Вальтер Хорнунг
ДАХАУ
Перевод с немецкого
А. М. Карнауховой
Государственное Издательство
„ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА"
Ленинград 1938

WALTER HORN UNO
DACHAU
Eine Chronik
Переплет, титул и фрон-
тиспис
Л. Красовского

От автора
Эта хроника дает полную и правдивую картину
самого большого концентрационного лагеря гитле-
ровской Германии, лагеря в Дахау, организация
которого послужила образцом для всех других
лагерей. Правда о системе террора страшна, —не
вина поэтому автора, что правда о лагере Дахау
тоже страшна. Ужасы пережитой действительности
порой даже затрудняли описание, ибо тяжело
восставать против страны, где родился, как тяжело
обвинять собственную мать; однако в конечном
итоге решать должна совесть.
В хронике описано лишь то, что фактически
имело место, но, поскольку мстительное право-
судие коричневых рубах работает и сейчас, ока-
залось необходимым местами прибегнуть к вы-
мышленным именам. Это не умалило исторической
верности общей картины. Приведенные попутно
суждения должны дать представление о чувствах
заключенных. В пережитом Гансом Фирнером и
его товарищами по несчастью отразилась судьба
несчетного числа немецких рабочих.

Благо человеку, чье сердце радует
и укрепляет вид процветающей роди-
ны! Когда мне напоминают о моей,
мне кажется, что я попал в болото,
что крышка гроба захлопнулась надо
мной...
Фридрих Хельдерлин.
МНЕ НЕ НРАВИТСЯ ВАШ НОС
Так началась для Ганса Фирнера Третья империя.
Взбодренный впечатлениями от созванного в про-
винции совещания руководителей, он сел в ночной
поезд на Мюнхен и дорогой узнал, что баварское
правительство, вопреки своим заявлениям, отнюдь
не велело арестовать на границе гитлеровского
комиссара, и тот, водворившись в стране, на глазах
у правительства безнаказанно вел день и ночь
свою политическую подрывную работу, хотя ни-
чего не было легче, как захватить его вместе
с его выводком бунтовщиков в мюнхенском Ко-
ричневом доме.
Фирнер купил утреннюю газету и заказал чашку
кофе в вокзальном буфете. Медленно потягивая
горячий напиток, он, преодолев тоскливое настро-
ение, пришел в некоторое равновесие.
Время от времени он отрывался от газеты и
оглядывался по сторонам. Вокруг царило типичное
для ресторана в утренние часы серое и сонное
настроение похмелья. Два-три пассажира сидели
за кофе, погруженные в чтение утренних газет.
Невыспавшийся кельнер стоял у буфета, с метал-
лическими украшениями которого возилась молодая
5

особа женского пола; она тихонько напевала
деревенскую песенку. В коридоре хрипло выкри-
кивала свой товар продавщица газет.
Вот из соседнего зала вошли в среднюю дверь
четыре долговязые черные фигуры с поднятыми
воротниками, с винтовками через плечо, с револь-
верами у пояса. Резко выделялись красные повязки
со свастикой. Шапки с черепом вместо кокарды
были надеты набекрень.
Фирнер постарался прежде всего отделаться от
навязчивого представления: нет, это не казаки,
это охранники. Они обходили все столики, всма-
тривались в лица, бросали грозные взгляды,
требовали предъявления документов.
Они остановились перед Фирнером:
— Удостоверение!
Фирнер поднял глаза, будто не совсем понимая,
в чем дело; он чуть было не полез в боковой
карман, но спохватился и ответил раздраженно,
с подчеркнуто-баварским акцентом:
— Нет у меня такого!
Старший этим не удовлетворился и сказал
сердито:
— Должен же у вас быть какой-нибудь доку-
мент!
Фирнер продолжал сидеть как каменный. Нет
у него никакого документа. До сих пор ему, как
немцу, у себя в стране документа не требовалось.
Три черные фигуры, колеблясь и не зная как
быть, собирались уже проследовать дальше, но
6

говоривший с Фирнером курносый парень с вы-
зывающими красными глазками еще раз внима-
тельно воззрился на него и прокаркал:
— Вы еврей?
— Почему?—вскинулся Фирнер.
— Ваш нос мне не нравится!..
Фирнер ответил не сразу. Да, в лице у него
имелся несколько преувеличенный выступ. Наконец
он сказал очень спокойно:
— Я не еврей, а что до моего носа, то он
мне и самому не нравится!
На это парни глупо загоготали и отошли. Но
говоривший обернулся еще раз и, перехватив,
должно быть, не совсем ласковый взгляд Фирнера,
крикнул:
— Коли тебе что не по вкусу, можешь нам
сказать, мы мигом. . .
Но Фирнер уже снова занялся своей газетой и
ничего не ответил. Многообещающее начало, не-
чего сказать! И отлично вяжется с цветистыми
фразами газеты, где так и кишат громкие слова:
„Подъем! Взлет! Возрождение нации! Конец годам
позора!"
Он расплатился и вышел.
Трамваи свозили рабочих с окраин в центр;
деловые улицы заполнялись народом. Попадались
отдельные кучки спорящих людей; ощущалась
нервная, подавленная атмосфера.
7

У восточного входа в здание суда посты были
удвоены: штурмовики и штальгельмовцы. Часовые
оглядывали входивших; подозрительным казался
каждый, кто имел в руках портфель.
К дверям подошел белокурый мужчина с лен-
точкой Железного креста в петлице, еврей-адво-
кат. Ни одна душа не заподозрила бы в нем
семита.
Вслед за ним просеменил его коллега, темно-
волосый, с крючковатым носом; он улыбался
заискивающе, но солдат наци преградил ему
дорогу:
— Евреям вход запрещен!
Маленький адвокат словно с неба свалился. Но
тут его потрепал по плечу коллега в мантии:
— Уважаемый! С такой физиономией, как ваша,
я не стал бы на люди показываться!
Маленький еврей приподнял шляпу, повернул
и крепче зажал портфель подмышкой. Часовые
смеялись ему вслед.
Через Карлстор— украшенные флагами ворота —
Фирнер не спеша направился на Мариенплац.
На башне ратуши, так же как и на воро-
тах, развевались рядышком черно-желто-красные
флаги и с иголочки новые флаги со свасти-
кой.
Он остановился на одном из перекрестков.
Такие же, как он, прохожие подходили и про-
ходили: служащие, торговцы, рабочие, ученики.
В толпу затесался газетчик, старавшийся распро-
8

