад я передал Иерониму Ие- ронимовичу для передачи Вам (не имея возможности свидеться лично, т. к. нахожусь на военной службе) пять стихотворений. Стихи эти пока не появлялись, и я осме- ливаюсь потревожить Вас, если некоторые из них пред- назначены к выходу, задержать «О товарищах веселых» и «О красном вечере задумалась дорога» *. Уважающий и почитающий Вас Сергей Есенин, Царское Село, канцелярия по постройке Феодоров- ского собора. Волынский (Флексер) Аким Львович (1863—1926) — лите- ратурный критик. 1 См. прим. 2 к предшествующему письму. Упомянутые Есе- ниным стихотворения намечались к выходу в сб. «Скифы», № 1. 32. М. В. АВЕРЬЯНОВУ <^Царское Село, 1916 г^> Дорогой Михаил Васильевич! Положение мое сквер- ное. Хожу отрепанный, голодный, как волк, а кругом все подтягивают. Сапоги каши просят, требуют, чтоб был как зеркало, но совсем почти невозможно. Будьте, Михаил Васильевич, столь добры, выручите из беды, при- шлите рублей 35. Впредь буду обязан Вам «Голубенью» о достоинстве коей можете справиться у Разумника Ива- нова и Клюева. Вы-то ведь не слыхали моих стихов с апреля. Думаю, что я не обижу моим обращением Вас, но я всегда почему-то именно надеялся на эту сторону, потом даже был разговор когда-то при выпуске «Радуницы», что, когда книга разойдется, 50 р. добавочных. Поло- 231
жим, книга не разошлась, но я все-таки к Вам обраща- юсь и надеюсь. Сергей Есенин, Царское Село. Канцелярия по постройке Феодоров- ского собора. Аверьянов Михаил Васильевич (1867—1941)—книгоизда- тель, выпустил в начале 1916 года первый сборник стихотворений Есенина «Радуница». 1 См. прим. 1 к письму И. И. Ясинскому от 20 ноября 1916 г. 33. Р. В. ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ <^Царское Село, 6 февраля 1917 гС> 1917. Понедельник. 6 февр. Дорогой Разумник Васильевич! Очень собираюсь к Вам, но помираю от зубной боли. Жалею, что вчера не мог зайти, провалялся, как с беле- ны, и, словно телку, забирают ломота быквикбв Если Вы будете свободны на прощеный день 1 2, то за- гляну к Вам, а к этому времени или вырву корни или запломбирую. Если «Скифы» еще печатаются, то поправьте, Разум- ник Васильевич, стихотворение «Синее небо» в третьей строфе третью строку так: «Нежно под трепетом ангель- ских крыл», а последние две строчки Вечная правда и гомон лесов Радуют душу под звон кандалов 3. Почитающий Вас Сергей Есенин. 1 А. А. Есенина рассказывает, что у них на родине, если ко- рова объелась зеленей, говорят: ее «быквики ломают». 2 Церковный праздник, воскресенье перед началом великого поста, в 1917 году приходился на 12 февраля. 3 Сборник «Скифы» № 1 вышел в свет только в августе 1917 года; поправки в стихотворении «Синее небо, цветная дуга...», о которых просит Есенин, были сделаны. 232
34. А. В. ШИРЯЕВЦУ ^Константинова, 24 июня 1917 г.^> 1917. Июнь 24. Хс-хе-хе, что ж я скажу тебе, мой друг, когда на язы- ке моем все слова пропали, как теперешние рубли. Бы- ли и не были. Вблизи мы всегда что-нибудь, но уж обя- зательно сыщем нехорошее, а вдали все одинаково похо- дит на прошедшее, а что прошло, то будет мило, 1— еще сто лет назад сказал Пушкин. Бог с ними, этими питерскими литераторами, ругают- ся они, лгут друг на друга, но все-таки они люди, и очень недурные внутри себя люди, а потому так и раз- винчены. Об отношениях их к нам судить нечего, они со- всем с нами разные, и мне кажется, что сидят гораздо мельче нашей крестьянской купницы. Мы ведь скифы, приявшие глазами Андрея Рублева Византию и писания Козьмы Индикоплова с поверием наших бабок, что земля на трех китах стоит, а они все романцы, брат, все запад- ники. Им нужна Америка, а нам в Жигулях песня да ко- стер Стеньки Разина 2. Тут о «нравится» говорить не приходится, а прихо- дится натягивать свои подлинней голенища да забродить в их пруд поглубже и мутить, мутить до тех пор, пока они, как рыбы, не высунут свои носы и не разглядят те- бя, что это — «ты». Им все нравится подстриженное, ров- ное и чистое, а тут вот возьмешь им да кинешь с плеч свою вихрастую голову, и боже мой, как их легко взба- ламутить. Конечно, не будь этой игры, весь успех нашего народ- нического движения был бы скучен, и мы, пожалуй, лег- ко бы сошлись с ними. Сидели бы за их столом рядом, толковали бы, жаловались на что-нибудь. А какой-ни- будь эго-Мережковский приподымал бы свою многозна- чительную перстницу и говорил: гениальный вы чело- век, Сергей Александрович или Александр Васильевич, стихи ваши изумительны, а образы, какая образность, а потом бы тут же съехал на университет, посоветовал бы попасть туда и, довольный тем, что все-таки в жизни у него несколько градусов больше при университетской за- 233
кваске, приподнялся бы вежливо встречу жене 3 и доба- вил: «Смотри, милочка, это поэт из низов...» А она бы расширила глазки и, сузив губки, пропела: «Ах, это вы самый, удивительно, я так много слышала, садитесь». И почла бы удивляться, почла бы расспрашивать, а я бы ей, может быть, начал отвечать и говорить, что корову доят двумя пальцами, когда курица несет яйцо, ей очень труд- но, и т. д. и т. д. Да, брат, сближение наше с ними невозможно. Ведь даже самый лучший из них — Белинский, говоря о Коль- цове, писал «мы», «самоучка», «низший слой» и др., а эти еще дурнее 4. Но есть, брат, среди них один человек, перед кото- рым я не лгал, не выдумывал себя и не подкладывал, как всем другим. Это Разумник Иванов. Натура его глу- бокая и твердая, мыслью он прожжен, и вот у него-то я сам, сам Сергей Есенин, и отдыхаю, и вижу себя, и за- жигаюсь об себя. На остальных же просто смотреть не хочется. С ни- ми нужно не сближаться, а обтесывать как какую-нибудь плоскую доску и выводить на ней узоры, какие тебе хо- чется, таков и Блок, таков Городецкий и все и весь их легион. Бывают, конечно, сомнения и укоры в себе, что к че- му и зачехм все это, но как только взглянешь и уви- дишь кого-нибудь из них, так сейчас же оно, это самое- то, и всплывает. Любопытно уж больно потешиться над ними, а особенно когда они твою блесну на лету хвата- ют, несмотря на звон ее железный. Так вот их и выдер- гиваешь, как лещей или шелесперов. Я очень и очень был недоволен твоим приездом туда, особенно твоими говореньями с Городецким. История с Блоком5 мне была передана Миролюбовым с большим возмущением, но ты должен был ее так не оставлять и душой своей не раскошеливаться перед ними. Хватит ли у них места вместить нас? Ведь они одним хвостом по- давятся, а ты все это делал. В следующий раз мы тебя поучим наглядно, как быть с ними, а пока скажу тебе об издательствах: Аверьянов сейчас купил за 27г тыс. у Клюева полн. соб. (выш<ед- шие> кн<иги>) и сел на них. Дела у него плохи, и издатель он шельмоватый. «Страда» — это просто слу- 234
чайные сборники под редакцией Ясинского 6, а остальные журналы почти наполовину закрыты. Мой план: обязательно этой осенью сделать несколь- ко вечеров, а потом я выпускаю книгу в одном изда- тельстве 7 с платой по процентам и выпущу сборник пя- терых— тебя, меня, Ганина, Клюева и Клычкова8. (О Клычкове поговорим еще, он очень и близок нам, и да- лек по своим воззрениям.) Но все это выяснится совсем там, в сентябре. Стихи посылай в «Скифы», новый сбор- ник 9, и «Заветы» на имя Разумника Васильевича Ива- нова, Царское Село, Колпинская, 20. Это не редакция там, а его квартира. Ему посылать лучше, он тебя знает, п я ему о тебе говорил. А пока всего тебе доброго. 1 вой Сергеи. Константиново. 1 Перефразирована строка из стихотворения «Если жизнь те- бя обманет...». 2 Эти суждения — отголоски увлечения Есениным так назы- ваемым «скифством», которое развивал в эти годы Иванов-Разум- ник. Он считал, что Россия сможет «ожить», если в ней совершит- ся «революция духа», которая освободит ее от «мещанских пут За- пада». Отражением этих взглядов Есенина явилась и его беседа с Блоком 3 января 1918 года, подробно записанная Блоком в днев- нике (Александр Блок, Собр. соч., т. 7, М.-Л., 1960, стр. 313— 314). 3 3. Н. Гиппиус. 4 Слова Есенина по поводу статьи В. Г. Белинского «О жиз- ни и сочинениях Кольцова» явно необоснованны. Критик, напротив, как раз протестовал против такого отношения к поэзии Кольцова. 5 Блок не принял приезжавшего в Петроград Ширяевца, а только передал через горничную книгу с дарственной надписью. 6 Второй, последний, сборник «Страды» вышел в 1917 году; Есенин в нем не принял участия. Не советуя Ширяевцу посылать стихи для этих сборников, он, видимо, руководствовался тем, что общество практически распалось. 7 «Голубень» в издательстве «Скифы». 8 Вероятно, сборник «Красный звон». Клычков и Ганин в нем не участвовали. 9 Летом 1917 года Р. В. Иванов-Разумник готовил второй сборник «Скифов» (вышел в декабре); стихов Ширяевца в нем не было. Журнал «Заветы» в эти годы уже не издавался. 235
35. Р. В. ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ ^Петроград, январь 1918 г^> Дорогой Разумник Васильевич! Уж очень мне понравилась, с прибавлением не, клюев- ская «Песнь Солнценосца» и хвалебные оды ей с без- дарной «Красной песней» L Штемпель Ваш «первый глубинный народный поэт», который Вы приложили к Клюеву из достижений его «Песнь Солнценосца», обязывает меня не появляться в третьих «Скифах» 2. Ибо то, что вы сочли с Андреем Белым за верх совершенства, я счел только за мышиный писк 3. Это я, если не такими, то похожими словами, уже го- ворил Вам когда-то при Арсении Авраамове. Клюев, за исключением «Избяных песен», которые я ценю и признаю, за последнее время сделался моим вра- гом. Я больше знаю его, чем Вы, и знаю, что застави- ло написать его «прекраснейшему» и «белый свет Сере- жа, с Китоврасом схожий» 4. То единство, которое Вы находите в нас, только ка- жущееся. «Я яровчатый стих» «Приложитесь ко мне, братья» 5 противно моему нутру, которое хочет выплеснуться из тела и прокусить чрево небу, чтоб сдвинуть не только го- сударя с Николая на овин 6, а... 7 Но об этом говорить не принято, и я оставлю это для «Лицезрения в печати», кажется, Андрей Белый ждет уже... 8 В моем посвящении Клюеву 9 я назвал его середним братом из чисел 109, 34 и 22 10- Значение среднего в «Коньке-горбунке», да и во всех почти русских сказ- ках — «Так и сяк». Поэтому я и сказал: «Он весь в резьбе молвы» п,— то есть в пересказе сказанных. Только изограф 12, но не от- крыватель. 236
А я «сшибаю камнем месяц» и черт с ним, с Сера- фимом Саровским, с которым он так носится, если, кро- ме себя и камня в колодце небес, он ничего не отражает. Говорю Вам это не из ущемления «первенством» Солнценосца и моим «созвучно вторит», а из истинной обиды за Слово, которое не золотится, а проклевывает- ся из сердца самого себя птенцом... И «Преображение» мое, посвященное Вам, поэтому будет напечатано в другом месте 13. Любящий Вас Сергей Есенин. 1 Сборники «Скифы», П., 1917, № 2 и «Красный звон» от- крывались статьей Р. В. Иванова-Разумника «Поэты и револю- ция», в которой критик писал, что Клюев—«первый народный поэт наш», и, высоко оценивая произведения Клюева, напечатан- ные в этих сборниках, утверждал, что «Красная песня» — «един- ственный народный революционный гимн». 2 Третий сборник «Скифов» не вышел. 3 Андрей Белый высоко оценил «Песнь Солнценосца» в ста- тье, напечатанной в «Скифах» № 2. 4 Намек на посвящение к стихотворению «Оттого в глазах мо- их просинь...» («Прекраснейшему из сынов крещеного царства, крестьянину Рязанской губернии, поэту Сергею Есенину») и сти- хотворение «Елушка-сестрица...». В черновике письма (ИРЛИ) Есенин писал: «Ведь в этом стихотворении Годунов, от которого ему так тяжко, есть никто иной, как сей же Китоврас, и знаем это только пишущий он да читающий я». 5 Измененные строки из «Песни Солнценосца» и «Поддонно- го псалома». 6 Намек на строки из стихотворения «Февраль»: Овин — пшеничный государь В венце из хлебных звезд. 7 Так в подлиннике. 8 Видимо, намек на какую-либо готовившуюся статью Анд- рея Белого. 9 В стихотворении «О Русь, взмахни крылами...», которое в первой редакции было посвящено Клюеву. 10 Цифры означают (не очень точно) возраст Кольцова, Кмо- ева и Есенина к 1917 году. 11 В стихотворении «О Русь, взмахни крылами...». 12 Здесь в смысле: художник, повторяющий уже сделанное. 13 «Преображение» было напечатано в газ. «Знамя труда», М., 1918, № 179, 13 апреля. Есенин, видимо, отказывался отдать его в проектировавшийся, но не вышедший третий номер «Скифов». 237
36. В ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ <До 20 декабря 1918 г.> В Союз московских писателей Сергея Александровича Есенина Заявление Прошу Союз писателей выдать мне удостоверение для местных властей, которое бы оберегало меня от раз- ного рода налогов на хозяйство и реквизиций. Хозяйст- во мое весьма маленькое (лошадь, две коровы, несколько мелких животных и т. д.), и всякий налог на него мо- жет выбить меня из колеи творческой работы, то есть вполне приостановить ее, ибо я, не эксплуатируя чужого труда, только этим и поддерживаю жизнь моей семьи. С. Есенин. Село Константиново, Федякинской вол., Рязанской губ. и уез. В Московский профессиональный союз писателей Есенин был принят 17 декабря 1918 года. Поручителями Есенина были: пи- сатель И. Белоусов и Ю. Бунин. 37. В ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ КЛУБ СОВЕТСКОЙ СЕКЦИИ СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ, ХУДОЖНИКОВ И ПОЭТОВ <СМосква, после 23 февраля 1919 г.> Признавая себя по убеждениям идейным коммуни- стом, примыкающим к революционному движению, пред- ставленному РКП, и активно проявляя это в моих поэ- мах и статьях, прошу зачислить меня в действительные члены литературно-художественного клуба Советской секции писателей, художников и поэтов Член секции Сергей Есенин. 1 «Литературно-художественный коммунистический клуб» при союзе работников науки, искусства и литературы организовался 3 марта 1919 года. Возможно, что Есенин был одним из первых его членов. 238
38. В. Л. ЛЬВОВУ-РОГАЧЕВСКОМУ <^Москва, 1918—1919 гг^> Дорогой Василий Львович! Я очень жалею, что все время не могли меня застать. Я звонил Вам, но телефон у Вас или занят или нет ни- кого. Вопрос моего выступления, по-моему, для Вас должен быть ясен с прошлого года. Туда, где вечера проходят с Вашим выступлением, я всегда готов с радостью. На- сколько я понял, ближайший (четверговый) вечер будет в «Элите» \ я буду в 7^2 ч. вечера, и договоримся окон- чательно. Любящий Вас С. Есенин. Львов-Рогачсвский Василий Львович (1873—1930) — критик и литературовед, автор ряда статей о Есенине: «Поэты из наро- да» (журн. «Рабочий мир», М., 1918, № 8), «Ново-крестьянская поэзия» (журн. «Путь», М., 1919, № 5), кн. «Имажинизм и его образоносцы», М., 1921, и др. 1 В кафе «Элит» устраивались вечера поэтов. О каком имен- но вечере идет речь — неизвестно. 39. А. В. ШИРЯЕВЦУ <^Москва, 26 июня 1920 г.^> Милый Шура! Извини, голубчик, что так редко тебе пишу, дела, дорогой мой, ненужные и бесполезные дела съели меня с головы до ног. Рад бы вырваться хоть к черту на кулички от них и не могу. «Золотой грудок» 1 твой пока еще не вышел, и, думаю, раньше осени не выйдет. Уж очень трудно стало у нас с книжным делом в Москве. Почти ни одной типографии не дают для нас, несоветских, а если и дают, то опять не обходится без скандала. Заедают нас, брат, заедают. Конечно, пока зубы остры, это все еще выносимо, но все- таки жаль сил и времени, которые уходят на это. Живу, дорогой,— не живу, а маюсь, только и дума- ешь о проклятом рубле. Пишу очень мало. С старыми 239
товарищами не имею почти ничего, с Клюевым разошел- ся, Клычков уехал, а Орешин глядит как-то все испод- лобья, словно съесть хочет. Сейчас он в Саратове, пишет плохие коммунистические стихи и со всеми ругается. Я очень его любил, часто старался его приблизить себе, но ему все казалось, что я отрезаю ему голову, так у нас ничего и не вышло, а сейчас он, вероятно, думает обо мне еще хуже. А Клюев, дорогой мой,— бестия. Хитрый, как лиси- ца, и все это, знаешь, так: под себя, под себя. Слава богу, что бодливой корове рога не даются. Поползнове- ния-то он в себе таит большие, а силенки-то мало. Очень похож на свои стихи, такой же корявый, неряшливый, простой по виду, а внутри — черт. Клычков же, наоборот, сама простота, чистота и мяг- кость, только чересчур уж от него пахнет физической не- чистоплотностью. Я люблю его очень и ценю как поэта выше Орешина. И во многом он лучше и Клюева, но, ко- нечно, не в целом. Где он теперь, не знаю. Ты, по рассказам, мне очень нравишься, большой, го- ворят, неповоротливый и с смешными думами о мни- мой болезненности. Стихи твои мне нравятся тоже, только, говорят, ты правишь их по указаниям жен турке- станских инженеров. За это, брат, знаешь, мативируют. И какой черт ты доверяешься вообще разным с...? Пишешь ты очень много зрящего, особенно не нра- вятся мне твои стихи о Востоке. Разве ты настолько уж осартился или мало чувствуешь в себе притока своих родных почвенных сил? Потом брось ты петь эту стилизационную клюевскую Русь с ее несуществующим Китежем и глупыми стару- хами, не такие мы, как это все выходит у тебя в сти- хах. Жизнь, настоящая жизнь нашей Руси куда лучше застывшего рисунка старообрядчества. Все это, брат, бы- ло, вошло в гроб, так что же нюхать эти гнилые коло- довые останки? Пусть уж нюхает Клюев, ему это к лицу, потому что от него самого попахивает, а тебе нет. Посылаю тебе «Трерядницу», буду очень рад, если ты как-нибудь сообщишь о своем впечатлении. Твой С. Есенин. 1920, июнь 26. 240
В октябре я с Колобовым буду в Ташкенте2, я соби- рался с ним ехать этим постом, но <оп> поехал в Ка- зань, хотел вернуться и обманул меня. 1 Сборник Ширяевца, проектировавшийся в издательстве «Мо- сковская трудовая артель художников слова». Из печати не вышел. 2 Поездка состоялась весной 1921 года. 40. Е. И. ЛИВШИЦ ^Август, 1920 г.^> Милая, милая Женя! Ради бога не подумайте, что мне что-нибудь от Вас нужно, я сам не знаю, почему это я стал вдруг Вам учащенно напоминать о себе, конечно, разные бывают болезни, но все они проходят. Думаю, что пройдет и эта. Сегодня утром мы из Кисловодска выехали в Баку, и, глядя из окна вагона на эти кавказские пейзажи, вну- три сделалось как-то тесно и неловко. Я здесь второй раз в этих местах и абсолютно не понимаю, чем поразили они тех, которые создали в нас образы Терека, Казбека, Дарьяла и все прочее. Признаться, в Рязанской губ. я Кавказом был больше богат, чем здесь. Сейчас у меня зародилась мысль о вредности путешествий для меня. Я не знаю, что было бы со мной, если б случайно мне при- шлось объездить весь земной шар? Конечно, если не пи- столет юнкера Шмидта \ то во всяком случае что-нибудь разрушающее чувство земного диапазона. Уж до того на этой планете тесно и скучно. Конечно, есть прыжки для живого, вроде перехода от коня к поезду, но все это только ускорение или выпукление. По намекам это изве- стно все гораздо раньше и богаче. Трогает меня в этом только грусть за уходящее милое родное звериное и не- зыблемая сила мертвого, механического. Вот Вам наглядный случай из этого. Ехали мы от Ти- хорецкой на Пятигорск, вдруг слышим крики, выгляды- ваем в окно и что же? Видим, за паровозом что есть си- лы скачет маленький жеребенок. Так скачет, что нам сра- зу стало ясно, что он почему-то вздумал обогнать его. 16. С. Есенин. Т. 3. 241
Бежал он очень долго, но под конец стал уставать, и на какой-то станции его поймали. Эпизод для кого-нибудь незначительный, а для меня он говорит очень много. Конь стальной победил коня живого. И этот маленький жере- бенок был для меня наглядным дорогим вымирающим об- разом деревни и ликом Махно. Она и он в революции нашей страшно походят на этого жеребенка тягательст- вом живои силы с железной \ Простите, милая, еще раз за то, что беспокою Вас. Мне очень грустно сейчас, что история переживает тя- желую эпоху умерщвления личности как живого, ведь идет совершенно не тот социализм, о котором я думал 3, а определенный и нарочитый, как какой-нибудь остров Елены 4, без славы и без мечтаний. Тесно в нем живому, тесно строящему мост в мир невидимый, ибо рубят и взрывают эти мосты из-под ног грядущих поколений. Ко- нечно, кому откроется, тот увидит тогда эти покрытые уже плесенью мосты, но всегда ведь бывает жаль, что ес- ли выстроен дом, а в нем не живут, челнок выдолблен, а в нем не плавают. Вы плавающая и идущая, Женя! поэтому-то меня и тянет с словами к Вам. Растите такой, какой я Вас видел и слышал, слу- шайтесь Фриду, и благо Вам будет, ибо в Фриде доб- рое живет сознательно, поэтому она такая милая и такая хорошая будет даже в чем-нибудь дурном. Любящий Вас С. Есенин. С адресатом этого письма Евгенией Исааковной Лившиц (1901 —1961) Есенин познакомился в 1920 году, во время своей поездки в Харьков, и долгое время сохранял дружеские отноше- ния. 1 Персонаж Козьмы Пруткова («Юнкер Шмидт из пистолета хочет застрелиться»). 2 См. стихотворение «Сорокоуст» (т. 2 наст, изд., стр. 79). 3В октябре 1925 года Есенин писал, что в годы революции «принимал все по-своему, с крестьянским уклоном». Наиболее от- четливо этот «уклон» проявился у Есенина в период военного коммунизма, сказался он к в суждениях Есенина о социализме, которые он развивал в этом письме и в некоторых других своих произведениях, в частности в статье «Ключи Марии». 4 Остров, на который был сослан Наполеон. 242
41. Р. В. ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ ^Москва, 4 декабря 1920 г.^> Декабря 4. 1920. Дорогой Разумник Васильевич! Простите, ради бога, за то, что не смог Вам отве- тить на Ваше письмо и открытку. Так все неожиданно и глупо вышло. Я уже собирался к 25 окт. выехать, и вдруг пришлось вместо Петербурга очутиться в тюрьме ВЧК *. Это меня как-то огорошило, оскорбило, и мне долго пришлось выветриваться. Мне очень и очень хотелось бы Вас увидеть, услы- хать и самому сказать о себе. Уж очень многое накопи- лось за эти 2V2 г., в которые мы с Вами не виделись. Я очень много раз порывался писать Вам, но наше беза- лаберное российское житие, похожее на постоялый двор, каждый раз выбивало перо из рук. Я удивляюсь, как еще я мог написать столько стихов и поэм за это время. Конечно, перестроение внутреннее было велико. Я благодарен всему, что вытянуло мое нутро, положило в формы и дало ему язык. Но я потерял зато все то, что радовало меня раньше от моего здоровья. Я стал гнилее. Вероятно, кой-что по этому поводу Вы уже слышали. Ну, а что с Клюевым? Он с год тому назад при- слал мне весьма хитрое письмо, думая, что мне, как и было, 18 лет, я на него ему не ответил, и с тех пор о нем ничего не слышу. Стихи его за это время на меня впечатление производили довольно неприятное. Уж очень он, Разумник Васильевич, слаб в форме и как-то расти не хочет. А то, что ему кажется формой, ни боль- ше ни меньше как манера, и порой довольно утомитель- ная. Но все же я хотел бы увидеть его. Мне глубоко интересно, какой ощупью вот теперь он пойдет? Всего Вам, Разумник Васильевич, всего хорошего. Я очень и очень часто вспоминаю Вас. Жаль только, что не видимся, но авось как-нибудь вырвусь. Привет Варваре Николаевне, Вашим детям и Ремизо- вым. Жму Вашу руку С. Есенин. 243
Если урвете минутку, то черкните, а я Вам постара- юсь выслать «Сорокоуст» и «Исповедь хулигана». 1 Есенин был случайно задержан при проверке документов. 42. Р. В. ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ •^Ташкент, начало мая 1921 ?.> Дорогой Разумник Васильевич! 1 Я послал Вам письмо, книги, еще письмо 2, ждал от Вас хоть какого-нибудь ответа и не получил его, и мне кажется, что Вы, по-видимому, обиделись на что-то, уж не за Клюева ли и мое мнение о нем? Не за Блока ли? Я очень много думал, Разумник Васильевич, за эти годы, очень много работал над собой, и то, что я гово- рю, у меня достаточно выстрадано. Я даже Вам в том письме не все сказал, по-моему, Клюев совсем стал пло- хой поэт, так же как и Блок. Я не хочу этим Вам сказать, что они очень малы по своему внутреннему со- держанию. Как раз нет. Блок, конечно, не гениальная фигура, а Клюев как некогда пришибленный им не сумел отоити от его голландского романтизма , но все-таки они, конечно, значат много. Пусть Блок по недоразумению русский, а Клюев поет Россию по книжным летописям и ложной ее зарисовки всех проходимцев, в этом они, ко- нечно, кое-что сделали. Сделали до некоторой степени даже оригинально. Я не люблю их, главным образом, как мастеров в нашем языке. Блок — поэт бесформенный, Клюев тоже. У них нет почти никакой фигуральности нашего языка. У Клюева они очень мелкие («черница темь сядет с пяльцами под окошко шить златны воздухи», «Зой ку-ку загозье гомон с гремью шыргунцами вешает на сучья», «туча ель, а солнце белка с раззолоченным хвостом» 4 и т. д.). А Блок исключительно чувствует только простое слово по Гого- лю, что «слово есть знак, которым человек человеку пе- редает то, что им поймано в явлении внутреннем или внешнем». 244
Дорогой Разумник Васильевич, 500, 600 корней хо- зяйство очень бедное, а ответвления словесных образов дело довольно скучное, чтобы быть стихотворным масте- ром, их нужно знать дьявольски. Ни Блок, ни Клюев этого не знают, так же как и вся братия многочислен- ных поэтов. Я очень много болел за эти годы, очень много изучал язык и к ужасу своему увидел, что ни Пушкин, ни все мы, в том числе и я, не умели писать стихов. Ведь стихи есть определенный вид словесной фор- мы, где при лирическом, эпическом или изобретательном выявлении себя художник делает некоторое звуковое при- тяжение одного слова к другому, то есть слова входят в одну и ту же произносительную орбиту или более или менее близкую. Но такие рифмы, какими переполнено все наше творчество: Достать — стать Пути — идти Голубица — скрыться Чайница — молчальница и т. д. и т. д. Ведь это же дикари только могут делать такие штуки. Положим, язык наш звучащих имеет всего 29 букв, а ес- ли разделить их на однородные типы, то и того меньше будет, но все же это не годится. Нужно, если не бук- венно, то хоть по смысловому понятию, уметь отделять слова от одинаковости их значения. Поэтическое ухо должно быть тем магнитом, которое соединяет в звуковой одноудар по звучанию слова раз- ных образных смыслов, только тогда это и имеет значе- ние. Но ведь «пошла — нашла», «ножка — дорожка», «снится — синится» — это не рифмы. Это грубейшая не- грамотность, по которой сами же поэты не рифмуют «уле- тела— отлетела». Глагол с глаголом нельзя рифмовать уже по одному тому, что все глагольные окончания есть вид одинаковости словесного действия. Но ведь и все по- чти существительные в языке есть глаголы. Что такое си- ница и откуда это слово взялось, как не от глагола си- неется, голубица — голубеется и т. д. Я не хочу этим развивать или доказывать перед Ва- ми мою теорию поэтических напечатлений. Нет! Я един- ственно Вам хочу указать на то, что я на поэта, помимо 245
его внутренних импульсов, имею особый взгляд, по кото- рому отказался от всяких четких рифм и рифмую теперь слова только обрывочно, коряво, легкокасательно, но раз- номысленно, вроде почва — ворочается, куда — дал и т. д. Так написан был отчасти «Октоих» и полностью «Кобыльи корабли». Вот с этой, единственно только с этой точки зрения я писал Вам о Блоке и Клюеве во втором своем пись- ме. Я, Разумник Васильевич, не особенный любитель в поэзии типов, которые нужны только беллетристам. Поэту нужно всегда раздвигать зрение над словом. Ведь если мы пишем на русском языке, то мы должны знать, что до наших образов двойного зрения: «Головы моей желтый лист» «Солнце мерзнет как лужа» —5 были образы двойного чувствования: «Мария зажги снега» и «заиграй овражки» «Авдотья подмочи порог» 6. Это образы календарного стиля, которые, создал наш великоросс из той двойной жизни, когда он переживал свои дни двояко, церковно и бытом. Мария — это церковный день святой Марии, а «заж- ги снега» и «заиграй овражки» — бытовой день, день таянья снега, когда журчат ручьи в овраге. Но это по- нимают только немногие в России. Это близко только Андрею Белому. Посмотрите, что пишет об этом Евге- ний Замятин в своей воробьиной скороговорке «Я бо- юсь» № 1 «Дома искусств» 7. Вероятно, по внушению Алексея Михайловича он вместе с носом Чуковского, который ходит, заложив нозд- ри в карман, хвалит там Маяковского, лишенного вся- ческого чутья слова. У него ведь почти ни одной нет риф- мы с русским лицом, это — помесь негра с малоросской (гипербола — теперь была, лилась струя — Австрия8). Передайте Евгению Ивановичу, что он не поэта, а «Барыбу 9 увидеть изволили-с». Думаю, что во всем виноват тут Ремизов. О, он хит- рая бестия, этот Ремизов! Недаром у него, как у ал- жирского бея, под носом Вячеслав Шишка! 10 Простите еще раз, Разумник Васильевич, если как- нибудь приношу Вам огорчение. Не люблю я скифов, не- 246
умеющих владеть луком и загадками их языка. Когда они посылали своим врагам птиц, мышей, лягушек и стрелы, Дарию нужен был целый синедрион толкователей и. Ис- кусство должно быть в некоторой степени тоже таким. Я его хорошо изучил, обломал и потому так спокойно и ра- достно называю себя и моих товарищей «имажиниста- ми». Помните, я Вам кой-что об этом говорил еще на Га- лерной 40? И даже в поэме «Сельский часослов» назвал это мое брожение «Израмистил». Тогда мне казалось, что это мистическое изографство. Теперь я просто гово- рю, что это эпоха двойного зрения, оправданная двой- ным слухом моих отцов, создавших «Слово о полку Иго- реве» и такие строчки, как: На оболони телегы скрыпать, Рцы лебеди распужени. Дело не в имажинизме, которое притянула к нам 3. Вен- герова в сборнике «Стрелец» 1915 г. 12, а мы взяли да немного его изменили. Дело в моем осознании, преоб- ражении мира посредством этих образов. Вспомните: Как яйцо нам сбросит слово С проклевавшимся птенцом...13 Тогда это была тоска «Господи отелись», желание той зари, которая задирает хвост коровой, а теперь... 1 Черновик неотправленного письма. 2 Письмо от 4 декабря 1920 года; книги и второе письмо не найдены. 3 Далее в рукописи зачеркнуто: «и оболгал русских мужиков в какой-то не присущей им любви к женщине, к Китежу, к мистиче- ски-религиозному тяготению (в последние годы, конечно, по Штей- неру и по Андрею Белому) и показал любовь к родине с какого-то не присущего нам шовинизма. «Деду Киеву пошила алый краковский жупан» (жупан — знак вольности)». Слова о «голландском романтизме» Блока — вероятнее всего, отклик на следующее место из предисловия к «Возмездию»: «...ни- когда не забуду борьбы безобразного русского тяжеловеса с гол- ландцем, мускульная система которого представляла из себя со- вершеннейший музыкальный инструмент редкой красоты» (Алек- сандр Блок, Собр. соч., т. 3, М.-Л., 1960, стр. 296). 4 Строки из стихотворений Клюева «Скрытный стих», «Бесед- ный наигрыш» и «Смерть ручья». 5 Из «Кобыльих кораблей». 6 Из народного календаря (1 марта и 1 апреля). 7 В этой статье Е. Замятин выступил против имажинистских экспериментов в стихах. 247
8 Рифмы из поэмы Маяковского «Война и мир» и стихотворе- ния «Война объявлена». 3 Персонаж из повести Замятина «Уездное». 10 Шутливая перефразировка «Записок сумасшедшего» Гоголя. Намек на одобрительное отношение Ремизова к творчеству В. Шишкова. 11 Этот легендарный дар скифов персидскому царю Дарию оз- начал: вы не можете летать подобно птице, зарываться в землю по- добно мышам, плавать подобно лягушке — вам не скрыться от скифских стрел. 12 В статье критика 3. Венгеровой «Английские футуристы» (сб. «Стрелец», кн. I, П., 1915) говорилось, в частности, о груп- пе английских молодых поэтов, которые назвали себя «имажи- стами». 13 Из «Преображения». 43. Р. В. ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ ^Москва, 6 марта 1922 г^> 1922, 6 марта. Москва Дорогой Разумник Васильевич! Очень и очень обрадовался Вашему письму. От 9—12 февраля я был в Питере, так, случайно, без всякого предположения; искал Вас, но мне сказали, что Вы бываете только по пятницам (а я приехал как раз в 10 ч. вечера в пятницу), очень был огорчен тем, что даже и по телефону нельзя было поговорить. Журналу Вашему 1 или сборнику обрадовался тоже чрезвычайно. Давно пора начать — уж очень мы все рас- сыпались, хочется опять немного потесней «в семью еди- ну», потому что мне, например, до чертиков надоело вертеться с моей пустозвонной братией, а Клюев засыха- ет совершенно в своей Баобабии 2. Письма мне он пишет отчаянные. Положение его там ужасно, он почти умира- ет с голоду. Я встормошил здесь всю публику, сделал для него что мог с пайком и послал 10 миллионов руб. Кроме этого, послал еще 2 миллиона Клычков и 10 — Луначар- ский. Не знаю, какой леший заставляет его сидеть там? 248
