Эстетика теофанического предчувствия в рассказе Ф. Кафки "Нора"
Незавершённый рассказ "Нора" (также он имеет альтернативный перевод как
"Лабиринт"; “Der Bau”, 1923) содержит размышление от лица антропоморфного существа,
которое испытывает одержимость источником шипения , некоторым земным, роющим
в сторону выстроенных лабиринтом нор существа животным. Рассуждения об этом, что я
стремлюсь

доказать,

объединяются

связанной

с

экзистенциальным

кризисом

современной личности эстетикой теофанического предчувствия .
Не встраивая саму идею божественного в свою систему ценностей, рассказчик,
казалось, объявлял себя неуязвимым, бессмертным снова и снова, однако "шипенье" (в
переводе В. Станевич используется именно данный вариант слова) сталкивает его с тем,
избавиться от чего он не в силах, что явлено совершенно иным качеством и обнаруживает
прежние увлечения незначительным и неважным: "...я надеялся, что, владея таким жильем,
буду тем самым иметь перевес и в силе по сравнению с любым пришельцем? Именно в
качестве хозяина этого огромного и непрочного сооружения я, конечно, беззащитен против
всякой атаки" [4]. Земное животное и размышления о нём и его потенциальных действиях
вызывают ужас, рассказчик более не может принимать его существование нормальным и
должным, и в этом напряжённом состоянии может быть отображена реакция на
божественное современным сознанием , которое полагается в явлении подобного
кризиса исключительно на собственные положительные и нет (слабость также может стать
остовом оправдываемого самобытия) качества, что в обособлении от идеи высших сил
образует

замкн ут ую,

гносеологически

лак унарн ую

индивидуалистическ ую

систему.
Кафка рассказывает о вызывающем отчаяние индивидуальном , и отчаяние это
своими экстенсией и качеством выходят за пределы видимого мира [2]. Рассуждая о
Кафке, А. Камю пишет: «Кафка отказывает своему Богу в моральном величии, очевидности,
доброте, но лишь для того, чтобы скорее броситься в Его объятия» [3, с. 116]. Отношения
писателя и Бога подвергнуты некоторому искажению из-за антропоморфизации Бога
Кафкой:

Е.

Евдокимова

предполагает,

что

в

замечании

писателя

о

возможном

проникновении нигилистических мыслей людей в сознание бога звучит чувство вины за
нигилизм всей современности [2]. Кафка допускает благодаря этому особенные
отношения с самим божественным, что позволяет формулировать подобные определяемым в
"Норе" метафизические сюжеты.

1

Камю называет роман Кафки "Замок" ("Das Schloss", 1922) странствием души [3, с.
111], подобным же странствием является и рассказ "Нора", в котором отрицание Бога, ужас
Суда переведены в онтологическ ую глубину через самобытие рассказчика.
В. Герций в своей статье пишет, что исключение из диалога с собственной душой
посредника в лице Церкви привело к постоянной и маниакальной заботе о чистоте
собственной совести [1 , с. 64]; кафкианское же существо-человек было лишено
возможности покаяния через проговаривание, и потому генетически должным стало
отрицание Бога, к которому он на протяжении всего своего самобытия старается
приблизиться через истину, однако избыток истины, выражаемый в избыточной логике,
становится только детерминантом формы, абсурда [3, с. 113], само же божественное только
приближается, его "шипенье" и "свист" выражаются лишь ярче, и так его желание
непринятия нарастает вместе с осознанием скорой встречи с тем, что было так внимательно
отрицаемо. Проводя через антропоморфизацию Бога, рассказчик помышляет, что от него
возможно скрыться, от него можно избавиться по собственной воле, однако читатель
убеждается, что данный побег невозможен, что он способен только воспалять в человеке
ужас.
В рассказе представлен наглядный пример тела как объекта власти [5, с. 29];
переменяя своё местоположение, тело погружает сознание в различное обстоятельство: в
лабиринте тело есть пример индивидуалистической современной нарочитой усложнённости,
в условной свободе его сознание словно разлагает наследие прошлых идей , а в
присутствии шипенья, во время страха тела быть убитым и страха сознания потерять
жилище, существо обозначает особенную