дать свои газеты. Старик в одежде рабочего
говорил о событиях прошедшего вечера.
Началось с того, что у правительственных зданий
появились коричневые рубахи и под аккомпанемент
труб и барабанов подняли свое знамя! Через ко-
роткий промежуток времени промаршировал не-
большой отряд „Стального шлема" и повторил
тот же военный спектакль с черно-желто-красным
флагом.
— Больно уж коричневые спешили вывесить свой
флаг, штальгельмовцы едва поспели за ними!
— Теперь нас станут обращать в пруссачью
веру,—сказал типичный мюнхенец.—Продали нас
и предали. Конец нашей Баварии!
— Это почему?—вмешался пискливый голос.
Человек был высокий, белокурый и голубоглазый.
Что он родом из мест, расположенных севернее
Майна, в этом не могло быть сомненья. Не вводили
в заблуждение ни грубошерстная куртка, ни
зеленая шляпа.—Мы ведь все стоим за единство
немцев!
Слова эти не встретили того горячего сочув-
ствия, на которое рассчитывал белокурый господин
из Пруссии. Он даже поймал несколько враждебных
взглядов, а рабочий проворчал, уходя:
— Как же! Как же! Мы еще посмотрим, господин
сосед!
Пробираясь дальше, Фирнер поровнялся с чело-
веком, озабоченным судьбой своей Баварии, и
тот шепнул ему:
9

— Вы поглядите, что сделали с рабочими газе-
тами на Альтеймереке. Видите, как гитлеровцы там
похозяйничали? В „Прямом пути" все разорили,
а редактора Герлиха избили и увели. Так и берут
и берут людей.
С крыши здания редакции свешивался флаг со
свастикой; у ворот еще валялись обугленные
остатки сожженных целыми горами газет; окна
были выбиты. Насколько можно было заглянуть
с улицы в нижние помещения, там тоже все было
опустошено. Из-под флага еще выглядывала надпись
красными буквами: „Мюнхнер Пост. Еженедельник.
Бавария".
Перед домом бродил рабочий-печатник, в одну
ночь превратившийся в безработного. Хозяин
типографии рассказал ему, что наборные машины
разнесены на куски. Ротационные машины были
пущены в ход, и в колеса заложены железные
прутья; шестерни разлетелись. Водопроводные
краны были сбиты, и вода залила лестницы,
машинное отделение, двор. От мебели во всех
помещениях, даже в частной квартире директора,
остались только обломки и клочья. Пощадили
одну лишь кухню: в ней пировали по случаю
одержанной победы.
Фирнер проездом видел, как „завоеватели"
прохаживались взад и вперед в подворотне с вин-
товками через плечо.
Он направился к Дому профсоюзов. Мимо него
промчался большой полицейский автомобиль с пар-
10

тией арестованных: там были и молодые люди, и
седовласые мужчины, и женщины.
На лицах прохожих отразилось смущение. Они
явно еще не отдавали себе отчета во всем значе-
нии того, что произошло и происходит.
Фирнер еще издали увидел развевающееся на
фронтоне победное знамя; проход по улице мимо
здания был закрыт. С Фирнером вдруг поровнялся
Сепп Гримингер, его старший коллега. Он поло-
жил тяжелую руку Фирнеру на плечо. Его желчное
лицо стало еще мрачнее:
— Будь доволен, что тебя здесь не было вчера!
В полдень было объявлено, что дом станут за-
щищать, что баварское правительство организует
сопротивление. Наши рейхсбаннеровцы заняли
дом.1 После полудня явилась полиция и прегра-
дила доступ на улицу. Мы решили, что нам сей-
час подвезут оружие. Но полицейский отряд
исчез так же внезапно, как появился.
Товарищи рейхсбаннеровцы сердились и руга-
лись, что им предлагают капитулировать без боя.
Но все-таки послушались, сложили свой скромный
запас оружия и ушли в зал. Тогда явился отряд
штурмовиков, имевший огромный численный пере-
вес, вступил в дом и гарантировал защитникам
1 Союз рейхсбаннеровцев - военного типа органи-
зация бывших фронтовиков-социалистов, находившаяся
под руководством социалистической партии наподобие
Союза красных фронтовиков, которым руководила
Коммунистическая партия Германии,
Л

свободное отступление. Им пришлось пройти
с поднятыми вверх руками сквозь строй штурмо-
виков, вооруженных дубинками. После этого по-
бедители водрузили свой флаг и расположились
по-домашнему, причем начали с того, что при-
способили подвал для избиений.
Фирнер выслушал его молча.
— Почему же не был дан сигнал к общей за-
бастовке?—спросил он наконец, —Рабочие ожидали
сигнала, чтоб оказать сопротивление, а руковод-
ство, вместо того чтобы дать этот сигнал, ждало
обещанной помощи со стороны буржуазного прави-
тельства. А беспомощное правительство сначала
рассчитывало на чудо, затем капитулировало,
впустило врага в крепость и, вероятно, продол-
жало надеяться, что победитель окажется мило-
стивым.
Гримингер не возражал. Он должен был со-
знаться, что такова точка зрения большинства
рабочих.
— За этот час бездействия нам придется когда-
нибудь горько расплачиваться,—сказал Фирнер.
Они прошли еще некоторое время молча бок-о-
бок, потом Фирнер распрощался и повернул обратно
к центру города. Полным ходом пролетела мимо
него еще одна машина с арестованными.
Толпа любопытных шла мимо разгромленного
дома рабочей газеты. Не слышно было ни воз-
гласов ,,Хайль Гитлер!", ни криков ликования.
Молча стояли прохожие и смотрели на разгром.
12