Или «ризы души своей» боится замарать нашей житей- ской грязью? Но тогда ведь и нечего выть, отдай тогда тело собакам, а душа пусть уходит к богу. Чужда и смешна мне, Разумник Васильевич, сия ми- стика дешевого православия, и всегда-то она требует ка- ких-то обязательно неумных и жестоких подвигов. Сей вытегорский подвижник хочет все быть календарным свя- тителем вместо поэта, поэтому-то у него так плохо все и выходит. «Рим» его, несмотря на то, что Вы так тепло о нем отозвались3, на меня отчаянное впечатление произвел. Безвкусно и безграмотно до последней степени со сторо- ны формы. «Молитв молоко» и «сыр влюбленности» — да ведь это же его любимые Мариенгоф и Шершене- вич со своими «бутербродами любви» 4. Интересно толь- ко одно фигуральное сопоставление, но, увы,— как это по-клюевски старо!.. Ну, да это ведь попрек для него очень небольшой, как Клюева. Сам знаю, в чем его сила и в чем правда. Только бы вот выбить из него эту оптин- скую дурь 5, как из Белого — Штейнера 6, тогда, я уверен, он записал бы еще лучше, чем «Избяные песни». Еще раз говорю, что журналу Вашему рад несказанно. Очень уж опротивела эта беспозвоночная тварь со своим на- хальным косноязычием. Дошли до того, что Ходасевич стал первоклассным поэтом!.. Дальше уж идти некуда. Сам Белый его заметил и, в Германию отъезжая, благос- ловил 7. Нужно обязательно проветрить воздух. До того накурено у нас сейчас в литературе, что просто ды- шать нечем. В Москве себя я чувствую отвратительно. Безлюдье полное. Рогаческие и Сакулины больше ценят линию по- ведения, чем искусство, и хоть они ко мне хорошо отно- сятся, но одно осознание, что видишь перед собой ал- жирского бея с шишкой под носом, заставляет горько смеяться и идти лучше в кабак от сих праведников. Нра- вы у них миргородские. Того и гляди вбежит свинья и какой-нибудь важный документ съест со стола души. А в других местах только и видишь бекеши со смуш- ками. Ни лица, ни ног, ни рук, ни глаз, одни только обычаи «хорошего тона». Поэзия там наравне с вином и блинами расценивается. Устал я от всего этого дьяволь- ски! Хочется куда-нибудь уехать, да и уехать некуда. 249
Вероятно, после пожара всегда так бывает. С тоски пере- читывал «Серебряного голубя» 8. Боже, до чего все-таки изумительная вещь. Ну разве все эти Ремизовы, Замя- тины и Толстые (Алекс.) создали что-нибудь подобное? Да им нужно подметки целовать Белому. Все они подма- стерья перед ним. А какой язык, какие лирические от- ступления! Умереть можно. Вот только и есть одна ра- дость после Гоголя. Живу я как-то по-бивуачному, без приюта и без при- станища, потому что домой стали ходить и беспокоить разные бездельники, вплоть до Рукавишникова. Им, ви- дите ли, приятно выпить со мной! Я не знаю даже, как и отделаться от такого головотяпства, а прожигать себя стало совестно и жалко. Хочется опять заработать, ибо внутри назрела снова большая вещь 9. Для журнала же Вашего я пришлю пока несколько стихотворений 10. Об Арсении Авраамове я слышал лишь одно, что он находится в Закавказье, но где именно, никто точно сказать не может, потому что сегодня он в Темир-Хан-Шуре, а завтра его вдруг видят в Баку. Ну, всего Вам, Разумник Васильевич, лучшего. При- вет Варваре Николаевне и детям. (Боже, они теперь у Вас ведь почти взрослые!) Жму Вашу руку. С. Есенин, 1 Видимо, журналу «Основы», который намеревался выпускать Иванов-Разумник. Проект не осуществился. 2 Есенин так иронически называет Вытегру, где жил Клюев все эти годы. Образ баобаба нередок в его стихах. 3 О поэме Клюева «Четвертый Рим», направленной против Есе- нина, Иванов-Разумник писал в статье «Три богатыря» (журн. «Летопись Дома литераторов», П., 1922, № 3, февраль). 4 Есенин сравнивает строки из «Четвертого Рима» Клюева с характерными для имажинистов словосочетаниями. 5 От названия известного монастыря — Оптина пустынь. 6 Немецкий философ Р. Штейнер, основатель «антропосо- фии» — мистического учения о наличии у человека особых свойств, дающих ему, в частности, возможность общения с миром духов. Одним из учеников и последователей Штейнера был Андрей Белый. 7 Перефразируя «Евгения Онегина», Есенин намекает на статью Андрея Белого «Рембрантова правда в поэзии наших дней» («За- писки мечтателей», кн. 5, П., 1922). 250
8 Роман Андрея Белого. 9 Имеется в виду замысел большой поэмы из эпохи граждан- ской войны. Подробнее см. прим, к стихотворению «Ленин», т. 2 наст, изд., стр. 421—422. 10 Какие именно стихотворения и были ли они высланы — неизвестно. 44. А. В. ЛУНАЧАРСКОМУ ^Москва, 17 марта 1922 г.^> Наркому по просвещению Анатолию Васильевичу Луначарскому Заявление Прошу Вашего ходатайства перед Наркоминделом о выдаче мне заграничного паспорта для поездки на трех- месячный срок в Берлин 1 по делу издания книг: своих и примыкающей ко мне группы поэтов. Предлагаю свои услуги по выполнению некоторых могущих быть на меня возложенных поручений Народного комиссариата по про- свещению. В случае Вашего согласия, прошу снабдить меня соответствующими документами. 1922. Марта 17. Сергей Есенин. 1 Постановлением комиссии по рассмотрению заграничных ко- мандировок 3 апреля 1922 года Есенину была разрешена поездка в Германию сроком на три месяца. Есенин вылетел вместе с Айсе- дорой Дункан в Кенигсберг 10 мая 1922 года. 45. Е. А. ЕСЕНИНОЙ <^Москва, 25 апреля 1922 г.> Катя! Оставляю тебе два конверта с деньгами, два- дцать миллионов тебе и сто миллионов передай отцу. Пусть он едет домой и делает с ними, что хочет, большего я сделать ему не могу. Тебе перед отъездом оставлю еще. 251
Дня через 2—3—4 позвони мне. Около 2*/2 я всегда дома. Целую. Сергей Есенин. 25 апр. 1922. Екатерина Александровна Есенина (р. 1905) — сестра поэта. 46. И. И. ШНЕЙДЕРУ ^Висбаден, 21 июня 1922 г.> Висбаден, июнь 21. 922. Милый Илья Ильич! Привет Вам и целование. Простите, что так долго не писал Вам, берлинская атмосфера меня издергала вконец. Сейчас от расшатан- ности нервов еле волочу ногу. Лечусь в Висбадене. Пить перестал и начинаю работать. Если бы Изадора не была сумасбродной и дала мне возможность где-нибудь присесть, я очень много бы за- работал и денег. Пока получил только сто тысяч с лиш- ним марок, между тем в перспективе около 400. У Изадо- ры дела ужасны. В Берлине адвокат дом ее продал и заплатил ей всего 90 тысяч марок. Такая же история мо- жет получиться и в Париже. Имущество ее: библиотека и мебель расхищены, на деньги в банке наложен арест. Сейчас туда она отправила спешно одного ей близкого человека. Знаменитый Поль Бонкур не только в чем-ни- будь помог ей, но даже отказался дать подпись для визы в Париж. Таковы ее дела... Она же как ни в чем не быва- ло скачет на автомобиле то в Любек, то в Лейпциг, то во Франкфурт, то в Веймар. Я следую с молчаливой покор- ностью, потому что при каждом моем несогласии исте- рика. Германия? Об этом поговорим после, когда увидим- ся, но жизнь не здесь, а у нас. Здесь действительно медленный грустный закат, о котором говорит Шпенглер. Пусть мы азиаты, пусть дурно пахнем, чешем не стес- няясь у всех на виду седалищные щеки, но мы не воняем 252
так трупно, как воняют внутри они. Никакой революции здесь быть не может. Все зашло в тупик. Спасет и пе- рестроит их только нашествие таких варваров, как мы. Нужен поход на Европу. -------------------------- ________________1 Однако серьезные мысли в этом письме мне сейчас не к лицу. Перехожу к делу. Ради бога, отыщите мою сестру через магазин (оставьте ей письмо) и устройте ей получить деньги по этому чеку в «Ара»2. Она, вероятно, очень нуждается. Чек для Ирмы только пробный. Когда мы узнаем, что вы получили его, тогда Изадора пошлет столько, сколько надо. Если сестры моей нет в Москве, то напишите ей письмо и передайте Мариенгофу, пусть он отошлет его ей. Кроме того, когда Вы поедете в Лондон 3, Вы позови- те ее к себе и запишите ее точный адрес, по которому можно было бы высылать ей деньги, без которых она по- гибнет. Передайте мой привет и все чувства любви моей Ма- риенгофу. Я послал ему два письма, на которые он по- чему-то мне не отвечает. О берлинских друзьях я мог бы сообщить очень за- мечательное (особенно о некоторых доносах во фран- цузскую полицию, чтобы я не попал в Париж). Но все это после, сейчас жаль нервов. Когда поедете, захватите с собой все книги мои и Мариенгофа и то, что обо мне писалось за это время. Жму Вашу руку. До скорого свиданья, любящий Вас Есенин. Ирме мой нижайший привет. Изадора вышла за ме- ня замуж второй раз и теперь уже не Дункан-Есенина, а просто Есенина4. Шнейдер Илья Ильич (р. 1896)—театральный работник, ру- ководил балетной школой, созданной Дункан. Познакомился с Есениным в 1921 году; истории своих встреч с поэтом посвятил книгу/ Илья Шнейдер, «Встречи с Есениным. Воспоминания»,. М., 1965. 253
1 Так у Есенина. 2 «Американская администрация помощи» — псевдофилантро- пическая организация, действовавшая тогда в Советской России; через нее можно было получать продовольственные посылки. 3 Поездка Шнейдера с школой-студией Дункан не состоялась. 4 Перед отъездом в Европу Есенин и Дункан зарегистрирова- ли свой брак в Москве. В Германии советский брак был признан недействительным, и им пришлось вторично регистрировать брак. 47. М. М. ЛИТВИНОВУ ^Дюссельдорф, 29 июня 1922 г.> Уважаемый тов. Литвинов! Будьте добры, если можете, то сделайте так, чтобы мы выбрались из Германии и попали в Гаагу1. Обещаю держать себя корректно и в публичных местах «Интер- национала» не петь 2. Уважающие Вас С. Есенин Айседора Дункан Литвинов Максим Максимович (1876—1951) — видный со- ветский дипломат и государственный деятель; в те годы — заме- ститель наркома иностранных дел. 1 Визу на выезд в Бельгию Есенин получил 5 июля 1922 года. 2 Будучи в берлинском «Доме искусств» 12 мая 1922 года, Есенин стал публично петь «Интернационал», что вызвало скан- дал со стороны белоэмигрантской публики. 48. А. М. САХАРОВУ ^Дюссельдорф, до 5 июля 1922 z.J> Родные мои! Хорошие! Что сказать мне вам об этом ужаснейшем царстве мещанства, которое граничит с идиотизмом? Кроме фок- строта, здесь почти ничего нет, здесь жрут и пьют, и опять фокстрот. Человека я пока еще не встречал и не знаю, где им пахнет. В страшной моде Господин доллар, 254
а на искусство начихать — самое высшее мюзик-холл. Я даже книг не захотел издавать здесь, несмотря на дешевизну бумаги и переводов. Никому здесь это не нужно. Если рынок книжный — Европа, а критик — Львов- Рогачевский, то глупо же ведь писать стихи им в уго- ду и по их вкусу. Здесь все выглажено, вылизано и причесано так же почти, как голова Мариенгофа. Птички сидят, где им по- зволено. Ну, куда же нам с такой непристойной поэ- зией. Это, знаете ли, невежливо так же, как коммунизм. Порой мне хочется послать все это к черту и навост- рить лыжи обратно. Пусть мы нищие, пусть у нас голод, холод и людоед- ство, зато у нас есть душа, которую здесь сдали за не- надобностью в аренду под смердяковщину. Конечно, кой-где нас знают, кой-где есть стихи, пере- веденные мои и Толькины, но на кой все это, когда их никто не читает? Сейчас у меня на столе английский журнал со стиха- ми Анатолия, который мне даже и посылать ему не хо- чется. Очень хорошее издание, а на обложке пометка: в колич. 500 экземпляров. Это здесь самый большой ти- раж! Развейтесь, кони! Неси, мой ямщик! Матушка, по- жалей своего бедного сына! А знаете? У алжирского бея под самым носом шишка! Передай все это Клычкову и Ване Старцеву, когда они будут матюгаться, душе моей легче станет. Твой Сергун. Гоголевская приписка: Ни числа, ни месяца. Если б был большой, То лучше б было повеситься. Сахаров Александр Михайлович (1894—1952?) — издатель- ский работник, товарищ Есенина, близко стоявший к поэтам- имажинистам. В его квартире, приезжая в Петроград, иногда ос- танавливался Есенин. Есенин посвятил Сахарову стихотворение «Русь советская». 255
49. А. Б. МАРИЕНГОФУ <Остенде, 9 июля 1922 г.^> Милый мой Толенок! Я думал, что ты где-нибудь обретаешься в краях злополучных лихорадок и дынь на- шего чудеснейшего путешествия 1920 г., и вдруг из пись- ма Ильи Ильича узнал, что ты в Москве. Милый мой, самый близкий, родной и хороший, так хочется мне от- сюда, из этой кошмарной Европы обратно в Россию, к прежнему молодому нашему хулиганству и всему нашему задору. Здесь такая тоска, такая бездарнейшая «севе- рянинщина» жизни, что просто хочется послать это все к энтой матери. Сейчас сижу в Остенде. Паршивейшее Гель-Голланд- ское море и свиные тупые морды европейцев. От изоби- лия вин в сих краях я бросил пить и тяну только сельтер. Очень много думаю и не знаю, что придумать. Там, из Москвы, нам казалось, что Европа — это са- мый обширнейший рынок распространения наших идей в поэзии, а теперь отсюда я вижу: боже мой! до чего пре- красна и богата Россия в этом смысле. Кажется, нет еще такой страны и быть не может. Со стороны внешних впечатлений после нашей разру- хи здесь все прибрано и выглажено под утюг. На первых порах особенно твоему взору это понравилось бы, а по- том, думаю, и ты бы стал хлопать себя по колену и ску- лить, как собака. Сплошное кладбище. Все эти люди, ко- торые снуют быстрей ящериц, не люди — а могильные черви, дома их гробы, а материк — склеп. Кто здесь жил, тот давно умер, и помним его только мы. Ибо черви пом- нить не могут. Из всего, что я намерен здесь сделать, это издать пе- реводы двух книжек по 3—2 страницы двух несчастных авторов, о которых здесь знают весьма немного и то в ли- тературных кругах. Издам на английском и французском h К тебе у ме- ня, конечно, много просьб, но самая главная это то, что- бы ты позаботился о Екатерине, насколько можешь. Тысячу приветов Давиду Самойловичу, и Сереже, и Кожебаткину, а Ваньке Старцеву сто подзатыльников. Из Дюссельдорфа я послал письмо Сашке2. Если 256
С. Есенин. 1925. Вечер на Оке.
Мать поэта — Т. Ф. Есенина. 1946. Похороны Сергея Есенина. Траурный митинг у памятника А. С. Пушкину в Москве.
у тебя с деньгами трудно, то ухвати его за полы и ограбь. Пересылать деньги отсюда при всех моих возможностях оказывается невозможно. В Берлине я наделал, конечно, много скандала и пере- полоха. Мой цилиндр и сшитое берлинским портным ман- то привели всех в бешенство. Все думают, что я приехал на деньги большевиков, как чекист или как агитатор. Мне все это весело и забавно. Том свой продал Грже- бину 3. От твоих книг шарахаются. Хорошую книгу стихов удалось продать только как сборник новых стихов твоих и моих 4. Ну да черт с ними, ибо все они здесь прогни- ли за 5 лет эмиграции. Живущий в склепе всегда пахнет мертвячиной. Если ты хочешь сюда пробраться, то по- тормоши Илью Ильича, я ему пишу об этом особо5. Только после всего, что я здесь видел, мне не очень хо- чется, чтобы ты покинул Россию. Наше литературное по- ле другим сторожам доверять нельзя. При всяком случае, конечно, езжай, если хочется, но скажу тебе откровенно: если я не удеру отсюда через ме- сяц, то это будет большое чудо. Тогда, значит, во мне есть дьявольская выдержка характера, которую отрицает во мне Коган 6. Вспоминаю сейчас о Клопикове и Туркестане. Как все это было прекрасно! Боже мой! Я люблю себя сей- час даже пьяного со всеми моими скандалами... В Самарканд — да поеду-у я, Т-там живет — да любовь моя... Черный Мартышан! 7 Слышишь ли ты меня? Лучше жениться на «доге» и ждать, когда придет потенция по- целуя; чем седеть духовно здесь ради мариенгофских фонтанов 8, ну ее к черту, красоту смерти и смерда — мне живому, пусть это будет даже рраззгениально-о! Толя милый, приветы, приветы! Твой Сергун, Остенд, июль 9, 1922. Мариенгоф Анатолий Борисович (1897—1962) — поэт, один из основателей и активных участников группы имажинистов. Есе- нин познакомился с ним в 1918 году и до отъезда за границу поддерживал дружеские отношения; одно время они даже жили в 17. С. Есенин. Т. 3. 257
одной комнате (в Богословском переулке, в Москве). После воз- вращения Есенина из-за границы, в 1923 году, между ними на- метилось расхождение, которое завершилось полным разрывом в 1924 году. «Не боюсь я этой мариснгофской твари и их подлости нисколечко»,— писал Есенин 20 октября 1924 года М. И. Лив- шиц. 1 Совместные сборники Есенина и Мариенгофа в переводах на английский и французский языки не выходили. В 1922—1923 гг. в Париже в переводах Ф. Элленса и М. Милославской вышел сборник стихов Есенина «Исповедь хулигана». 2 А. М. Сахарову. См. предшествующее письмо. 3 «Собрание стихов и поэм», т. 1, Берлин, 1922. 4 Книга была объявлена (газ. «Накануне», Берлин, 1922, № 51, 28 мая), но из печати не вышла. 5 Шнейдера. Письмо не дошло. 6 В статье «Есенин» (журн. «Красная новь», М., 1922, № 3). 7 Прозвище А. Б. Никритиной, жены Мариенгофа. 8 Шуточный намек на поэму Мариенгофа «Фонтаны седины». 50. Е. А. ЕСЕНИНОЙ <^Венеи,ия, 10 августа 1922 г.^> 10 август. 1922. Завтра из Венеции еду в Рим, а потом экспрессом в Париж. Послал тебе три письма 1 и никакого ответа. Вот что, госпожа хорошая: во-первых, Шура пусть этот год будет дома, а ты поезжай учиться. Я тебе буду высылать пайки, ибо денег послать очень трудно. Все бу- ду слать на адрес Козьмы Алексеевича. Сам же я в сен- тябре заливаюсь в Америку и вернусь через год. Слушай, что я тебе говорю: пайки эти исключительно тебе, чтоб ты могла жить. Зря не транжирь. Относи- тельно денег: нажимай всегда на Мариенгофа или Саха- рова 2. О посылках, что я тебе высылаю, не болтай. Они будут думать, что это для тебя достаточно, и потому ты тогда не выжмешь из них ни гроша. Мариенгоф и Са- харов люди очень хорошие, но в такое время им самим тяжело. Живи и гляди в оба. Все, что бы ты ни сделала пло- хого, будет исключительно плохо для тебя; если я узнаю, как приеду, что ты пила табачный настой, как однажды, 258
или еще что, то оторву тебе голову или отдам в прачки Того ты будешь достойна. Ты только должна учиться, учиться и читать. Язык держи за зубами на все исклю- чительно, на все, когда тебя будут выпытывать, отвечай «не знаю». Помимо гимназии ты должна проходить шко- лу жизни и помни, что люди не всегда есть хорошие. Думаю, что ты не дура и поймешь, о чем я говорю. Обо мне, о семье, о жизни семьи, о всем и о всем, что очень интересно знать моим врагам,— отмалчивайся, помни, что моя сила и мой вес — благополучие твое и Шуры. Письма мне пиши на адрес: Paris, Rue de la Pompe, 103. Пиши заказными. Адрес обязательно по-француз- ски. Где бы я ни был, оттуда мне всегда перешлют, даже в Америку. Привет всем. Целую, твой Сергей. Венеция-Лидо. Отцу и матери тысячу приветов и добрых пожела- ний. Им я буду высылать тоже посылки через «Ара». Скажи отцу, чтоб он поговорил с своей кассиршей отно- сительно тебя. Иногда ты бываешь все-таки дурковата, и за тобой нужно следить. 1 Письма неизвестны. 2 В письме к И. И. Шнейдеру от 13 июля 1922 года (не во- шедшем в наст, изд.) Есенин писал: «...когда поедете, дайте ради бога денег моей сестре. Если нет у Вас, у отца Вашего или еще у кого-нибудь, то попросите Сашку Ст. е. А. М. Сахарова.— Ред.^> и Мариенгофа, узнайте, сколько дают ей из магазина». Просьба Есенина обратиться к Сахарову или Мариенгофу и его совет сест- ре «нажимать» на них были вызваны желанием Есенина, чтобы его сестре выплачивали деньги в счет доходов от «Книжной лавки художников слова», организованной Есениным, Мариенгофом и др. на паевых началах. 51. А. Б. МАРИЕНГОФУ <Париж, не позднее сентября 1922 г.^> Дура моя — ягодка! Дюжину писем я изволил отправить Вашей сволоч- ности, и Ваша сволочность ни гугу. 259
Итак, начинаю: Знаете ли Вы, милостивый государь, Европу? Нет! Вы не знаете Европы. Боже мой, какое впечатление, как бьется сердце... О нет, Вы не знаете Европы! Во-первых, боже мой, такая гадость, однообразие, та- кая духовная нищета, что блевать хочется. Сердце бьет- ся, бьется самой отчаяннейшей ненавистью, так и че- шется, но, к горю моему, один ненавистный мне в этом случае, но прекрасный поэт Эрдман сказал, что почесать его нечем. Почему нечем? Я готов просунуть для этой це- ли в горло сапожную щетку, но рот мой мал, и горло мое узко. Да, прав он, этот проклятый Эрдман, передай ему за это тысячу поцелуев. Да, мой друг рыжий, да! Я писал Сашке !, писал Златому1 2, и вы «ни тебе, ни матери». Теперь я понял, понял все я, Ах, уж не мальчик я давно. Среди исканий, без покоя Любить поэту не дано 3. Это сказал В. Ш., по-английски он зовется В. Шекспир. О, я узнал теперь, что Вы за каналья, и в следую- щий раз Вам как в месть напишу обязательно по-англий- ски, чтобы Вы ничего не поняли. Ну так вот — единственно из-за того, что Вы мне противны, за то, что Вы не помните меня, я с особым злорадством перевел Ваши скандальные поэмы на анг- лийский и французский языки и выпускаю их в Париже и в Лондоне 4. В сентябре все это Вам пришлю, как только выйдут книги. Адрес мой (для того, чтобы ты не писал): Paris, Rue de la Pompe, 103. С. Есенин. 1 A. M. Сахарову (см. письмо № 48). 2 Письмо неизвестно. 3 Из стихотворения В. Шершеневича «Принцип романтизма». 4 Эти издания неизвестны. 260
52. А. ЯРМОЛИНСКОМУ <НъЮ-ИорК, 1 ноября 1922 Z.> Уважаемый т. Ярмолинский! 27 октября в Чикаго я получил Ваше письмо с по- меткой от 3 октября и совершенно не получил книги, ко- торую должен был послать мне Ваш издатель Очень хотел бы поговорить с Вами лично. Если можете, то позвоните завтра в 12 часов в отель, комната № 510. С почтением к Вам и Вашей жене С. Есенин, Авраам Я рмолинский— американский литератор и переводчик. Во время встречи, состоявшейся в отеле «Валдорф — Астория» в Нью-Йорке, Есенин передал Ярмолинскому несколько своих сти- хотворений с тем, чтобы тот перевел их на английский язык и вы- пустил отдельной книгой. Это начинание не осуществилось. 1 «Modern Russian Poetry», Нью-Йорк, 1921. Антология со- ставлена Бабеттой Дейч и Ярмолинским; в нее вошло несколько стихотворений Есенина. 53. А. Б. МАРИЕНГОФУ <Нью-Йорк, 12 ноября 1922 г.> 12 ноября 1922 г. Милый мой Толя! Как рад я, что ты не со мной здесь в Америке, не в этом отвратительнейшем Нью-Йорке. Было бы так плохо, что хоть повеситься. Изадора прекраснейшая женщина, но врет не хуже Ваньки. Все ее банки и замки, о которых она пела нам в России,— вздор. Сидим без копеечки, ждем, когда собе- рем на дорогу и обратно в Москву. Лучше всего, что я видел в этом мире, это все-таки Москва. В чикагские «сто тысяч улиц» можно загонять только свиней. На то там, вероятно, и лучшая бойня в мире. 261
О себе скажу (хотя ты все думаешь, что я говорю для потомства): что я впрямь не знаю, как быть и чем жить теперь. Раньше подогревало то при всех российских лишени- ях, что вот, мол, «заграница», а теперь, как увидел, мо- лю бога не умереть душой и любовью к моему ис- кусству. Никому оно не нужно, значение его для всех — как значение Изы Кремер, только с тою разницей, что Иза Кремер жить может на свое пение, а тут хоть по- мирай с голоду. Я понимаю теперь, очень понимаю кричащих о произ- водственном искусстве. В этом есть отход от ненужного. И правда, на кой черт людям нужна эта душа, которую у нас в России на пуды меряют. Совершенно лишняя штука эта душа, всег- да в валенках, с грязными волосами и бородой Аксе- нова. С грустью, с испугом, но я уже начинаю учиться говорить себе: застегни Есенин свою душу, это так же не- приятно, как расстегнутые брюки. Милый Толя. Если б ты знал, как вообще грустно, то не думал бы, что я забыл тебя, и не сомневался, как в письме к Ветлугину, в моей любви к тебе. Каждый день, каждый час, и ложась спать, и вставая, я говорю: сейчас Мариенгоф в магазине, сейчас пришел домой, вот приехал Гришка, вот Кроткие, вот Сашка, и т. д. и т. д. В голове у меня одна Москва и Москва. Даже стыдно, что так по-чеховски. Сегодня в американской газете видел очень большую статью с фотографией о Камерном театре, но, что там написано, не знаю, за не... никак не желаю говорить на этом проклятом аглицком языке. Кроме русского, никако- го другого не признаю, и держу себя так, что ежели ко- му-нибудь любопытно со мной говорить, то пусть учит- ся по-русски. Конечно, во всех своих движениях столь же смешон для многих, как француз или голландец на нашей терри- тории. Ты сейчас, вероятно, спишь, когда я пишу это письмо тебе. Потому в России сейчас ночь, а здесь день. Вижу милую, остывшую твою железную печку, тебя, покрытого шубой, и Мартышан. Боже мой, лучше было есть глазами дым, плакать от 262
него, но только бы не здесь, не здесь. Все равно при этой культуре «железа и электричества» здесь у каждо- го полтора фунта грязи в носу. Поклонись всем, кто был мне дорог и кто хоть не- много любил меня. В первую голову Гришке, Сашке, Гале, Жене и Фриде; во вторую — всем, кого знаешь. Если сестре моей худо живется, то помоги как-нибудь ей. В апреле я обязательно буду на своей земле, тогда сочтемся \ Если нет своих денег, то сходи (обязательно даже), сходи к представителю Гржебина, узнай, по скольку про- дают в Германии мой том 2, и с общей цены на 5000 экз. получи немецкими марками. Потому рыночная цена ма- рок дороже государственной Недели 2—3 назад послал тебе телеграфом 5 пайков «Ара». Получил ли ты? Если нет, то справься. Ту же цифру послал Екатерине и Зинаиде. Зинаиде послал на Орел, Крамская 57, Н. Райх. Другого адреса я не знал. Здесь имеются переводы тебя и меня в издании «Modern Russian Poetry», но все это убого очень. Знают больше по имени, и то не американцы, а приехавшие в Америку евреи. По-видимому, евреи самые лучшие цени- тели искусства, потому ведь и в России, кроме еврей- ских девушек, никто нас не читал. Ну, прощай пока. Целую тебя и твою Мартышку. Изадора кланяется. Твой Сергей. Жоржу, Клычкову, Устинову, Орешину поклонись то- же в первую голову. 1 Есенин вернулся в августе 1923 года. 2 Сергей Есенин, Собрание стихов и поэм, т. 1, изд. 3. И. Гижебина, Берлин, 1922. 54. Е. А. ЕСЕНИНОЙ <[Пари ж, 22 апреля 1923 г.3> Совершенно невозможная вещь, чтобы я писал тебе тысячу раз и ты, дура, не отвечала. 263
Добро бы ты не знала адреса, Мариенгоф пишет же мне. Я получал его письма в Америке, в Париже и вооб- ще везде по тому адресу, который ему указывал. Не знаю, почему у тебя нет смекалки отправить мне хоть одно письмо через него или через Ваню и написать, как вы живете. Адрес парижский. Попроси Толю, чтоб он тебе помог с деньгами. В июне я приеду в Москву. Когда дам тебе из Ревеля телеграмму, приезжай встречать. Напиши, что тебе нужно купить. Пиши сжато и разумней, потому что письма мои читаются. Жив ли отец? Жива ли мать? Как Шура? Всех вас целую Сергей. Paris, Rue de la Pompe, 103. С. E. 55. В. И. ВОЛЬПИНУ <^Москва, 1 января 1924 г.^> Дорогой Валентин Иванович! Очень благодарен Вам за устройство с книгой. По- сылаю Вам доверенность и прошу отпустить из Вашего склада за деньги 2 книги моей сестре — Когана и Усти- нова о новой литературе Буду весьма признателен. При- вет Вашей супруге и деткам. Надеюсь, что скоро свидим- ся. Очень хорошо было бы, если бы издатель сделал один оттиск книги наскоро. Это нужно Воронскому. Он в «Красной нови» пускает обо мне большую статью2 с большим вниманием к «Москве кабацкой». Привет и уважение. С. Есенин. 1 января 1924. Вольпин Валентин Иванович (1891—г-1956)—поэт, издатель- ский работник. Познакомился с Есениным в Ташкенте в 1921 го- ду (см. об этом его мемуары — «Воспоминания», стр. 301—305). 264
Публикуемое письмо связано с попыткой В. И. Вольпина по- мочь Есенину выпустить сборник «Москва кабацкая». Попытка Вольпина успехом не увенчалась. Сборник вышел летом 1924 года в другом издании. 1 П. С. Коган. Пролетарские поэты. Изд. 2-е, М., 1923; Г. Ф. Устинов. Литература наших дней, М., 1923. 2 А. Воронский. Сергей Есенин.— Журн. «Красная новь», М., 1924, № 1. 56. В ПРАВЛЕНИЕ АССОЦИАЦИИ ВОЛЬНОДУМЦЕВ <СМосква, 7 апреля 1924 z.^> В правление Ассоциации вольнодумцев 1. Совершенно не расходясь с группой и работая над журналом «Вольнодумец» 2, в который и приглашаю всю группу. В журнале же «Гостиница» из эстетических чувств и чувств личной обиды отказываюсь участвовать оконча- тельно, тем более что он мариенгофский 3. Я капризно заявляю, почему Мариенгоф напечатал себя на первой странице, а не меня. С. Есенин, 7. IV 24. Это заявление, предшествовавшее окончательному выходу Есенина из группы имажинистов, который произошел в августе того же года, было передано Есениным секретарю имажинистского объединения «Ассоциация вольнодумцев» Матвею Ройзману. Несмотря на расхождения, которые наметились к тому времени в группе имажинистов, с М. Д. Ройзманом, как и с некоторыми дру- гими имажинистами, у Есенина сохранялись личные дружеские от- ношения, установившиеся еще до поездки за границу. Лишним доказательством этих отношений может служить следующая за- писка, адресованная Ройзману: «Милый Мотя! Нам нужны были деньги. Мы забрали твой миллиард триста, а ты получи завтра. На журнале сочтемся. Крепко <целую>. С. Есенин». 1 Название объединения имажинистов. 265
2 Журнал не выходил. Есенин намеревался выпускать его в противовес «Гостинице для путешествующих в прекрасном», ра- зойдясь с Мариенгофом и рядом других имажинистов по литера- турным вопросам. См. также письмо в газ. «Правда» (стр. 337 наст, тома). 3 Третий номер «Гостиницы для путешествующих в прекрас- ном» Мариенгоф открыл циклом своих Стихотворений, а не распо- ложил произведения в алфавите авторов, как это делалось в пер- вых двух номерах. В последнем, четвертом, номере «Гостиницы» Есенин не участвовал. 57. В. Г. ШЕРШЕНЕВИЧУ ^Москва, 11 апреля 1924 г.^> Милый Вадим! Дай, пожалуйста, статью о современном^ стих <отворном> искусстве и стихи для журнала «Воль- нодумец» L Любящий тебя Сергей. 11.IV—24. Шершеневич Вадим Габриелевич (1893—1942)—поэт, один из основных теоретиков группы имажинистов. Есенин познакомить- ся с ним в 1918 году и с тех пор поддерживал дружеские отноше- ния. См. прим. 2 к предшествующему письму. 58. А. А. БЕРЗИНЬ ^Константиново, 14 августа 1924 г.^> Дорогая Анна Абрамовна! Приветствую Вас и целую Вашу руку! У меня к Вам большая просьба. Анна Абрамовна! Я думаю несколько дней задер- жаться еще в деревне, чтобы уладить постройку дома, 266
Мне очень нужны деньги, а посему я посылаю к Вам с этим письмом Екатерину. Помогите ей получить деньги, которые выписаны мне на субботу. Доверенность ей я прилагаю к сему письму. Погода в деревне неважная. Удить из-за ветра невозможно, поэтому сижу в избе и дописываю поэму \ Ночи у нас бывают чудные, лунные и, как ни странно, при близкой осени безросые. Но все они проходят без любви, и мне остается вспоминать только прошлое. А как Вы? Черкните мне пару слов до моего приезда с Екатериной. Буду рад и счастлив. Еще раз целую Вашу руку. Приветствую Вардина, Родионова, Флеровского и Бе- резовского. Ваш Сергей Есенин. Константиново. 14. VIII. 24. Берзинъ Анна Абрамовна (1897—1961) — писательница, из- дательский работник. Принимала участие в выпуске ряда сборни- ков Есенина в Госиздате и в подготовке к изданию «Собрания стихотворений» Есенина. 1 «11оэму о 36». 59. Е. Я. БЕЛИЦКОМУ ^Константинова, 14 августа 1924 г.^> 14.VIII.24 Константиново. Дорогой Ефим Яковлевич! Я помню, Вы в Ленин- граде благосклонно обещали мне: распорядиться вы- слать причитающийся гонорар или аванс за мою поэму 1. Час моего финансового падения настал, и я обраща- юсь к Вам с велией просьбой выслать мне из тех 184 руб- лей, что найдете возможным. При сем я попросил бы Вас передать Майскому, чтоб он обождал печатать поэму до моего приезда, так как я и 2 ее еще значительней переделал . 267
Адрес мой: Кузьминское почт. отд. Рязанской губ., Рязанск. уез., село Константиново, Александру Никити- чу Есенину. Сей муж есть мой отец. Присылайте на него, потому что меня здесь плохо знают. Привет Сварогу, Бескину и прочим. Ионов, вероятно, отдыхает. Я слышал, что он проез- жал через Москву. Если он приедет раньше меня, по- жмите ему его лапу. Бродскому также привет и низкий поклон. Жду нетерпеливо телеграфа. Уважающий Вас Сергей Есенин. Белицкий Ефим Яковлевич — в те годы сотрудник ленинград- ского отделения Госиздата. 1 «Песнь о великом походе». Поэт намеревался выпустить ее отдельной книгой, но потом решил присоединить к ней «Поэму о 36». Издание не состоялось. 2 Есенин не переслал в журнал «Звезда», главным редакто- ром которого был И. Майский, своих исправлений, и поэма поя- вилась в журнале (1924, № 5) в первой редакции. 60. В АССОЦИАЦИЮ ВОЛЬНОДУМЦЕВ <^Москва, 24 августа 1924 г.^> Секретарю Ассоциации вольнодумцев Матвею Ройзману Всякое заимствование чужого названия или чужого образа называется заимствованием открыто. То, что вы- дается за свое, называется в литературе плагиатом. Я очень рад, что мы разошлись. Но где у вас задни- ца, где голова понять трудно. Неужели вы не додумались (когда я вас вообще игнорировал за этот год), что не желал работать с вами и уступал вам, как дурак. То, что было названо не мной одним, а многими из нас. 268