глубину

экзистенциального

кризиса

современной личности ; я предполагаю, что само положение существа не видится им
ужасным постольку, поскольку оно является только необычным, а не естественным виду:
так, для рассказчик представляется скорее человеком в теле искажённого плотью (на идею об
искажении наталкивает способ утрамбовки площади: вызывающие кровотечения удары
лбом) животного, и тело распространяется широтой отчаяния и сложности положения в том
числе психологического в глубину не только рассматриваемого самобытия, но и общего
способа существования современного человека.
Так, исследовательская литература помогает утвердиться в следующем: глубина
кафкианского отчаяния позволяет рассматривать происходящие на онтологическом
уровне; Бог Кафки антропоморфичен, и оттого в реальности художественного мира его
восприятие сильно искажено, что позволяет взаимодействующим с ним даже в ходе исканий
на онтологическом уровне быть руководимыми самыми неожиданными алгоритмами
поведений и мысли; в отсутствии посредничества Церкви человек был вынужден искать
2

новые средства покаяния, находиться в постоянном напряжении искупления, из-за чего
существо из рассказа и нуждается теперь в отрицании божественного ; тело как объект
власти: положения персонажа и колебания его психологического мира организуют выход в
сознание и метафизическое.
Фабула рассказа может быть описана в пяти событиях: порок (съедение запасов во
время их транспортировки), условное (далее я упомяну, что искупление это является
направленным скорее на недовольство собой самодостаточным актом) иск упление (выход
из лабиринта и наблюдение за ним), возвращение, рытьё рва (на момент рытья внешняя
угроза ещё не приобретает облик божественного, здесь актуальна мания-интерес, а не
мания-ужас, происходящая уже в теофаническом предчувствии) и ужас. Именно ужас
завершает

генетически

рождающую

столкновение

субъекта

современного

индивид уалистического сознания с осознанием существования божественного и
несовпадения с ним себя и своих идей ситуацию. Так, я хочу разобрать поступательное
развитие, появление данного ужаса, что порождаем теофаническим предчувствием.
Начинается рассказ так: "Я обзавелся норой, и, кажется, получилось удачно" [4]. Само
положение рассказчика было следствием случайного, и тем обосновывался страх внешней
угрозы: он, допуская власть случая и считая самое его присутствие недолжным,
выделяющимся среди общих условий, не имел достаточной самостоятельности в своей
жизни, по крайней мере, таковым это стало в его внутреннем мире, что распространялся на
реальность художественного мира. Здесь мы сталкиваемся с двумя заблуждениями
рассказчика, с тем, что своим существом и образует особенную ткань условленного
доминантой нескольких ядерных переживаний персонажа произведения: не будь этих
заблуждений, напряжение, которым владеет размышление рассказчика и чем обусловлены
сами его действия, было бы разрешено обыкновенной бытовой логикой; первым
заблуждением является имплицитная идея об исключительности его положения : не
допуская, что в подобном перманентном состоянии готовности к внешней угрозе находятся
все размышляющие субъекты, он придаёт этой готовности великую важность, ту, которая
достаточна для наполнения всех его рассуждений, хотя в обыкновенных условиях остаётся
только решение по поводу; вторым заблуждением является ярковыраженное ощущение
несамостоятельности : острее чувствуя довление случайности, персонаж предполагает
собственную малость, из которой проистекает желание минимизировать любой риск до
такой степени, что даже та малость рассказчика не будет преградой: он пытается полностью
избавиться от угрозы, от которой избавиться невозможно и которая не стала бы для него
достойным подобной работе соперником.

3

Два этих заблуждения стали и детерминантом любого его рассуждения: потому,
говоря об угрозе, справедливо говорить об ощущении им всего внешнего; так, в двух этих
условиях рассказчик попадает в сходное современному человеку положение: он отстранён от
общего дела, чувствует недостаточность себя для чего-то большего и часто находится в
положении обороняющегося, того, кому необходимо отбиваться от угрозы. В рассказе
"Нора" данное состояние доведено до напряжения -эмоции, оно образует суггестивный
образ современной действительности в переживании обособленного субъекта.
Говорится, что выходящее из норы отверстие никуда не ведёт: такой образ подобен
неприсутствию внутренних ориентиров современного человека, который отставлен от веры и
общества. Выстраивая своё жилище, рассказчик увлекается именно малозначительными
деталями, хитростями: он с самого начала не стремится к созиданию внешнего мира,
замыкаясь в мелочных тонкостях строительства. Он сам понимает, что "исследование" этих
хитросплетений есть "дерзость", что он отдаляется от истины в своих поисках.
"...там, в этой точке, среди темного мха, я смертен, и в моих снах я частенько
вижу, как вокруг нее неустанно что-то вынюхивает чья-то похотливая морда" [4]. В своих
рассуждениях рассказчик сам приходит к тому, что боится смертности: доведя до предела
защиту от вымышленного внешнего врага, он ощущает себя бессмертным. Он лишён,
подобно современному человеку, любого достаточно устойчивого ориентира, и оттого в
желании самостоятельно оправдать собственную слабость приходит к стремлению стать
бессмертным, по крайней мере, тем, кто себя таковым номинирует. Отказ от Бога и придание
собственному