без слов шли они дальше своим путем, когда
хорошо вооруженные штурмовики предлагали
разойтись.
В центре города торговые и прочие учреждения
уже начали подчеркивать свой национальный об-
раз мыслей,—они вывешивали модный коричневый
цвет. Специальные магазины готовили флаги,
продавцы выставляли на прилавки свеже-отпеча-
танные открытки с изображением руководящих
„чистокровных арийцев". Книготорговцы вытаски-
вали с задних полок до сих пор стыдливо прятав-
шуюся литературу свастики: выставлялся на вид-
ное место солист— „Моя борьба" Гитлера.
Улицы наводняли коричневые колонны, словно
спустившиеся вниз грозовые тучи, из недр ко-
торых, как мрачные громовые раскаты, неслись
звуки марша, распевавшегося во все горло.
Уличная толпа была глубоко подавлена; молча-
ливые и недоверчивые, как путешественники в чужой
стране, сидели люди в трамваях.
Националистический паровой каток прошелся
по всей стране. Загнанное внутрь патриотическое
воодушевление бюргеров сменилось трусливым
бегством от действительности. Разве не прият-
нее было зарыться головой в песок и шептать
друг другу в тесном кружке: „Наци сами по-
дожгли рейхстаг! Я это знаю из вернейших,
самых национально-германских источников. Но,
прошу вас, строжайшая тайна! На меня отнюдь
не ссылаться!"
13

ЗАВОЕВАТЕЛИ
Между высокими, густо населенными домами
периферии скромно зеленела полоса небольших
садиков и лужаек. Вдоль заборов росло много
бузины; ее голые, жесткие прутья тянулись вверх
в прозрачном весеннем воздухе.
Посреди этого оазиса стоял Дом социалисти-
ческой молодежи—длинное, низкое здание, в про-
шлом — строительный барак, которому практическая
сметка рабочего человека сообщила известный
уют и снаружи и внутри. На высоком шесте
перед Домом развевался флаг —красный со сва-
стикой. Вчера еще там висел черно-красно-золотой
флаг.
Вчера еще в скромном зале собраний Дома
сидела рабочая молодежь — юноши и девушки —
за книгами, перед шахматными досками.
Вдруг подкатил большой грузовик, наполненный
вооруженными штурмовиками; они выскочили и
с диким ревом ворвались в зал, словно беря
приступом крепость. С винтовками наперевес, за-
гнали они в угол юношей и девушек, которые,
в ужасе, растерянно смотрели на это нашествие
дикарей.
Штурмовики сдвинули столы и стулья, образовав
баррикаду между собой и загнанными в угол. На
одном из столов еще лежала раскрытая книга.
Старший схватил ее, посмотрел заглавие, швырнул
в угол.
14

— Гейне! Эта жидовская свинья! Я так и ду-
мал!—Презрительный жест.— Все книги, все
портреты — вон из дома, свалить в одну кучу!
Юноши и девушки в оцепенении смотрели на
эту варварскую расправу. Завоеватели срывали
книги и журналы с полок, рвали их, топтали
их ногами, кромсали портреты, картины.
Тем временем начальник осмотрел другие ком-
наты. Выражение его лица ясно говорило: он
доволен добычей, дом можно использовать! Мы-
сленно он уже приспособлял его для своих целей,
маленький полководец с многообещающим талан-
том к бесчинствам.
Что знал он о том, с каким трудом, сколько
времени собирали рабочие по пфеннигу, пока не
набралось достаточно денег, чтобы можно было
купить бывший строительный барак! А когда барак
был наконец куплен, сколько часов отдыха затра-
тили отцы и молодые ребята, чтобы сколотить из
свезенных досок и балок Дом—такой, какой он
стоял сейчас: с залом для собраний, с читаль-
ней, комнатой для игр, со стенами, выкрашенными
светлой краской и убранными портретами великих
социалистов, которые должны были служить
рабочей молодежи образцами для подражания.. .
Вернувшись со своего обхода, он проревел:
— Вперед! Марш на улицу!
Кучка молодежи вышла, колеблясь, из своего
угла.
— На грузовик!
15

Один юноша пробился вперед и раскинул руки,
как бы защищая свой маленький отряд:
— Отпустите девушек!
По знаку начальника один из штурмовиков дал
ему такой пинок ногой, что он ударился голо-
вой о дверь; от второго пинка он вылетел на
улицу.
Грузовик тронулся и скоро остановился во
дворе Коричневого дома. Из бокового флигеля
выскочили штурмовики.
— Слезайте!
Юноши и девушки должны были пройти между
двумя рядами „дубинок в мешке". Но это была
уже не детская игра, роль дубинки выполняли
стальные шомпола. Наконец они попали в нечто
вроде караульного помещения штурмовиков.
— В ряды стройсь!
Послушались.
— Так! Теперь кричите хорошенько: „Хайль
Гитлер!"
Молчание. Плотно сжатые губы.
— Ну что же, долго нам еще ждать?—Сталь-
ные прутья угрожающе взвились вверх, засвистели
над головами.—Долго?
Губы приоткрылись; юноши и девушки ловили
ртом воздух, как рыбы, выброшенные на песок;
они защищали руками головы.
— Что же, разинете вы пасти?
Юноша, тот самый, которого уже били, упрямо
вскинул голову. Ему закатили оплеуху.
16

Начальник считал до трех. После „трех" они
крикнули: „Хайль Гитлер!"—крикнули пронзи-
тельно, как зов на помощь.
Тогда начальник развернул захваченное знамя —
республиканский флаг—и, поднеся его к ребятам,
потребовал:
— Плюйте!
Три цвета флага поплыли перед глазами, за-
волоклись огненным туманом. Ни один не шевель-
нулся. Только когда опять посыпались удары, они
плюнули. Звук походил на шипенье змей.
— Это значит плевать, по-вашему?
Штурмовик показал, как надо плевать. Против-
ное, свинское отхаркивание позывало на рвоту.
Штурмовики, довольные, любовались полотни-
щем, загаженным плевками и харкотиной. Началь-
ник высоко поднял трофей; его компания взвы-
вала от восторга; смятый в комок флаг полетел
в угол.
Вслед затем он принес флаг со свастикой,
остановился перед выстроенными в ряд. Начал
с двух крайних с левой стороны. Это был моло-
дой вождь группы, мальчик, взявший на себя эту
роль, и юная девушка.
— Целуйте знамя Гитлера!
За ними выстроились два штурмовика с зане-
сенными для удара стальными шомполами. Девушка
не выдержала, упала; они потянули ее вверх за
волосы. Юноша весь дрожал от бессильной злобы,
беспомощно оглядывался на товарищей. Две-три
17