Уберите с ваших дел общее название «Ассоциация вольнодумцев», живите и богатейте, чтоб нам не встре- чаться и не ссориться 1. С. Есенин. 24. VIII. 24. 1 Отношения Есенина и Мариенгофа к этому времени резко обострились. Мариенгоф выпустил четвертый номер журнала «Гостиница для путешествующих в прекрасном», который вызвал отрицательную оценку у Есенина. Кроме того, в этом номере бы- ло объявлено, что в скором времени начнет выходить журнал «Вольнодумец», редактируемый «коллегией имажинистов». О Есе- нине, хотя он уже начал собирать материал для этого журнала, упомянуто не было. Все это печаталось от имени имажинистского объединения «Ассоциация вольнодумцев», председателем которой был Есенин, но без его ведома и согласия. Этим письмом Есенин опротестовывал своевольные действия Мариенгофа, а спустя не- сколько дней заявил о своем выходе из группы имажинистов (см. письмо в газету «Правда», стр. 337 наст. тома). 61. О. М. БЕСКИНУ <СМосква, 1 сентября 1924 г.^> Дорогой т. Бескин! Я посылал письмо Белицкому и просил прислать мне денег из причитающейся мне суммы 284 рубля, о которой мы условились с ним устно *. Книгу, по-моему, так выпускать не годится. Уж очень получается какая-то фронтовая брошюра. Посылаю для присоединения к ней балладу «36» 1 2. О ней мы с Ионовым говорили уже. Потом лучше бы всего было соединить и последние мои стихи вместе с этой книгой. Это будет значительно и весче, чем в таком виде. С дружеским к Вам приветом С. Есенин. 1.9.24. Бескин Осип Мартынович (1892—1969)—издательский ра- ботник, литературный критик и искусствовед. 1 См. письмо Е. Я. Белицкому от 14 августа 1924 г. 2 «Поэму о 36». См. письмо Е. Я. Белицкому и прим. 1 к нему. 269
62. В. В. КАЗИНУ <^Москва, сентябрь 1924 г.> Доверенность В случае изменения в журнале «Красная новь» ли- нии Воронского уполномачиваю В. Казина присоединить мою подпись к подписям о выходе из состава сотрудни- ков L Козин Василий Васильевич (р. 1898) —поэт. Близкий друг Есенина. В то время он работал в редакции журнала «Красная новь». 1 В это время в редколлегию журнала «Красная новь», от- ветственным редактором которого до этого был Воронский, были введены Ф. Раскольников и Вл. Сорин. Это вызвало опасения у ряда писателей, что журнал изменит свою позицию и будет ориентироваться на РАППовские круги. Горький, например, отве- чая на просьбу Раскольникова прислать материалы для следую- щих номеров «Красной нови», писал ему: «...сотрудничать в жур- нале, где Вы, по-видимому, будете играть командующую роль, я не могу» («М. Горький и советская печать», кн. 2, М., 1965, стр. 82). С № 2—3 «Красной нови» за 1925 год Ф. Раскольников в редколлегии был заменен Е. Ярославским. 63. Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ ^Тифлис, 17 октября 1924 г.^> Милая Галя! Привет Вам и Екатерине. Сижу в Тифлисе. Дожидаюсь денег из Баку и поеду в Тегеран. Первая попытка проехать через Тавриз не удалась 1. С книгами делайте что хотите. Доверенность прила- гаю. Высылаю стихи. «Песнь о великом походе» исправ- лена 2. Дайте Анне Абрамовне и перешлите Эрлиху для Госиздата. Там пусть издадут «36» и ее вместе3. Опишите мне на Баку, что делается в Москве. Спро- сите Казина, какие литературные новости. Приеду сам не знаю когда, вероятно, к морозу и снегу. С Вардиным я разъехался около месяца тому назад. Напечатайте «36» в «Молодой гвардии» и получите деньги 4. 270
Мне важно, чтобы Вы собрали и подготовили к изда- нию мой том так, как я говорил с Анной Абрамовной, лирику отдельно и поэмы отдельно 5. Первым в поэмах «Пугачев», потом «36», потом «Страна негодяев» и под конец «Песнь». Мелкие же поэмы идут впереди всего. Как живете? Здесь хоть не холодно, зато довольно тоскливо. Пишу мало. Думаю засесть писать в Тегеране. Зачем черт несет — не знаю. Из Батума получил приглашение от Повицкого. По- сле Персии заеду. Как Орешин? Что Воронский и распущенный имажи- низм? 6 Есть ли что в таверне 7 и кто там? Эрлиху напишите, чтоб поэму пускал как «36», а не «26» 8. Напишите ему, что я не пишу ему из-за того, что потерял адрес. Буду писать на Сашку. Пришлите 2 книги «Москвы кабацкой». Из Персии напишу подробней. Целую и жму руки Сергей Есенин. Пишите. Пишите. 17/Х 24 Бениславская Галина Артуровна (1897—1926) — редакцион- ный работник, журналистка, близкий друг Есенина; в 1924—1925 годах принимала участие во многих редакционно-издательских де- лах Есенина. 1 Поездка не состоялась. См. прим, к циклу «Персидские мо- тивы» в т. 1 наст. изд. 2 Список поправок, видимо, скопированный Г. Бениславской с записки Есенина, был приложен к ее письму В. Эрлиху от 13 но- ября 1924 года (ИРАН). Исправлений было немного, наиболее важное касалось концовки поэмы (см. первоначальный вариант, на- печатанный в журнале «Октябрь», 1924, № 3—т. 2 наст, изд., стр. 397). 3 См. прим. 1 к письму Е. Я. Белицкому от 14 августа 1924 г. 4 В этом журнале поэма не издавалась. 5 Первоначальный проект «Собрания стихотворений». Работа над ним в издательстве з это время была прервана и возобнови- лась только летом следующего года. 6 См. письмо Есенина и Грузинова в редакцию газеты «Прав- да» (стр. 337 наст, тома) и доверенность В. Казину от сентября 1924 г. и прим, к ней. 7 «Стойло Пегаса». 15 декабря 1924 года Бениславская со- общила Есенину: «Таверна» закрыта — прогорела». 271
8 В первой редакции «Поэма о 36» называлась «26. Баллада». Видимо, после того как Есенин написал «Балладу о двадцати ше- сти», он произвел в поэме те изменения, о которых пишет. 64. Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ <Т ифлис, 22 октября 1924 г^> Дорогая Галя! Мне кажется, я приеду не очень ско- ро. Не скоро потому, что делать мне в Москве нечего. По кабакам ходить надоело. Несколько времени поживу в Тегеране, а потом поеду в Батум или в Баку. Составил Вам список для составления книги. Продай- те ее в таком порядке под названием «Рябиновый ко- стер», куда можно. Сперва поговорите с Ангарским (Мосполиграф) Воронскому я написал, чтоб он выдал на сестер 200 рублей. На днях я пошлю им персидские стихи. Стихи, говорят, очень хорошие, да и я доволен ими. Живу дьявольски скучно. Пишите хоть Вы мне чаще. Одно уте- шение нашел себе, играть в бильярд. Проигрываю все время. Недавно выиграл в карты 1000 рублей, а после проиграл 1200 рублей. Какая-то полоса невезения. Доро- говизна здесь ужасная. Хуже, чем в Москве. Живу в отелях. Каждый день обходится в 20—25 рублей. Гости, гости, гости, хоть бы кто меня спас от них. Главное, мешают работать. Когда получите деньги за книгу, хорошо было бы, ес- ли б вы съездили в Питер и взяли мои вещи. У Ивана Ивановича мой шарф красно-черный, я его очень люблю. Потом пересчитайте белье. 20/Х 24. Тифлис. У Сашки я жить не буду. Мне удобней будеть жить у Соколова, когда я буду в Питере. Жму руку. Любящий С. Е. 1 План книги «Рябиновый костер» неизвестен. Договор на ее издание Есенин заключил с Госиздатом 20 июня 1925 года, 272
но так как вскоре был подписан договор на «Собрание стихотво- рений», издание сборника «Рябиновый костер» отпало. Еще до заключения договора с Госиздатом Есенин намеревался выпус- тить этот сборник в Баку (см. письмо П. И. Чагину от 14 декаб- ря 1924 года), но этот проект успехом не увенчался. «Рябиновым костром» Есенин назвал раздел в своем сборнике «Персидские мотивы». 65. Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ <^Тифлис, 29 октября 1924 г.^> Милая Галя! Я остаюсь пока на Кавказе, и останусь, вероятно, до мая. Делать в Москве мне нечего. Все, что напишу, буду присылать Вам. Посылаю Вам 2 стихотворения из «Персидских мо- тивов». После пришлю еще. Издайте «Рябиновый костер» так, как там расставле- но. «Русь советскую» в конце исправьте. Вычеркните слово «даже», просто сделайте «но и тогда...» Потом не «названьем» а «с названьем». Если Анна Абрамовна не бросила мысли о собрании, то издайте по берлинскому тому с включением «Москвы кабацкой» по порядку и «Рябинового костра» L «Возвращение на родину» и «Русь советскую» поставьте после «Исповеди хулигана». «Москва кабацкая» полностью, как есть у Вас, с стихо- творением «Грубым дается радость». «Персидские мо- тивы» не включайте. Разделите все на три отдела: лирика, маленькие по- эмы и большие: «Пугачев», «36», «Страна», «Песнь о походе». После «Инонии» вставьте «Иорданскую голу- бицу». Вот и все. Этого собрания я желаю до нервных вздрагиваний. Вдруг помрешь — сделают все не так, как надо. Если Мосполиграф найдет, что ему невыгодно ку- пить, то попросите Вардина, чтоб устроил в изд-во «Красная новь». Живу очень скучно. Потихонечку принимаюсь за большие работы. Вплоть до пьесы. 18. С. Есенин. Т. 3. 273
Дорогая Галя! В отделе массовой литературы вме- сте с «Избранным» 2 есть деньги. Анна Абрамовна может устроить их. Там есть рублей 720. Возьмите эти деньги и распоряжайтесь ими по усмотрению. После я пришлю материала на сестр. нужды. Не ба- луйте их. Я здесь более-менее обеспечен. Мне Ваша присылка не потребуется. Червонцев 50 я в месяц на себя имею. Если Вам будет туго, шлите телеграмму, и я могу тогда выслать. Ну, привет сестрам. Целую вас всех и обнимаю креп- ко-прекрепко. С. Есенин. 29/Х 24. 1 См. прим. 5 к письму Г. А. Бениславской от 17 октября 1924 г. Излагаемый дальше план «Собрания» был в основных чертах повторен Есениным при подготовке 'Собрания стихо- творений». 2 Есенин так называет сборник «Березовый ситец», пред- ставлявший собой переиздание сборника «Избранное», М., 1922. 66. Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ <Тифлис. конец ноября 1924 г.^> Милая Галя! Привет Вам и все прочее. Посылаю «Русь уходя- щую». Покажите Воронскому. Вставьте в книгу под ко- нец, как я вам разметил, и продайте под названием «По- сле скандалов». «Рябиновый костер» я как название про- даю здесь в Тифлисе1. «36» давайте куда хотите. При- вет сестрам. Крепко жму Ваши руки. С. Е. Напишите мне подробно, что делается в Москве. Как Воронский, Казин, Анна Абрамовна и др. Я не приеду до тех пор, пока не кончу большую вещь 2. Как нравится «Русь уходящая»? Вещь, я над которой работаю, мне нравится самому. Отрывки пришлю из Баку. Пишите в 274
Баку. Я там буду дней через 5 после этого письма и про- буду недели две. С. £. 1 Ни одна из этих книг не вышла. 2 ч<Анну Снегину». 67. Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ <Батум, 12 декабря 1924 ?.^> Галя милая! Очень болен и потому не могу Вам напи- сать и рассказать, как живу в Батуме. Только просьбы и просьбы. Перепечатайте эти стихи 1 и сдайте куда хоти- те. Я очень соскучился по Москве, но как подумаю о хо- лоде, прихожу в ужас. А здесь тепло, светло, но нера- достно, потому что я не знаю, что со всеми вами. Напи- шите, как, где живет Шура? Как Екатерина и что с до- мом? 1 2 Соберитесь с духом и привезите вещи из Питера. У Сашки они, вероятно, мешают. От Льва Осиповича привет. Привет Жене и Рите. Что слышно с моим собранием? Анна Абрамовна, ве- роятно, меня забыла. Напомните ей. Продавать мои книги можете не спрашивать меня. Надеюсь на Ваш вкус в составлении. Привет Яне. и Со- не, и Иосифу. Что слышно в литературной политике? Что нового написал Приблудный? Он, собака, мне ни одного слова не написал. Кое-что я читал в отзывах о «Москве кабац- кой». Соберите то, что вообще появилось. Пока жму Ваши руки. Екатерину жмите больше в кулаки. С. Есенин. 12/XII 24, Батум. Адрес: Батум, Вознесенская ул., д. 9, Льву Повицко- му для Е. 1 Какие именно — не установлено. 2 Родные Есенин? в это время собирались строить в Кон- стантинове новый дом вместо сгоревшего в 1922 году. 275
68. П. И. ЧАГИНУ <С#дтул!, 14 декабря 1924 г.> 14/XII 24 Дорогой Петр Иванович! Прости, голубчик, что не писал и не присылал сти- хов. Не скажу, чтоб было некогда, а просто заело безала- берное житие. Жизнь, как говорят: это — фонтан. За- крутил я в Тифлисе довольно здорово. Если б там остал- ся, то умер бы от разрыва сердца. К счастию или несча- стию, этого не случилось. Теперь сижу в Батуме. Рабо- таю и скоро пришлю Вам поэму 1, по-моему, лучше всего, что я написал. Сейчас же посылаю «Цветы». Теперь же разговор вот какой: книжку я хочу назвать «Рябино- вый костер» и смешать поэмы с лирикой последнего пе- риода 2. Если б Муран был добр, то пусть он вырежет все сти- хи, которые печатались в «Бакинском рабочем», и при- шлет мне. Я все это приведу в порядок и вышлю их тебе с полным описанием расположения книги. Вот и все в этом плане. С деньгами разочтемся, ко- гда приеду. Но гонорар, который будет следовать за сти- хи, присылаемые в газету, я прошу высылать мне по телеграммам. Я не знаю сам, где я буду. Я должен быть в Сухуме и Эривани. Черт знает, мо- жет быть, я проберусь к Петру в Тегеран 3. Здесь солнышко. Ах, какое солнышко. В Рязанской губернии оно теперь похоже на прогнившую тыкву, и по- тому меня туда абсолютно не тянет. Как ты? Как жена и Гели Николавна 4, как другие? Мне страшно хотелось бы тебя увидеть в Батуме. Здесь такие чудные дни, как в мой первый приезд в Баку. Лившиц надо мной улыбается. Давай, говорит, Сер- гей, за Маркса тихо сядем5. Он очень и очень милый. Я влюблен в него, как в девушку. Только не по-кавказ- ски. Что слышно от Вардина про книгу Данилова? (При- вет ему!) Дурья голова Вардин выкинул очень много стихов, но они у меня лежат в целости 6. Крепко целую. Жму руку. С. Есенин. 276
Вино и водка здесь отвратительны. Я отравился и чуть не умер. Даже сейчас болею. Деньги за «Цветы» пришли на редакцию Батума или на моего друга: Батум, Вознесенская 9. Льву Повиц- кому. Чагин Петр Иванович (1898—1967)—журналист, видный партийный и издательский работник. В годы знакомства с Есени- ным— редактор газеты «Бакинский рабочий», где в 1924—1925 годах были впервые напечатаны многие стихотворения Есенина. Ему Есенин посвятил стихотворение «Стансы» и сборник «Пер- сидские мотивы». 1 «Анна Снегина». 2 См. прим. 1 к письму Г. А. Бениславской от 22 октября 1924 Г. 3 «Петром» Есенин назвал здесь брата П. И. Чагина — В. И. Болдовкина, который был комендантом советского посоль- ства в Тегеране. 4 Так называла себя дочь Чагина — Роза. 5 Перефразирована строка из стихотворения «Стансы». 6 Есенин пытался помочь поэту М. X. Данилову выпустить сборник его стихов и с этой целью передал рукопись сборника И. Вардину. Сборник Данилова из печати не вышел. 69. В. В. КАЗИНУ <Батум, 15 декабря 1924 г.^> Милый Вася! Посылаю тебе вместе со Львом Осиповичем стихотво- рения батумского поэта Могилевского. Стихотворения талантливые и гораздо лучше многих, которые в Москве пропускаются. Ну как ты живешь? Издалека я слышу иногда о грустных литературных делах *. Ну да ладно. Все перемелется и будет Девкин переулок 2. Стихотворения помести или в «Нови» или в «Перевале» 3. Мне грустно, почему Воронский не ответил на 2 пись- ма моих 4. Привет ему. Целую тебя. С. Есенин. 15.ХП 24. 277
1 См. прим. 1 к письму В. В. Казину от сентября 1924 г. 2 Переулок в Москве, где жил тогда В. Казин. 3 Стихотворений Могилевского в этих изданиях не найдено. 4 Письма Есенина к Воронскому неизвестны. 70. Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ <^Батум, 17 декабря 1924 ?.> Милая Галя. Я совершенно не ожидал, чтобы книжку выпустили с такими грубыми ошибками и ужасными пропусками 1. Неужели Вам не давали держать корректуру? Она меня обрадовала и огорчила. Теперь дело вот в чем. Мне выслали из Армении 400 рублей. Куда они попали, я не знаю. Я собирался в Москву и дал адрес Ваш, но потом я их предупредил, что не еду, и дал адрес другой. Не знаю, куда они по- пали. Если попадут к Вам, направьте ко мне. Я не знаю, как Вы живете. Думаю, что у Вас не хватило смекалки сходить на Большую Дмитровку, 10 в отделение «Зари Востока», спросить там Фурмана, взять комплект, пере- писать, что мной напечатано, и продать хоть черту, хоть дьяволу, чтобы только у Вас были деньги. Газетной вы- резкой не сдавайте. Будут меньше платить. Потом соберите, ради бога, из Питера все мои вещи в одно место. Ведь я неожиданно могу нагрянуть, а у меня шуба в Питере. Потом вот что еще (это выход для денег): соберите 6 новых поэм, помещенных в «Заре Востока», и продайте книжкой Ионову. По 1 рублю. 2 новых я вышлю Вам на днях 2. Работается и пишется мне дьявольски хорошо. До весны я могу и не приехать. Меня тянут в Сухум, Эри- вань, Трапезунд и Тегеран, потом опять в Баку. На днях высылаю Вам почтой 2 ящика мандарин. Мы с Левой едим их прямо в саду с деревьев. Уже декабрь, а мы рвали вчера малину. На столе у меня лежит черновик новой хорошей по- эмы «Цветы». Это, пожалуй, лучше всего, что я написал. 278
Прислать не могу, потому что лень переписывать. (Их Ионову продавайте 8 (стр. 48). Продавайте, как хотите. Если не знаете, посоветуйтесь. У Вас эту книгу и Госиз- дат оторвет с руками.) Надеюсь, что деньги у Вас есть и будут, поэтому при- сылать не буду. (Отдайте кому-нибудь «Сукина сына».) 3 Думаю, что глупо тащить все в одну «Красную новь». Пока. Спешу уходить за гонораром. Пойду в ресторан и выпьем с Левой за Ваше здоровье. Живите, милая, и не балуйтесь. Целую Вашу руку. Сергей Есенин. Сестрам и всем друзьям привет. Батум, Вознесенская 9. С. Е. Лева запирает меня на ключ и до 3 часов никого не пускает. Страшно мешают работать. 17/ХП 24. 1 Есенин пишет о книге: «Стихи (1920—1924)», М.-Л., изд. «Круг», 1924. Бениславская действительно корректуры книги не держала. 2 Есенин предлагал выпустить отдельной книгой ряд своих новых стихотворений («Письмо к женщине», «Письмо от матери», «Поэтам Грузии» и др.) в Ленинградском отделении Госиздата, ко- торым заведовал Ионов. В январе 1925 года Бениславская переда- ла стихотворения Есенина Ионову для публикации в альманахе «Ковш». Однако в связи с выходом сборников Есенина «Русь со- ветская» и «Страна советская», в которые были включены все эти стихи, это начинание расстроилось. Высланные Есениным сти- хотворения— вероятно, «Метель» и «Весна». 3 Стихотворение было напечатано в журн. «Новый мир», 1925, № 3. 71. Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ <Батум, 20 декабря 1924 Галя, голубушка! Спасибо за письмо, оно очень меня обрадовало. Немного и огорчило тем, что Вы сообщили о Воронском Г Я верил, а оказалось все миражем. Может 279
быть, в мире все мираж, и мы только кажемся друг Другу. Ради бога, не будьте миражем Вы. Это моя послед- няя ставка, и самая глубокая. Дорогая, делайте все так, как найдете сами. Я слишком ушел в себя и ничего не знаю, что я написал вчера и что напишу завтра. Только одно во мне сейчас живет. Я чувствую себя просветленным, не надо мне этой глупой шумливой сла- вы, не надо построчного успеха. Я понял, что такое по- эзия. Не говорите мне необдуманных слов, что я перестал отделывать стихи. Вовсе нет. Наоборот, я сейчас к фор- ме стал еще более требователен. Только я пришел к про- стоте и спокойно говорю: «К чему же? Ведь и так мы голы. Отныне в рифмы буду брать глаголы» 2. Путь мой, конечно, сейчас очень извилист. Но это прорыв. Вспом- ните, Галя, ведь я почти 2 года ничего не писал, когда был за границей. Как Вам нравится «Письмо к женщи- не»? У меня есть вещи еще лучше. Мне скучно здесь. Без Вас, без Шуры и Кати, без друзей. Идет дождь тро- пический, стучит по стеклам. Я один. Вот и пишу, и пи- шу. Вечерами с Левой ходим в театр или ресторан. Он меня приучил пить чай, и мы вдвоем с ним выпиваем только 2 бутылки вина в день. За обедом и за ужином. Жизнь тихая, келейная. За стеной кто-то грустно насилу- ет рояль, да Мишка лезет целоваться. Это собака Леви- на. Он у нас очень не любит прачек. Вот бы его на Воронского? А? Днем, когда солнышко, я оживаю. Хожу смотреть, как плавают медузы. Провожаю отъезжающие в Констан- тинополь пароходы и думаю о Босфоре. Увлечений нет. Один. Один. Хотя за мной тут бабы гоняются. Как же? Поэт ведь! Да какой еще, известный. Все это смешно и глупо. Обрадовало меня только одно обстоятельство: по пьяному делу из Тифлиса со мной приехал в Батум Вержбицкий и Костя Соколов. Однажды утром мы после кутежа едем к Леве и видим такую картину: идет на ко- стылях хромой старик, тащит привязанную за пояс те- лежку, в тележке два щенка, на крыльях тележки две курицы, а на голове у него петух. Когда он идет, пе- тух машет крыльями 3. Зрелище поразительное. Я соско- 280
чил с извозчика и попросил, чтоб он продал мне одного щенка. Он посмотрел на меня и сказал: «Только для тебя». Щенка я сейчас отдал на воспитание. Он гадит в ком- нате, а возиться с ним я не умею. Что это такое, Галя? Я боюсь, что это что-то вроде шуток Мефистофеля. Вержбицкий и Костя уехали обрат- но. Мы все были сильно простужены. В Тифлисе мы ез- дили в Ходжоры. Пальто вы мое знаете, а в горах звер- ский холод. В духане мы выпили, развеселились, и я сел на автомобиль верхом около передних колес. 18 верст ехал так, играл на гитаре и пел песни. Потом оказалось, я себе напел. Только благодаря дьявольскому организму избежал воспаления легких. Галя, милая, «Персидские мотивы» это у меня целая книга в 20 стихотворений 4. Посылаю вам еще 2. Отдайте все 4 в журнал «Звезда Востока» 5. Просите 2 рубля за строчку. Не дадут, берите 1 рубль. Черт с ними. Разбо- гатею, пусть тогда покланяются. Печатайте все, где угод- но. Я не разделяю ничьей литературной политики. Она у меня своя собственная — я сам. «Письмо к женщине» отдайте в «Звезду»6, тоже 2 рубля строчка. На днях пришлю «Цветы» и «Письмо к деду». Найдите в «Заре Востока», Б. Дмитровка, 10, «Письмо от матери» и «От- вет». Суйте во все журналы. Я скоро завалю Вас мате- риалом. Так много и легко пишется в жизни очень редко. Это просто потому, что я один и сосредоточен в себе. Говорят, я очень похорошел. Вероятно, оттого что я что- то увидел и успокоился. Волосы я зачесываю как на по- следней карточке. Каждую неделю делаю маникюр, через день бреюсь и хочу сшить себе обязательно новый, мод- ный костюм, лакированные ботинки, трость, перчатки. Это все у меня есть. Я купил уже, от скуки хоть фран- тить буду. Пускай говорят — пшют. Это очень интересно. Назло всем не буду пить, как раньше. Буду молчалив и корректен. Вообще хочу привести всех в недоумение. Уж очень мне не нравится, как все обо мне думают. Пусть они выкусят. Весной, когда приеду, я уже не буду никого подпу- скать к себе близко. Боже мой, какой я был дурак. Я только теперь очухался. Все это было прощание с моло- достью. Теперь будет не так. 28 I
Если они хотят, чтоб я был писатель, так я буду пи- сатель. Но уж тогда вряд ли они придут ко мне за дружбой, чтоб подзанять немного мыслей и чувств. Я бу- ду болтать тросточкой и говорить, закатывая глаза: «Какая прекрасная погода!» Я обязательно научусь этому перед зеркалом. Мне интересно, как это выглядит. Черт возьми! Однако я здорово записался. 4 страницу пишу. Это все оттого, что я о Вас соскучился. У Воровского в отношении ко мне, я думаю, просто маневр: все это, я думаю, в глубине души его несерь- езно. Так это — знай, мол, наших! Если Вы увидите этих наших, все-таки поклонитесь им. Анне Абрамовне мой самый сердечный привет. Поцелуйте ее за меня в те- ку. Итак, Галя, делайте все, как знаете, мне важно то, чтоб я был спокоен за ваши денежные дела. Деньги мои пришли. Так что беспокоил Вас напрас- но. В № 6 толстого грузинского журнала 7 переведен мой «Товарищ». В Армении выходит на армянском языке це- лая книга 8. Обнимите Катю, Шуру и Риту. Привет Яне и Соне. Г од 24, а число которое, не знаю. Вероятно, 20-е декабря. Батум. С. Есенин. Галя! Это письмо добавочное. Как только выйдут «Две поэмы» 9, получите с Ионова 780 рублей и пришли- те их мне. Я не брал у него 30 червонцев за «Песнь» и 480 за «36». Деньги требуйте настоятельно. На эти деньги я для вас всех могу много прекрасных вещей сделать. Здесь очень дешево стоят материалы на костюмы, чудные пер- сидские и турецкие шали. С. £. Берлину продавайте 10. Вообще все делайте, как найде- те нужным. Маши каслом не испортишь. С. £. 1 См. прим. 1 к письму В. В. Казину от сентября 1924 г. 2 Перефразированы строки из «Домика в Коломне» Пушкина. 282
3 См. стихотворение «Батум» (т. 1 наст, изд., стр. 329). 4 В окончательном составе в цикл вошло 15 стихотворений, часть которых написана значительно позже этого письма. Приве- денная Есениным цифра — не более чем самая предварительная наметка. 5 В этом журнале стихи из цикла «Персидские мотивы» напе- чатаны не были. 6 «Письмо к женщине» в «Звезде» не публиковалось. 7 «Мнатоби». 3 Книга не вышла. 9 Книга не вышла. См. прим. 1 к письму Е. Я. Белицкому от 14 августа 1924 г. !0 Речь идет о выпуске сборника «О России и революции» в изд-ве «Современная Россия». 72. П. И. ЧАГИНУ <^Батум, 21 декабря 1924 г.^> Дорогой Петр Иванович! Спасибо за телеграмму. Хотя я денег и не получил, но мне дорого внимание друга. Стихи посылаю вторично ’. «Цветы», как хочешь, пе- чатай или не печатай 1 2. Это философская вещь. Ее нужно читать так: выпить немного, подумать о звездах, о том, что ты такое в пространстве, и т. д., тогда она будет понятна. Стихи о Персии я давно посвятил тебе 3. Толь- ко до книги я буду ставить или «П. Ч.» или вовсе ни- чего. Все это полностью будет в книге. Она выйдет от- дельно. 20 стихотворений. Скоро, быть может, приеду. Не забывай гонораром. Твой любящий тебя 21/XII. С. Есенин. 1 Какие именно стихи были посланы, неизвестно. 2 Стихотворение «Цветы» было напечатано в однодневной газете «Арена» 4 января 1925 года. ° На отдельном издании сборника «Персидские мотивы» зна- чилось: «С любовью и дружбою Петру Ивановичу Чагину». 283
73. Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ <^Батум, 20 января 7925 г.^> Милая Галя! Простите, что пишу наспех. Мне здесь дьявольски надоело. Скоро соберу манатки и перееду в Баку, а пока пишите сюда. Описывайте все как есть. Том берлинский 1 Вы можете достать у Собко и допо- лучить с них за «Русь советскую». Я продавал им без « О этой вещи . Скажите Вардину, может ли он купить у меня поэму 1000 строк1 2 3. Лиро-эпическая. Очень хорошая. Мне 1000 р. нужно будет на предмет поездки в Персию или в Константинополь. Вы же можете продать ее как книгу и получить еще 1000 р. для своих нужд, вас окружаю- щих. Здесь очень скверно. Выпал снег. Ужасно большой за- нос. Потом было землетрясение. Я страшно скучаю. Ба- тум хуже деревни. Очень маленький, и все друг друга знают наперечет. Играю с тоски в бильярд. Теперь я Сахарову могу дать три-четыре шара вперед. От двух бортов бью в средину так, что можно за показ брать деньги. Пишу еще поэму и пьесу 4. На днях пришлю Вам две новых книги. Одна вышла в Баку, другая в Тиф- лисе 5. Хорошо жить в Советской России. Разъезжаю се- бе, как Чичиков, и не покупаю, а продаю мертвые души. Пришлите мне все, что вышло из новых книг, а то чи- тать нечего. Ну пока. Жму руки. Приветы. Приветы. С. Есенин. 20/1 25, Батум. 1 С. Есенин, Собрание стихов и поэм, т. 1, изд. 3. И. Гржеби- на, Берлин, 1922. 2 Гонорар причитался за публикацию этого стихотворения в сборнике «Стихи (1920—1924)», изд-во «Круг», М.-Л., 1924. 3 «Анна Снегина». 4 Вероятно, «Страна негодяев». 5 Сборники «Русь советская», Баку, 1925; «Страна советская», Тифлис, 1925. 284
74. П. И. ЧАГИНУ <^Москва, после 3 марта 1925 г.^> Дорогой Петр Иванович! Я на тебя в обиде, что не застал тебя здесь в Москве. Ведь я же давал тебе телеграмму «поедем вместе». Как живешь, друг? Я очень рад, что возвратился козырем в Москву. Мне дьявольски было трудно в моем летнем пальто при неожиданной батумской погоде. Когда я приехал в Москву, ты в этот день уезжал. Черт возьми, ведь я бы на вокзал приехал. Приехал я в воскресенье, а ты уехал в понедельник. Сочти книгой. Если ничего не причитается — не на- до, но вышли деньги мне за поэму, которую тебе посы- лаю — «Анна Снегина», и за два стихотворения — «Персидские мотивы». Рассчитывай как знаешь, тебе видней по твоим финансам, и помни, что я тебе друг и много верю в оценке. «Анна Снегина» через два меся- ца выйдет в 3 № «Красной нови» Г Печатай скорей. Вещь для меня очень выигрышная, и через два-три месяца ты увидишь ее на рынке отдельной книгой. Привет жене и всем друзьям твоим, которые окружа- ют тебя <и> так ласково встретили меня в Баку. Данилову передай: Вардин ссыпался, и я намерева- юсь передать его рукописи в Госиздат2. Крепко жму твои руки. Поцелуй Гелии Николаевне3. Твой Сергей. Москва, Брюсовский, 2, д. «Правды», кв. 27, Есенину. 1 «Анна Снегина» была напечатана в журнале «Красная новь», 1925, № 4, и в газете «Бакинский рабочий» 1 и 3 мая. Отдельной книгой издана не была. 2 См. прим. 6 к письму П. И. Чагину от 14 декабря 1924 г. 3 См. прим. 4 к тому же письму. 75. Н. К. ВЕРЖБИЦКОМУ <СМосква, 6 марта 1925 ъ.^> Дорогая дадя Коля! Вот я и в Москве. Как доехал — черт знает как. Купил билеты, Федя взял их в карман и остался. Ве- 285
щи его я привез, сдал брату, а самого не вижу. Про- ехать в первый раз помогло имя. Душа моя! Я буду здесь недолго. Переведу себе день- ги в банк, чтоб не заниматься разыскиваниями, и при- еду на Кавказ. О твоих делах вот -что: всех поднял на ноги. Для библиотеки у Кольцова не подойдет по ком- мерческим соображениям, а в самом журнале пойдет, как и что выясню после. С «Прожектором» тоже говорил. Там устроит Казин *. Ну и вот... Все как было. Перегорело, перебесилось и все осталось на своем месте, только прибавляется од- ним редактором больше в лице пишущего эти строки. Тебе от этого не хуже, а мне... Сделаю просто альмана- хом, ибо торчать здесь не намерен 2. На днях покупаю сестрам квартиру. Дела мои великолепны, но чувствую, что надо бе- жать, чтоб еще сделать что-нибудь. Старик! Ведь годы бегут, а по заповеди так: 20 дней пиши, а 10 дней кахетинскому. Здесь же пойдут на это все 30. Сегодня Галя не пускает меня ни на улицу, ни к теле- фону. Вчера была домашняя пирушка. Пильняк, Воронскнй, Ионов, Флеровский, Берзина, Наседкин, я и сестра. На- резались в доску. Больше всего, конечно, мы с Ионовым. Он куда-то убежал, а меня поймали. Я очень беспокоил- ся, но сегодня он позвонил и сказал, что едет в Ленин- град. Дня через три вернется. Он предлагает мне журнал издавать у него, но я решил здесь, все равно возиться бу- ду не я, а Наседкин. Мне, старик, жалко время. Я ему ве- рю и могу подписывать свое имя, не присутствуя. Воронский в «Красной нови». Поэма моя идет там 3. Потом вот что: Наседкин редактор журнала «Город и де- ревня». Присылай, что имеешь, на Галю. Он что-то при- хлестывает за Катькой, и не прочь сделаться зятем, но сестру трудно уломать. Галя милая по-прежнему большой друг и большая за- ботница. Книги моей здесь нет 4. Скажи Вирапу, что он с рас- пространением хреновину загибает. Потом пусть при- шлет 150 рублей, о которых мы с ним говорили. Это принцип. 286
Ну как «Заря»? Передай Мише большой привет и любовь. Очень он и очень хороший, умный и при уме добрый. Вардин должен уехать в Баку на место Чагина, но заболел дипломатической болезнью 5. Был у меня, и очень грустный. Позвоночник ему таки сломали. «На по- сту» прогорело в пух и прах 6. Пильняк спокойный уезжа- ет в Париж. Я думаю на 2 месяца съездить тоже, но не знаю, пустят или не пустят 1. Жорж не в Казани, а в Ко- строме. Все бросил и печатает роман и повесть в «Но- вом мире»8. Присылай туда. Я сказал. Ред<акторы> свои — Дядя 9 и Гладков. Ну вот и все. Напишу обстоятельно с результатами после. Обними Зоею и поцелуй ей руку. У меня самые свет- лые воспоминания о ней. Жоржику скажи, что я ем хлеб «черный, черный», та- кой, какого в Тифлисе нет. Вчера приехала моя мать, я в семье, счастлив до дьявола. Одно плохо, никуда не пу- скают. Но по их соображениям... может быть, и лучше. Нужно держать марку остепенившегося. Целую тебя, старик, а Жоржику скажи, пусть он мне напишет. Я ска- зал сестре и Гале, чтоб они телеграфом выслали ему 5 руб. Потом я куплю и вышлю ему тот пистолет, о ко- тором он мечтает. Твой Сергей Есенин. 6.III.25. Вержбицкий Николай Константинович (р. 1889) — журналист; познакомился с Есениным в 1921 году; в 1924—1925 годах рабо- тал в тифлисской газете «Заря Востока» и именно в это время подружился и переписывался с Есениным; Вержбицкому принад- лежат воспоминания «Встречи с Есениным», Тифлис, 1961. 1 Есенин пишет о своих попытках устроить в «Огонек», кото- рый редактировал М. Кольцов, в «Библиотеку «Огонек» и «Про- жектор» рассказы Н. Вержбицкого. 2 Есенин пытался организовать журнал или периодический альманах (см. письмо Н. Н. Накорякову от 27 марта 1925 г.). 3 «Анна Снегина» была напечатана в № 4 «Красной нови» за 1925 год. 4 «Страна советская», Тифлис, 1925. 5 И. Вардин был направлен на работу не в Баку, а в Тифлис, в редакцию газеты «Заря Востока». 287