положению

чувства

крайней

исключительности,

руководимость

индивидуалистическим сознанием ставит человека в состояние вечной одинокой борьбы
с мелочными угрозами , каждая из которых способна легко развалить его неустойчивое
бытие: развалить именно постольку, поскольку иным остовом оно не владеет. Рассказчик
считает, что он всегда рискует жизнью, что он не может жить без тех осложнений, которыми
явились его планы и жилище.
Главным, наиболее сильным, наделённым легендарностью внешним врагом является
существо, живущее в земле: никто таковых никогда не видел, однако даётся знание, будто
жертвы перед смертью даже не успевают их разглядеть, будто земля есть их стихия. Касаясь
этого существа внутри земли, рассказчик впервые описывает серьёзную угрозу, впервые он
выходит так за границы собственного индивидуалистического бытия. Его бытие, несмотря
на объясняемую именно желанием бессмертия, желанием представлять достаточную
божественным основаниям власть тяжесть возведения жилища ударами лба и самой
сложностью ходов, сопровождается таким качеством современной жизни, как комфорт: он
много спит, дремлет, развлекается перекатыванием внутри владений, и нарушение этого
4

спокойствия видится ему ужасом, оно воспаляет очевидно излишние страхи и волнения; при
осознании же безопасности получившихся условий рассказчик хвалит себя, он рад именно
собственным силе и выдержке, как радуется современный человек своим достижениям.
При этом существо может быть удовлетворено ясной неправдой, оно готово
пожертвовать иногда пребивающейся ранее обозначенной формой абсурда через излишнесть
истины истиной в пользу собственных удобств предметных или душевных: размышляя о
необходимости дополнительных укреплённых площадок, на которых может хранить запасы,
он довольствуется идеей о провидении, освобождает себя от подобных мыслей, думая, что в
сохранении целостности его лба может быть заинтересована сама судьба: понимая перед
этим собственную слабость, сложность подобного мероприятия, он решается отвергнуть
правду, дабы решить проблему внутри себя.
Подобным решением и является отстранение от Бога: современный человек в
решении собственного экзистенциального кризиса способен прибегать к самым различным
средствам его решения, и отчаяние это может быть наиболее нечувствительным к
настоящему признанию собственной вины , к признанию своего обособления от
Бога, что способно решить его гносеологический кризис, однако в то же время накладывает
многие обязательства: подобный путь сложен не постольку, поскольку субъект лишил себя
самой потенции искупления вины , но из его трудности и многоступенчатости, которые
современный человек предпочитает накладывать, подобно рассказчику, на интеллектуальные
игры и развлечения: отказавшись от серьёзности своих намерений, он обрёк себя на вполне
удовлетворяющие

его

страдания,

он

поддерживает

состояние

пассивной

развлекательной боли , которая конкретным осмыслением своих слабости, упорства и
принятием только потворствует своему продолжанию, накладывает патетичный пафос на
страдания

человека, но сам же человек в подобном принципе существования

сталкивается с простой лакуной толка структуры бытия: означая себя ядром и правителем
того мира страданий, к которому себя относит, он неизбежно наблюдает экстенсивную и
качественную малости того мира, которым ограничил своё бытие: сам этот мир мал
материально, но также и в этой малости человек решает откровенно игнорировать иные
силы. Подобной силой в отношении к данному рассказу я вижу Бога. Персонаж, замыкая
своё существование в сложностях лабиринта, решает довольствоваться своими слабостью и
хитростью, однако ему приходится касаться чего-то большему, ему приходится видеть знаки
того, что одним своим существованием разрушит выстроенную им систему ценностей:
рассказчик на деле не имеет достаточных смелости и силы, чтобы противостоять сопернику,
он понимает, как он слаб и труслив, и потому продолжает выдумывать стратегии и прочие
хитрости; настоящее же столкновение с ним в неоконченном рассказе не описано, но я
5