девушки громко разрыдались. Старший со знаме-
нем в руках отошел на несколько шагов.
— Каждый по очереди подходи сюда! Знамя
целовать!
Один за другим выходили они вперед и прика-
сались губами к знамени победителя. Тех, кто ко-
лебался, осыпали ударами стальных прутьев.
— Так! Ну, а теперь проваливайте, да поскорее!
Они, шатаясь, устремились к выходу.
— Стой! Вы двое останьтесь здесь!
Штурмовики рванули за руку горячего юношу
и его соседку и оттащили их в сторону. Осталь-
ные уже вырвались на свободу.
Этих двух увез автомобиль. Девушку звали
Барбарой. Это была дочь Ганса Фирнера.
РЕВОЛЮЦИЯ СРЕДИ ПИВНЫХ КРУЖЕК
Обеденное время. Улицы оживились. Фирнер
купил себе кусок паштета из печенки в лавке
подле Гофбрейхауза, зашел в пивную и взял
кружку пива. Здесь политикой и не пахло. В пив-
ных испарениях и дыме виргинских сигар гул от
разговоров посетителей смешивался со звоном
тарелок, который несся из кухни; толстые кель-
нерши то и дело кричали: „ Осторожно!"
„Sos!"
Революционные волны 1918—1919 годов,
инфляция, шабаш ведьм последних лет — все
18

прошумело над этой Меккой жителей Мюнхена,
не оставив на ней никакого следа.
Перед Фирнером возникли бурные дни весны
1919 года. Он был солдатским депутатом в так
называемом советском парламенте, который засе-
дал наверху, в зале Гофбрейхауз. Он снова
реально ощутил трагизм положения тех апрель-
ских дней, когда Эрнст Толлер в своей несказанно
волнующей речи признал политическое и эконо-
мическое фиаско советского эксперимента, который
захватил лишь Мюнхен и Аугсбург.
Он бежал тогда с этого удручающего собрания.
А внизу, в пивной Гофбрейхауз, тогда, как и
сегодня, совсем не ощущался трагизм пережива-
емого момента. Австрийские железнодорожники,
баварские почтовики, рабочие, дельцы, ино-
странцы, пенсионеры — все слонялись, как и сего-
дня, среди кружек, равнодушные и к республике и
к диктатуре. Здесь проблему составляли цена на
пиво и размер куска сыра или жаркого, получен-
ного за свои деньги. На продавцов газет почти
не обращали внимания. Ловкий баварский нож,
в борьбе не твердый, тут упражнялся над копче-
ностями, сыром либо колбасами. Пускай те там,
наверху, поют королевский гимн, либо „Интер-
национал", либо песню Хорста Весселя—не все
ли равно?
Фирнер отрезал сочные ломти паштета, ел,
захлеснутый монотонным гулом, запивал время
от времени пивом; закурил Виргинию. Вдруг не-
19

много поодаль поднялся постепенно нараставший
шум. Он обернулся в ту сторону, разобрал грубо
отчеканенные на мюнхенском диалекте фразы:
— Свиной хлев — вот что это такое! Свиной
хлев, говорю! Обман, мошенничество! Набивают
себе карманы, а мы остаемся в дураках!
Политика в пивной Гофбрейхауз?!
Посетители, сидевшие подле взволнованного
бюргера, одобрительно кивали головами. Общее
внимание начало сосредоточиваться на этом центре
возмущения. А центр был очень упитан и от
гнева побагровел. Центр был, в сущности, двой-
ной, так как тут же стояла кельнерша, упершись
руками в крутые бедра.
— К чему так кричать, уважаемый сосед?
Можно было ведь объяснить спокойно! Я просто
скажу, чтобы вам долили!
Она подхватила кружку и с очень решительным
видом, чуть-чуть сердитая, направилась к стойке.
Кругом засмеялись. Фирнер смеялся тоже. Тут
дело шло не о великом политическом обмане, а все-
го лишь о мелком плутовстве при наливании пива.
Буря утихла, посетители снова безраздельно
предались созерцанию.
Фирнеру надоела эта атмосфера пивного болота,
и, пройдя боковыми уединенными улицами, он
снова вышел к деловому центру города. Он дал
людскому потоку подхватить себя и нести, как
река несет во время сплава попавшее в ее течение
бревно. Уже у Карлстор он заметил, что подле
20

здания суда что-то возбуждает интерес толпы.
Он присоединился к толпе зевак.
Сопровождаемый штурмовиками, бежал по улице
тщедушный человечек с плакатом на груди. Шта-
нины его брюк были срезаны по колена. Его
провожала волна смеха, женщины истерически
взвизгивали. Это был еврей.
Подле Фирнера стоял мужчина с портфелем
подмышкой, с орденской ленточкой в петлице.
Его губы подергивались. Нос у него был до-
вольно крупный. Мужчина в свою очередь уста-
вился на Фирнера и явно обратил внимание на
его нос. Фирнер это заметил, смутился и поду-
мал: „Когда это было, чтобы носы играли такую
роль?"
Орущая группа приближалась; Фирнер разобрал
надпись на плакате: „Я никогда больше не буду
жаловаться в полицейпрезидиум". Маленький еврей
бежал перепуганный. Его глаза шарили в толпе,
взывали о помощи, искали выхода.
В толпе большинство захлебывалось ненавистью
к евреям. Это не были лица людей сегодняшнего
дня, это были карикатуры, маски, хари; вспоми-
нались падкие на зрелища типы средневековья—
тех дней, когда таскали на костер еретиков и
ведьм.
Фирнер свернул в сторону Максимилианенплац.
Вдруг кто-то схватил его за руку. Это был то-
варищ, сильно запыхавшийся, будто он долго
бежал, уходя от преследования. Они отошли
21

в сторону. Товарищ прошептал: „Всех разогнали!
Растерянность сумасшедшая! Нам надо снова
установить контакт! Сойдемся под вечер в Танн-
гартене."
Они бегло обменялись своими впечатлениями за
сегодняшний день. Товарищ сообщил:
— Министра Штютцеля прошлой ночью выта-
щили из кровати, в одних подштанниках отволокли
в Коричневый дом и там страшно истязали.
Побывали ночные гости — штурмовики — и у го-
родского советника Остермейера, католика. Его
избили плетьми и выбросили из квартиры, со
второго этажа, на улицу. Он получил тяжелые
переломы костей.
Раввина Бервальдта забрали рано поутру из
его квартиры и, скованного, отвезли на смотровое
поле Обервизенфельд. Там ему объявили, что он
будет расстрелян. Заставили стать на колени.
В течение минуты на него были направлены дула
шести револьверов.
После того как парни из штурмового отряда
всласть натешились смертным томлением несчаст-
ного, ему было велено встать и убираться с глаз
долой как можно скорей.
В Коричневом доме и в полицейском управле-
нии многие из попавших туда политических за-
ключенных подверглись жестокому обращению.
Бескровная революция!—восклицали попугаи
общественного мнения. Она происходила в двух,
ловко отделенных одна от другой, сферах. Первый
22