6 Речь идет о работе литературной комиссии при ЦК РКП(б), которая в это время готовила резолюцию о политике партии в области литературы. На заседаниях литературной комиссии был подвергнут резкой критике журнал «На посту», и в частности И. Вардин за комчванство и сектантскую критику других органов печати. 7 Поездка не состоялась. 8 В «Новом мире» за 1925 год была напечатана повесть Г. Устинова «Черный ветер». 9 Шуточное прозвище писателя И. М. Касаткина. 76. Т. ТАБИДЗЕ <^Москва, 20 марта 1925 г.^> Милый друг Тициан! Вот я и в Москве. Обрадован страшно, что вижу своих друзей и вспоминаю и расска- зываю им о Тифлисе. Похождения наши здесь уже изве- стны вплоть до того, как мы варили кепи Паоло в хаши. Грузия меня очаровала. Как только выпью накопив- шийся для меня воздух в Москве и Питере — тут же ка- чу обратно к Вам, увидеть и обнять Вас. В эту весну в Тифлисе, вероятно, будет целый съезд москвичей. Соби- рается Качалов, Пильняк, Толстая и Вс. Иванов. Бабель приедет раньше. Уложите его в доску. Парень он очень хороший и стоит гостеприимства. Спроси Паоло, какое нужно мне купить ружье по кабанам. Пусть напишет N. Передай привет всем моим добрым друзьям — Па- оло, Леонидзе и Гаприндашвили. Поцелуй руку твоей жене и дочке и, если не трудно, черкни пару слов. Брюсовский, д. 2, корпус «Правды» А, кв. 27, С. Есе- нину. 20/1II. 25. Тициан Табидзе (1895—1937) — видный грузинский поэт. С ним и другими грузинскими поэтами, упомянутыми в этом пись- ме,— Паоло Яшвили, Георгием Леонидзе, Валерьяном Гапринда- швили и др.— Есенин познакомился и сблизился во время своего пребывания в Тифлисе осенью 1924 года. Этим встречам он посвя- тил стихотворение «Поэтам Грузии». 288
77. В. И. ЭРЛИХУ ^Москва, 24 марта 1925 г.^> Милый Вова! Вот я снова в Москве и снова собира- юсь в 20-х числах обязательно уехать. Хотелось бы те- бя, родной, увидеть, обнять и поговорить о многом. Я еду в Тифлис, буду редактировать литературное прило- жение Три — к носу. Ежели через 7—10 дней я не приеду к тебе, приез- жай сам. Привет Сене и всем, кто не продал шпаги на- ших клятв и обещаний. Любящий тебя С. Есенин, 24/Ш 25, Москва. Эрлих Вольф Израилевич (1902—1944) —поэт, в те годы наи- более близкий к Есенину из числа участников ленинградской группы имажинистов. Своим встречам с Есениным посвятил книгу воспоминаний «Право на песнь», Л., 1930. 1 Есенин предполагал редактировать литературное приложе- ние к газете «Заря Востока». Намерение не осуществилось. 78. Н. Н. НАКОРЯКОВУ <^Москва, 21 марта 1925 г.^> Тов. Накоряков! Я уезжаю на Кавказ, возможно, надолго. Дело с аль- манахом «Поляне» представляю себе так: сейчас набира- ется материал, но первый ударный № издается в начале сентября. За это время набирается попутно материал и для 2-го номера. Полагаю, что в этом году больше двух №№ издать не удастся Необходимым же условием начала работы считаю не- медленную оплату принятого и процензуренного матери- ала. Быть может, было бы лучше на редакцию сразу пе- ревести тысячи две рублей. Кроме того, для ведения редакционных дел альманаха необходимо закрепить од- ного человека с соответствующей оплатой по должности заведующего редакцией и секретаря альманаха. 19. С. Есенин. Т. 3. 289
На эту работу редакционной коллегией представ- ляется тов. Наседкин, с которым я буду поддерживать связь с Кавказа. Редколлегия окончательно сконструирована в таком виде: Вс. Иванов, Пав. Радимов и я. Список ближай- ших сотрудников будет представлен Вс. Ивановым или Наседкиным. Уезжая, надеюсь, что вы окажете всемерное содей- ствие несомненно большому и культурному делу. С приветом С. Есенин. 27/Ш 25. Накоряков Николай Никандрович (р. 1881) — издательский работник, в то время заведующий отделом художественной ли- тературы Госиздата. 1 Альманах в свет не вышел. В. Наседкин так вспоминал об этом замысле Есенина: «В первой половине марта Есенин заговорил об издании своего альманаха. Вместе составляли план... На другой день о плане сообщили Вс. Иванову. Поговорили еще. Редакция: С. Есенин, Вс. Иванов, Ив. Касаткин и я — с дополни- тельными обязанностями секретаря. Альманах выходит два-три раза в год с отделами прозы, стихов и критики... Прозаиков собирали долго. По замыслу Есенина, альманах должен стать вехой современной литературы, с некоторой ориентацией на де- ревню. Поэтов наметили скорей: П. Орешин, П. Радимов, В. Ка- зин, В. Александровский и крестьянское крыло «Перевала» («Воспоминания», стр. 442). 79. Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ <СБаку, 8 апреля 1925 г.^> Милая Галя, я в Баку. Знаю, что письмо к Вам придет через 6—7 дней. Не писал, потому что болен. Был курьез. Нас ограбили бандиты (при Вардине). Жаль и не жаль. Не спал. И деньги некоторые (которые Вы мне дали) и пальто исчезли навсегда. Хорошо, что я хоть в брюках остался. Когда я очутился без пальто, я очень и очень просту- дился. Сейчас у меня вроде воспаления надкостницы. Боль ужасная. Вчера ходил к лучшему врачу здесь, но он, осмотрев меня, сказал, что легкие в порядке, но горло с жабой и нужно идти к другому врачу, этажом выше. Вни- 290
мание ко мне здесь очень большое. Чагин меня встретил как брата. Живу у него. Отношение изумительное. Только вот в чем дело: Серебровский купил бумагу и не выплатил денег редакции (по-видимому, за объяв- ления Азнефти). Здесь денег нет. Будут потом. Поэтому, как получите это письмо, присылайте немедленно 200. Для Вас у меня уже есть стихи. Главное в том, что я должен лететь в Тегеран. Ап- параты хорошие. За паспорт нужно платить, за аэро- план тоже. Дорогая, я далеко от Вас, и убедить Вас мне труд- ней (пишу, а зубы болят до дьявола — нервы). Прошу Вас не относиться ко мне, как это было в Батуме, а Кать- ку (пошлите <!...>). Вырастет большая, поймет. Поймите и Вы, что я еду учиться. Я хочу проехать даже в Шираз и, думаю, проеду обязательно. Там ведь родились все лучшие персидские лирики. И недаром му- сульмане говорят: если он не поет, значит, он не из Шу- шу, если он не пишет, значит, он не из Шираза !. Дорогая, получив это письмо, шлите 200. Позвоните Толстой, что я ее помню. Шурку просто поцелуйте. Она знает, что она делает. Катька ни на кого не похожа. У меня ведь была се- стра (умершая) Ольга, лучше их в 1000 раз, но походит на Шурку. Они ее не знают, не знают и не знают. Галя, больше я Вам не напишу. Разговор будет по- сле внимания... Целую руки. Жив и здоров С. Есенин. 8/1V 25. 1 Перефразировку этой восточной пословицы см. в стихотво- рении «Руки милой — пара лебедей...» (т. 1 наст, изд., стр. 235). 80. Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ <^Баку, 11—12 мая 1925 г.> 11 мая 1925 г. Лежу в больнице. Верней, отдыхаю. Не так страшен черт, как его малютки. Только катар правого легкого. Через 5 дней выйду здоровым. Это результат батумской 291
простуды, а потом я по дурости искупался в средине ап- реля в море при сильном ветре. Вот и получилось. Док- тора пели на разный лад. Вплоть до скоротечной чахот- ки. С чего Вы это, Галя, взяли, что я пьянствую? Я только кутнул раза три с досады за свое здоровье. Вот и все. Хорошее дело, чтоб у меня была чахотка. Кого хошь грусть возьмет. Почему не пишу? Потому что некогда. Пишу боль- шую вещь С книгами делайте как угодно, чего из пу- стого в порожнее перегонять. Это уж меня начинает раз- дражать, что Вы спрашиваете! Телеграммы Ваши я также не понимаю, как и Вы мои. Вот одна из них: «Аким языкоком». Что это за фами- лия? Курьезов на телеграфе больше, чем курьеров у Хлестакова. Ну так. Книжку «Рябиновый костер» посвятите всю целиком Чагину. Надпись: «С любовью и дружбою Петру Ивано- вичу Чагину» 2. Ежели Кольцов выпускает книгу 3, то на обложку дай- те портрет, который у Екатерины. Лицо склоненное. Только прежде затушуйте Изадорину руку на плече. Этот портрет мне нравится. Если эта дура потеряла его, то дайте ей в морду. Чтоб впредь не брала у меня по- следних вещей и единственных. Да, может быть, я скоро приеду в Москву, чтоб съездить в Ленинград, а потом в деревню. Там на Оке мне лучше будет. Ладно. Еще — книг не надо. Все есть у Чагина. Читали ли Вы, что пишет обо мне Дункан за грани- цей. Что я, чтоб изучить быт бандитов, стал во главе шайки и орудую на Кавказе, а еще то, что будто бы я ей пишу в письме, что: «Все пока идет хорошо» 4. Ха-ха-ха!.. Вам письмо!.. А Вы говорите — купаться? «Товарищи! Перед моей глазой стоит как живой Ша- умян. Он четыр тыщ людям говорил: «Плюю на Вам». (Это из речи одного наркома-тюрка.) Ну вот пока и все. Остальное расскажет Муран. Уго- стите его, он парень очень хороший. Привет сестрам, Яне, Соне и Наседкину. Любящий С. Есенин. 292
P. S. Чтоб не было глупостей, передайте Собрание Богомильскому 5. Это мое решение. Я вижу, Вы ничего не сделаете, а Ионову на зуб я не хочу попадать. С Бого- мильским лучше. Пусть я буду получать не сразу, но Вы с ним сговоритесь. Сдавайте немедленно. Ионов спятил с ума насчет 2000 р. Во-первых, в «Звезде» — «Песнь», я продал избранное маленькое 6. Ну да ладно, это мое дело. Все равно с ним каши не сваришь. Катитесь к Бо- гомильскому. 2 новых персидских стихотворения поместите перед теми 2-мя последними, что сдал Вам дома. Перед «Пе- ри» 7 и «Голубая родина Фирдуси». Вместо: «Я с тобой несчастий не боюсь» нужно «Я твоих-----------------». Была описка 8. 12 мая. Письмо написал я Вам вчера, когда не было еще кон- силиума. Мне запрещено пить. С легкими действительно что-то неладно. Предписано ехать в Абас-Туман 9. Соберите немного денег и пришлите. Я должен скоро туда уехать. После выправки жизнь меняю. С. Е. 1 Неясно, о чем идет речь. 2 Имеется в виду сборник «Персидские мотивы», который готовился в это время в издательстве «Современная Россия». 3 «Избранные стихи», М., 1925. Сборник вошел в серию «Биб- лиотека «Огонек». 4 Статья А. Дункан не разыскана. 5 То есть в издательство «Круг», членом правления которого был Д. К. Богомильский. Намерение Есенина передать туда выпуск собрания стихотворений было вызвано затяжками в работе над ним в Госиздате. И. Ионов в это время стал заведующим Госиздатом и, видимо, выдвинул при подготовке договора какие-то гонорарные ограничения, о чем и пишет дальше Есенин. 6 В журнале «Звезда» (1924, № 5), выпускавшемся Госизда- том, была напечатана «Песнь о великом походе»; «избранное» — вероятно, сборник «Березовый ситец». 7 «В Хороссане есть такие двери...». 8 Ошибка в стихотворении «Голубая родина Фирдуси...» вкралась при его публикации в газете «Бакинский рабочий», 1925, № 74, 3 апреля. 9 Курорт в Грузии. Есенин туда не ездил. 293
81. В. И. КАЧАЛОВУ <^Баку, 15 мая 1925 г.^> 15 мая 1925 г. Качалову Дорогой Василий Иванович! Я здесь. Здесь и напечатал, кроме «Красной нови», стихотворение «Джиму» \ В воскресенье выйду из больницы (болен легкими). Очень хотелось бы увидеть Вас за 57-летним армянским. А? Жму Ваши руки. С. Есенин. Качалов Василий Иванович (1875—1948) — народный артист СССР. О своем знакомстве с Есениным и, в частности, об истории создания стихотворения «Собаке Качалова» рассказал в своих вос- поминаниях «Встречи с Есениным» («Воспоминания», стр. 417— 423). 1 «Собаке Качалова» было напечатано в газете «Бакинский рабочий», 1925, № 77, 7 апреля. 82. Е. А. ЕСЕНИНОЙ <^Москва, 16 июня 1925 г.> Дорогая Екатерина! Случилось очень многое, что переменило и больше всего переменяет мою жизнь. Я женюсь на Толстой и уезжаю с ней в Крым \ Перед отъездом должен с тобой переговорить. Мне нужно собрать все свои вещи и оставить тебе на лето денег. Приезжай, не задерживаясь. Собрание я продал 2. Продал еще две книги 3. Ботинки твои со злобы я испор- тил. Приедешь — куплю новые. Привет Шуре, отцу, ма- тери и деду. Твой Сергей. 16/VI 25, Москва. 294
1 В середине июля Есенин уехал в Константиново, а затем вместе с С. А. Толстой на Кавказ. Их брак был заключен 18 сентября 1925 года. 2 См. следующее письмо. 3 Вероятно, речь идет о сборниках «Рябиновый костер» (дого- вор с Госиздатом был заключен 20 июня; сборник не вышел) и «Персидские мотивы». 83. В ЛИТЕРАТУРНЫЙ ОТДЕЛ ГОСИЗДАТА <^Москва, 17 июня 1925 г.^> В Литературный отдел Госиздата Сергея Есенина Предлагаю литературному отделу издать собрание моих стихотворений в количестве 10 000 строк, по рублю за строку, с единовременной выдачей в 2000 рублей и остальные с ежемесячной выдачей по 1000 руб., начиная с 1 августа 1925 г. по 1 апреля 1926 г., сроком изда- ния на 2 года, тиражом не более 10 000 т. Мое собра- ние стихотворений и поэм никогда не издавалось L 17/VI 25. Сергей Есенин, 1 Договор на «Собрание стихотворений» был подписан 30 ию- ня 1925 года. 84. Н. К. ВЕРЖБИЦКОМУ <^Москва, июнь — июль 1925 г.^> Милый друг мой, Коля! Все, на что я надеялся, о чем мечтал, идет прахом. Видно, в Москве мне не остепениться. Семейная жизнь не клеится, хочу бежать. Куда? На Кавказ! До рёву хочется к тебе, в твою тихую обитель на Ходжорской \ к друзьям. Когда приеду, напишу поэму о беспризорнике, кото- рый был на дне жизни, выскочил, овладел судьбой и за- 295
сиял. Посвящу ее тебе в память наших задушевных и не- забываемых разговоров на эту тему. С новой семьей вряд ли что получится, слишком все здесь заполнено «великим старцем» 2, его так много вез- де, и на столах, и в столах, и на стенах, кажется, да- же на потолках, что для живых людей места не остается. И это душит меня. Когда отправлюсь, напишу. Заеду в Баку, потом Тифлис. Обнимаю тебя, голубарь, крепко. Галя шлет привет. Твой С. Есенин, 1 Улица в Тбилиси, на которой жил адресат. 2 Лев Толстой, внучкой которого была жена Есенина С. А. Толстая-Есенина. 85. А. М. ГОРЬКОМУ1 «^Москва, 3 июля 1925 г.”> Дорогой Алексей Максимович! Помню Вас с последнего раза в Берлине 2. Думал о Вас часто и много. В словах и особенно письменных можно сказать лишь очень малое. Письма не искусство и не творчество. Я все читал, что Вы присылали Воронскому 3. Скажу Вам только одно, что вся Советская Россия всегда думает о Вас, где Вы и как Ваше здоровье. Оно нам очень дорого. Посылаю Вам все стихи, которые написал за послед- нее время. И шлю привет от своей жены, которую Вы знали еще девочкой по Ясной Поляне. Желаю Вам много здоровья, сообщаю, что все мы следим и чутко прислушиваемся к каждому Вашему слову. Любящий Вас 19 3/VII 25. Москва. Сергей Есенин, 296
1 Письмо отправлено не было; после смерти Есенина письмо переслала А. М. Горькому С. А. Толстая-Есенина. 2 Встреча состоялась в Берлине в мае 1922 года. О ней подробно пишет Горький в своих воспоминаниях о Есенине. 3 То есть в журнал «Красная новь», в котором преимущест- венно печатался Горький (ответственным редактором журнала был А. К. Воронский). 86. А. А. БЕРЗИНЬ <^Баку, 3 августа 1925 г.^> Милая Анна Абрамовна! Дорогая, дорогая. Вы, ве- роятно, меня уже забыли по свойственной привычке для многих «с глаз долой — из сердца вон». Все же я Вам стараюсь напомнить о себе. Живу в Мардакянах, но тя- нет дальше. Куда — сам не знаю. Если очутюсь где-ни- будь возле Байкала, не удивляйтесь. Как Марк? По- прежнему ли он держит завет, надписанный ему мною на книге (обещание), или продолжает ту же зубоврачебную практику? 1 Что с Като? Дорогая моя, друг бесценный, не откажите мне напи- сать, что хочет от меня Николаев. Мне это очень важно. Так как собрание для меня очень дорого. На днях вы- шлю тебе еще целый ряд стихов, новых и старых. Пере- дай их Ермолаичу (так я зову сейчас в шутку Евдокимы- ча) 1 2. Нужны ли ему автобиографические сведения? Когда? Мне очень жаль, что я не созвонился с Николаевым. Устрой с деньгами Илюшке и прости, родная, что письмо не описательное, а писательское. Сама понимаш. Привет Юкову. Целую твои лапки. С. Есенин, 3. VIII. 25. Адрес: Баку, «Бакинский рабочий». С. Е. 1 О чем идет речь — неясно. 2 Шуточное прозвище И. В. Евдокимова, редактора «Собра- ния стихотворений» Есенина. 297
87. А. А. ЕСЕНИНОЙ <Л/осква, конец сентября — начало октября 1925 г.> Милый Шуренок! Я обиделся, что ты ушла. Позвони мне, родная. Твой Сергей. Люблю, люблю. Есенина Александра Александровна (р. 1911) — младшая се- стра поэта; ей посвящены стихотворения «Я красивых таких не видел...», «Ах, как много на свете кошек...», «Ты запой мне ту песню, что прежде...», «В этом мире я только прохожий...». 88. Е. А. ЕСЕНИНОЙ <СМосква, 17 октября 1925 г.^> Доверенность Доверяю моей сестре Екатерине Александровне Есе- ниной заключать всякие договоры, которые касаются моих произведений. 19 17/Х 25. С. Есенин. 89. И. М. КАСАТКИНУ ^Москва, 21 октября 1925 г.^> Милый дядя Ваня. Посылаю тебе нигде не печатанные стихи. Одно отде- лано — «Неуютная» \ два совершенно новых 2. Если ты свободен сегодня, то заходи вечером. Поси- дим, побалакаем. Будет Леонов. Приходи с женой. Соня очень просит. Твой С Есенин. 2VX25. Москва. 298
Касаткин Иван Михайлович (1880—1938) — писатель, в те годы редактор журнала «Красная нива» и член редколлегии жур- нала «Новый мир». С намерением Есенина напечатать свои стихи в журнале «Новый мир» и связано это письмо. 1 «Неуютная жидкая лунность...». 2 Какие именно — точно неизвестно. 90. П. И. ЧАГИНУ <^Москва, 21 ноября 1925 г.^> Москва 27 Ноябрь 25 Дорогой Петр! Пишу тебе из больницы. Опять лег. Зачем — не знаю, но, вероятно, и никто не знает. Видишь ли, нужно лечить нервы, а здесь фельдфе- бель на фельдфебеле. Их теория в том, что стены лечат лучше всего без всяких лекарств. С удовольствием вспоминаю Вартапетова и Мезер- ницкого и говорю, что глухой Бетховен лучше слыша- щего плохого Рубинштейна и пьяный Эдгар По прекрас- ней трезвого Марка Криницкого. Все это нужно мне, может быть, только для того, чтоб избавиться кой от каких скандалов. Избавлюсь, улажу, пошлю всех в Кем и, вероятно, махну за границу. Там и мертвые львы красивей, чем наши живые меди- цинские собаки. Не понимаю, почему Павлу Первому не пришло в го- лову заняться врачебным делом. Он бы смог. Он бы вы- лечил. Ведь его теория очень схожа с проблемами совре- менных психиаторов. Карьера не талант и не знание. У Кары лечиться — себя злить и еще пуще надрывать. Вот почему мы, вероятно, с тобой в декабре увидимся снова где-нибудь за пирушкой. Посылаю тебе «Черного человека». Прочти и поду- май, за что мы боремся, ложась в постели?.. Ну как Роза и Клара? Как мать с отцом? Передай им самое большое приветствие. Васька ко мне заходил только один раз. Он лежит в больнице с ногой. Что там, не знаю! И что за больница, 299
тоже не знаю. Говорят, где-то там, где вы раньше жили. Вот и все. Целую. Твой С. Есенин. 91. И. В. ЕВДОКИМОВУ <^Москва, 6 декабря 1925 г.^> Милый Евдокимыч! Привет тебе и тысячу пожеланий за все твои благо- деяния ко мне. Дорогой мой! Так как жизнь моя немного перестро- илась, то я прошу тебя, пожалуйста, больше никому де- нег моих не выдавать. Ни Илье, ни Соне, кроме моей се- стры Екатерины. Было бы очень хорошо, если б ты устроил эту тыся- чу между 7—10 декабря, как ты говорил. Живу ничего. Лечусь вовсю. Скучно только дьяволь- ски; но терплю потому, что чувствую, что лечиться надо. Иначе мне не спеть, как в твоем «Сиверко» \ «Пил бы да ел бы, спал бы да гулял бы». На днях пришлю тебе ли- рику «Стихи о которой»2. Если не лень, черкни пару слов с Екатериной. Я ведь теперь не знаю, чем пахнет жизнь. Жму руку. Твой С. Есенин. 19 6/XII 25 Г. Евдокимов Иван Васильевич (1887—1941) — писатель. В 1925 году работал в Госиздате; принимал непосредственное уча- стие в подготовке трехтомного «Собрания стихотворений» Есенина. Был одним из составителей четвертого, дополнительного, тома этого издания, вышедшего в 1926—1927 гг. 300
1 Повесть И. В. Евдокимова. 2 По сообщению С. А. Толстой-Есениной в этот цикл входи- ли стихотворения: «Какая ночь! Я не могу...», «Не гляди на меня с упреком...», «Ты меня не любишь, не жалеешь...», «Может, поздно, может, слишком рано...», «Кто я? Что я? Только лишь мечтатель...». Судя по некоторым данным, Есенин предназначал для печати первые четыре стихотворения. 92. В. И. ЭРЛИХУ <^Москва, 1 декабря 1925 г.> Ленинград. Эрлиху. Немедленно найди две-три комнаты. 20 числах пере- езжаю жить Ленинград 1. Телеграфируй. Есенин. Есенин приехал в Ленинград 24 декабря 1925 года. Эрлих комнату не снял, и поэт остановился в гостинице «Англетер». 93. Я. Е. ЦЕЙТЛИНУ ^Москва, 13 декабря 1925 г.> Дорогой товарищ Цейтлин. Спасибо Вам за письмо. Жаль только то, что оно застало меня очень поздно. Я получил его только вчера, 12/XII 25 г. По-видимому, оно провалялось у кого-нибудь в кармане из прожекторцев \ ибо поношено и вскрыто. Я очень рад и счастлив тем, что мои стихи находят отклик среди николаевцев. Книги я постараюсь Вам прислать, как только выйду из санато- рии, в которой поправляю свое расшатанное здоровье. Из стихов мне Ваших понравилась вещь о голубятне и паре голубей. Вот если б только поправили перебой- ную строку и неряшливую «Ты мне будешь помощником хошь», я бы мог его отдать в тот же «Прожектор». Дарование у Вас безусловное, теплое и подкупающее простотой, только не упускайте чувств, но и строго следите за расстановкой слов. 301
Не берите и не пользуйте избитых выражений. Их можно брать исключительно после большой школы, то- гда в умелой рамке, в руках умелого мастера они выгля- дят по-другому. Избегайте шатких, зыблемых слов и больше всего следите за правильностью ударений. Это очень нехоро- шо, что Вы пишете были, вмести были. Желаю Вам успеха как в стихах, так и в жизни и с удовольствием отвечу Вам, если сочтете это нужным себе. Жму Вашу руку Сергей Есенин. Москва. Остоженка, Померанцев пер., д. 3, кв. 8. Цейтлин Яков Евсеевич — начинающий поэт из города Никола- ева, который прислал свое письмо и стихи на имя Есенина в редак- цию журнала «Прожектор». С. Виноградская вспоминает, что Есенин «обратил внимание на стихи комсомольца и решил ему ответить..- Письмо он послал 12 декабря <Ссудя по тексту письма, С. Виноградская ошиблась, письмо было послано 13 декабря.— Ред.>, за две недели до смерти. Восторженное... ответное письмо комсомольца, где он писал, что комсомольцы-поэты города Нико- лаева знают своего учителя Есенина, пришло уже после смерти» (Софья Виноградская, «Как жил Есенин», М., 1926, стр. 22). 1 То есть у сотрудников журнала «Прожектор», куда начина- ющий поэт направил свое письмо и стихи. Письмо Цейтлина к Есенину не сохранилось. 302
РЮРИКУ ИВНЕВУ Я одену тебя побирушкой, Подпояшу оструганным лыком. Упираяся толстою клюшкой, Уходи ты к лесным повиликам. У стогов из сухой боровины Шьет русалка из листьев обновы. У ней губы краснее малины, Брови черные круче подковы. Ты скажи ей: «Я странник усталый, Равнодушный к житейским потерям». Скииь-покинь свой армяк полинялый, Проходи с нею к зарослям в терем. Соберутся русалки с цветами, Заведут под гармони гулянку И тебя по заре с петухами Поведут провожать на полянку. Побредешь ты, воспрянувший духом, Будешь зыкать прибаски на цевне И навстречу горбатым старухам Скинешь шапку с поклоном деревне. 29 марта 1915 г. 20. С. Есенин. Т. 3. 305
Перо не быльница, Но в нем есть звон, Служи, чернильница, Лесной канон. О мати вечная, Святой покров. Любовь заречная —> Без слов. В поминание Федору Федоровичу Фидлеру. 6 октября 1915 г. Е. М. ХИТРОВУ <СДарственная надпись на сборнике «Радуница», 1916> Доброму старому учителю Евгению Михайловичу Хитрову от благодарного ученика, автора этой книги. 29 января 1916 г. Петроград А. М. ГОРЬКОМУ ^Дарственная надпись на сборнике «Радуница», 1916> Максиму Горькому, писателю земли и человека, от баяшника соломенных суемов Сергея Есенина на добрую память. 10 февраля 1916 г. Петроград * ☆ * Холодней, чем у сколотой проруби, Поджидаешь ты томного дня. Проклевали глаза твои — голуби Непрощенным укором меня. <1916>^ 306
НА ПАМЯТЬ МИШЕ МУРАШОВУ Сегодня синели лужи И легкий шептал ветерок. Знай, никому не нужен Неба зеленый песок. Жили и были мы в яви, Всюду везде одни. Ты, как весну по дубраве, Пьешь свои белые дни. Любишь ты, любишь, знаю, Нежные души ласкать, Но не допустит нас к раю Наша земная печать. Вечная даль перед нами, Путь наш задумчив и прост. Даст нам приют за холмами Грязью покрытый погост. 75 марта 1916 г. М. П. МУРАШОВУ <СДарственная надпись на фотографии^ Дорогой дружище, Миша, Ты, как вихрь, а я, как замять. Сбереги под тихой крышей Обо мне любовь и память. 15 марта 1916 г. Сергей Есенин Н. А. КЛЮЕВУ <СДарственная надпись на фотографии^ Дорогой мой Коля! На долгие годы унесу любовь твою. Я знаю, что этот лик заставит меня плакать (как 307
плачут на цветы) через много лет. Но это тоска будет не о минувшей юности, а по любви твоей, которая будет мне как старый друг. Твой Сережа 30 марта 1916 г. Петроград П. И. КАРПОВУ ^Дарственная надпись на фотографии^ Друг ты мой, товарищ Пимен. Кинем мы с то- бою камень в небо, кинем. Исцарапанные хотя, но до- беремся до своего берега и водрузим свой стяг, а всем прочим осиновый кол поставим. Сергей Есенин 16 июня 1916 г. * * * Слушай, поганое сердце, Сердце собачье мое. Я на тебя, как на вора, Спрятал в руках лезвие. Рано ли, поздно всажу я В ребра холодную сталь. Нет, не могу я стремиться В вечную сгнившую даль. Пусть поглупее болтают, Что их загрызла мета; Если и есть что на свете — Это одна пустота. Примечание. Влияние «Сомнения» Глинки и ри- сунка «Нерон, поджигающий Рим».— С. Е. 3 июля 1916 г. 308
М. М. МАРЬЯНОВОЙ Мальвине Мироновне С. Есенин В глазах пески зеленые И облака. По кружеву крапленому Скользит рука. То близкая, то дальняя, И так всегда. Судьба ее печальная — Моя беда. 9 июля 1916 г. * * В багровом зареве закат шипуч и пенен, Березки белые горят в своих венцах. Приветствует мой стих младых царевен И кротость юную в их ласковых сердцах. Где тени бледные и горестные муки, Они тому, кто шел страдать за нас, Протягивают царственные руки, Благословляя их к грядущей жизни час. На ложе белом, в ярком блеске света, Рыдает тот, чью жизнь хотят вернуть... И вздрагивают стены лазарета От жалости, что им сжимает грудь. Все ближе тянет их рукой неодолимой Туда, где скорбь кладет печать на лбу. О, помолись, святая Магдалина, За их судьбу. 22 июля 1916 г. 309
Л. Н. АНДРЕЕВУ ^Дарственная надпись на сборнике «Радуница», 1916> Великому писателю Земли Русской Леониду Никола- евичу Андрееву от полей рязанских, от хлебных упевов старух и молодок на память сердечную о сохе и паневе. Сергей Есенин 14 октября 1916 г. Петроград И. Г. ЭРЕНБУРГУ ^Дарственная надпись на книге «Голубень», 1918> Милому недругу в наших воззрениях на Русь и Бурю И. Эренбургу на добрую память от искренне лю- бящего С. Есенина. Май 1918 г. Москва П. А. КУЗЬКО <Дарственная надпись на книге «Исус младенец», 1918> Петру Авдеевичу за теплые и приветливые слова пер- вых моих шагов. Сергей Есенин 1918 М. П. ГЕРАСИМОВУ <СДарственная надпись на сборнике «Голубень», 1918^> Милому Мише за чистое сердце, за музыку губ и за приятные дни нашей совместной жизни в есень 1918 го- да в месяц листопад. Сергей Есенин <1918> 310
А. А. БЛОКУ ^Дарственная надпись на сборнике «Преображение», 1918^> Дорогому Александру Александровичу с любовью и почитанием. Сергей Есенин <1918> Рюрику Ивневу Радость, как плотвица быстрая, Юрко светит и в воде. Руки могут церковь выстроить И кукушке и звезде. Кайся нивам и черемухам,— У живущих нет грехов. Из удачи зыбы промаха Воют только на коров. Не зови себя разбойником, Если ж чист, так падай в грязь. Верь — теленку из подойника Улыбается карась. Утро 21 января 1919 г. Л В час, когда ночь воткнет Луну на черный палец,— Ах, о ком, ах, кому поет Про любовь соловей-мерзавец? Разве можно теперь любить, Когда в сердце стирают зверя? Мы идем, мы идем продолбить Новые двери. 311
К черту чувства, слова в навоз, Только образ и мощь порыва! Что нам солнце? Весь звездный обоз — Золотая струя коллектива. Что нам Индия? Что Толстой? Этот ветер, что был, что не был. Нынче мужик простой Пялится ширше неба. <1919> * * Вот такой, какой есть, Никому ни в чем не уважу, Золотою плету я песнь, А лицо иногда в сажу. Говорят, что я большевик. Да, я рад зауздать землю. О, какой богомаз мой лик Начертил, грозовице внемля? Пусть Америка, Лондон пусть... Разве воды текут обратно? Это пляшет российская грусть, На солнце смывая пятна. Февраль 1919. Р. В. У. Ж. Д. С. АЙЗЕНШТАТУ ^Дарственная надпись на сборнике «Радуница», 1918^> Милому Давиду Самойловичу с любовью на добрую славу слова русского и образа от полей коровьих. Июль 1919 г, С. Есенин 312
И. Г. ЭРЕНБУРГУ «\ Дарственная надпись на сборнике «Трерядница», 1920^> Вы знаете запах нашей земли и рисуночность наше- го климата. Передайте Парижу, что я не боюсь его, на снегах нашей родины мы снова сумеем закрутить ме- телью, одинаково страшной для них и этих. <1921> А. В. ШИРЯЕВЦУ < Дарственная надпись на сборнике «Исповедь хулигана», 1921^> Александру Васильевичу Ширяевцу с любовью и расположением С. Есенин. Я никогда не любил Китежа и не боялся его, нет его и не было, как не было и тебя и Клюева. Жив толь- ко русский ум, его я люблю, его кормлю в себе: поэтому мне не страшно, и не город меня съест, а я его про- глочу (по поводу некоторых замечаний о моей гибели). <1921> С. М. ГОРОДЕЦКОМУ <Дарственная надпись на сборнике «Трерядница», 1920> Милому Сергею Митрофановичу Городецкому. На-* ставнику моему и рачителю. С. Есенин <1921> 313
КАК ДОЛЖНА РЕКОМЕНДОВАТЬСЯ МАРИНА Скажу Вам речь не плоскую, В ней все слова важны: Мариной Ивановскою Вы звать меня должны. Меня легко обрамите: Я маленький портрет, Сейчас учусь я грамоте, И скоро мне шесть лет. Глазенки мои карие И щечки не плохи, Ах, иногда в ударе я Могу читать стихи. Перо мое не славится, Подчас пишу не в лад. Но больше всего нравится Мне кушать «шыколат». 19 января 1924 г. «ЗАРЯ ВОСТОКА» Так грустно на земле, Как будто бы в квартире, В которой год не мыли, не мели. Какую-то хреновину в сем мире Большевики нарочно завели. Из книг мелькает лермонтовский парус, А в голове паршивый сэр Керзон. «Мне скучно, бес!» «Что делать, Фауст?» Таков предел вам, значит, положон. 314
Ирония! Вези меня! Вези! Рязанским мужиком прищуривая око, Куда ни заверни — все сходятся стези В редакции «Зари Востока». Приятно видеть вас, товарищ Лифшиц, Как в озеро, смотреть вам в добрые глаза, Но, в гранки мокрые вцепившись, Засекретарился у вас Кара-Мурза. И Ахобадзе...! Други, будьте глухи, Не приходите в трепет, ни в восторг,— Финансовый маэстро Лопатухин Пускается со мной за строчки в торг. Подохнуть можно от незримой скуки. В бумажном озере навек бы утонуть! Мне вместо Карпов видятся все щуки, Зубами рыбьими тревожа мозг и грудь. Поэт! Поэт! Нужны нам деньги. Да! То туфли лопнули, то истрепалась шляпа. Хотя б за книжку тысчу дал Вирап, Но разве тысячу сдерешь с Вирапа. Вержбицкий Коля! Тоже друг хороший,— Отдашь стихи, а он их в самый зад, Под объявления, где тресты да галоши, Как будто я галошам друг и брат. Не обольщаюсь звоном сих регалий, Не отдаюсь ни славе, ни тщете, В душе застрял обиженный Бен-Гали С неизлечимой дыркой в животе. Дождусь ли дня и радостного срока, Поправятся ль мои печальные дела? Ты восхитительна, «Заря Востока», Но «Западной» ты лучше бы была. Октябрь 1924 г. Т ифлис 315
ЛЬВУ ПОВИЦКОМУ Старинный друг, Тебя я вижу вновь Чрез долгую и хладную Разлуку. Сжимаю я Мне дорогую руку И говорю, как прежде, Про любовь. Мне любо на тебя Смотреть. Взгрустни И приласкай немного. Уже я не такой, Как впредь — Бушуйный, Гордый недотрога. Перебесились мы. Чего скрывать? Уж я не я. А ты ли это, ты ли? По берегам Морская гладь — Как лошадь Загнанная, в мыле, В кого-то я Теперь влюблен. Люблю и тщетно Призываю, Но все же Точкой корабля К земле любимой Приплываю. <1924> 316
Ш. Н. ТАЛЬЯН <Дарственная надпись на сборнике «Москва кабацкая», 1924^> Дорогая моя Шагане, Вы приятны и милы мне. 4 января 1925 г. Батум С. Есенин А. Л. МИКЛАШЕВСКОЙ <СДарственная надпись на сборнике «Москва кабацкая», 1924^> Милой Августе Леонидовне со всеми нежными чув- ствами, выраженными здесь. 24 марта 1925 г, Москва С. Есенин Е. А. ГУРВИЧУ «^Дарственная надпись на групповой фотографии членов литературного кружка газеты «Бакинский рабочий»^* Пускай я порою от спирта вымок, Пусть сердце слабеет, тускнеют очи, Но, Гурвич! взглянувши на этот снимок, Ты вспомни меня и «Бакинский рабочий». Не знаю, мой праздник иль худший день их, Мы часто друг друга по-сучьи лаем, Но если бы Фришберг давал нам денег, Тогда бы газета была нам раем. 25 апреля 1925 г. Баку Н. А. ТАБИДЗЕ <СДарственная надпись на сборнике «Русь Советская»^ Люби меня и голубые роги. <$7925> 317
А. А. БЕРЗИНЬ <СДарственная надпись на сборнике «Березовый ситец», 1925^> Самые лучшие минуты Были у милой Анюты. Ее взоры, как синие дверцы, В них любовь моя, в них и сердце. 12 июня 1925 г. И. В. ЕВДОКИМОВУ <СДарственная надпись на сборнике «Березовый ситец», 1925> Сердце вином не вымочу. Милому Евдокимочу Пока я тих Эта книга и стих. 12 июня 1925 г.