считаю справедливым предположение, что предчувствие это имеет оправдание, что ужас,
каким наделяет сам себя персонаж, то предчувствие внешней великой угрозы, способны
полностью разрушить внутренний мир имеющего подобное сознание человека: переводя это
на реальность художественного образа лабиринта, жилище рассказчика должно быть
разрушено: все нарочитые усложнения его индивидуалистически нацеленного ума должны
быть поняты как ложные после встречи с божественными силами; за этим разрушением
может стоять положительная метаморфоза , выход из экзистенциального кризиса уже
посредством Бога, однако на реальности рассказа мы наблюдаем особенное состояние, в
каком находится персонаж: данное состояние я назвал теофаническим предчувствием,
последовательным пониманием принадлежности к миру божественных сил, реакцией на их
явление в мире, который изначально был выстроен на абсолютно других законах.
Антропоморфное существо, владелец лабиринта, несмотря на стремления к
последовательному целеполаганию и лишению, сталкивается вследствие особенной
крайности того выражения с собственным пороком: "...она, как и другие меры, ведет от
воздержания к еще большей жадности, которая потом заглушает рассудок и своевольно
изменяет планы обороны в угоду целям насыщения" [4]. Современный человек,
руководствуясь внешними качествами общепринятого, старается следовать примеру, однако
в состоянии неустойчивости воздвигнутой исключительно самостоятельно и в полагании на
себя системы он упускает содержание: так поступает и рассказчик, снова и снова перенося с
малых площадок на большую пищу, понимая, что подобные действия направлены от
жадности к скромности, он срывается на наиболее соблазнительное, хотя за то, чувствуя
вину, и наказывается себя выходом из жилища.
Подобная вина имеет природу скорее ассимиляции к системе : вина эта должна
привести не к исправлению, но к совершенствованию: современный человек стремится не
искупить слабость, а стать сильнее; подобно этой вине, существо называет лабиринт
"первенцом" [4], он означает себя творителем, лишая при этом изначальной роли
божественные силы: он считает себя активным в частных и, вероятно, мировых бытийных
процессах, полностью игнорируя божественное; природа, которая, как он считает,
"навязывает недостатки" его жилищу, есть только условленная изначально помеха, некий
"неуступчивый" материал, которым он может располагать по своему усмотрению.
Сам выход из убежища подобен имплицитному признанию лакуны в своей системе:
теперь, выстроив свои ценности именно таким образом, современный человек уже не может
перестроить их заново, как не хочет существо, отказываясь из-за этого изменять входное
отверстие, привлекать к жилищу врагов; рассказчик сам признаёт, что был бы рад иметь
достаточные одномоментому исправлению несовершенства формы отверстия силы, однако в
6

таком положении человек волен только исправить форму, оставив саму незавершённость,
незамкн утость подобного бытия лишь несколько изменённым обликом.
Конфликт рассказчика со свободой, жизнью вне своего лабиринта, возможно
трактовать как обособленное от веры в предмет исследование божественного, как
размышление о нём, которые всё же являются только теми же играми ума, рассуждениями,
которые избавлены от свойственного экзистенциальному кризису напряжения, и потому
эпизод выхода из убежища может пока только подводить к эстетике теофанического
предчувствия; зверь, земное существо, которое будет издавать шипение, является
осмысленной формой свободы, на которую ранее самостоятельно решается рассказчик: на
тот момент он только радуется своему изобретению, своим сложным искусным ходам,
находясь в готовности продолжать всю жизнь наблюдать предмет своей самостоятельной
работы. В выходе из норы также актуализируется проблема абсолютной невозможности
доверения, одиночества подобного типа сознания : современный человек так сильно
углубился в себя, что более не может подпустить к себе другого; рассказчик, боясь самой
потенции доверения другому существу, размышляет об удобстве подобного устройства,
однако ни в коем случае не может согласиться с этим.
Состояние современного человека не позволяет надолго избавиться от кризиса:
рассказчик признаёт, что не может надолго обособиться от своего жилища, хотя идея
вечного нахождения там для него притягательна: современный человек редко действительно
обнаруживает выход из собственного кризиса, признавая сам кризис положением
долженствующим. Возвращение к лабиринту после столкновения со свободой происходит
бессознательно, в полубреду: человек обращается к лабиринту, к своему нарочито
осложнённому заблуждению, в состоянии, близком к свободному: именно свобода
внутренняя современного человека возвращает его к путям наименьшего сопротивления, к
полаганию себя центральной единицей наличного бытия.
Идея о пустом пространстве, которое окружает изолированный нетолстым слоем
лабиринт, наглядно обличает несодержательность самих умственных витийств, которыми
метафизическая пустота современного человека скрывается, дабы не так очевидно
демонстрировать отсутствие направления бытия, остова существования субъекта: существо
согласно вечно пребывать в этом пустом пространстве, чтобы заниматься одно защитой
выстроенного жилища: само жилище не имеет самоцели, оно существует лишь в соединении
с рассудочным осмыслением, и потому жест хранения выстроенной сложности показывает
главную интенцию подобного сознания: не создать, но оправдаться, обнаружить
наиболее выгодный и простой выход из кризисного положения и его ужаса .