акт разыгрывался открыто, на веселом солнышке,
под шелест знамен, второй — невидимо, в темных
подвалах коричневого застенка. Правая рука не
должна была знать, что делает левая.
В ТЮРЬМУ
Перед гостиницей „Колонна" прохаживались
взад и вперед штурмовики. По количеству вело-
сипедов, оставленных на улице, Фирнер догадался,
что там царит большое оживление.
Парни из штурмового отряда нагло оглядели
его, когда он проходил мимо них, чтобы войти
в дом. Его жена вздохнула с облегчением. Она
была заплакана. На встревоженный вопрос Фирнера
ответила:
— Барбара арестована!
Лицо Фирнера залилось краской. Жена расска-
зала ему об обстоятельствах, которыми сопро-
вождался арест, об издевательствах в Коричневом
доме. Только закончив рассказ, она заметила, что
он все еще стоит в передней, со шляпой в руке.
Он тяжело опустился на скамью, уставился глазами
в одну точку.
Даже сюда, на третий этаж, доносились крик-
ливые, нескладные боевые песни штурмовиков,
раньше уже заставлявшие предвкушать прелести
Третьей империи; громыхали тяжелые сапожищи,
так что пол дрожал.
23

Дом был настоящей ловушкой. Эта мысль при-
шла им в голову одновременно, но выразила ее
вслух только жена:
— Тебе нельзя оставаться здесь ночевать.
Фирнер подавленно усмехнулся.
Они еще долго сидели рядом и думали о своей
девочке, которая проводит уже вторую ночь
в тюрьме, —верно, тоже не может уснуть, как и
они.
Каннибальское боевое пение наполняло теперь
всю притихшую на ночь улицу, забивалось во все
щели, расползалось на клочья, которые, казалось,
так и оставались тут, каким-то неведомым путем
прилипая к стенам.
На следующее утро очень рано раздался звонок.
У дверей квартиры стояли двое мужчин в штат-
ском; они назвали себя уполномоченными полити-
ческой полиции и заявили, что должны произ-
вести в квартире обыск.
Фирнер был доволен уже и тем, что дело об-
ходилось без участия штурмовиков, — значит, обыск
до известной степени будет проводиться в за-
конных рамках.
Он впустил их.
С деланным равнодушием смотрел он на то, как
младший чиновник перебрасывал его вещи, вы-
хватывая каждый клочок газеты, обнюхивая со
всех сторон каждый исписанный лист, в то время
как квартальный комиссар с почти явной неохо-
той проглядывал книги на полках и откладывал
24

в кучку некоторые политические брошюры, не
имеющие никакого значения.
Явилась жена, взволнованная, размахивающая
руками, но была быстро, хотя и мягко, выпрово-
жена Фирнером из комнаты. Однако молодой ко-
миссар не преминул подчеркнуть значение своей
высокой миссии:
— Призовите свою жену к порядку, иначе мне
придется взять ее под арест!
Фирнер окинул его насмешливым взглядом.
— Вы бы уж разом всю семью прихватили.
Что уж говорить, если моя шестнадцатилетняя
дочка найдена опасной для государства!
— Не будьте нахальны! Надо полагать, вы не
знаете, что час пробил уже для очень многих!
Чиновники перешли в соседнюю комнату. Фир-
нер сопровождал их. Его жена сидела с детьми.
Мальчуган следил испуганными глазенками за ка-
ждым движением этих людей; маленькая девочка рас-
плакалась. Сыщик вывалил белье из шифоньерки,
перетряхнул платья, заглянул во все ящики. Жен-
щина смотрела на это, вся содрогаясь. Наконец
она не выдержала, крикнула:
— Неужели я должна сносить, когда у меня
в доме все вверх дном переворачивают?—С этими
словами она вырвала у него из рук свою сумочку,
содержимое которой он как раз начал пересма-
тривать.
— Заткните глотку! Предупреждаю вас еще
раз!
25

Фирнер побагровел. Его руки дрожали. Он
стиснул зубы и старался сохранить спокойствие.
Пришлось проводить их в кладовую и в погреб.
Там комиссар обнаружил два маленьких черно-
красно-золотых праздничных флажка, которые и
забрал с собой.
— Имеется у вас в доме оружие?
— Я так полагаю, что вы все это время искали
оружия и ничего не нашли, —ответил Фирнер.—
Нет у меня оружия.
Полицейский чиновник связал в один пакет
книги, брошюры и фотографические карточки.
Комиссар политической полиции обернулся к Фир-
неру:
— Собирайтесь! Я должен забрать вас с собой
в отделение полиции!
— Это арест?
Чиновник не ответил. Фирнер взглянул на него
вопросительно:
— Можете спокойно сказать мне правду!
Чиновник высоко вздернул плечи, затем опу-
стил их.
— Собирайтесь! И позаботьтесь о том, чтобы
жена ваша не позволила себе новой выходки!
Он удалился со своим коллегой в переднюю,
где они заняли позицию в непосредственной бли-
зости к выходной двери.
Из соседней комнаты доносились взволнованные
восклицания, всхлипывания и ровный, успокаи-
вающий голос Фирнера. Чиновники уже одели
26

пальто. Фирнер вышел из комнаты, крикнул, обер-
нувшись: „До свиданья!" Дверь за ним захлопну-
лась. Он еще слышал раздавшийся вдогонку крик
жены, плач детей.
В полицейском отделении уже толпилось неко-
торое количество арестованных. Были среди них и
знакомые лица. Они издали, глазами, приветство-
вали друг друга.
Всех погрузили на одну машину, которая и до-
ставила их в главное полицейское управление;
она остановилась во внутреннем дворе. Выйдя из
машины, в которой они ехали стоя, напиханные,
как овцы в скотском вагоне, Они невольно стя-
нулись в одну кучку. Машина уехала. Подошли
штурмовики — несколько парней, злобно посмеи-
вающихся.
— А-а! Опять партия красных негодяев! Что же
вы, дряни, толпитесь кучей, как стадо свиней!
Стройся в два ряда! Пошевеливайся!—Толчки и
удары прикладами.
Бледный молодой человек с длинными волосами
привлек особое внимание одного из штурмовиков.
— Пойди-ка сюда, ты там, с коммунистической
гривой!
Юноша колебался.
— Надо быть благоразумным, иди!—шепнул
ему сосед. Юноша выбежал вперед. Его встретил
удар кулаком в лицо.
27