КОЛЛЕКТИВНОЕ ЗОВУЩИЕ ЗОРИ Сценарий в 4 частях Поэтов: Михаила Герасимова Сергея Есенина Сергея Клычкова Надежды Павлович ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА Сергей Назаров. Рабочий, бывший эмигрант с революции 1905 г. Интеллигент, талантливый оратор с лицом и фигурой устремляющейся птицы. С ярко выраженной волей в глазах и складках губ. Высокого роста. В движениях вообще спокоен, но сразу изменяющийся на трибуне, где из спокойного преоб- ражается в вихревую птицу. 33 лет. Петр Молотов. Обыкновенный квалифицированный рабочий. Среднего роста. Худощав. Стремителен. С одинаковой посто- янной оживленностью в характере и движениях. Смел и вос- торжен. 28 лет. Митрий Саховой. Рабочий, недавно из деревни. Кряжистый, угловатый в движениях. Внешне как будто сонлив и вял, в самом же деле очень наблюдателен и восприимчив. Доброду- шен и незлоблив. 40 лет. Владимир Михайлович Р ы бинце в. Интеллигент. Бело- курый, с ясным, открытым лицом (немного усталым), характер постоянного искания. Это выражается даже в движениях. Бывший офицер царской службы военного времени. 28 лет. Наташа Молотова (жена Петра Молотова). Работница ткацкой фабрики. Миловидная, но болезненная. Нервная, впечатлительная и экспансивная, занимающаяся самообразова- нием. 27 лет. Вера Павловна Рыбинцева (жена Рыбинцева). Интерес- ная, буржуазного воспитания, изнеженная, кокетливая, но не пустая женщина. 25 лет. 21. С. Есенин. Т. 3. 321
Марфа Молотова (мать Петра Молотова). Пятидесятилет- няя старуха. С типично русским лицом деревенской женщины. Рабочие, граждане, солдаты, юнкера, красноар- мейцы и белогвардейцы. Ученики студии Про- леткульта. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ КАНУН ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ 1. Внутренность большого металлургического завода. Утро. Работа в полном ходе^ На первом плане у токар- ного станка Молотов и Саховой. Молотов, время от вре- мени жестикулируя, четко и отрывисто разговаривает с Саховым, который углублен в работу. Пробегает юр- кий, невысокого роста рабочий с кипой прокламаций и раздает их. Молотов бросает работу, подходит к Сахово- му в упор, кладет ему руку на плечо и трясет его, как будто хочет разбудить. Саховой смущенно стоит перед ним. Молотов читает прокламацию. То же самое проис- ходит у других станков. Машины внезапно останавли- ваются. Все стремительно выходят. 2. Митинг во дворе завода. Ясный осенний день. На бочке говорит оратор. Через двор спокойно проходит к бочке Назаров. Его речь. Толпа слушает как бы за- гипнотизированная. Молотов узнает Назарова и пока- зывает на него Саховому. Берет Сахового за рукав, и бегут сквозь толпу рабочих к бочке. 3. Назаров кончил говорить. Рабочие аплодируют. Он спрыгивает с бочки и попадает в объятия к Молото- ву, радостно и удивленно целуются. Молотов знакомит его с Саховым и, обнимая обоих, выводит их на аван- сцену. На бочку вскакивает другой оратор. Митинг про- должается. Назаров и Молотов, горячо прерывая друг друга, беседуют. Саховой стоит, слушает. 4. Митинг кончается. Рабочие лавиной устремляются к выходу и начинают петь Интернационал. 5. Рабочие растекаются. Назаров, Молотов и Сахо- вой, разговаривая, идут по улице. 6. Страстная площадь. Понуро проходят отправляю- щиеся на фронт роты солдат. Молотов останавливает Назарова. Показывает на них и что-то говорит. 322
7. Они проходят дальше. Навстречу им попадается с пулеметами взвод юнкеров и студентов. Молотов гро- зит им вслед кулаком. 8. Рабочий квартал. Все трое входят в квартиру Мо- лотова. 9. Комната Молотова. Довольно скромная, но чи- стая обстановка. На диване лежит больная, прикрытая пальто Наташа. Молотов подводит Назарова, чтоб по- знакомить, к жене. Наташа приподымается, узнает На- зарова как свою первую любовь и вся проясняется и говорит: «А х, да мы давно знакомы!» После порыва ей становится хуже, она кашляет, хва- тается за грудь и снова опускается на диван. Назаров подносит ей стакан воды. Саховой укутывает ей ноги, и вместе с Молотовым бегут оба в аптеку. 10. Назаров с Наташей вдвоем. Он берет ее за руку и нежно гладит. Она с большой радостью смотрит ему в глаза и говорит ему: «Я люблю тебя так же, как и прежде». Назаров садится к ней на диван. 11. Входит Саховой и спокойно сообщает, что «Пролетарская революция в Москве на- чалась!» Назаров вскакивает, лицо его восторженно просвет- ляется, он прощается с Наташей, хочет уходить и на по- роге сталкивается с Молотовым, который идет с лекар- ством и говорит взволнованно и горячо, что «Рабочая кровь проливается! Идем туда!» 12. Молотов лезет под кровать, достает три винтов- ки, патронташи и ручные гранаты. Дает Саховому и На- зарову. Назаров торжественно трясет винтовку в воз- духе. Говорит несколько призывных фраз, и все трое торопливо выходят. 13. Наташа одна и рвется всем существом вслед за ними. Хочет встать, но в это время входит Марфа. Под- ходит к ней, останавливает ее и спрашивает, почему она так взволнована. Наташа говорит, что «Началась новая революция!» Марфа ее успокаивает. 14. Наташа встает с постели, накидывает на плечи 323
шаль и хочет уходить. Марфа плачет. Наташа обнимает ее и утешает. Слегка прислушивается и подбегает к окну. 15. Через окно видна проходящая толпа рабочих и солдат со знаменами. Они останавливаются и образуют летучий митинг. Подъезжает грузовик, останавливается, на него вскакивает Назаров и начинает говорить, потря- сая винтовкой. Наташа волнуется. 16. Она подбегает к кровати и достает из-под нее небольшое на древке знамя, энергичным жестом развер- тывает его, и видны слова: «Да здравствует мировая социалисти- ческая революция». Она выскакивает в дверь. Марфа остается одна и плачет. 17. Наташа сквозь толпу проходит к грузовику, вспрыгивает на него к Назарову. Назаров замолкает. Она, обращаясь к толпе, говорит. Назаров дает ей вин- товку. Он делает призывный жест. Автомобиль тро- гается. 18. Толпа разбивается на отряды. Многие заряжа- ют винтовки. 19. Идут к Кремлю. В перспективе улицы вдали вы- ступают очертания Кремля. Начинают свистеть пули. В рядах волнение. Назаров приказывает рассыпаться цепью и открыть огонь. Наташа ложится тоже и стре- ляет. 20. Другая часть рабочих вытаскивает из ворот дос- ки, бочки, ящики и начинает строить баррикады. 21. Издали перебежками приближается к баррикаде отряд белогвардейцев. Бросают в баррикады несколько ручных гранат. Взрывы. Есть раненые. 22. Молотов вскакивает на баррикаду и тоже по на- правлению к наступающим бросает ручную гранату. 23. Некоторые, в том числе и Назаров, перескаки- вают за Молотовым за баррикады. 24. Высокий белогвардеец с винтовкой наперевес под- бегает к Назарову, но между ними вырастает фигура Молотова, и удар белогвардейца штыком в грудь опро- кидывает его навзничь. 25. Назаров стреляет из браунинга. Белогвардеец 324
падает к ногам лежащего Молотова. Наташа бросается к Молотову. 26. Подъезжает большевистский броневик, белогвар- дейцы отступают. ЧАСТЬ ВТОРАЯ ПРЕОБРАЖЕНИЕ 1. Внутренность Кремля. Белогвардейцы около па- мятника Александру II устанавливают орудия. Рыбин- цев принимает участье, но время от времени глубоко за- думывается. Время от времени вспыхивают шрапнельные и другие взрывы. 2. Рыбинцев отделяется и идет к Ивану Великому. Останавливается и размышляюще смотрит на группу юнкеров, которая втаскивает на колокольню Ивана Ве- ликого пулеметы. 3. Дежурная комната юнкеров. Жизнь кипит. Теле- фоны работают. За окнами иногда вспыхивают взрывы гранат. Рыбинцев задумчив и пассивен. 4. Рыбинцев встает и начинает говорить, агитируя за сдачу: «Господа, наша борьба и сопротивление бесполезны. Революция все равно победит. Во имя спасения храма — красоты Крем- ля,— предлагаю немедленно сдаться!» Среди юнкеров возмущение. Один выхватывает брау- нинг и делает жест застрелить его. Седой полковник отстраняет руку с револьвером и властно зовет патруль. 5. Входят несколько вооруженных с шашками наголо юнкеров, полковник указывает на Рыбинцева и говорит: «Арестовать этого мерзавца!» Рыбинцева уводят. Он идет твердо и спокойно. 6. Вечер. Рыбинцева проводят Кремлем в подвал для арестованных. 7. Маленькая подвальная с низким полукруглым сво- дом и небольшим окном комната. Дверь закрывается. Рыбинцев садится на один из пустых ящиков и глубоко задумывается. Темнеет. 8. Окно освещает красное зарево взрыва. Рыбинцев вздрагивает, встает и смотрит на окно. Опять темнеет. 3-25
Он подходит к двери и прислушивается. Осторожными движениями ставит несколько ящиков один на другой и подымается к окну. Опять вспышка взрыва, во время которой он выдирает раму, осторожно спускается, ставит ее на пол и почти одним движением выскакивает в окно. 9. Темная ночь. В двух-трех местах горят костры, вокруг их темные силуэты белогвардейцев. Рыбинцев пробирается к стене со стороны Москвы-реки. Несколь- ко шрапнельных взрывов. Он подходит к черным силуэ- там орудия и зарядных ящиков, находит веревку и идет с ней к стене. 10. Прикрепляет. Спускается по ней вниз и, краду- чись, идет вдоль Москвы-реки к мосту. Без фуражки. 11. На мосту его схватывает большевистский патруль и принимает за белогвардейского шпиона. 12. Его приводят на темный двор к стене, приносят факелы. Он начинает волноваться и пытается доказать, что он убежал из Кремля с целью выдать планы бело- гвардейцев. Начальник говорит: «Ложь! Он шпион, расстрелять его!» Рыбинцеву завязывают глаза. Рабочие отходят на тридцать шагов и берут ружья на прицел. 13. Быстро входит Назаров и спрашивает: «В чем дело?» Ему объясняют. Рыбинцев узнает его голос и назы- вает по имени. Назаров подходит к нему и срывает по- вязку. Рыбинцев, тряся его руку, жестикулируя и вол- нуясь, рассказывает, как он бежал из Кремля из-под ареста. Достает из бокового кармана план и при свете факелов объясняет, что на утренней заре белогвардейцы произведут нападения на важные пункты. Назаров от- дает распоряжение и с Рыбинцевым уходит. 14. Рыбинцев входит в парадную своей квартиры. 15. Буржуазная квартира. Рыбинцева, время от вре- мени подходя к окну, взволнованно смотрит в ночную темноту. Входит Рыбинцев. Бледный, с растрепанными волосами и без шапки. Рыбинцева бросается обнимать его и взволнованно спрашивает: «Ч то с тобой? Ты ранен?» Он, слегка отстраняя ее, садится и, подумав немного, начинает говорить о своем духовном переломе: «Я не могу идти против революции!» 326
Рыбинцева с удивлением и ужасом отскакивает от него. Энергичными жестами она выражает свое возму- щение: «Ведь это же измена!» 16. Рыбинцев сидит за столом. Жена подходит к не- му, иронически улыбается и, круто повернувшись, быст- ро уходит. Рыбинцев вскакивает и протягивает руки, словно хочет воротить ее назад. Проводит рукой по во- лосам, схватывает фуражку и тоже поспешно идет к двери. 17. Московский совет. Обычный день советской ра- боты. Рыбинцев, проходя в приемную, встречается с На- заровым. Назаров протягивает ему руку. Оба уходят в кабинет. На кабинете вывеска: «Военный комиссар». 18. Кабинет. Разговор. Назаров предлагает Рыбинце- ву пост своего помощника. Рыбинцев соглашается. Теле- фон звонит. Назаров у телефона. 19. Военный комиссар у прямого провода. Перед зри- телем должны пройти картины боевой жизни Царицын- ского, Южного, Дутовского фронтов. (Предоставляется режиссеру, в зависимости от наличия интересного мате- риала, разработать эту картину.) 20. Входит секретарь, сообщает о выступлении в го- роде белогвардейцев. Назаров отдает распоряжение Ры- бинцеву немедленно отправиться в район выступления. Рыбинцев, уходя, пожимает руку Назарову. 21. Назаров выходит на двор, где стоят готовые бро- невики и грузовые автомобили с красногвардейцами. В один из грузовиков он садится и делает знак следо- вать за ним остальным. Вооруженные автомобили уез- жают. 22. На улице автомобили подвергаются внезапному обстрелу. Красногвардейцы рассыпаются цепью. Бро- невики открывают огонь из пулеметов и двигаются даль- ше. Рыбинцева ранят в ногу, он падает на тротуар у подъезда, из которого выглядывает испуганное лицо его жены. Рыбинцева бросается к нему. Он ее успокаивает, его уносят. 23. Квартира Рыбинцевых. Приходит доктор. Дела- ет перевязку. Рыбинцева ухаживает за ним. Когда они 327
остаются одни, она садится около него, гладит ему воло- сы. Он ей целует руку. Происходит примирение. 24. Утро. Рыбинцев читает в постели. Рыбинцева приготовляет утренний кофе. Входят Наташа и Назаров. Оба жмут руку Рыбинцеву, осведомляясь о здоровье. 25. Рыбинцев, как будто спохватившись, указывает им на жену, представляя ее. Наташа и Назаров подходят к ней и крепко пожимают ей руку. Все трое садятся пить чай у столика, стоящего у изголовья Рыбинцева. Наза- ров говорит с Рыбинцевым. Рыбинцева время от време- ни встает из-за стола и приносит им чай. Слушая Наза- рова, Рыбинцева застывает с чашкой в руке. Наташа весело улыбается, глядя на Рыбинцева и Назарова. В Рыбинцевой скрытая горечь и борьба. Они расстают- ся друзьями. 26. Рыбинцева приходит к Наташе на квартиру. На- таша показывает ей первомайское знамя, вышитое ею. Приглашает ее идти вместе на демонстрацию. Они весе- ло уходят. Марфа укоризненно покачивает головой, за- крывая за ними дверь. 27. Первомайская демонстрация 1918 года. (Исполь- зовать имеющийся в наличии интересный материал.) 28. Назаров встречается в толпе с Наташей и Рыбин- цевой. 29. Они проходят мимо московского Пролеткульта. Назаров показывает им на здание. Они входят. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ПРОЛЕТКУЛЬТ 1. Мраморная зала. Вечер. Назаров и Рыбинцева си- дят на мраморной скамейке. Он говорит ей о красоте, порывах и стремлениях рабочей души. Она пожимается, как от холода, время от времени недоверчиво на него взглядывает. Назаров, увлекаясь, подходит к статуе Венеры и говорит: «Рабочая душа также способна вос- принимать, чувствовать и созерцать кра- с от у!..» 328
2. Назаров и Рыбинцева идут в столовую, где про- исходит литературная беседа и диспут учеников лите- ратурной студии московского Пролеткульта. Они садят- ся и слушают. 3. Рабочий поэт М. Герасимов читает свои стихи. Текст стихотворения Труба, как факел надмогильный, Кадит безмерно в небеса, Но все живей сквозь дым кадильный Звезд златоокая краса. На наши поднятые лица От пыли, пепла и углей Сквозь светозарные ресницы Улыбки ласково пролей. На быстролетное мгновенье Взлететь от горнов в звездный храм. Машина, оборви гуденье! Дай хор светил послушать нам. А небо, чем земля печальней, Притягивает и манит. Какая сила в блеске дальнем, Какой невиданный магнит! Какие струны в струях млечных, Каких миров крылатый клич! Чудесный звон симфоний вечных Не охватить и не постичь. Как черный дождь, слетает сажа, Сирены окрик дик и груб. Застыли на могильной страже Под дымным крепом пики труб. На плащанице звездных гроздий Лежит луны холодный труп. И как заржавленные гвозди Вонзились в небо сотни труб. 4. Рыбинцева напряженно слушает. Перед ней возни- кает образ ночного завода, где на первом плане стоит она и Назаров, который указывает ей на звезды. Завод весь в огнях и дыме. 5. Начинается горячий диспут, в котором принимает участие и Назаров. 6. После Назаров ведет ее в большое зало, где проис- 329
ходят студийные работы ритмической гимнастики рабо- чих. Рыбинцева удивленно осматривает танцующих. Назаров ее увлекает дальше. 7. В студии живописи. 8. В студии скульптуры. 9. Они возвращаются в мраморную залу. Рыбинце- ва взволнована всем увиденным. Назаров говорит с эн- тузиазмом о творчестве рабочих. Он весь загорается. Рыбинцева, потрясенная его словами и в то же время восхищаясь им, говорит ему: «Я полюбила ваши порывы». Он кажется ей героем будущего, ей чудится в нем воплощение творческих сил, заложенных в пролетариа- те. Он слушает ее растроганный и жмет ей обе руки. Он говорит: «Я люблю мир, люблю людей, люблю саму любовь, но полюблю только ту женщину, которая способна умереть за свободу че- ловечеств а». 9. Назаров и Рыбинцева идут площадью Революции. Им попадается конвой красноармейцев, ведущий попа и нескольких буржуев. Рыбинцева останавливает Назаро- ва и показывает пальцем укоризненно. Они выходят на Красную площадь. Рыбинцева указывает на Лобное ме- сто, говорит, что по-прежнему льется кровь, что рево- люция по-прежнему несет ужасы террора. Назаров видит афишу на балюстраде Лобного места, на которой напи- сано: Митинг: «Грядущий мир» Уч аствуют тт. Назаро в... Назаров предлагает пойти вместе с ним туда, говоря, что там она почувствует смысл, и чаяния, и огонь Рево- люции. Рыбинцева соглашается, они идут. 10. Театральная площадь. Рыбинцева покупает розу и прикалывает ее Назарову. Подъезжает трамвай. Они садятся и едут на митинг. 11. Назаров и Рыбинцева подходят к заводу. Вход украшен красными флагами и знаменами. Толпы рабо- чих вливаются в ворота завода. Рыбинцева боязливо оглядывается и, крепко держа под руку Назарова, вхо- дит за ним. 330
12. Зал митинга. На трибуну входит Назаров, Ры- бинцева на переднем плане. Во время речи Назарова она волнуется и рвется за его словами. Она в словах Наза- рова видит картины грядущего. 13. «Вот оно, царство свободы, вот дво- рец рабочи х». (Картина дворца.) 14. «Мы будем веселиться беспечно, как дети, мы будем плясать на зеленых лугах вокруг изваянья Свободы». Картина изображает рабочий праздник на лугу, на берегу озера. Фон — фабричные недымящиеся трубы. Танцы грядущего вокруг статуи Свободы. 15. «Голодных не будет — дворцы пита- ния вместят всех». Общественная столовая, полная народа. Величествен- ный зал, роскошная сервировка и избыток продоволь- ствия. 16. «Работа будет нашим отдыхом, спор- том, укрепляющим дух и тело, а не про- клятье м». Дворец работы. На башне часы показывают одинна- дцать. Рабочие, хорошо одетые, стекаются к дворцу. 17. Вестибюль дворца работы. Рабочие переодевают- ся в чистые блузы. Идут в рабочую читальню. 18. Рабочая читальня. Книги. Газеты. Журналы. 19. Часы. Стрелка показывает 12. Часы бьют Интер- национал. 20. Внутренность завода-дворца, украшенная зеленью (пальмами, цветами). Входят рабочие и начинают рабо- тать у станков. 21. Часы. Стрелка показывает 3. Часы бьют Интер- национал. 22. Дворец. Выход рабочих. 23. Митинг кончается. Рабочие после аплодисментов Назарову расходятся. Остаются Рыбинцева и Назаров. Рыбинцева подходит к Назарову и говорит, что ей хо- чется поцеловать те уста, которые говорят такие хоро- шие слова. Назаров берет с груди своей розу и втыкает ее между шестерен машины. Рыбинцева подходит и жмет ему руку. 331
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ НА ФРОНТ МИРОВОЙ РЕВОЛЮЦИИ 1. Коммуна. Простая, но приветливая квартира. Са- ховой, Наташа, Назаров, Рыбинцева и многие другие сидят за столом с чайным прибором. Идет оживленная, веселая беседа. 2. Входит Рыбинцев с газетой в руках, плохо сло- женной, видно, что читал на ходу. На газете виден за- головок: «ПРАВДА» «МИРОВАЯ РЕВОЛЮЦИЯ РАЗГОРЕЛАСЬ В ГРОМАДНЫЙ ПОЖАР» Все тянутся к газете. У Рыбинцева радостное лицо. Он указывает на заголовок. 3. Саховой встает из-за стола, уходит в угол, как будто что-то соображая, потом снимает со стены вин- товку и осматривает ее. «К уда ты, Саховой?» — спрашивают его. Саховой мнется, потом выпаливает: «А на фронт». 4. Все вскакивают. «О н п р а в», — говорит Назаров. Наташа вытаскивает из сундука крас- ноармейский костюм. Рыбинцев и Назаров оживленно просматривают газету, делясь впечатлениями. Рыбинце- ва одинока, видимо, в ней снова происходит внутренняя работа и мучительная борьба. Она время от времени порывается к Наташе, но каждый раз энергичным же- стом как бы останавливает себя на полуслове. 5. Назаров отошел от Рыбинцева. Подходит к Сахо- вому. Хлопает его по плечу и пожимает ему руку. Сахо- вой говорит ему: «Т ы приехал и з-з а границы, и твое место т а м». Назаров коротко думает и говорит решительно: «Д а, я еду за границу. Я там нужнее, так как там главный фронт социалистической революци и». 6. Все уходят, кроме Рыбинцевой и Назарова. Она просит его взять с собой, не отрывать ее душу от своей. 332
«Я владею хорошо французским и не- мецким языками, я буду всюду с тобой, агитировать, сражаться, умирать, если нужно, только возьми меня, я так тебя люблю, милый!» После краткого раздумья он говорит решительно и властно: «Нет! Если ты действительно перероди- лась и веришь в социализм, иди сними на фронт!» 7. Пристань. Пароход дает последние гудки и мед- ленно отчаливает. На палубе Назаров, он кланяется. Скорбная фигурка Рыбинцевой вздрагивает, она машет платком, как чайка крылом. Пароход исчезает. 8. Рыбинцева долго еще стоит, как скорбная мадонна на фоне моря. Вдруг вспыхивает, преображается от внут- реннего огня и твердыми шагами уходит. 9. Квартира Наташи. Рыбинцева и Наташа соби- раются красноармейками на фронт. Мать Наташи Мар- фа плачет, уговаривает их не делать этого безумия, не лезть смерти в лапы. 10. Улица перед вокзалом. Проезжает артиллерия, пулеметы, броневики. Красная Армия пешая и на конях. Знамена, плакаты. 11. Пение толпой и войсками Интернационала, тор- жественное и воодушевленное. В это время проходит рота, в первых рядах которой Рыбинцева, Наташа, Са- ховой. Рыбинцев впереди командиром. Конец — с концом Интернационала. <1918>
В МОСКОВСКИЙ ПРОЛЕТКУЛЬТ ^Москва, 1918 г.У> Заявление инициативной группы крестьянских поэтов и писателей об образовании крестьянской секции при Московском П ролеткулъте Великая Российская революция, разрушившая корен- ные устои старого буржуазного мира, вызвала к жизни творческие силы, таящиеся в русских городах и дерев- нях. Сам живой голос жизни поставил на очередь вопрос об образовании особых организаций, которые могли бы повести великое дело собирания и выявления этих скры- тых в массовой толпе творческих возможностей. По- скольку вопрос о таких специальных организациях каса- ется городского пролетариата, он уже счастливо разре- шен в лице Пролеткульта, который и является ныне жизнетворческим очагом пролетарской мысли и искус- ства. Ныне есть у него уже все средства, <которые> дают самую широкую возможность как в смысле мате- риальной поддержки, так и в создании таких условий развития начинающего художника, при которых обеспе- чен минимум нравственных и моральных страданий и препятствий. Вполне признавая необходимость для го- родского пролетариата всей полноты собственной кол- лективно-революционной мысли с классовой осознанно- стью работы в Пролеткультах, вместе с тем мы, поэты 334
и писатели, вышедшие из крестьянских сел и деревень, отражающие их внешний и внутренний мир, не можем спокойно примириться с тем обстоятельством, что мы до сей поры остаемся совершенно в тех же самых услови- ях, что и во вчерашний буржуазный день, т. е. в пол- ной крепостной зависимости от различных частно-изда- тельских фирм, в руках которых находится подчас судь- ба почти каждого из нас, поскольку, конечно, это касается технических путей выявления творческой лич- ности. Такая ненормальность материальных, а в связи с этим и духовных условий жизни и творчества поэтов, вышедших из крестьянской среды, ставит перед нами не- отложную задачу об организации особой крестьянской секции при Московском Пролеткульте, в которую были бы и влиты все, уже ныне выявленные, творческие си- лы крестьянства, а в равной мере и главным образом могущей в дальнейшей ее работе оказать посильную художественную и материальную поддержку молодым художникам, поэтам и писателям, выделенным крестьян- ской средой, а также ^способствовать^ укреплению их революционно-коммунистического духа. Не желая осложнять этой задачи лишней и, с нашей точки зрения, бесцельной, новой организационной рабо- той по созданию отдельного органа, а также не желая отмежевываться и отделяться от общей работы сущест- вующего Пролеткульта, мы полагаем наиболее приемле- мой и легко осуществимой именно идею крестьянской секции, как привходной в общей работе Московского Пролеткульта. Наряду с этим мы указываем на естест- венную необходимость широкой инициативы и самостоя- тельности в общей ее творческой и технической работе, поскольку в этих двух пунктах этот вопрос касается под- бора действительных ее работников, а также и печата- ния художественного материала. Первой задачей нашей секции является образование литературно-издательского отдела, для того чтобы по- полнить тот досадный пробел, который сильно чувству- ется в настоящее время благодаря отсутствию изданий и распространения художественной литературы. Крестьянская секция ЦИК, издательство ЦИК заня- ты почти исключительно изданием агитационной литера- туры, которая является безусловно самой насущной и 335
необходимой в настоящее боевое время борьбы за все- мирный социализм. Но с горечью приходится констати- ровать, что в художественном отношении они недоста- точно ярки, а порой просто слабы. С другой стороны, наблюдается необычайный спрос деревней и городом ху- дожественной литературы, благодаря пробуждению ре- волюционного духа и росту духовных и творческих сил. Инициативная группа предполагает привлечь к твор- ческой работе в секции следующих товарищей: Есенин Сергей, Клычков Сергей, Клюев Николай, Орешин Петр, Ширяевец Александр, Семеновский Дмитрий, Чапыгин Алексей, Касаткин Сергей, Подъячев Семен, Коненков Сергей \ Инициативная группа: Есенин, Клычков, Коненков, Орешин. 1 Решение по этому заявлению принимал 12 октября 1918 го- да Центральный комитет Всероссийского совета Пролеткульта; бы- ло решено вопрос «оставить открытым». В РЕДАКЦИЮ ЖУРНАЛА «ПЕЧАТЬ И РЕВОЛЮЦИЯ» <СМосква до 15 сентября 1921 г.^> В № 1 «Печать и революция» А. В. Луначарский в своей статье 1 назвал имажинистов — «шарлатанами, же- лающими морочить публику». Ввиду того, что вышеназ- ванный критик и народный комиссар уже неоднократно бросает в нас подобными голословными фразами, центр <альный> ком <итет> имаж <инистского> ор- дена считает нужным предложить: 1. Наркому Луначарскому — или прекратить эту лег- комысленную травлю целой группы поэтов-новаторов или, если его фраза не только фраза, а прочное убеж- дение,— выслать нас за пределы Советской России, ибо наше присутствие здесь в качестве шарлатанов и оскор- бительно для нас и не нужно, а может быть, и вредно для государства. 2. Критику же Луначарскому — публичную дискус- сию по имажинизму, где в качестве компетентных су- 336
дей будут приглашены проф. Шпет, проф. Сакулин и др. представители науки и искусства. Мастера ЦК ордена имажинистов Есенин. Мариенгоф. Шершеневич. 1 Речь идет о статье Луначарского «Свобода книги и револю- ция». В ответе Луначарского имажинистам, напечатанном одно- временно с их «протестом», говорилось: «Критик Луначарский отвечает поэтам-имажинистам, что счи- тает себя вправе высказывать какие угодно.суждения о каких угод- но поэтах и группах их, предоставляя таким поэтам или группам, или критикам и ученым, являющимся их сторонниками, защищать их в печати. Ни в какой публичной дискуссии критик Луначар- ский участвовать не желает, так как знает, что такую публичную дискуссию господа имажинисты обратят еще в одну неприличную рекламу для своей группы. Нарком же Луначарский, во-первых, не имеет права высы- лать не нравящихся ему поэтов за пределы России, а во-вторых, если бы и имел на это право, то не пользовался бы им. Публика сама скоро разберется в той огромной примеси клоунского крика и шарлатанства, которая губит имажинизм, по его мнению, и от которой, вероятно, вскоре отделаются действительно талантливые члены «банды». Нарком по просвещению А. Луначарский» В РЕДАКЦИЮ ГАЗЕТЫ «ПРАВДА» ^Москва, до 31 августа 1924 г.> Письмо в редакцию Мы, создатели имажинизма, доводим до всеобщего сведения, что группа «имажинисты» в доселе известием составе объявляется нами распущенной. Сергей Есенин, Иван Грузинов. В ответ на это заявление Р. Ивнев, А. Мариенгоф, М. Рой- зман, В. Шершеневич и Н. Эрдман опубликовали в журн. «Новый зритель», М., 1924, № 35, 9 сентября следующий «протест»: 22. С. Есенин. Т. 3. 337
«В «Правде» письмом в редакцию Сергей Есенин заявил, что он распускает группу имажинистов. Развязность и безответствен- ность этого заявления вынуждает нас опровергнуть это заявление. Хотя С. Есенин н был одним из подписавших первую деклара- цию имажинизма, но он никогда не являлся идеологом имажи- низма, свидетельством чему является отсутствие у Есенина хотя бы одной теоретической статьи. Есенин примыкал к нашей идео- логии поскольку она ему была удобна, и мы никогда в нем, вечно отказывавшемся от своего слова, не были уверены как в соратни- ке... Детальное изложение взаимоотношений Есенина с имажини- стами будет напечатано в № 5 «Гостиницы для путешествующих в прекрасном», официальном органе имажинистов, где кстати Есе- нин давно исключен из числа сотрудников. Таким образом «рос- пуск» имажинизма является лишь лишним доказательством соб- ственной распущенности Есенина».