7

Начиная делать условленный бесконечностью в положении необнаружения сперва
"мелких тварей" ров, впервые персонаж прямо сталкивается именно с кризисным
вырождением собственного состояния: ясно обособляя явление рытья рва и явление бытия
внутри лабиринта, он впервые допускает в своём плане стремление в сторону внешнего
раздражителя: так, неизвестно, будет ли иметь это стремление окончание; здесь наблюдается
предчувствие чего-то качественно иного: сталкиваясь с божественным, субъект сперва
определяет его особенную природу: на момент определения источника шипенья как большое
количество мелких "земных тварей" он только интересуется знанием иного толка, ещё не
понимая, что предчувствие этого явления есть предчувствие теофании; когда же мания
сопровождаемого страхом интереса сменится манией ужаса, появление божественного
станет

определяться

им

как

явление

божественного

уже

вне

авантюрных

непоследовательных, хотя и осмысляемых как наиболее рациональное решение устремлений.
Мгновение, когда существо возвращается в лабиринт , является ключевым:
бывший план кажется ему бессмысленным, рождается мысль о том, что шипенье
порождаемо не несколькими мелкими созданиями, но одним: тогда и происходит внутри
реальности художественного мира рассказа теофания, явление божественной силы, которую
рассказчик отказывается принимать: он испытывает ужас в рассуждениях о нём, само его
существование противоречит раннее выстроенной системе ценностей. Испытывая вину за
свои деяния, полностью осязая собственную неправоту, современный человек боится
столкновения с божественным сразу по нескольким причинам: божественное есть сущность
гораздо более могущественная, его воплощение нарушает выстроенный прежде вокруг
индивидуалистических устремлённостей мир, а также оно обличает саму неправоту
заблуждающегося, указывает на его вин у перед миропорядком.
Встреча с некоторой предтеофанией в молодости существа и в случае своего
воплощения, вышедшего за границы предчувствия, не стала бы иметь подобной
сокрушительности: когда были выстроены только немногие несовершенные ходы, уход от
внешней угрозы был ещё возможен; когда человек только начинает строение собственного
оправдания, встреча с собственным заблуждением не становится причиной разрушения,
однако существо уже не молодо, оно ороговело твёрдостью своего лабиринта , своих
умственных игр, и теперь столкновение с божественными силами становится причиной
вынужденного внутреннего очищения, катарсиса, от которого невозможно сбежать, хотя
человек к тому и стремится; он надеется снова обмануть себя и внешним усложнением
выдумать спасение, хотя изначально подобной иллюзорной выдуманностью и было
явление крупного животного: теперь внутренняя агрессия к этому созданию становится
единственно возможной реакцией на появление того, что для него не может и не должно
8

существовать. Обороняется теперь субъект от неизбежно приближающейся истины,
предчувствия столкновения с божественным.
"Там, у противника, не произошло никаких перемен, там спокойны, там стоят выше
времени, а здесь слушающего терзает каждая минута" [4]. Обозначается, что иное качество
условного вторженца стоит над временем, что сам вторженец является существом
иным, нежели рассказчик: и в рассуждении о договоре с ним он не предлагает его рассудку
те же решения, что удовлетворили бы его: предчувствие, это услыхание шипения явилось
для существа ядерным в своём существовании событием, и неизменность данного ужаса, что
принимал то облик готовности примирения, то представление схватки, есть запечатление
такого же неизменного состояния вины перед предполагаемым божеством
современным человеком : завершается рассказ неразрешением, протяжностью
невстречи с "тварью", и той же незаконченностью стало предчувствие существования
Бога современным человеком: он не решил, как выйти из того гносеологического кризиса, и
потому волен только слышать шипенье и свист, которые напоминают ему о своих вине и
слабости.
Источники:
1. Герций В.М. Культура вины в Христианстве: генезис покаяния и искупления от
Патристики до эпохи Реформации // Фундаментальные аспекты психического здоровья. —
2019. — № 4. С. 60-65.
2. Евдокимова Е. А. Бог Ф. Кафки. Превращение // Начало. — 2019. — № 19. URL:
https://theology.education/articles/bog_f_kafki_prevraschenie/ (Дата обращения: 08.01.2024).
3. Камю Альбер. Надежда и абсурд в творчества Франца Кафки // Камю Альбер.
Творчество и свобода. Сборник. М.: Радуга, 1990. — С. 110-118.
4. Кафка, Франц. Нора // Франц Кафка. Превращение. М.: Издательство АСТ. 2018. —
С. 360-401.
5. Полубояринова Л.Н., Голованова А.К. Репрезентация телесности в новеллах
Франца Кафки // Практики и интерпретации. — 2019. — Том 4 (1). С. 17-32.

9