— Ты еще раздумывал?—Юноша свалился на-
земь.—Руки по швам! Стройсь, сопляк!—Удар
ногой в крестец, второй —по берцовой кости.
Юноша взвыл, поднялся, пытался выпрямиться.
— Пятки вместе, носки врозь! Надо уметь слу-
шаться! Бегом вперед! Назад! Сюда! Обратно!
Всякий раз когда он бежал, штурмовик пере-
ходил на другое место, так что несчастный юноша
попадал не туда, куда надо, и налетал на других
штурмовиков, которые пинками направляли его на
верный путь.
Задыхаясь и дрожа, вернулся юноша на свое
прежнее место в ряду, отдельные пряди волос
прилипли у него ко лбу, зубы были плотно
стиснуты, глаза чуть не вылазили из орбит. Из
носа шла кровь.
Арестованные мрачно смотрели в землю.
— Нечего смотреть волками! Все через то же
пройдете! Об этом уж мы позаботимся! Будьте
спокойны! Ряды вздвой! Марш!
Штурмовики спереди, штурмовики сзади, штур-
мовики по обеим сторонам,—так прошагали аре-
стованные в гимнастический зал. За дверями при-
таились штурмовики со стальными шомполами
в руках. Первые, ничего не подозревая, приняли
удары по головам, но следующие попытались за-
щитить головы руками.
— Руки прочь, мерзавцы!
Назад, опять через роковую дверь, уже не за-
щищаясь руками!
28

В гимнастическом зале было уже собрано не-
сколько партий; у многих платье было изорвано
в клочья, головы—в синяках и кровоподтеках.
Штурмовики слонялись Вокруг, покуривая папи-
росы и злобно подшучивая. Они следили за тем,
чтобы арестованные держались с казарменной вы-
правкой. Кое-кому это при всем старании не уда-
валось. Фирнер стискивал зубы в бессильной
ярости. Он разглядывал лица негодяев и боролся
с искушением броситься и схватить одного-дру-
гого за глотку. «Почему мы этого не делаем? —за-
давался он вопросом.—Почему позволяем этим
никчемным парням обращаться с собой как с дер-
мой? Ведь как бы быстро они нас ни перестре-
ляли, им тоже не поздоровилось бы!"
От чувства бессилия и стыда слезы закипали
у него на глазах. Он усиленно глотал слюну.
Этого еще недоставало, чтобы он тут разре-
велся !
Одну партию за другой выводили на двор
и там снова погружали на машины. Везли их
через город. Разговаривать не разрешалось. Аре-
стованные обменивались понимающими взгля-
дами. Наше время снова придет! И тогда —
горе им!
Глядя в маленький вырез окошечка, Фирнер за-
метил, что они едут в восточном направлении.
Тюрьма Нейдек? Предварительное заключение?
Нет, автомобиль миновал Нейдек. Значит, дело
идет не о предварительном заключении. Да и
29

обыск у него ничего ведь не дал. Впрочем, чего
только нельзя ожидать, раз грубая сила не щадит
даже детей? Почему все это оказалось возможным?
Почему оказалось возможным, что целый народ
без всякого сопротивления дал обыкновенным
преступникам захватить себя врасплох?
В тюрьме Штадельхейм их не ожидали охран-
ники. Это уже само по себе чего-нибудь да сто-
ило. Фирнера втолкнули в одну камеру с Заксин-
гером, товарищем, с которым до сих пор он лишь
изредка встречался на собраниях. В камере уже
находился один арестованный; когда он обернулся
к ним, они увидали, что волосы его состарились
раньше лица.
Седой оглядел их. Где видел Фирнер раньше
это лицо? Лицо окаменело, выразило неприязнь,
вражду.
— А-а! Вот и вы! Ступеньки, по которым взо-
брался Гитлер! Предатели своего класса!—сказал,
словно отрубил.
Они взглянули на говорившего и ничего не от-
ветили. Заксингер стоял в нерешительности;
краски резко менялись у него в лице. Фирнер
положил шляпу и пальто на опущенную койку
рядом со своим саквояжем. Заксингер швырнул
туда же свой плащ и бросился к Седому. Фирнер
схватил его за руку:
— Оставь его!
30

— Из-за вас мы и попали в эту ловушку!
Фирнер присел на край койки, спокойно смерил
взглядом Седого и сказал:
— Что ты хочешь? На этот раз вы дали спра-
виться с собою точно так же, как и мы.
Седой зашагал взад и вперед; потом остановился
и уперся взглядом вверх, в забранное решеткой
окошко камеры. И снова забегал кругом.
— На вас лежит также доля вины в том,
что в тысяча девятьсот девятнадцатом году
белогвардейцы расстреляли моего единственного
сына!
Фирнер продолжал сидеть спокойно. Он сно-
сил пылающие гневом взгляды Седого, не пугался
его сжатых кулаков.
— Я понимаю чувство ненависти, которое го-
ворит в тебе,—сказал он.—Всякая насильственно
пролитая кровь вопиет о мщении. Но тот, кто
борется оружием насилия, не должен протесто-
вать, если то же оружие обращается против него
самого.
Седой прошипел:
— Жертвы той революции — на вашей совести!
Вы, только вы одни, вы. . .
— Предатели,—подсказал Фирнер.
Короткое молчание. Лицо старика покраснело
от гнева, глаза пылали. Он снова заговорил и
выложил этим двум все грехи их партии. Почти
совсем белые, густые, высоко зачесанные волосы
разлетались при каждом энергичном движении го-
31