ПРОЗА Яр. —Жури. «Северные записки», П., 1916, февраль — май. Повесть «Яр» — первый из дошедших до нас прозаических опытов Есенина. Она написана летом 1915 года. Из прозаических произведений, над которыми Есенин работал в первые годы своей литературной деятельности, известны только повесть «Яр» и рас* сказы «У Белой воды» и «Бобыль и Дружок». После этих ранних опытов Есенин почти не пытался работать в прозе. Как вспомина- ет И. Грузинов, в 1920 году Есенин говорил: «— Я не буду литератором. Я не хочу быть литератором. Я буду только поэтом. Есенин утверждал это спустя четыре года после выхода в свет его повести «Яр», напечатанной в «Северных записках» в 1916 году. Он никогда не говорил о своей повести, скрывал свое авторство. По-видимому, повесть его не удовлетворяла: в прозе он чувствовал себя слабым, слабее, чем в стихах» («Воспоминания», стр. 271—272). В повести «Яр» многое восходит к впечатлениям от родных мест. Об этом подробно пишет сестра поэта А. А. Есенина в ком- ментариях к его собранию сочинений (Гослитиздат, т. 4, М., 1962, стр. 303—304): «В четырех километрах от Константинова, на опушке леса, на берегу Старицы (старого русла Оки), отделяющей луга от леса, стоял хутор, принадлежавший константиновскому помещику Ку- лакову. Этот хутор носил название Яр. В полутора километрах от Яра, тоже на опушке леса, на берегу Оки находилась мельница, а в четырех-пяти километрах в глубине леса стояла сторожка, где жили лесные сторожа. В повести «Яр» упоминаются названия де- ревень, находящихся вблизи Константинова. Деревня Чухлинка расположена в лесу, а село Раменки — в поле, в пяти километ- 341
pax от Константинова. Деревня Кудашево тоже находится в поле, километрах в семи — девяти от Константинова. Имена персонажей, выведенных в повести, это в основном имена константиновских крестьян... «Заря-зоряница...» — заговор от бессонницы. Есенин слышал его от матери». В повести Есениным использовано немало местных и уста- ревших слов и выражений. Сестрой поэта, А. А. Есениной, был составлен небольшой словарь таких слов: Артус — просфора, освященная в первый день пасхи. Бластиться — казаться, мерещиться. Бочаг — яма на дне реки, омут. Брыкнуться — упасть. Бурыга — ухаб, рытвина. Бученъ—птица выпь. Варначить— делать кое-как, халтурить, болтать пустяки. Веретье — большой брезент, на котором сушат на солнце зерно, им же накрывают возы с мешками хлеба. Воронок — медовая брага с хмелем. Выбень — выбитое место. Выть —- часть села. Все село делилось на выти. В каждую выть входило 50—60 дворов. Все луговые и полевые земли делились на выти, а затем по душам. Вяхирь — сетчатый кошель для сена. Гребать '— брезговать. Грядки — здесь: две продольные жерди, образующие края кузова повозки. Донце — дощечка со специальной рамкой, на которую садится пряха, вставляя в нее гребень или кудель. Драчена — запеканка, приготовленная из молочной каши с яйцами, выпеченная на сковородке. Бланка (елань)—прогалина, луговая равнина. Жарница — глиняная миска для запеканок. Жерлика (жерлица) — рыболовная снасть для ловли щук. Загнетка — углубление в шестке русской печи. Задвашитъ — задушить. Засемать — засуетиться, зачастить ногами. Засычка (норовить в засычку) — задираться, ввязываться в драку. Захряслый — затверделый. Зубок — подарок новорожденному. Калпушка — детский чепчик. Катник— накат от полозьев саней на дороге. Конурка — круглая прорубь во льду, из которой берут воду. Кочатыг — тупое, широкое, плоское шило для плетения лаптей и кошелей. Куга — болотное растение. Куколь — сорная трава или ее семя. 342
Кулага — заварное жидкое тесто из ржаной муки с солодом. Кулижка — часть улицы перед домом, часть какой-либо площади. Купырь — луговая съедобная трава, имеющая вкус моркови. Леш,уга — грубая луговая трава, растущая в низинах. Лоск — лог, лощина или низкое место в поле. Лушнйк — ситный хлеб, испеченный с луком, пережаренным в масле. Любовина — постная часть соленого свиного мяса. Метчик — человек, мечущий стог. Мускорно — трудно, кропотливо. Наянно — навязчиво. Нехолявый — неопрятный, неряшливый. Ободнять — рассветать. Оборки (оборы) — веревочные завязки у лаптей. Оброть — недоуздок, конская узда без удил, с одним поводом для привязи. Окадычиться — умереть. Олахаръ — обалдуй, непутевый. Отава — трава, растущая после первого укоса. Падина — настил из хвороста под стога сена. Пестун — годовалый или двухгодовалый медвежонок, остающийся при матери. Повётъ — соломенная крыша, крытое нежилое место. Пожня — сенокос, луг. Попки — связанные пучки ржаной соломы, кладущиеся на верх соломенной крыши. Посевка — деревянная лопаточка с длинной ручкой для размеши- вания теста. Поставня — круглая корзиночка, плетенная из соломы, перевитой мелким лозняком. В ней держат муку и в нее же кладут, как в форму, хлебное тесто для подхода. Почомкаться — чокнуться. Поязать — обещать. Путрб — месиво с мучными высевками для скота. Пьяника — лесная ягода (голубика). Пятерик — бревно, из которого можно напилить пять поленьев. Разёпа— разиня. Саламата — кушанье, приготовленное из поджаренной муки с мас- лом. Сиверга (сиверка) — холодная мокрая погода при северном ветре. Сорокоуст — молитва по умершим, читающаяся в течение сорока дней после смерти. Суровика — лесная ягода. Сушило — настил из жердей под крышей двора, где хранится корм для скота, сеновал. Тудылича — в том месте, в той стороне; или — не теперь, не сейчас. 343
Тужильная косынка — белая косынка, которой женщины покрыва- ют головы в особо горестные дни — дни похорон и поминания близких людей.. Ушук — мгла. Хамлет — хам. Хруп — жесткий, крупный помол муки. Хрындучить — ерепениться, куражиться. Цыбицы — чибисы. Чапыга (чапыжник)—частый кустарник, непроходимая чаща. Чимерика (чемерица)—луговая трава с толстым стеблем и с ши- рокими листьями. Чичер— резкий, холодный ветер. Шалыган — шалун, бездельник. Шомонить — лезть, заглядывать, шуметь. Шушпан — летняя женская одежда. Щипульник — шиповник. У Белой воды.— Газ. «Биржевые ведомости», П., 1916, № 15753,21 августа. Бобыль и Дружок.— Журн. «Доброе утро», М., 1917, № 1. Железный Миргород.— Газ. «Известия», М., 1923, № 187 и № 209, 22 августа и 16 сентября. В основ}/ очерка легли впечатления от поездки Есенина в Америку. 10 мая 1922 года Есенин с Айседорой Дункан вылетел само- летом из Москвы в Кенигсберг. После поездки по Европе (Герма- ния, Голландия, Бельгия, Франция, Италия) в конце сентября они выехали в Америку. В США Есенин находился четыре месяца — с 3 октября 1922 года по 3 февраля 1923 года. Вместе с Дункан он побывал во многих городах США. Рукопись этого очерка, найденная В. Вдовиным, содержит ряд интересных отличий от его печатного текста (см. журн. «Вопросы литературы», М., 1968, № 7). Стр. 119. ...поэмы Маяковского об Америке! — Поэма Маяков- ского «150 000 000». Ваши «кузницы» и ваши «лсфы»...— Литературные группи- ровки двадцатых годов, члены которых большое внимание уделя- ли индустриальной тематике. Стр. 121. Сейчас прибежит свинья, схватит бумагу, и мы спа- сены! — Имеется в виду сцена из «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» Гоголя. Стр. 124. Одним словом: «Умри, Денис!..» — «Умри, Денис, лучше не напишешь!» —выражение, которое связывают со словами, якобы сказанными кн. Потемкиным Д. И. Фонвизину после перво- го представления «Недоросля». 344
Стр. 125. Мини-Лейб — псевдоним М.-Л. Брагинского; еврей- ский поэт-переводчик; переводил на идиш стихи Есенина. Есенин встречался с ним в Нью-Йорке. Стр. 126. ...от периода Г Офштейн а до Маркиша.— Д. Н. Гоф- штейн и П. Д. Маркиш — советские еврейские поэты. ЛИТЕРАТУРНО-КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ И ЗАМЕТКИ <К о г д а я читаю У с п е н с к о г о .. .>.— Журн. «Нева», Л., 1955, № 3. Об истории возникновения этой записи Есенина вспоминает Л. М. Клейнборт: «Затеяв работу о читателе из народа (Л. Клейнборт. «Русский читатель-рабочий», Л., 1925.— Ред.).., я разослал ряд анкет... Объектом моего внимания были по преимуществу Горький, Короленко, Лев Толстой, Глеб Успен- ский. Разумеется, я не мог не интересоваться, под каким углом зрения воспринимает этих авторов Есенин, и предложил ему из- ложить свои мысли на бумаге, что он и сделал отчасти у меня на глазах... Писал же он вот что. О Горьком он отзывался как о писателе, которого не забудет народ. Но в то же время убеж- дения, проходившего через писания многих и многих из моих корреспондентов, что Горький человек свой, родной человек, здесь не было и следа. В отзыве бросалась в глаза сдержанность. Так как знал он лишь произведения, относящиеся к первому пе- риоду деятельности Горького, то писал он лишь об их героях — босяках. По его мнению, самый тип этот был возможен «лишь в городе, где нет простору человеческой воле». Посмотрите на народ, переселившийся в город, писал он. Разве не о разложении говорит все то, что описывает Горький? Зло и гибель именно там, где дыхание каменного города. Здесь нет зари, по его мне- нию. В деревне же это невозможно. Из произведений Короленко Есенину пришлись по душе «За иконой» и «Река играет»... «Ре- ка играет» привела его в восторг. «Никто, кажется, не написал таких простых слов о мужике»,— писал он. Короленко стал ему близок «как психолог души народа», «как народный богоиска- тель». В Толстом Есенину было ближе всего отношение к земле. То, что он звал жить в общении с природой. Что его особенно захватывало — это «превосходство земледельческой работы над другими», которое проповедовал Толстой,— религиозный смысл этой работы. Ведь этим самым Толстой сводил счеты с город- ской культурой. И взгляд Толстого глубоко привлекал Есенина. Однако вместе с тем чувствовалось, что Толстой для него барин, что какое-то расхождение для него с писателем кардинально. Но оригинальнее всего он отозвался об Успенском. По самому воспро- изведению деревни он выделял Успенского из группы разночин- 345
цев-на родников. Как сын деревни, вынесший долю крестьянина на своих плечах, он утверждал, что подлинных крестьян у них нет, что это воображаемые крестьяне. В писаниях их есть фальшь. Вот у Успенского он не видел этой фальши. Особенно пришелся ему по вкусу образ Ивана Босых» («Воспоминания», стр. 134—136). Запись Есенина состояла из шести страниц. Первые пять стра- ничек рукописи до настоящего времени не обнаружены. В кни- ге, которую называет Л. М. Клейнборт, ответы Есенина исполь- зованы не были. Печатается последняя, шестая страница ру- кописи. Стр. 129. Успенский видел его и на Растеряевой улице.— Име- ется в виду книга Успенского «Нравы Растеряевой улицы». Отчее слово.— Газ. «Знамя труда», М., 1918, № 172, 23 апреля. Рецензия на автобиографическую повесть Андрея Белого «Ко- тик Летаев», опубликованную в сборниках «Скифы», П., 1917, № 1, и 1918, Ns 2. Рецензируя «Котика Летаева», Есенин пыта- ется применить к анализу языка повести теорию ее автора о язы- ке поэтического произведения, изложенную им, в частности, в статье «Жезл Аарона (О слове в поэзии)», помещенной в сбор- нике «Скифы», № 1, П., 1917. Такие положения в рецензии Есе- нина, как «протянутость слова от тверди к вселенной», «в мире важен беззначный язык», образ «словесного древа» и т. п., на- ходят явные параллели в статье Андрея Белого: «смысл слова не связан с предметностью», «смысл народного слова — внутри зву- ка корня», «первоначальное слово мифично» (см. указ, изд., стр. 155, 158, 160, 203—208). Стр. 130. В затонах тишины созвучьям ставит сеть.— Слегка измененная строка из стихотворения Клюева «Звук ангелу собрат, бесплотному лучу...», которое широко цитирует в своей статье Андрей Белый. Стр. 131. «Прекрасное только то — чего нет»...— Есенин не- точно приводит выражение из романа «Юлия, или Новая Элоиза» Жан-Жака Руссо и толкование этого выражения по письму Жуков- ского к Гоголю (1848). ...«выкусывание за спиной». — В рецензируемой повести го- ворится, что первое подобие образа у Котика Летаева связано с ощущением, которое автор определяет как «подсматривание се- бе за спину» (см. «Скифы», № 1, стр. 18). Футуризм... о «заумном языке»...— Положение о «заумном язы- ке» было выдвинуто А. Крученых в 1913 году. Крученых утверж- дал, что писатель вправе пользоваться «не только общим язы- ком... но и личным... не имеющим определенного значения... за- умным». «Выбирайте в молитвах своих...» — Как установил В. Вдовин, 346
Есенин здесь перефразирует «Слово о молитве» архимандрита Желтикова монастыря Макария. «Кува красный ворон».— Образ из стихотворения Клюева «Бе- седный наигрыш»: Нам програет Кува — красный ворон; Он гнездищем с Громом поменялся, Чтоб снести яйцо —мужичью долю. Стр. 132. Козьма Индикоплов— Косьма Индикоплов — визан- тийский купец и путешественник VI века. «Слетит мне звездочка на постельку, усиком поморгает...» — В повести Андрея Белого: «самоцветная звездочка — мне летит на постель; и — уколется усиком...» («Скифы», № 1, стр. 47); «само- цветная звездочка — мне летит на постель; глазиком поморгает... усом уколется в носик...» (там же, стр. 62). «Природа тебя обстающая—ты»... Цитата из авторского предисловия к «Котику Летаеву» («Скифы», № 1, стр. 13). Приложитесь ко мне, братья...— из стихотворения Клюева «Поддонный псалом». «Слова поэта уже суть дела его»...— изречение Пушкина, при- веденное Гоголем в статье «О том, что такое слово» («Выбранные места из переписки с друзьями»). ...дела, но не те, о которых думал Жуковский...— Имеется в ви- ду объяснение вышеприведенных слов Пушкина, которое содержит- ся в письме Жуковского к Гоголю (1848). «упоение в бою, и бездны мрачной на краю»...— цитата из маленькой трагедии Пушкина «Пир во время чумы». О «Зареве» Орешин а.— Журн. «Наш путь», 1918, № 2, май. Сборник «Зарево», вышедший в 1918 году в Петрограде,— первая книга поэта П. В. Орешина. О своих взаимоотношениях с Есениным Орешин рассказал в воспоминаниях «Мое знакомство с Сергеем Есениным» («Воспоминания», стр. 187—193). В рецензии цитируются стихотворения Орешина «Кто любит родину?..», «Дед-краснобай» и «На заре», вошедшие в сборник «За- рево». Ключи Мари и.— «Ключи Марии», изд. «Московской тру- довой артели художников слова», 1920. Вспоминая об отношении Есенина к этой работе, С. Горо- децкий писал: «Из всех бесед, которые у меня были с ним в то время, из настойчивых напоминаний — «Прочитай «Ключи Ма- рии» — у меня сложилось твердое мнение, что эту книгу он любил и считал для себя важной. Такой она и останется в литературном наследстве Есенина. Она далась ему не без труда. В этой книге он попытался оформить и осознать свои литературные искания и идеи» («Воспоминания», стр. 172). 347
Серьезность, с которой Есенин говорил о своей работе, связа- на прежде всего с тем, что в «Ключах Марии» им были высказа- ны многие, особенно им любимые и дорогие для него представ- ления о сущности поэтического образа, о путях и целях искусст- ва. Его протест против «словесной мертвенности» современного ему искусства — одно из центральных положений статьи. Сущ- ность иногда затемненных необычайной терминологией (см., на- пример, его определение метафоры, развернутой метафоры и сим- вола как образов заставочных, корабельных и ангелических и т. п.) основных положений его статьи заключалась в требова- нии большего сближения искусства с жизнью, с природой, с наи- более существенным в бытии народа. В работе над статьей Есенин использовал многие работы рус- ских ученых-фольклористов. Подробный анализ источников и кри- тика ряда положений статьи Есенина о символическом значении образов русского народного искусства и фольклора даны в статье: Б. Нейман «Источники эйдологии Есенина» (сб. «Художест- венный фольклор», кн. IV—V, М., 1929). Там же указан и ряд фактических ошибок Есенина (этимология слов «пастух», «уме- ние», необоснованность обвинения Стасова в преувеличении влия- ния на русский орнамент ассирийских источников и т. п.). В числе основных работ, из которых Есенин заимствовал многие свои ут- верждения, Б. Нейман указывает: А. Афанасьев, «Поэтические воззрения славян на природу», тт. 1-3. М., 1865—1869. Ф. Буслаев, «Исторические очерки русской народной словесно- сти и искусства», тт. 1—2, СПб., 1861. А. Котляревский, «О погребальных обычаях языческих сла- вян», М., 1868. А. Потебня, «О мифическом значении некоторых обрядов и поверий», М., 1865. Д. Садовников, «Загадки русского народа», СПб., 1901. В. Стасов, «Славянский и восточный орнамент», СПб., 1884— 1887. Эти работы послужили для Есенина источником и для сопо- ставления образов русского фольклора с образами скандинавско- го («Эдда») и финского («Калевала») эпосов, с индийскими пре- даниями («Веды») и т. п. Стр. 135. «избяной обоз» — перефразировка строки «И Русь избяная — несметный обоз!» из стихотворения Клюева «Есть горь- кая супесь, глухой чернозем...». Из этого же стихотворения — приведенные далее строки «...на кровле конек. Есть знак молчали- вый...». Стр. 137. ...Скандинавская Иггдразиль... древо, под которым сидел Гуатама...— Есенин пытается установить некую общность образа вечного дерева в эпосах и преданиях различных народов. В действительности каждый из этих образов весьма различен. 348
И г г д ра з и л ь — в древнеисландском эпосе «Эдда» — вечное дерево, ясень, осеняющий вселенную, в чертоге у его подножия живут три вещие девы, судящие жребий людям и богам. Древо Г аутам ы — по буддийским преданиям основатель буддизма Гаутама Сиддартха долго искал истину, и она внезапно открылась ему, когда он сидел ночью под деревом (бодхи, или смоковница,— древо познания). Гаутама достиг «просветления» и с этой поры стал Буддой — Просветленным. «Я не царь и не царский сын,— я пастух, а говорить меня нау- чили звезды»,— пишет пророк Амос.— Вольное изложение следу- ющего библейского текста: «Я не пророк и не сын пророка; я был пастух и собирал сикоморы» (Амос, 7, 14). Бахаръ (старосл.) — краснобай, сказочник; здесь — в смысле создатель. Стр. 138. Иовулл (правильно: Беовульф) — храбрый витязь, герой англосаксонского эпоса «Беовульф». Вейнеймейнен (правильно: Вейнемейнен) — герой «Калевалы», певец и чародей. ...празднество этой каны...— от Каны Галилейской, города, где, согласно Евангелию, Иисус Христос совершил одно из своих чу- дес: претворил воду в вино. Стр. 140. И «отселе».,, «потоков рожденье».— Слова из стихот- ворения Пушкина «Кавказ» («Отселе я вижу потоков рожденье»). Стр. 141. ...вечно светящийся Фавор...— Фавор — гора, где, согласно Евангелию, произошло одно из чудес Иисуса Христа (так наз. «преображение»): он внезапно явился перед своими ученика- ми в белой, блистающей одежде. «семь коров тощих пожрали семь коров тучных»... — пере- сказ известного библейского предания о фараоновых коровах (Бы- тие, 41, 1—4). Стр. 142. «Голубиная книга» — русский духовный стих о про- исхождении и устройстве мира, нечто вроде популярного изложения священного писания. Эдда построила мир из отдельных частей тела убитого И ми- ра.— В «Эдде» рассказывается, что боги сотворили земной мир из тела древнейшего исполина Имира. Индия в Ведах через браман...— Веды — свод религиозных текстов, древнейший памятник индийской литературы. О происхож- дении мира в них говорится весьма по-разному (см. С. Радхакриш- нан, Индийская философия, т. 1, М., 1956, стр. 79—84). Веды считались не созданными, а извечно существующими, они были услышаны и поведаны миру мудрецами. Их изучением и толкова- нием занимались брахманы (Есенин неправильно называет их бра- манами)— члены высшей из четырех главенствующих каст, свя- щенники и жрецы. Даниил Заточник.— «Слово», или «Моление», Даниила Заточ- ника — выдающийся памятник древнерусской литературы XIII ве- 349
ка. Текста, приведенного Есениным, нет ни в одной из многочис- ленных редакций памятника. Стр. 143. Вавилонянам... нужна была башня...— Намек на из- вестную библейскую легенду о вавилонской башне (Бытие, 11, 1—9). Оаннес — мифический основатель вавилонской культуры. Перун и Даждъ-бог пели стрелами Стри-бога...— В мифологии восточных славян Перун — бог грома и молнии, Д а ж д ь-б о г — солнца, Стр и-б о г — ветра. Гермес Трисмигист — один из богов древних египтян. ...перстам и струнам, уподобляя первых десяти соколам...— Здесь и далее пересказ «Слова о полку Игореве». Стр. 144. Борей — северный ветер в греческой мифологии. Стр. 148. Давид, например, говорит...— Примеры взяты из биб- лейской «Книги псалмов», созданной, по преданию, древнееврей- ским царем Давидом. Стр. 149. ...«как стадо остриженных коз, бегущих с гор Г ала- ада» — неточная цитата из «Песни песней». ...«на Немизе снопы стелют головами...» — Неточная цитата из «Слова о полку Игореве». «Златая цепь» — древнерусский переводной сборник нраво- учительных наставлений. Стр. 150. Оптина пустынь — мужской монастырь. ...где ночи-вставки он отливает в перстень яснее дней, а мо- золь, простой мужичий мозоль вставляет в пятку, как алтарную ладанку.— Пересказ стихотворения Клюева «Товарищ,». ...«изрони женьчужну душу...» — Неточная цитата из «Слова о полку Игореве». ...из сказки о Вие...— Имеется в виду повесть Гоголя «Вий». Стр. 151. ...с масличной ветвью ноевского голубя...— Согласно библейскому преданию, голубь, принеся Ною масличную ветвь, возвестил этим о конце всемирного потопа. ...Маринетти, крикнувший клич войны...— Имеются в виду шо- винистические идеи основателя итальянского футуризма Ф. Мари- нетти, объявившего войну «единственной гигиеной мира». Нашим подголоскам: Маяковскому, Бурлюку...— Это суждение Есенина субъективно. Когда в 1914 году Ф. Маринетти приезжал в Россию, Маяковский и Бурлюк устроили обструкцию на его лек- ции; позже Маяковский назвал творчество Маринетти «поэтиче- ским империализмом» (Маяковский, Поли. собр. соч., т. 12, М., 1959, стр. 41). ...подобно андрее-беловскому «Котику Летаеву» вытягивается из тела руками души, как из мешка— См. рецензию Есенина «От- чее слово» и прим, к ней, стр. 130—132 и . 346—347 наст. тома. Стр. 152. ...доска с надписью И. Н. Ц. И.— Согласно библей- скому преданию, к кресту, на котором был распят Иисус Христос, 350
была прибита доска с надписью «И. Н. Ц. И.» — Иисус Назарей царь Иудейский. Стр. 153. Т ысчу лет и Лембэй пущей правит...— Цитата из стихотворения Клюева «Беседный наигрыш». «убийца святей потира».— Неточная цитата из стихотворе- ния Клюева «Товарищ»: Убийца красный — святей потира. Убить — воскреснуть, и пасть — ожить... Потир— ритуальный сосуд. Она строит руками рабочих памятник Марксу, а крестьяне хо- тят поставить его корове.— Эти слова отражают настроения Есени- на, о которых он сам писал в автобиографии: «В годы революции был всецело на стороне Октября, но принимал все по-своему, с крестьянским уклоном». Вскоре эти настроения сменились гораз- до более вдумчивым отношением и к революции и к революцион- ной теории (см. стихотворения «Стансы», «Весна» и др.). Уж несется предзорняя конница...— Строфа из стихотворения Клычкова «На чужбине, далеко от родины...». <О пролетарских писателях^.— Сергей Есенин, Собр. соч. в пяти томах, т. 5, М., 1962. Первая страница рукописи не сохранилась. Заглавие дано ре- дакцией. Статья посвящена трем сборникам пролетарских писателей, вышедшим в 1917—1918 годах: «Сборник пролетарских писателей» под ред. М. Горького, А. Сереброва и А. Чапыгина, изд. «Парус», П., 1917. В этом сбор- нике напечатаны цитируемые в статье стихотворения И. Морозова «Из осенних мотивов», К. Худякова «Ночью» и упоминаемая в статье повесть М. Чернокова «Вольница». «Литературный альманах», изд. «Пролеткульт», П., 1918. В него вошли цитируемое в статье стихотворение В. Кириллова «Мы» и повесть П. Бессалько «Детство Кузьки». «Завод огнекрылый», сборник стихов, изд. «Пролеткульт», М., 1918, куда вошли цитируемые Есениным стихотворения М. Гераси- мова «В сады железа», «Кочегар», «Ночью». Стр. 155. ...но те, которые в сады железа и гранита пришли об- витые веснами на торжественный зов гудков...— Есенин пересказы- вает стихотворение М. Герасимова «В сады железа». Стр, 158. На плащанице звездных гроздий...— Стихотворение М. Герасимова «Ночью» было полностью введено в киносценарий «Зовущие зори». Быт и искусство.— Журн. «Знамя», М., 1921, № 9 (11), май. Эта статья, посвященная критике эстетической программы има- жинистов, лишь выявила те коренные противоречия, которые всег- 351
да были между Есениным и такими теоретиками имажинизма, как Мариенгоф и Шершеневич. Их воинствующий эстетизм, их пред- ставление об искусстве как самоцели, как произвольной игре форм были глубоко чужды Есенину. Критики констатировали это уже в те годы. Ю. Тынянов писал: «Самое неубедительное родство у него (Есенина.— Ред.) с имажинистами» (журн «Русский совре- менник», Л , 1924, № 4). О решительных разногласиях с имажинистами пишет и И. Гру- зинов, вспоминая о выступлении Есенина на обсуждении «Пугаче- ва»: «Он сказал, что расходится во взглядах на искусство со сво- ими друзьями-имажинистами: некоторые из его друзей считают, что в стихах образы должны быть нагромождены беспорядочной тол- пой. Такое беспорядочное нагромождение образов его не устраива- ет...» («Воспоминания», стр. 276). Стр. 159. Отрывок из книги «Словесные орнаменты».— Книга написана не была. Стр. 160. Описывая скифов, Геродот...— Древнегреческий исто- рик Геродот рассказывает о скифах в четвертой книге своей «Исто- рии греко-персидских войн». Стр. 162. Даждъ-бог.— См. прим, на стр. 350 наст. тома. Громокипящий кубок с неба...— Строки из стихотворения Тют- чева «Весенняя гроза». Взбрезжи, полночь, луны кувшин...— Строки из стихотворения Есенина «Хулиган». Стр. 163. «Марьи зажги снега», «заиграй овражки», «Ав- дотьи подмочи порог», «Федули сестренъки»...— Определения дней из народного календаря (соответственно: день Марии Египет- ской— 1 апреля; день Евдокии— 1 марта; день Агафьи и Феоду- лии — 5 февраля ст. стиля). У Анатоля Франса ость чудесный рассказ об одном акроба- те...— «Жонглер богоматери». Предисловие <к сборнику «Стихи скандали- ста»/.— «Стихи скандалиста», Берлин, 1923. Стр. 164. ...последние 4 стихотворения... появляются впер- вые.— Впервые были напечатаны стихотворения: «Да! Теперь ре- шено. Без возврата...», «Снова пьют здесь, дерутся и плачут...», «Сыпь, гармоника. Скука... Скука...», «Пой же, пой. На проклятой гитаре...». Предислови е.— Сергей Есенин, Собр. соч. в пяти томах, т. 5, М., 1962. Для какого именно сборника стихотворений написал Есенин это предисловие — неизвестно. Стр. 166. ...настроения о Розах, Крестах...— Намек на драму Блоха «-Роза и крест». 352
<О советских писателях^.— Сергей Есенин, Собр. соч. в пяти томах, т. 5, М., 1962. Заметка не окончена. Заглавие дано редакцией. Датируется по содержанию: наиболее позднее из упоминае- мых произведений — «Материалы к роману» Б. Пильняка — было напечатано в журн. «Красная новь», М., 1924, № 1 и № 2. Стр. 168. «Берег».— Книга рассказов Всеволода Иванова «Седьмой берег», М., 1922. Стр. 169. ...ряд прекрасных алтайских сказок.— «Алтайские сказки» (журн. «Красная новь», М., 1921, № 2). ...в рассказах Синебрюхова...— Книга Зощенко «Рассказы На- зара Ильича, господина Синебрюхова», П., 1922. Анкета о Пушкине.— Журн. «Книга о книгах», М., 1924, № 5—6, июнь. Анкета была разослана журналом «Книга о книгах» к 125-ле- тию со дня рождения Пушкина. К этому пушкинскому юбилею Есенин написал стихотворение «Пушкину». В. Я. Б р ю с о в.— Сергей Есенин, Собр. соч. в пяти томах, т. 5, М., 1962. Стр. 171. Умер Брюсов...— Брюсов скончался 9 октября 1924 года. См. также стихотворение Есенина «Памяти Брюсова». После смерти Блока...— Блок умер 7 августа 1921 года. О, закрой свои бледные ноги.— Однострочное стихотворение Брюсова (1894). Стр. 172. Но вас, кто меня уничтожит...— Заключительные строки стихотворения «Грядущие гунны». Дама с лорнето м.— Сергей Есенин, Собр. соч. в пяти томах, т. 5, М., 1962. Памфлет направлен против русских писателей-эмигрантов Гип- пиус и Мережковского. Есенин познакомился с ними в марте — апреле 1915 года в свой первый приезд в Петроград. Тогда же по- явились в Петрограде его стихи с сопроводительной статьей 3. Гип- пиус — одной из первых статей, посвященных творчеству Есенина (журн. «Голос жизни», П., 1915, Лг2 17). Но уже тогда Есенин разглядел подлинное отношение этих писателей к себе (см. его письмо к Н. Ливкину от августа 1916 года). После Октябрьской революции взаимоотношения Гиппиус и Есенина приняли откры- то враждебный характер. В 1920 году Мережковский и Гиппиус эмигрировали из Советского Союза. И. Грузинов вспоминал: «Перед отъездом за границу Есенин спрашивает А. М. Саха- рова: — Что мне делать, если Мережковский или Зинаида Гиппиус встретятся со мной? Что мне делать, если Мережковский подаст мне руку? 23. С. Есенин. Т. 3. 353
— А ты руки ему не подавай! — отвечает Сахаров. — Я не подам руки Мережковскому,— соглашается Есенин.— Я не только не подам ему руки, но я могу сделать и более реши- тельный жест... Мы остались здесь. В трудные для родины мину- ты мы остались здесь. А он со стороны, он издали смеет поучать нас!..» («Воспоминания», стр. 278). Стр. 173. ...проезжая Петербург, зашел к Блоку.— См. прим, на стр. 217 наст. тома. В газете «Eclair» Мережковский называл меня хамом...— В статье Мережковского (газ. «Eclair», 1923, 16 июня) содержатся клеветнические выпады против Есенина. Стр. 174. Лориган — марка французских духов. Ведь вы в «Золотое руно» снимались так же в брюках с порт- рета Сомова.— На портрете Л. Бакста (журн. «Золотое руно», П., 1906, № 4) 3. Гиппиус изображена в трико и чулках. Бедекер — путеводитель. АВТОБИОГРАФИИ Автобиографии Есенина своеобразны: это не столько рассказ поэта о своей жизни, сколько комментарий к его произведениям, рассказ о тех впечатлениях, которые отразились в стихах. В авто- биографии 1924 года он, например, вспоминал о том, как ездил с дядей поить лошадей: «Ночью луна при тихой погоде стоит стой- мя в воде. Когда лошади пили, мне казалось, что они вот-вот вы- пьют луну, и радовался, когда она вместе с кругами отплывала от их ртов». Это впечатление найдет свое поэтическое, образное вы- ражение в «Небесном барабанщике»: Нынче луну с воды Лошади выпили. Подобных сопоставлений можно привести немало. Автобиографии были для Есенина своего рода личными лите- ратурными манифестами. Их тональность, литературная направ- ленность менялись с изменениями литературно-общественной по- зиции поэта. Вся первая автобиография выдержана в духе има- жинистских эпатажей («Самые лучшие поклонники нашей поэзии проститутки и бандиты» и т. п.). В автобиографии, написанной летом 1924 года, уже совсем иное — спокойные раздумья о своем пути, стремление осознать новое, что входило и в жизнь страны и в его творчество. Неизмеримо серьезнее говорит Есенин в по- следних автобиографиях о своей литературной позиции. Эта особая задача автобиографий — стремление объяснить свои стихи, растолковать свои взгляды, определить свое место в 354
литературе — привела к тому, что Есенин или умалчивает, или лишь бегло упоминает о многих немаловажных эпизодах своей жизни, которые ему, видимо, казались излишними для создава- емого им в автобиографиях образа поэта. Так, ни слова он не ска- зал о своем, пусть кратковременном участии в революционном движении, об участии в суриковском кружке, первых шагах в ли- тературе и т. д. Поскольку в автобиографиях Есенин часто касается одних и тех же событий, примечания даются только при первом упоми- нании. Сергей Есени н.— Журн. «Новая русская книга», Бер- лин, 1922, № 5, май. По свидетельству И. Василевского (He-буквы), автобиогра- фия была опубликована в журнале искаженно: «...мне доставлена в подлиннике автобиография С. Есенина, и, сличая оригинал с напечатанным, я вижу, что так называемые «ко- лючие» места в ней безжалостно выпущены редакцией. Пропущена фраза Есенина: «Терпеть не могу патриарха Ти- хона», пропущено описание того, как к Есенину пришли гости и так как не было щепок, то самовар поставили, расколов для этого две иконы, и «мой друг не мог пить этого чая» («Литера- турное приложение» к газ. «Накануне», Берлин, 1922, № 11, 30 июля). Рукопись, о которой пишет И. Василевский, не найдена, поэто- му автобиография печатается по тексту журн. «Новая русская книга». Стр. 177. ...дед по матери...— Федор Андреевич Титов; к нему обращено стихотворение «Письмо деду». Стр. 178. Бабушка — Наталья Евтеевна Титова. Восемнадцати лет я был удивлен, разослав свои стихи по жур- налам, тем что их не печатают, и неожиданно грянул в Петер- бург.— Печататься Есенин начал в 1913—1914 годах, в Москве, в малораспространенных журналах и газетах («Мирок», «Прота- линка», «Млечный Путь», «Друг народа», «Новь» и др.). Здесь он имеет в виду свои первые попытки печататься в петроградских изданиях. Так, в январе 1915 года он послал в «Ежемесячный журнал» стихотворение «Вечер» (вероятно: «На лазоревые тка- ни...»). Скорее всего Есенин отправил одновременно несколько стихотворений, однако до его приезда в Петроград ни одно из них в журнале не появилось. Раньше, видимо, в 1914 году, критику Л. М. Клейнборту Есенин послал рукопись своего первого сбор- ника «Радуница». Л. М. Клейнборт вспоминал: «По совету С. Н. Кошкарова, у которого он жил, Есенин и сам переслал мне тетрадь своих стихов. Он писал мне, что родом он из деревни Ря- занской губернии, что в Москве с 1912 года, работает в типогра- фии Сытина; что начал он с частушек, затем перешел на стихи, 355
которые печатал в 1914 году в журналах «Мирок» и «Проталин- ка». Позднее печатался в журнале «Млечный Путь» (Воспомина- ния», стр. 131). Первый, кого я увидел, был Блок, второй — Городецкий.—• С А. А. Блоком Есенин встретился впервые 9 марта 1915 года. См. письмо Есенина к Блоку (стр. 216 наст. тома). Первая встре- ча с С. М. Городецким состоялась, по-видимому, 11 марта 1915 года, когда он дал Есенину рекомендательное письмо к издателю «Ежемесячного журнала» В. С. Миролюбову. На следующий день, 12 марта, Есенин передал Миролюбову свое, доныне еще не ра- зысканное, антивоенное стихотворение «Галки». Городецкий меня свел с Клюевым, о котором я раньше не слы- хал ни слова.— Личное знакомство Есенина с Клюевым состоя- лось только в конце сентября — начале октября 1915 года: в мар- те— апреле 1915 года, когда Есенин находился в Петрограде, Клюева там не было. С творчеством Клюева Есенин к тому време- ни был уже, бесспорно, знаком. Стр. 179. Книги моих стихов... — Перечисляя вышедшие кни- ги, Есенин не упомянул изданное в Петрограде в 1918 году от- дельной книгой стихотворение «Исус младенец». Автобиография (стр. 180).— Журн. «Красная нива», М., 1926, № 2, 10 января. Судя по воспоминаниям С. Борисова (С. Б. Шерна), автобио- графия была написана в два приема в конце лета 1923 года и предназначалась Для одного из неосуществившихся сборников Есенина (см. журн. «Красная нива», М., 1926, № 2, 10 января). Стр. 180. Родился 1895 г. 4 октября.— Разница в числах объясняется тем, что здесь Есенин привел дату своего рожде- ния по новому стилю, а в других автобиографиях — по старому. При переводе даты на новый стиль Есенин допустил ошибку: поскольку он родился в XIX веке, ему следовало прибавить не 13 дней, а 12. Дата его рождения по новому стилю — 3 ок- тября. Стр. 181. ...поступил вольнослушателем в Университет Шаняв- ского.— В общедоступном университете имени А. Л. Шанявского Есенин учился в 1913—1914 годах на историко-философском от- делении, одновременно работая подчитчиком корректора в типо- графии. Все лучшие журналы того времени (1915) стали печатать ме- ня...— В 1915 году Есенин печатался в петроградских журналах «Русская мысль», «Ежемесячный журнал», «Новый журнал для всех», «Голос жизни», «Литературные и научно-популярные при- ложения к журналу «Нива» и др. ...осенью (1915) появилась моя первая книга «Радуница».— Сборник вышел в начале 1916 года. 356
Скоро выйдет из печати «Страна негодяев»...— См. прим, к стихотворению «Ленин» и поэме «Страна негодяев» в т. 2 наст. изд. ...«Москва кабацкая».— В ЦГАЛИ хранится макет сборника «Москва кабацкая», над которым поэт работал, в частности, в 1923 году. Не исключено, что данные слова поэта относятся имен- но к нему. Сборник «Москва кабацкая» вышел летом 1924 года. В 1916 году был призван на военную службу.— Первый раз Есенин призывался весной 1915 года в Рязани, но получил вре- менную отсрочку (см. письмо к В. С. Чернявскому от июня — июля 1915 года, стр. 220 наст. тома). Вторично призывался Есе- нин уже в Петрограде в начале 1916 года. Будучи в армии, Есе- нин служил в лазарете, находившемся в Царском Селе. Начальни- ком лазарета был полковник Д. Н. Ломан. По просьбе Ломана однажды читал стихи императрице.— См. прим, к стихотворению «В багровом зареве закат шипуч и пенен...», стр. 360 наст. тома. ...работал с эсерами нс как партийный, а как поэт.— Есенин в 1918—1920 годах печатался в ряде левоэсеровских изданий: га- зете «Знамя борьбы», журналах «Наш путь», «Знамя труда», «Знамя», альманахах «Мысль», «Знамя» и др. При расколе партии пошел с левой группой...— Раскол партии эсеров на левую и правую группировки произошел летом 1917 го- да. В отдельную партию левые эсеры оформились на своем съезде в декабре 1917 года. Сближение Есенина с левоэсеровским движе- нием происходило преимущественно на литературной основе. Его привлекало к ним, в частности, утверждение об «исконне нацио- нальном» искусстве, которое выдвигалось группой литераторов, близкой к левым эсерам, во главе с критиком Р. В. Ивановым- Разумником. ...и в октябре был в их боевой дружине.— Документальных данных об участии Есенина в эсеровской боевой дружине в октяб- ре 1917 года не найдено. Подтверждением того, что Есенин дей- ствительно участвовал в боевой дружине эсеров, может служить запись в дневнике Блока от 21 (8) февраля 1918 года: «Есенин записался в боевую дружину» (А. Блок. Собр. соч., т. 7, М.-Л., 1963, стр. 326). Видимо, Есенин участвовал в боевой дружине несколько позже, чем он сам об этом сообщает. Вместе с советской властью покинул Петроград.— Ввиду воен- ной опасности, угрожавшей Петрограду, 10 марта 1918 года Со- ветское правительство выехало из Петрограда в Москву. В Москве 18 года встретился с Мариенгофом, Шершеневичем и Ивневым.— С поэтом Р. Ивневым Есенин впервые встретился значительно раньше — еще в марте 1915 года в Петрограде. Стр. 182. ...манифест имажинистов.—«Декларация» имажини- стов. В 22 году вылетел на аэроплане в Кенигсберг. Объ- ездил всю Европу и Северную Америку.— Есенин вместе с Айсе- 357
дорой Дункан вылетел в Германию 10 мая 1922 года. Затем, посе- тив Голландию, Бельгию, Францию и Италию, в сентябре 1922 года отплыл в Нью-Йорк. Из Америки во Францию Есенин и Дункан выехали в феврале 1923 года. В июле 1923 года Есенин уехал в Германию и в августе этого же года вернулся в СССР. Автобиография (стр. 183).— Сб. «День поэзии». М., 1956. Автобиография была написана по просьбе критика Л. М. Клейнборта для его работы «Очерки народной литературы». Второй том этой работы, где должна была быть помещена авто- биография Есенина, из печати не вышел. Стр. 184. Печатался я: «Русская мысль», «Жизнь для всех», «Ежемесячный журнал» Миролюбова, «Северные записки» и т. д.— В 1915 году из перечисленных журналов стихи Есенина не поме- щались только в журнале «Жизнь для всех». Стр. 185. ...Клюев мне прислал телеграмму в деревню...— Те- леграмма Н. А. Клюева неизвестна. Сохранилось пять его писем 1915 года к Есенину в Константиново. В последнем письме от 23 сентября Клюев приглашает Есенина приехать в Петроград. О себе.— Газ. «Вечерняя Москва», 1926, № 30, 6 февраля. Автобиография была написана Есениным специально для пер- вого тома трехтомного «Собрания стихотворений». В отрывке чернового автографа (ЦГАЛИ) содержатся сле- дующие варианты: После слов: «...Блок и Клюев научили меня лиричности» — зачеркнуто: «В начале 1918 года я твердо почувствовал, что связь со старым миром порвана, и написал поэму «Инония», на которую много было нападок и из-за которой за мной утвердилась кличка хулигана». После слов: «...за органическим образом» — зачеркнуто: «Те- перь я на дороге органического развития. Слежу за временем, бы- том, языком и учусь у них. И теперь меня Стянет^> все больше и больше к Пушкину». Вместо слов: «От многих моих религиозных стихов... до рево- люции» — «От многих моих религиозных стихов и поэм я бы с удовольствием отказался, но они имеют большое значение как путь поэта до революции, в революцию и после революции в мо- мент новых форм быта. Ранние стихи навеяны на меня укладом моей семьи».— Весь абзац в черновом автографе зачеркнут. После слов: «...мне долго пришлось разбираться в своем ук- ладе»— зачеркнуто: «Не будь революции, я, может быть, так бы и засох на никому не нужной религиозной символике или развер- нулся <?> не в ту и ненужную сторону. Вот все <^не разб.^>, что я могу сказать о себе. Остальное читатели поймут». 358
АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЕ НАБРОСКИ Сергей Есенин.— Газ. «Молодой сталинец», Тбилиси, 1959, № 97, 15 августа. Стр. 190. Напечатался впервые в журнале «Новый журнал для всех» и «Голос жизни»...— Есенин имеет в виду свои первые вы- ступления в петроградских журналах. До этого он уже печатался в Москве (см. прим, к автобиографии «Сергей Есенин», стр. 355—356 наст. тома). ... с сопроводительной статьей Гиппиус.— Одновременно со стихотворениями Есенина в журн. «Голос жизни», П., 1915, № 17, 22 апреля, была напечатана статья 3. Н. Гиппиус (под псевдони- мом Роман Аренский). Об отношении Есенина к этой статье см. его памфлет «Дама с лорнетом» (стр. 173 наст. тома). «Крестьянин села Константинова...» — сб. «День поэзии». М., 1965. Датируется по содержанию. Нечто о себ е.— С. Есенин, Собр. соч. в пяти томах, т. 5. М., 1962, стр. 23. Набросок, вероятно, представляет собой ранний вариант по- следней автобиографии Есенина «О себе». Стр. 192. Узнал Клюева, Клычкова, Орешина и Наседки- на...— Личное знакомство Есенина с Н. А. Клюевым произошло осенью 1915 года в Петрограде. С П. Орешиным Есенин встре- тился осенью 1917 года. «Было это,— вспоминает П. Орешин,— в семнадцатом году, осенью в Петрограде, когда в воздухе уже по- пахивало Октябрем» («Воспоминания», стр. 187). С В. Наседки- ным Есенин действительно познакомился в пору своего учения в Университете Шанявского (см. В. Наседкин. Последний год Есенина, М., 1926). Дата первой встречи Есенина с С. Клычко- вым не установлена. ДАРСТВЕННЫЕ НАДПИСИ, СТИХОТВОРНЫЕ ПОСЛАНИЯ И АЛЬБОМНЫЕ ЗАПИСИ В этом разделе собраны дарственные надписи Есенина на кни- гах, стихотворения, созданные «на случай», и т. п. материалы из литературного наследия поэта. Из большого количества такого ро- да материалов избраны лишь немногие, интересные или своим со- держанием, или связанные с теми или иными примечательными фактами биографии поэта. Ни одной дарственной надписи или стихотворного послания при жизни Есенина опубликовано не было; все они появились по- 359
смертно. Единственное исключение — стихотворение «Льву Повиц- кому», опубликованное в газ. «Трудовой Батум», 1924, 13 декаб- ря. Большинство из них было напечатано впервые в воспомина- ниях лиц, к которым они были обращены. Дарственные надписи публикуются по подлинным экземплярам, хранящимся в государ- ственных или личных архивах и библиотеках. Для стихотворений и дарственных надписей, не требующих пояснений по существу, указаний на первые публикации не дается. «Перо не б ы л ь н и ц а...»—Журн. «Нева», Л., 1967, № 7. Стихотворение вписано в альбом Ф. Ф. Фидлера. «Холодней, чем у сколотой проруби...»—Газ. «Волжская коммуна», Куйбышев, 1957, № 231, 29 сентября. Чет- веростишие было вписано поэтом 10 февраля 1916 года во время заседания литературного кружка Женского педагогического инсти- тута (Петроград) в записную книжку студентки А. М. Вощаки- ной. «Слушай, поганое сердце...» — Впервые опубликовано в составе воспоминаний М. П. Мурашова в сб. «Есенин», М., 1926. Стихотворение Есенин записал в альбом во время литератур- ной встречи, происходившей на квартире Мурашова, под влия- нием споров присутствовавших о картине Яна Стыки «Пожар Ри- ма» и романсов Глинки «Не искушай» и «Сомнение». Во время следующего совещания, 13 июля 1916 года, А. Блок в ответ на это стихотворение Есенина вписал в альбом Мурашова отрывок из поэмы «Возмездие» (строки 1 —12 пролога). (Подробнее см. «Вос- поминания», стр. 156—158). «В багровом зареве закат шипуч и пене н...».— Газ. «Волжская коммуна», Куйбышев, 1960, № 204, 27 августа. Стихотворение было написано Есениным для чтения в концерте, состоявшемся 22 июля 1916 года в царскосельском госпитале, где он проходил военную службу. В этот день на концерте присутство- вали императрица и великие княжны, чье имя носил госпиталь. Упоминание в стихотворении «святой Магдалины» связано с тем, что на этот день приходились именины великой княжны Марии, присутствовавшей на концерте (22 июля православная церковь отмечает как день святой Марии Магдалины). П. А. К у з ь к о.— Сергей Есенин, Собр. соч., т. 5, М., 1962. ...за теплые и приветливые слова...— Есенин имеет в виду одну из первых статей, посвященных его творчеству, которая при- надлежала Кузько (газ. «Кубанская мысль», 1915, № 60, 29 но- ября). 360
«Радость, как плотвица быстрая...»—Газ. «Вечер- няя Москва», 1926, № 83, 12 апреля. Стихотворение — акростих. Первые буквы строк читаются: «Рюрику Ивневу». «Вот такой, какой есть...»—Журн. «Красная новь», М., 1926, № 6. Под автографом стихотворения в альбоме поэта И. В. Репина (ЦГАЛИ) приписка: «Советскую страну» закрыли, а он стихи пишет!.. Г. Устинов». В примечаниях к публикации этого экспромта в «Собрании стихотворений», т. 4, 1927, указыва- лось: «Буквы Р. В. У., подписанные под стихотворением, владелец альбома не мог объяснить». «Заря Востока». —Журн. «Журналист», 1926, № 5. Стихотворение обращено к сотрудникам тифлисской газеты «За- ря Востока», где широко печатался Есенин в 1924—1925 годах. ...лермонтовский парус...— намек на стихотворение Лермонто- ва «Парус». «Мне скучно, бес!» // «Что делать, Фауст?»— начало «Сцены из Фауста» Пушкина. ПРИЛОЖЕНИЯ КОЛЛЕКТИВНОЕ Зовущие зор и.— «Литературная Рязань», 1957, книга вторая. Сценарий написан Есениным совместно с М. Герасимовым, С. Клычковым и Н. Павлович. Работа Есенина над сценарием связана с его участием в Мо- сковском Пролеткульте. В 1918 году Есенин не только бывал в литературном отделе Московского Пролеткульта, но даже под- писал заявление группы крестьянских писателей об образовании крестьянской секции при Московском Пролеткульте. Об истории создания сценария «Зовущие зори» и степени участия в нем Есенина рассказывает поэтесса Н. Павлович, быв- шая в то время секретарем литературного отдела Московского Пролеткульта: «Можно ли коллективно создавать литературные произведе- ния? Можно ли писать втроем, вчетвером? Об этом мы не раз спо- рили и решили испытать на деле. Так появились и киносценарий «Зовущие зори», написанный Есениным, Герасимовым, Клычковым и мной, и «Кантата», написанная Есениным, Герасимовым И Клычковым... Материалом для «Зовущих зорь» послужили и Московский Пролеткульт, и наши действительные разговоры и утопические мечтания, и прежде всего сама эпоха, когда бои в Кремле были вчерашним, совсем свежим воспоминанием. 361
Мы были и ощущали себя прежде всего поэтами, оттого и в списке авторов помечено «поэты». Свой реалистический материал мы хотели дать именно в «преображении» поэтическом. Одна из частей сценария так и названа — «Преображение». Для Есенина был особенно дорог этот высокий, преображающий строй чувств и образов. Исходил он из реального, конкретного, не выдумывая о человеке или ситуации, но как бы видя глубоко заложенное и только требующее поэтического раскрытия. Для Есенина, как и для нас — его соавторов, было важно по- казать ритм и стремительность этого преображения действитель- ности... Некоторые собственные психологические и даже биографиче- ские черты мы вложили в героев сценария. В Назарове, «рабочем, бывшем политэмигранте, с ярко выраженной волей в глазах и складках рта, высокого роста», есть черты Михаила Герасимова, который после революции вернулся из политэмиграции. Правда, Герасимов — сын железнодорожного рабочего, спокойный, силь- ный и красивый человек, крепко ходящий по земле,— совсем не был похож на «вихревую птицу», как значится в сценарии. Все сравнения его с птицей, относящиеся к «преображению», задума- ны Есениным... Сцены в Кремле, арест и бегство Рыбинцева должны быть отнесены главным образом к Есенину. Вся эта часть сценария идет под знаком есенинского «преображения». Эпизоды 13, 14, 15, 16—23 мы придумывали в столовой на Арбате, куда часто ходили все вместе обедать из Пролеткульта. Я помню голые деревянные доски стола, облупленную посуду, оловянные ложки, прокуренную комнату. Отсюда как противопо- ставление — «величественный зал, роскошная сервировка и изо- билие пищи», как это дается в картинах будущего в сценарии. В картине рабочего праздника фон—«фабричные трубы» — был данью вкусам Герасимова. Кадры «работа будет нашим отдыхом» предложены тоже Герасимовым. Начало IV части «На фронт мировой революции» в основном принадлежит Есенину и Клычкову, а конец—Герасимову. Его же — образ «мадонны на фоне моря» («Воспоминания», стр. 198— 200).
АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН В указатель включены имена лиц, упоминаемых в 3-м томе. Имена, встречающиеся только в примечаниях, в указателе не учитываются. В указатель не включены также мифологические имена, имена литературных персонажей и т. п. Страницы приме- чаний обозначены курсивом. Имена, разъясненные в примечани- ях, в указателе не объясняются; страница примечаний, где дана соответствующая аннотация, выделена жирным шрифтом. Аверьянов Михаил Васильевич (1867—1941) — 185, 191, 231, 232, 232, 234. Авраамов Арсений Михайлович (1886—1944), композитор, литератор-имажинист —236, 250. Айзенштат Давид Самойлович (1880—1947), работник книжной торговли; в 1919 году вместе с Есениным и др. органи- зовал на паевых началах магазин «Книжная лавка художников слова»— 256, 312. Аксенов Иван Александрович (1884—1935), поэт, перевод- чик, искусствовед —262. Александра Федоровна (1872—1918), русская императрица, жена Николая II — 181, 360. Алексей Михайлович — см. Ремизов А. М. Анатолий — см. Мариенгоф А. Б. Ангарский (Клестов) Николай Семенович (1873—1943), из- дательский работник— 272. Андреев Леонид Николаевич (1871---1919)—229, 230, 310 Анна Абрамовна — см. Берзинь А. А. Ахобадзе, заведующий редакцией газеты «Заря Востока» — 315. Бабель Исаак Эммануилович (1894—1941), писатель—167, 288. Бальзамова Мария Парменовна (1896—1950) — 197—199, 200, 201, 217, 217. Безсалько (правильно: Бессалько) Павел Карпович (1887— 1920), писатель— 158, 35/. 363
Белинский Виссарион Григорьевич (1811 —1848)—203, 234, 235. «О жизни и сочинениях Кольцова», статья — 234, 235. Белицкий Ефим Яковлевич —267, 268, 268, 269. Белый Андрей (псевдоним; наст, имя Бугаев Борис Николае- вич, 1880—1934), писатель, теоретик символизма, один из тео- ретиков «скифства»— 130, 131, 151, 185, 188, 236, 237, 246, 247, 249, 250, 250, 346, 347. «Котик Летаев», повесть— 130—132, 151, 346, 347. «Серебряный голубь», роман — 250. Бен-Гали (псевдоним Гетхмана И.), фельетонист газеты «За- ря Востока» — 315. Бениславская Галина Артуровна (1897—«1926)—263, 270, 271,271,272—275, 278, 279, 279—282, 284, 286, 287, 290 — 293, 296. Бердслей (правильно: Бёрдсли) Обри Винсент (1872—1898), английский писатель и художник, декадент — 150. Березовский Феоктист Алексеевич (1877—1952), писатель— 267. Берзинь Анна Абрамовна (1897—1961) — 266, 267, 267, 270, 271, 273—275, 282, 286, 297, 318. Берлин Павел Абрамович, работник издательства «Современ- ная Россия» — 282. Бескин Осип Мартынович (1892—1969) — 268, 269, 269, Бетховен Людвиг ван (1770—1827) — 299. Бибик Алексей Павлович (р. 1877), писатель—158. Блок Александр Александрович (1880—1921) — 166, 171, 173, 178, 181, 185, 188, 216, 2/7, 225, 225, 234, 235, 244—246, 247, 311, 352—354, 356—358, 360. Богомильский Давид Кириллович (1887—1967), издатель- ский работник, сотрудник издательства «Круг» — 293, 293. Бодлер Шарль (1821 —1867), французский поэт — 203. Болдовкин Василий Иванович, советский работник, брат Чагина П. И.— 276, 277. Боян (XI—XII вв.), русский певец, упоминаемый в «Слове о полку Игореве»,— 143, 144, 149. Бродский Исаак Израилевич (1883 <Спо нов. ст. 1884^> — 1939), советский художник — 268. Брюсов Валерий Яковлевич ( 1873—1924)—171, 172, 218,353. «Грядущие гунны» — 172, 353. «О, закрой свои бледные ноги!» — 171, 353. Бурлюк Давид Давидович (р. 1882), поэт и художник, один из первых русских футуристов— 151, 350. Буслаев Федор Иванович (1818—1897), филолог и искус- ствовед— 135, 348. Ваня, Ванька — см. Старцев И. И. Вардин И. (псевдоним; наст, имя Мгеладзе Илларион Висса- рионович, 1890—1943), литературный критик — 267, 270, 273, 276, 277, 284, 285, 287, 287, 288, 290. Вартапетов Ефрем Лазаревич, врач — 299. 364
Венгерова Зинаида Афанасьевна (1867—1941), критик и ли- тературовед — 247, 248. «Английские футуристы», статья — 247, 248. Вержбицкая Софья Николаевна (1896—1941), жена Верж- бицкого Н. К.— 287. Вержбицкий Николай Константинович (р. 1889) — 280, 281, 285—287, 287, 295, 296, 296, 315. Верхоустинский Борис Алексеевич, писатель — 230. Ветлугин А. (псевдоним; наст, имя Рындзюк Владимир Иль- ич), критик, писатель — 262. Виноградская Софья Семеновна (1901 —1964), писательни- ца—275, 282, 292, 302. Вирап, директор издательства «Советский Кавказ», в котором вышла книга Есенина «Страна советская»,— 286, 315. Волынский А. (псевдоним; наст, имя Флексер Аким Льво- вич, 1863—1926)—231, 231. Вольпин Валентин Иванович (1891 —1956) — 264, 264, 265. Воронский Александр Константинович (1884—1943), литера- турный критик — 264, 270, 270, 271, 272, 274, 277, 278, 279. 280, 282, 286, 296, 297. «Сергей Есенин», статья — 264, 265. Галя — см. Бениславская Г. А. Ганин Алексей Алексеевич (1890—1926), поэт — 226, 235, 235. Гаприндашвили Валериан Иванович (1888 <Спо нов. ст. 1889^> — 1941), грузинский поэт — 288, 288. Гардинг Уоррен Джордж (1865—1923), президент США в 1921—1923 гг.— 121. Гаршин Всеволод Михайлович (1855—1888), писатель — 203. Гебель Иоганн Петр (1760—1826), немецкий поэт—132, 145, 149. «Ночной разговор» — 149. Гели Николаевна — см. Чагина Р. П. Герасимов Михаил Прокофьевич (1889—1939), поэт—157, 158, 310, 321, 329, 351, 361, 362. «В сады железа», стих.— 155, 351. «Кочегар», стих.— 157, 158, 351. «Ночью», стих.— 158, 329, 351. Геродот (ок. 484 — ок. 425 до н. э.), древнегреческий исто- рик — 160, 352. Гете Иоганн Вольфганг (1749—1832) — 132. Гиппиус Зинаида Николаевна (1869—1945), писательница, критик, жена Мережковского Д. С.— 171, 173, 174, 190, 218, 221, 227, 234, 235, 353, 354, 359. «Земля и камень», статья—190, 218, 218, 353, 359. Гладков Федор Васильевич (1883—1958), писатель — 287. Глинка Михаил Иванович (1804—1857), композитор — 308. «Сомнение», романс— 308, 360. Гоголь Николай Васильевич (1809—1852) — 121, 126, 129, 168, 169, 179, 203, 244, 248, 250, 255, 344, 346, 347, 350. 365
«Вий» — 150, 350. «Записки сумасшедшего» — 246, 248, 255. «Мертвые души» — 210, 284. «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Ива- ном Никифоровичем» — 126, 344. «Ревизор» — 292. Головачов Сергей, знакомый Есенина — 256. Гомер — 143, 144. «Илиада» — 149. Городецкий Сергей Митрофанович (1884—1967), поэт— 178, 181, 184, 188, 217, 217, 218, 218, 221, 223, 224, 225, 234, 313, 347, 356. Горький Алексей Максимович (1868—1936) — 173, 270, 296, 297, 306, 345, 351. Гофштейн Давид Наумович (1889—1952), еврейский совет- ский поэт — 126. Гребенщиков Георгий Дмитриевич (1883—1964), писатель — 168. Гржебина 3. И. издательство, частное издательство, органи- зованное в 1919 году в Петрограде (с филиалами в Москве, позднее — в Берлине), существовало до 1923 года — 257, 263, 263. Г ришка — см. Колобов Г. Р. Грузинов Иван Васильевич (1893—1942), поэт — 271, 337, 341, 352. Гурвич Евсей Аронович, журналист — 317. Давид Самойлович — см. Айзенштат Д. С. Даниил Заточник — см. «Моление Даниила Заточника». Данилов Михаил Христофорович (1894—1962), поэт — 276, 277, 285. Данте Алигьери (1265—1321), итальянский поэт—145. Деев-Хомяковский Григорий Дмитриевич (1888—1946) — 213, 215, 216, 216. Дельвиг Антон Антонович (1798—1831), поэт—170. Добронравов Л. М., писатель — 219. Достоевский Федор Михайлович (1821 —1881) — 185. Дункан Айседора (1878—1927), американская танцовщица, жена Есенина— 120, 121, 185, 251, 252, 253, 253, 254, 254, 261, 263, 292, 293, 344, 358. Дункан Ирма, балерина, приемная дочь Дункан А.— 253. Евгений Иванович — см. Замятин Е. И. Евдокимов Иван Васильевич (1887—1941)—297, 297, 300, 300, 318. «Сиверко», повесть — 300, 300. Екатерина — см. Есенина Е. А. Есенин Александр Никитич (1873—1931), отец поэта—177, 183, 190, 198, 199, 201, 203, 207, 209, 229, 230, 251, 259, 264, 268, 294. Есенин Илья Иванович (1902—1942?), двоюродный брат поэта — 297, 300. 366
Есенин Сергей Александрович. «Авсень», проектировавшийся сб. стих.—224, 224, 225. «Анна Снегина», поэма — 274, 276, 284, 285, 285, 286, 287. «Березовый ситец», сб. стих.— 274, 274, 293, 318. «Возвращение на родину», стих.— 273. «В Хороссане есть такие двери...», стих.--— 293, 293. «Голубая родина Фирдуси...», стих.— 293, 293. «Голубень», сб. стих.— 179, 181, 230, 231, 235, 235, 310. «Грубым дается радость...», стих.— 273. «Грустно... Душевные муки...», стих.— 202. «Зачем зовешь т. р. м.», стих.— 197, 199. «Зашумели над затоном тростники...», стих.— 219, 220. «Избранные стихи», сб. стих.— 292, 293. «Инония», стих.— 273, 358. «Иорданская голубица», стих.— 273. «Исповедь хулигана», сб. стих.— 179, 181, 258, 313. «Исповедь хулигана», стих.— 244, 273. «Капли», стих.— 198. «Ключи Марии», статья— 161, 181, 242, 347, 348. «Кобыльи корабли», стих.— 246, 247. «Микола», стих.— 223, 224. «Москва кабацкая», сб. стих.— 164, 181, 264, 265, 271, 273, 275, 317, 357. «Неуютная жидкая лунность...», стих.— 298, 299. «О красном вечере задумалась дорога...», стих.— 230, 231,23/. «Октоих», стих.--246. «О России и революции», сб. стих.— 282, 283. «О Русь, взмахни крылами...», стих.— 236, 237. «Ответ», стих.— 281. «О товарищах веселых...», стих.— 230, 231, 231. «Персидские мотивы», цикл и сб. стих.— 272, 273, 273, 277, 281, 283, 283, 285, 293, 293, 295. «Песнь о великом походе», поэма — 267, 268, 270, 271, 271, 273, 282, 293, 293. «Письмо деду», стих.— 281, 355. «Письмо к женщине», стих.— 280, 281, 283. «Письмо от матери», стих.— 281. «После скандалов», проектировавшийся сб. стих.— 274. «Поэма о 36» —267, 268, 269, 269, 270, 271, 272, 273, 274, 282. «Поэт», стих.— 199. «Преображение», сб. стих.— 179, 181, 3/7. «Преображение», стих.— 237, 237, 247, 248. «Пророк», драма — 199, 200. «Пугачев», поэма— 165, 179, 181, 271, 273, 352. «Радуница», сб. стих.— 178, 179, 181, 184, 185, 188, 191, 218, 224, 224, 225, 230, 231, 232, 306, 310, 312, 355, 356. «Русь», стих.— 221, 222. 367