ловой. Фирнер спокойно дал излиться его гневу
и, только когда словоизвержение прекратилось,
проговорил:
— Теперь Дай и мне сказать. Наци сажают
вместе коммунистов и социал-демократов именно
для того, чтобы они, перегрызшись, погубили друг
друга. Таким образом наци рассчитывают отде-
латься от тех и других. Понятно?
Из соседней камеры послышалось вдруг энер-
гичное насвистывание какой-то мелодии — целый
концерт; в другой—запели „Интернационал". По
коридору пробежал надзиратель. Он забарабанил
в двери и завопил:
— Вы с ума сошли! Сидите тихо, чорт побери!
— Примирение между нами невозможно, ни-
когда! Запомните себе это! —еще раз повторил
Седой, растянулся на своей койке и повернулся
лицом к стене.
Заслонка на дверном окошечке откинулась;
в камеру всунулись три чашки с какой-то похлеб-
кой. Мелькнули только руки да кончик носа над-
зирателя.
Заксингер подбежал и взял две чашки. Надзи-
ратель крикнул в окошечко:
— А Гаммерсбахер?
Седой обернулся, сходил за своей чашкой и
присел на край койки.
Фирнер помешал ложкой серо-коричневую бурду,
понюхал, поморщился, попробовал и тотчас вы-
плюнул похлебку обратно в чашку.
32

— Гнусная жратва!—определил он.
Они не дотронулись до еды, улеглись на койки
и уставились глазами в потолок.
— Скоро отучитесь привередничать! — язви-
тельно сказал Седой.—Станете выхлебывать до
последней ложки!
Фирнер и его товарищ в своих беседах наме-
ренно избегали политических тем, так как в про-
тивном случае Седой неизбежно прорвался бы за
тот заслон, который он сам установил. А это
каждый раз заканчивалось прискорбными спорами
по вопросу о том, кто виноват в приходе к власти
Гитлера с его Третьей империей! Таким образом
выходило само собой так, что оба единомышлен-
ника сближались все теснее. В их беседах, как
пестрая ткань, частично развертывалась их жизнь.
Много было в ней темных ниток, но попадались
и светлые.
Во время этих диалогов Седой часто сидел
совсем неподвижно и делал вид, будто его это
ничуть не интересует. Либо начинал путешество-
вать по камере: пять шагов вдоль, три поперек.
Шагал он упруго, почти приплясывая.
Сквозь маленькое, зарешеченное окошко с за-
пыленными стеклами иногда пробивалось не-
много солнца. Тогда переплеты решетки отбра-
сывали на полу тень — словно паутина с большими
петлями.
33

Иной раз Седой намеренно задерживался на
трепещущем солнечном островке или с заметным
удовольствием заслонил его своим большим те-
лом. Бывало, он и сам вступал в разговор, но
скоро так же неожиданно обрывал его.
Впрочем, таким же переменам настроений были
подвержены и двое других. После одной такой
паузы Фирнер как-то заметил:
— Мне думается, что самые близкие друзья
могли бы стать врагами, если бы их надолго за-
перли вместе в такой вот клетке. С течением
времени вид одного и того же лица, одних и
тех же жестов должен становиться все более и
более невыносимым. Следовало бы ожидать, что
в один прекрасный день они вцепятся друг другу
в горло.
Заксингер возразил:
— А разве не могут, наоборот, враги стать
в камере друзьями? Разве не может каждый из
них, будучи вынужден жить совместно с другим,
узнать лучшие стороны своего соседа и прийти
к заключению, что, в сущности говоря, тот вовсе
не так плох, как ему думалось? Так, пожалуй,
в конце концов враги и выйдут из клетки
друзьями.
Седой понял, на что намекает Заксингер. На
его лице показалась ироническая улыбка, и он
возобновил свою прогулку: пять шагов вдоль, три
шага поперек. Для разнообразия он иногда пере-
ходил на диагональ.
34

„ЧЕЛОВЕК ВОЗВЫШЕННОГО ОБРАЗА МЫСЛЕЙ
СТРЕМИТСЯ К ПОРЯДКУ И ЗАКОННОСТИ"
Надзирательница женского флигеля полицейской
тюрьмы втихомолку бранилась. С тех пор как она
поступила на службу, ей еще никогда не прихо-
дилось столько работать. Она привыкла к тому,
что поздно ночью к ней поступали одна-две улич-
ные девки, а днем время от времени — карманные
или магазинные воровки, мошенницы. Теперь же
арестованных свозили полными грузовиками: все
работницы, жены рабочих и молодые девушки,
даже подростки.
Она покачала головой и втолкнула Барбару
в общую камеру. Три женщины сидели рядом на
спущенной койке.
Барбара остановилась посреди камеры. Одна из
женщин испытующе оглядела ее спокойными гла-
зами.
— Садись сюда к нам. Нечего бояться. Тебя
тоже били?
Барбара глотала слезы. Женщина взяла ее за
руку и подвела к койке.
— Можешь нам спокойно довериться, мы тоже
политические арестованные.
Она казалась очень умной; глубокие складки
на лбу придавали ей зрелый, материнский вид;
глаза были очень живые.
Барбара рассказала, что с ней случилось. Она
все еще с трудом удерживала слезы, подступав-
35

шие к глазам. Она почувствовала чью-то руку
у себя на голове: другая, рядом сидевшая жен-
щина успокаивающе гладила ее по волосам.
Вдруг дверь распахнулась, выкрикнули фами-
лию. Третья из сидевших женщин поднялась, по-
дала руку каждой из своих товарок по камере и
вышла, заметно волнуясь.
- В ее квартире нашли оружие. Она думает,
что ее выдал квартирант, —вдруг обнаружилось,
что он наци. Оружие ей дал кто-то на хранение.
Если она назовет этого человека, ее, верно, от-
пустят на свободу.
Барбара молча слушала. Она сидела, понурив
голову, беспомощно опустив руки. Первая жен-
щина неожиданно заговорила совсем другим то-
ном, словно говорил не тот человек:
— Вот что значит фашизм, дорогое дитя, фа-
шизм, которому ваша партия помогла выбраться
на свет божий. Теперь вас наказывают теми са-
мыми розгами, которые выросли на ваших глазах.
Положим, тебе незачем принимать это на свой
счет, —смягчилась она, увидев, что слезы поли-
лись из глаз Барбары. —Все, кто еще на что-ни-
будь годен, все должны стать настоящими рево-
люционерами, чтобы наверстать упущенное время!
Барбаре чувствовалось в этих словах обвине-
ние, тяжесть которого женщина страстно хотела
свалить со своей души. Она не знала, что ска-
зать. Ее молчание воздвигло стену между нею и
этими двумя женщинами.
36