«Русь советская», сб. стих.— 219, 284, 284, 317. «Русь советская», стих.— 273, 284. «Русь уходящая», стих.— 274. «Рябиновый костер», проектировавшийся сб. стих.— 272, 272, 273, 273, 274, 276, 292, 295. «Рязанские прибаски, канавушки и страдания», проекти- ровавшийся сб. —277, 223, 224. «Сельский часослов», сб. стих.— 179, 181. «Сельский часослов», стих.— 247. «Синее небо, цветная дуга...», стих.— 232, 232. «Смерть», стих.— 202, 203. «Собаке Качалова», стих.— 294, 294. «Сорокоуст», стих.— 242, 244. «Стансы», стих.— 276, 277, 351. «Стихи о которой», цикл стих.— 300, 301. «Стихи (1920—1924)», Сб. стих.—278, 279, 284. «Страна негодяев», драматическая поэма—165, 179, 181, 271, 273, 284, 357. «Страна советская», сб. стих.— 279, 284, 284, 286, 287. «Сукин сын», стих.— 279, 279. «Товарищ», стих.— 282. «Трерядница», сб. стих.— 179, 181, 240, 313. «Узоры», стих.— 214, 275. «У могилы», стих.— 211—212. «Хулиган», стих.— 162, 352. «Цветы», стих.— 276—279, 281, 283, 283. «Черный человек», поэма — 299. «Я странник убогий...», стих.— 221—222, 222. Есенина Александра Александровна (р. 1911) — 203, 229, 232, 258, 259, 264, 272, 274, 275, 279, 280, 282, 286, 291, 292, 294, 298, 298, 341, 342. Есенина Екатерина Александровна (р. 1905)— 115, 199, 229, 251, 252, 252, 253, 256, 258, 259, 259, 263, 264, 267, 270, 272. 274, 275, 279, 280, 282, 286, 287, 291, 292, 294, 298, 300. Есенина Ольга, умершая в младенчестве сестра поэта — 291. Есенина Татьяна Федоровна (1875—1955), мать поэта—177, 183, 187, 203, 229, 259, 264, 287, 294. Женя — см. Лившиц Е. И. Жорж (стр. 263) —см. Якулов Г. Б. Жорж (стр. 287)—см. Устинов Г. Ф. Жоржик — см. Назаров Г. Жуковский Василий Андреевич (1783—1852), поэт—132, 346, 347. Замятин Евгений Иванович (1884—1937), писатель — 246, 250. «Уездное», повесть — 246, 248. «Я боюсь», статья — 246, 247. Засодимский Павел Владимирович (1843—1912), писа- тель — 158. 368
Зинаида — см. Райх 3. Н. Златовратский Николай Никола^&ич (1845—1911), писа- тель — 203. Златой, знакомый Есенина — 260. Зося — см. Вержбицкая С. Н. Зощенко Михаил Михайлович (1895—1958), писатель — 167, 169, 353. «Рассказы Назара Ильича, господина Синебрюхова» — 169, 353. Иван Иванович — см. Старцев И. И. Иванов Всеволод Вячеславович (1895—1963), писатель — 167—169, 288, 290, 290, 353. «Алтайские сказки» — 169, 353. «Бронепоезд 14-69», повесть— 168. «Голубые пески», рассказ— 168. «Дите», рассказ— 168. «Партизаны», повесть— 168. «Седьмой берег» («Берег»),— 168, 353. Иванов-Разумник (наст, фамилия Иванов) Разумник Василье- вич (1878—1946)— 159, 173, 181, 185, 795, 224, 224-225, 231, 232, 234, 235, 235, 236, 237, 237, 243—250, 250, 357. «Поэты и революция», статья — 236, 231. «Три богатыря», статья — 249, 250. Иванова Варвара Николаевна, жена Иванова-Разумника Р. В.— 243, 250. Ивнев Рюрик (псевдоним; наст, имя Ковалев Михаил Алек- сандрович, р. 1891), поэт- 181, 221, 223, 305, 311, 337, 357, 361. Изадора — см. Дункан А. Илья, Ильюшка — см. Есенин И. И. Илья Ильич — см. Шнейдер И. И. Индикоплов Козьма (VI в.), византийский космограф—132, 233, 347. Ионов (псевдоним; наст, имя Бернштейн Илья Ионович, 1887—1942), поэт, издательский работник — 268, 269, 278, 279, 279, 282, 286, 293. Иосиф — см. Эстрин И. Ирма — см. Дункан И. Казин Василий Васильевич (р. 1898), поэт — 270, 270, 27/, 274, 277, 286, 290. Кара-Мурза В. Н., технический секретарь редакции газеты «Заря Востока» — 315. Карпов М., заведующий издательской частью редакции газеты «Заря Востока» — 315. Карпов Пимен Иванович (1884—1963), писатель—226, 308. Касаткин Иван Михайлович (1880—1938), писатель — 287, 288, 290, 298, 299, 336. 24. С. Есенин, т. з. 369
Катя, Катька — см. Есенина Е. А. Качалов Василий Иванович (1875—1948) — 288, 294, 294. Керенский Александр Федорович (1881 —1970), глава Времен- ного правительства— 181. Керзон Джордж Натаниел (1859—1925), английский полити- ческий деятель, в 1919—1923 годах министр иностранных дел Ве- ликобритании — 314. Кириллов Владимир Тимофеевич (1890—1943), поэт— 155. «Мы», стих.— 155, 351. Клара — см. Чагина К. Э. Клеменов— 184, 198. Клопиков, знакомый Есенина — 257. Клычков (псевдоним; наст, фамилия Лешенков) Сергей Анто- нович (1889—1940), поэт — 153, 154, 192, 214, 215, 225, 235, 235, 240, 248, 255, 263, 321, 336, 351, 359, 361, 362. «На чужбине, далеко от родины...», стих.— 153, 357. Клюев Алексей, отец Клюева Н. А.— 225, 226. Клюев Николай Алексеевич (1887—1937) — 130, 135, 149, 150, 153, 173, 174, 178, 181, 185, 188, 192, 217, 218, 218,221, 225, 226, 229, 231, 234—236, 240, 243—246, 248, 249, 250, 307, 308, 313, 336, 346, 347, 356, 358, 359. «Беседный наигрыш», стих.— 131, 153, 244, 247, 347, 351 «Елушка-сестрица...», стих.— 236, 237. «Есть горькая супесь, глухой чернозем...», стих.— 135, 348. «Звук ангелу собрат, бесплотному лучу...», стих.— 130, 346. «Избяные песни», стих.— 236, 249. «Красная песня», стих.— 236, 237. «Оттого в глазах моих просинь...», стих.— 236, 237. «Песнь солнценосца», стих.— 236, 237. «Поддонный псалом», стих.— 132, 236, 237, 347. «Скрытный стих», стих.— 244, 247. «Смерть ручья», стих.— 244, 247. «Товарищ» — 150, 153, 357. «Февраль» — 236, 237. «Четвертый Рим» — 249, 250. Клюева Клавдия Алексеевна, сестра Клюева Н. А.— 225, 226. Коган Петр Семенович (1872—1932), историк литературы, критик — 257, 264. «Есенин», статья — 257, 258. «Пролетарские поэты», книга — 264, 265. Кожебаткин Александр Мелентьевич (1884—1942), книго- издатель — 256. Козловская Янина Мечиславовна, журналист — 275, 282, 292. Козьма Алексеевич — см. Корчагин К. А. Козьма Прутков, коллективный псевдоним писателей Толстого А. К. и братьев Жемчужниковых А. М. и В. М. «Юнкер Шмидт», стих.— 241, 242. Колобов Григорий Романович, советский работник — 241, 262, 263. Колоколов Николай Иванович (1897—1933), поэт— 188, 220. 370
Колумб Христофор (1451 —1506), мореплаватель, открывший Америку— 119, 156. Кольцов Алексей Васильевич (1809—1842), поэт— 184, 795, 796, 202, 203, 204, 27 7, 234, 235, 237. «Не скажу никому...», стих.— 209, 211. «Поэт», стих.— 202, 203. Кольцов Михаил Ефимович (1898—1942), писатель, журна- лист — 286, 287, 292. Коненков Сергей Тимофеевич (р. 1874), скульптор — 336. Корецкий Николай Владимирович, поэт — 204. «Ночная фиалка», стих.— 204. Коробов Иван Константинович — 219, 220, 220. «В дыму шрапнели», стих.— 220, 220. Корчагин Козьма Алексеевич, домовладелец в Москве — 258. Костя — см. Ляндау К. Ю. Кошкаров (псевдоним; наст, фамилия Заревой) Сергей Нико- лаевич (1882-1919), поэт-216, 276, 355. Кремер Иза, эстрадная певица — 262. Криницкий Марк (псевдоним; наст, имя Самыгин Михаил Вла- димирович, 1874—1952), писатель — 299. Кропоткин Петр Алексеевич (1842—1921), публицист и исто- рик — 203. Кроткий Эмиль (псевдоним; наст, имя Герман Эммануил Яковлевич, 1892—1963), поэт, сатирик — 262. Крылов Н. В., купец, владелец магазина, в котором работал Есенин А. Н.~ 198, 799. Кузько Петр Авдеевич (1884—1968), критик, автор одной из первых критических статей о поэзии Есенина — 310, 360. Кусиков Александр Борисович (р. 1896), поэт-имажинист — 179. Лев Осипович, Лева — см. Повицкий Л. О. Лейбман Фрида Ефимовна (1900—1942), знакомая Есенина— 242, 263. Леонидзе Георгий Николаевич (1899—1966), грузинский поэт — 288, 288. Леонов Леонид Максимович (р. 1899), писатель — 298. Лермонтов Михаил Юрьевич (1814—1841)— 170, 184, 185, 795, 203, 204, 270, 314. «И скучно и грустно», стих.— 209, 210. «Парус», стих.— 314, 361. «Прощай, немытая Россия...», стих.— 209, 270. Ливкин Николай Николаевич (р. 1894)—219, 220, 220, 226— 228, 228, 353. Лившиц Евгения Исааковна (1901 —1961) — 795, 241, 242, 242, 263, 275. Лившиц Маргарита Исааковна (р. 1903), знакомая Есенина — 258, 275, 282. Липецкий (псевдоним; наст, фамилия Каменский) Алексей Владимирович (1887—1942), поэт — 214. 371
Литвинов Максим Максимович (1876—1951), советский дип- ломат —254, 254. Лифшиц (Лившиц) Михаил Осипович (р. 1889), журналист, редактор газеты «Заря Востока» — 276, 287, 315. Ломан Дмитрий Николаевич, полковник, начальник лазарета в Царском Селе, где служил Есенин в 1916—1917 годах— 181, 357. Лонгфелло Генри Уодсуорт (1807—1882), американский поэт —• 149. «Песнь о Гайавате» — 149. Лопатухин Э. Б., заведующий типографией и финансовой частью редакции газеты «Заря Востока» — 315. Луначарский Анатолий Васильевич (1875—1933) — 248, 251, 336, 337. «Свобода книги и революция», статья — 336, 337. Львов-Рогачевский Василий Львович (1873 <^нов. ст. 1874>— 1930)-239, 239, 249, 255. Ляндау Константин Юлианович, поэт — 221, 222, 223. Майский Иван Михайлович (р. 1884), советский дипломат, литератор — 267, 268. Макарий, архимандрит Желтикова монастыря (Есенин оши- бочно именует его Желтоводским) — 131. Мак-Кормик, американский финансово-промышленный маг- нат — 185. Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович (1852—1912), писа- тель — 168. Мани-Лейб (псевдоним; наст, имя Брагинский Мани Лейб, 1883—1953), еврейский поэт— 125, 126, 345. Мариенгоф Анатолий Борисович (1897—1962)— 135, 179. 181, 249, 253, 255—257, 257, 258, 258, 259, 259—265, 266, 269, 337, 337, 352. «Фонтаны седины», поэма — 257, 258. Маринетти Филиппо Томмазо (1876—1944), итальянский писатель, теоретик футуризма — 151, 350. Маркиш Перец Давидович (1895—1952), еврейский советский поэт — 126. Маркс Карл (1818—1883) — 153, 276. Марьянова Мальвина Мироновна (р. 1896), поэтесса — 309. Махно Нестор Иванович (1884—1934), главарь анархист- ско-кулацких банд на Украине — 242. Маяковский Владимир Владимирович (1893—1930)— 119, 151, 246, 350. «Война и мир», поэма — 246, 248. «Война объявлена», стих.— 246, 248. «150 000 000», поэма — 119, 344. Мезерницкий Полиен Григорьевич, врач — 299. Мережковский Дмитрий Сергеевич (1866—1941), писатель, публицист- 171, 173, 174, 222, 227, 233, 353, 354. Миклашевская Августа Леонидовна (р. 1891), актриса — 317. 372
Миролюбов Виктор Сергеевич (1860—1939), литератор, из- датель— 184, 223, 234, 356. Миша — см. Лифшиц М. О. Могилевский, поэт, знакомый Есенина по Батуму—277, 278. «Моление Даниила Заточника», памятник древнерусской ли- тературы XIII в.— 142, 149, 349—350. Морозов Иван Игнатьевич (1883—1942), писатель—156. «Из осенних мотивов», стих.— 156, 357. Муран Константин Михайлович, журналист — 276, 292. Мурашов Михаил Павлович (1884—1957), писатель, изда- тельский работник — 277, 307, 360. Надсон Семен Яковлевич (1862—-1887), поэт—171, 796, 203. «Умерла моя муза!.. Недолго она...» — 201, 207, 207, 207. Назаров Георгий, знакомый Есенина по Тифлису — 287. Накоряков Николай Никандрович (р. 1881)—289, 290, 290. Наседкин Василий Федорович (1895—1940), поэт—171, 188, 192, 286, 290, 290, 292, 359. Некрасов Николай Алексеевич (1821 —1877 <Снов. ст. 1878» —203. Никитин Иван Саввич (1824—1861), поэт — 203, 211. «Вырыта заступом яма глубокая...», стих.— 210, 211. «Поэту обличителю», стих.— 203. Никитин Николай Николаевич (1895—1963), писатель — 167. Николаев, сотрудник Госиздата — 297. Николай II Александрович (1868—1918), последний рус- ский император (1894—1917) — 211. Никритина Анна Борисовна, актриса, жена Мариенго- фа А. Б.- 257, 258, 262, 263. Ницше Фридрих (1844—1900), немецкий реакционный фи- лософ — 156. Овагемов, знакомый Есенина — 228. Орешин Петр Васильевич (1887—1938), поэт— 133, 134, 192, 240, 263, 271, 290, 336, 347, 359. «Дед-краснобай», стих.— 134, 347. «Зарево», сб. стих.— 133, 134, 347. «Кто любит родину?..», стих.— 133, 347. «На заре», стих.— 134, 347. Павел I Петрович (1754—1801), русский император (1796—1801) —299. Павлович Надежда Александровна (р. 1895), поэтесса — 321,367. Панфилов Андрей, отец Панфилова Г. А.— 229. Панфилов Григорий Андреевич (ум. 1914) — 795, 197, 198, 198-199, 199—201, 201, 202—213. Паоло — см. Яшвили П. 373
Пильняк (псевдоним; наст, фамилия Вогау) Борис Андрее- вич (1894—1937), писатель— 167, 168, 286—288, 353. «Голый год» — 168. «Материалы к роману» — 168, 353. Пимен — см. Карпов П. И. Пичугин, русский художник-иллюстратор — 121. По Эдгар Аллан (1809—1849), американский писатель — 125, 149, 299. «Эльдорадо» — 149. Повицкий Лев Осипович (р. 1890), журналист — 271, 275, 277-280, 316, 360. Подъячев Семен Павлович (1866—1934), писатель — 336. Полоцкий Семен Анатольевич (1905—,1952), поэт — 289. Поль Бонкур Жозеф (р. 1873), французский политический деятель — 252. Попер (правильно: Папер) Мария, поэтесса — 220. Потехин Алексей Антипович (1829—1908), писатель—158. Приблудный (псевдоним; наст, фамилия Овчаренко) Иван Петрович (1905—1937), поэт— 171, 275. Пушкин Александр Сергеевич (1799—1837) — 126, 132, 140, 170, 184, 185, 189, 203, 204, 233, 245, 282, 347, 349, 353, 358. «Домик в Коломне», поэма — 280, 282. «Евгений Онегин», роман в стихах — 249, 250. «Если жизнь тебя обманет...», стих.— 233, 235. «Кавказ», стих.— 140, 349. «Пир во время чумы» — 132, 347. «Полтава», поэма — 170. «Сцена из Фауста» — 314, 361. Пыриков Дмитрий, соученик Есенина по Спас-Клепиковской школе — 210. Равинский (правильно: Ровинский) Дмитрий Александрович (1824—1895), искусствовед, собиратель и исследователь русской гравюры — 136. Радимов Павел Александрович (1887—1967), поэт, худож- ник — 290, 290. Разин Степан Тимофеевич (ум. 1671) — 233. Райх Зинаида Николаевна (1894—1939), актриса, жена Есе- нина — 185, 263. Ремизов Алексей Михайлович (1877—1957) — 218, 219, 219, 229, 243, 246, 248, 250. «Весеннее порошье» — 218. «Яблонька», рассказ — 219. Ремизова-Довгелло Серафима Павловна (ум. 1943), жена Ре- мизова А. М.— 218, 219, 243. Рита — см. Лившиц М. И. Рогачевский — см. Львов-Рогачевский В. Л. Родионов — см. Тарасов-Родионов А. И. Роза — см. Чагина Р. П. 374
Ройзман Матвей Давыдович (р. 1896), писатель — 265, 268, 337. Рокфеллеры, династия американских финансовых магнатов — 185. Ропшин В. (псевдоним; наст, имя Савинков Борис Викторо- вич, 1879—1925) — 213, 273. «То, чего не было», роман — 213, 213. Рославлев Александр Степанович (1883—1920), писатель — 214. Рубинштейн Антон Григорьевич (1829—1894), компози- тор — 299. Рублев Андрей (ок. 1360—1430), древнерусский живопи- сец — 233. Рукавишников Иван Сергеевич (1877—1930), поэт — 250. Руссо Жан-Жак (1712—1778), французский писатель-про- светитель— 131, 346. Рюрик — см. Ивнев Р. Сакулин Павел Никитич (1868—1930), историк литературы, критик — 226, 249, 337. Сардановская Анна Алексеевна (1895?—1922), знакомая Есенина— 197, 199. Сахаров Александр Михайлович (1894—1952?) — 254, 255, 255, 256, 258, 258, 259, 260, 260, 262, 263, 271, 272, 275, 284, 353, 354. Сашка — см. Сахаров А. М. Сварог Василий Семенович (1883—1946), художник — 268. Северянин Игорь (псевдоним; наст, имя Лотарев Игорь Ва- сильевич, 1887—1941), поэт — 214, 256. Семеновский Дмитрий Николаевич (1894—1960), поэт — 108, 336. Сеня — см. Полоцкий С. А. Серафим Саровский (1760—1833), монах, подвижник — 237. Серебровский Александр Павлович (1884—1943), советский работник — 291. Сережа — см. Головачов С. «Слово о Данииле Заточнике» — см. «Моление Даниила За- точника». «Слово о полку Игореве»— 143, 144, 149, 150, 247, 350. Смирнов Иван Яковлевич, священник в с. Константиново — 197. Собко Владимир Дмитриевич, издательский работник — 284. Соколов Константин Алексеевич (1887—1963), художник — 272, 280, 281. Соня (стр. 275, 282, 292)—см. Виноградская С. С. Соня (стр. 298, 300) — см. Толстая-Есенина С. А. Старцев Иван Иванович (р. 1896), журналист, библиограф — 255, 256, 261, 264, 272. Стасов Владимир Васильевич (1824—1906), художественный критик— 135, 348. Столица Любовь Никитична (1884—1934)—225, 225. 375
Струве Михаил Александрович (1890—1948), поэт — 221. Стыка Ян (1858—1925), польский художник. «Пожар Рима», картина — 308, 360. Табидзе Ника Александровна (1900—1964), жена Табид- зе Т. — 288, 317. Табидзе Тициан ( 1895—1937) — 288, 288. Тальян Шаганэ Нерсесовна (р. 1900), учительница, знакомая, Есенина по Батуму—317. Тарасов-Родионов Александр Игнатьевич (р. 1885), писатель, издательский работник — 267. Титов Александр Федорович, дядя Есенина— 177, 187. Титов Иван Федорович, дядя Есенина— 177, 187, 201, 203. Титов Петр Федорович, дядя Есенина— 177, 184, 187. Титов Федор Андреевич (ум. 1927), дед Есенина— 177, 180, 183, 187, 189, 192, 294, 355. Титова Наталья Евтеевна, бабушка Есенина—-178, 180, 183, 187—189, 192, 355. Толстая-Есенина Софья Андреевна (1900—1957), жена Есе- нина — 288, 291, 294, 295, 296, 297, 298, 300, 301. Толстой Алексей Николаевич (1883—1945), писатель — 250. Толстой Лев Николаевич (1828—1910)— 185, 296, 296, 312, 345. Толя, Толька — см. Мариенгоф А. Б. Тургенев Иван Сергеевич (1818—1883) — 197, 198. «Дворянское гнездо», роман— 198. Тютчев Федор Иванович ( 1803—1873) — 352. «Весенняя гроза», стих.— 162, 352. Уайльд Оскар (1856—1900), английский писатель—150. Уланд Людвиг (1787—1862), немецкий поэт—149. «Пир в небесной стороне» — 149. Успенский Глеб Иванович (1843—1902)— 129, 345, 346. «Нравы Растеряевой улицы» — 129, 346. Устинов Георгий Феофанович (1888—1932), писатель — 263, 264, 287, 361. «Литература наших дней», книга — 264, 265. «Черный ветер», повесть — 287, 288. Федор Иванович —см. Щеколдин Ф. И. Фидлер Федор Федорович (1859—1917), литератор — 306, 360. Филипченко Иван Гурьевич (1887—1939), поэт—188. Философов Дмитрий Владимирович (1872—1940),— 173, 221, 222, 223, 223, 224, 227. Флеровский Иван Петрович (1888—1959), журналист — 267, 286. Фомин Семен Дмитриевич (1881 —1958), писатель—216, 2/6. Франс Анатоль (1844—1924), французский писатель—163, 173. «Жонглер богоматери», новелла— 163, 352. 376
Фрида — см. Лейбман Ф. Е. Фурман Георгий Васильевич, журналист — 278. Фришберг Владимир Львович, сотрудник редакции газеты «Бакинский рабочий» — 317. Хитров Евгений Михайлович (1872—1932), учитель в Спас- Клепиковской школе — 306. Ходасевич Владимир Фелицианович (1886—1939), поэт — 249. Худяков Кондратий Кузьмич, (1887—1921), поэт—157. «Ночью», стих.— 157, 351. Цейтлин Яков Евсеевич—301, 302, 302. Чагин Петр Иванович (1898—1967)—276, 277, 277, 283, 283, 285, 287, 291, 292, 299. Чагина Клара Эриховна (р. 1898), жена Чагина П. И.— 276, 285, 299. Чагина Роза Петровна (р. 1919), дочь Чагина П. И.— 276, 211, 285, 299. Чайковский Петр Ильич (1840—1893) — 124. Чапыгин Алексей Павлович (1870—1937), писатель— 336, 351. Черноков М., литератор. «Вольница», повесть— 158, 351. Чернышев Алексей Михайлович (р. 1880), писатель, редактор- издатель журнала «Млечный Путь» — 219, 220. Чернышевский Николай Гаврилович (1828—1889) — 201. «Что делать?» — 201. Чернявский Владимир Степанович (1889—1948) — 220— 222 222 223 223 Чехов Антон Павлович (1860—1904) — 169, 262. Чуковский Корней Иванович (1882—1969) — 246. Шекспир Вильям (1564—1616) — 145, 149, 260. «Гамлет», трагедия — 149, 152. «Макбет», трагедия— 149, 151. Шершеневич Вадим Габриэлович (1893—1942)— 181, 186, 249, 260, 266, 266, 337, 331, 352. «Принцип романтизма», стих.— 260, 260. Ширяевец (Абрамов) Александр Васильевич (1887—1924) — 195, 214, 215, 215, 233-235, 235, 239-241, 241, 313, 336. «Городское», стих.— 214, 215. «Золотой грудок», сб. стих.-239, 241. «Метель», стих.— 214, 215. «Хоровод», стих.— 214, 215. Шишков Вячеслав Яковлевич (1873—1945), писатель— 167, 168, 246, 248. Шкловский Виктор Борисович (р. 1898), критик, литерату- ровед — 174. 377
Шнейдер Илья Ильич (р. 1896) - 252, 253, 253, 256, 257, 258, 259. Шпенглер Оевальд (1880—1936), немецкий философ — 252. Шпет Густав Густавович (1879—1940), философ — 337. Штейнер Рудольф (1861 —1925), немецкий философ-антро- пософ — 247, 249, 250. Шура — см. Есенина А. А. Щеколдин Федор Иванович, журналист — 218, 219. Эдисон Томас Алва (1847—1931), американский изобрета- тель — 125. Эрдман Николай Робертович (1902—1970) поэт, драматург — 260, 337. Эренбург Илья Григорьевич (1891 —1967), писатель — 310, 313. Эрлих Вольф Израилевич (1902—1944) — 270, 271, 277, 289, 289, 301, 301. Эстрин Иосиф, знакомый Есенина — 275. Языков Николай Михайлович (1803—1846), поэт—170. Якулов Георгий Богданович (1884—1928), художник — 263. Яня — см. Козловская Я. М. Ярмолинский Авраам— 261, 261. «Modern Russian Poetry» («Современная русская поэ- зия»), антология — 261, 261, 263. Ясинский Иероним Иеронимович (1850—1931)—230, 230, 231, 235. Яшвили Паоло (1895—1937), грузинский поэт — 288, 288.
СОДЕРЖАНИЕ ПРОЗА Яр................................................ 5 У Белой воды.....................................106 Бобыль и Дружок..................................115 Железный Миргород................................118 ЛИТЕРАТУРНО-КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ И ЗАМЕТКИ <Когда я читаю Успенского...>....................129 Отчее слово......................................130 О «Зареве» Орешина...............................133 Ключи Марии......................................135 <О пролетарских писателях^.......................155 Быт и искусство................................. 159 Предисловие <Ск сборнику «Стихи скандалиста»> .... 164 Предисловие......................................165 <О советских писателях^-.........................167 Анкета о Пушкине.................................170 В. Я. Брюсов.....................................171 Дама с лорнетом..................................173 АВТОБИОГРАФИИ Сергей Есенин....................................177 Автобиография....................................180 Автобиография....................................183 О себе...........................................^87 379
АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЕ НАБРОСКИ Сергей Есенин............................................190 «Крестьянин села Константинова...».......................191 Нечто о себе.............................................192 ПИСЬМА И ЗАЯВЛЕНИЯ 1. Г. А. Панфилову. Август 1912 г.......о . . . . 197 2. Г. А. Панфилову. Осень 1912 г.................199 3. Г. А. Панфилову. Конец 1912 г.......... 200 4. Г. А. Панфилову. Начало 1913 г................201 5. Г. А. Панфилову. Начало 1913 г................203 6. Г. А. Панфилову. 23 апреля 1913 г.............205 7. Г. А. Панфилову. 16 июня 1913 г...............207 8. Г. А. Панфилову. После 23 сентября 1913 г.....208 9. Г. А. Панфилову. Ноябрь 1913 г.......... 208 10. Г. А. Панфилову. Конец 1913 г.................211 11. Г. А. Панфилову. Конец 1913 г.................212 12. В Суриковский литературно-музыкальный кружок. 1914 г. 213 13. А. В. Ширяевцу. 21 января 1915 г..............214 14. Г. Д. Дееву-Хомяковскому. Начало февраля 1915 г. . 215 15. А. А. Блоку. 9 марта 1915 г..................216 16. М. П. Бальзамовой. Март—апрель 1915 г........217 17. Н. А. Клюеву. 24 апреля 1915 г.......................217 18. А. М. И С. П. Ремизовым. 24 апреля 1915 г............218 19. И. К. Коробову. До 4 мая 1915 i......................219 20. В. С. Чернявскому. Июнь—июль 1915 г.................220 21. В. С. Чернявскому. 22 июля 1915 г....................222 22. Д. 3. Философову. Июль—август 1915 г.........223 23. Р. В. Иванову-Разумнику. До 21 декабря 1915 г. . . 224 24. Л. Н. Столице. 28 июня 1916 г................225 25. Н. А. Клюеву. Июль—август 1916 г.............225 26. Н. Н. Ливкину. 12 августа 1916 г.............226 27. В Литературный фонд. До 26 сентября 1916 г...........228 28. Т. Ф. Есениной. Октябрь 1916 г.......................229 29. Л. Н. Андрееву. 20 октября 1916 г. . . . . . . . 229 30. И. И. Ясинскому. 20 ноября 1916 г......... 230 31. А. Л. Волынскому. 30 ноября 1916 г. :................231 32. М. В. Аверьянову. 1916 г.............................231 33. Р. В. Иванову-Разумнику. 6 февраля 1917 г............232 380
34. А. В. Ширяевцу. 24 июня 1917 г.......................233 35. Р. В. Иванову-Разумнику. Январь 1918 г...............236 36. В Профессиональный союз писателей. До 20 декабря 1918 г....................................................238 37. В Литературно-художественный клуб советской секции союза писателей, художников и поэтов. После 23 фев- раля 1919 г..............................................238 38. В. Л. Львову-Рогачевскому. 1918—1919 гг..............239 39. А. В. Ширяевцу. 26 июня 1920 г.......................239 40. Е. И. Лившиц. Август 1920 г..........................241 41. Р. В. Иванову-Разумнику. 4 декабря 1920 г..........243 42. Р. В. Иванову-Разумнику. Начало мая 1921 г..........244 43. Р. В. Иванову-Разумнику. 6 марта 1922 г..............248 44. А. В. Луначарскому. 17 марта 1922 г..................251 45. Е. А. Есениной. 25 апреля 1922 г.....................251 46. И. И. Шнейдеру. 21 июня 1922 г.......................252 47. М. М. Литвинову. 29 июня 1922 г......................254 48. А. М. Сахарову. До 5 июля 1922 г.....................254 49. А. Б. Мариенгофу. 9 июля 1922 г......................256 50. Е. А. Есениной. 10 августа 1922 г....................258 51. А. Б. Мариенгофу. Не позднее сентября 1922 г. . . . 259 52. А. Ярмолинскому. 1 ноября 1922 г.....................261 53. А. Б. Мариенгофу. 12 ноября 1922 г...................261 54. Е. А. Есениной. 22 апреля 1923 г.....................263 55. В. И. Вольпину. 1 января 1924 г......................264 56. В правление Ассоциации вольнодумцев. 7 апреля 1924 г. 265 57. В. Г. Шершеневичу. 11 апреля 1924 г..................266 58. А. А. Берзинь. 14 августа 1924 г.....................266 59. Е. Я. Белицкому. 14 августа 1924 г...................267 60. В Ассоциацию вольнодумцев. 24 августа 1924 г. . . . 268 61. О. М. Бескину. 1 сентября 1924 г.....................269 62. В. В. Казину. Сентябрь 1924 г........................270 63. Г. А. Бениславской. 17 октября 1924 г................270 64. Г. А. Бениславской. 22 октября 1924 г................272 65. Г. А. Бениславской. 29 октября 1924 г................273 66. Г. А. Бениславской. Конец ноября 1924 г..............274 67. Г. А. Бениславской. 12 декабря 1924 г................275 68. П. И. Чагину. 14 декабря 1924 г......................276 69. В. В. Казину. 15 декабря 1924 г......................277 70. Г. А. Бениславской. 17 декабря 1924 г................278 71. Г. А. Бениславской. 20 декабря 1924 г................279 381
72. П. И. Чагину. 21 декабря 1924 г...................283 73. Г. А. Бениславской. 20 января 1925 г..............284 74. П. И. Чагину. После 3 марта 1925 г................285 75. Н. К. Вержбицкому. 6 марта 1925 г.................285 76. Т. Табидзе. 20 марта 1925 г.........................288 77. В. И. Эрлиху. 24 марта 1925 г.......................289 78. Н. Н. Накорякову. 27 марта 1925 г...................289 79. Г. А. Бениславской. 8 апреля 1925 г.................290 80. Г. А. Бениславской. 11—12 мая 1925 г......291 81. В. И. Качалову. 15 мая 1925 г.......................294 82. Е. А. Есениной. 16 июня 1925 г......................294 83. В Литературный отдел Госиздата. 77 июня 1925 г . . 295 84. Н. К. Вержбицкому. Июнь—июль 1925 г.................295 85. А. М. Горькому. 3 июля 1925 г.......................296 86. А. А. Берзинь. 3 августа 1925 г.....................297 87. А. А. Есениной. Конец сентября—начало октября 1925 г. 298 88. Е. А. Есениной. 17 октября 1925 г...................298 89. И. М. Касаткину. 27 октября 1925 г..................298 90. П. И. Чагину. 27 ноября 1925 г......................299 91. И. В. Евдокимову. 6 декабря 1925 г..................300 92. В. И. Эрлиху. 7 декабря 1925 г......................301 93. Я. Е. Цейтлину. 13 декабря 1925 г...................301 ДАРСТВЕННЫЕ НАДПИСИ, СТИХОТВОРНЫЕ ПОСЛАНИЯ И АЛЬБОМНЫЕ ЗАПИСИ Рюрику Ивневу............................................305 «Перо не быльница...»....................................306 Е. М. Хитрову..........................................306 А. М. Горькому.........................................306 «Холодней, чем у сколотой проруби...»....................306 На память Мише Мурашеву..................................307 М. П. Мурашеву..........................................307 Н. А. Клюеву...........................................307 П. И. Карпову ...........................................308 «Слушай, поганое сердце...»..............................308 М. М. Марьяновой . . .................................309 «В багровом зареве закат шипуч и пенен...»..............309 Л. Н. Андрееву...........................................310 И. Г. Эренбургу..........................................310 П. А. Кузько.............................................310 382
М. П. Герасимову................................... 310 А. А. Блоку..........................................311 «Радость, как плотвица быстрая...»...................311 «В час, когда ночь воткнет...».......................311 «Вот такой, какой есть...»...........................312 Д. С. Айзенштату....................................312 И. Г. Эренбургу.....................................313 А. В. Ширяевцу......................................313 С. М. Городецкому...................................313 Как должна рекомендоваться Марина....................314 «Заря Востока».......................................314 Льву Повицкому.......................................316 Ш. Н. Тальян ........................................317 А. Л. Миклашевской...................................317 Е. А. Гурвичу.......................................317 Н. А. Табидзе.......................................317 А. А. Берзинь.......................................318 И. В. Евдокимову....................................318 ПРИЛОЖЕНИЯ КОЛЛЕКТИВНОЕ Зовущие зори ........................................321 В Московский пролеткульт.............................334 В редакцию журнала «Печать и революция»..............336 В редакцию газеты «Правда»...........................337 Примечания...........................................341 Алфавитный указатель имен............................363
Сергей Александрович ЕСЕНИН. Собрание сочинений в трех томах. Том Ш. Редакторы тома А. А. Козловский, Ю. Л. Прокушен. Оформление художника Е. М. Казакова. Технический редактор А. И. Ш а г а р и н а. Сдано в набор 21/XI 1969 г. Подписано к печати 16/IX 1970 г. Бумага типогр. № 1. Форм. бум. 84х 108732- Объем 20,68 усл. печ. л. 19,83 уч.-изд. л. Тираж 1 940 000 экз. (5-й завод 1 280 001 — 1 600 000). Изд. № 2029. Зак. № 3235. Цена 90 коп. Ордена Ленина типография газеты «Правда» имени В. И. Ленина. Москва, А-47, ГСП, улица «Правды», 24. Индекс 70687
Scan Kreyder - 29.12.2017 - STERLITAMAK