— Только не падай духом!—снова попыталась
ее утешить первая женщина.—Твою соседку, на-
шего товарища, увели от детей, посадили сюда.
Меня тоже. Мужья наши в тюрьме. Мы не дол-
жны сейчас унывать.
Барбара подняла голову.
— Я не трушу, не пала духом, мне только
грустно... я хотела бы знать, что с моим от-
цом ...
Вторая женщина сказала:
— Вас, молоденьких девчонок, они хотят лишь
хорошенько напугать. Попугают — и выпустят. Мо-
жет быть, сегодня же. И ночевать уже здесь не
придется.
Дверь снова открылась. Барбара впилась гла-
зами в губы надзирательницы, собиравшейся что-
то сказать. Та вызвала обеих женщин. Вот они
уже вышли. Барбаре пришлось собрать все свои
силы, чтобы не крикнуть:
— Не оставляйте меня здесь одну1
Темнело. Серые тени все больше и больше за-
владевали безотрадной камерой. Воздух был не-
выносимо тяжелый. Барбара подошла к окну, по-
пыталась открыть его,—оно не подавалось, чуть-
чуть откидывалось назад только стекло в верхнем
поперечном переплете. Барбара взобралась на
койку и смотрела в маленькие свободные треуголь-
ники, образовавшиеся по обеим сторонам, справа
и слева. Не видно было ни кусочка неба. Ничего,
кроме высоких, высоких стен, да окон с решет-
37

ками. За каждым из них наверное сидят такие же
арестованные, как она. Может быть, в одной из
этих камер — ее отец? Что они сделали такого?
За что их заперли?
Надзирательница открыла маленькое окошечко
в дверях, которого Барбара до сих пор не заме-
чала. На откинутой дощечке появилась чашка
кофе и ломоть хлеба. Барбара забрала их и по-
ставила подле себя на койку. Хлеб был мокрый,
липкий, имел кислый запах. Кофе напоминало
помои. Она ни к чему не притронулась. Решила
спустить бурду в стульчак, находившийся тут же,
в углу, а хлеб положила на подоконник.
После этого она снова вернулась на свое место.
Стала думать о доме. Время ползло медленно, как
улитка. Каждые пятнадцать минут ужасно жестко
и пронзительно били часы на здании полицей-
президиума. Она каждый раз принималась считать
до шестидесяти, чтобы проверить, выдерживает
ли она такт заодно с часами, но каждый раз она
опережала время.
Барбара вытянулась на голых досках койки, так
как соломенный матрац вызывал в ней омерзение:
одеяло стояло коробом от грязи. Но скоро она
поняла, что о сне не приходится и думать на
этом жестком ложе. Она поднялась и стала бро-
дить по камере взад и вперед, чтобы хорошенько
устать, но и это не помогло, — она попрежнему
не могла уснуть на голых досках. В конце-концов
она все-таки взяла набитый соломой мешок, по-
38

стлала у изголовья свой носовой платок, а одея-
лом укрылась только по грудь.
Она закрыла глаза, чтобы не видеть этой по-
давляюще-печальной и мрачной камеры. Но вонь
от одеяла била в нос, вызывала тошноту. Каза-
лось, она начинала видеть и с закрытыми гла-
зами. И все-таки она впала понемногу в состоя-
ние дремоты — предвестницы сна, — это дало ей
возможность вообразить, будто она и в самом
деле уснула.
Железная дверь звякнула. При свете включен-
ной на миг лампочки Барбара увидала фигуру
разряженной женщины. Запах ее духов мгновенно
распространился по всей камере. Еще в дверях
арестованная начала ругаться, выбирая самые по-
хабные выражения. Барбара смотрела на нее с ужа-
сом, но не шевелилась. Женщина подошла ближе,
нагнулась к девушке:
— Такая молоденькая и уже такая испорчен-
ная! Кто же это послал тебя на улицу?
„Как от нее несет спиртом"—с несомненностью
установила про себя Барбара и промолчала.
— Святошу разыгрываешь, вот оно что!—недо-
вольно крикнула женщина.-Брось вкручивать!
Нечего делать вид, будто...
Тут раздался энергичный стук в дверь:
— Тише, вы там!
Барбара не открывала глаз. Новенькая пони-
зила голос, продолжая сквернословить, потом
улеглась и уснула.
39

Следующее утро началось с концерта: жен-
щина вполголоса напевала похабные песни. В се-
ром полумраке камеры это звучало отвратительно.
Женщина исполнила несколько, очевидно, боевых
номеров, которые ввергли Барбару в ужас. Затем
хлынул поток ругательств по адресу полиции,
задержавшей ее без всяких оснований. Когда
Барбара поднялась, продолжая хранить молчание,
брань посыпалась и на нее. Тут Барбару взяло
за живое:
— Прошу вас не обращаться ко мне с по-
добными выражениями! Я — политическая заклю-
ченная!
Женщина громко расхохоталась:
— Скажи, пожалуйста! Она — политическая!
Видали стерву? Наше вам!
Барбара сидела на краю нар и боролась со
слезами. Женщина снова замурлыкала про себя,
но украдкой поглядывала на Барбару и видела,
что та изо всех сил старается не расплакаться.
И вдруг, нагнувшись к ней, заговорила с материн-
скими нотками в голосе:
— Да ты, видно, и впрямь еще несмышленыш...
ничего про любовь не знаешь?.. Рассказать тебе
кое-что?..
Барбара решительно тряхнула головой.
— Не надо? Подумаешь! Принцесса-недотрога!
Тут ее вызвали. Барбара облегченно вздохнула.
Надо надеяться, что она больше не вернется.
Впрочем, нет—здесь ведь остались ее шляпа и
40

зонтик. И в самом деле, она скоро вернулась, за-
метно повеселев, забрала шляпку и пальто, под-
хватила зонтик.
— Наше вам, политическая! Меня переводят
в больницу!
— Прощайте!— сказала Барбара.
— Довольно, довольно! Выкатывайтесь скорей!—
грубо крикнула надзирательница.
Барбара помыла руки. Она сама не отдавала
себе отчета в том, что испытывала. „Нет, уж
лучше оставаться одной!"—решила она про себя.
В середине дня надзирательница принесла неболь-
шой сверток, заключавший в себе белье, немного
шоколада и пару апельсин. К нему было прило-
жено письмо. Мать писала:
„Дорогое дитя! Я всячески добиваюсь твоего
освобождения. Мне обещали немедленно рассле-
довать, при каких обстоятельствах тебя задер-
жали. Тысячи приветов от нас всех
Твоя мать".
Счастливая, она разложила на нарах все свои
богатства, без конца перечитывала письмо. Уди-
вительно странно, однако, что мать не упоминает
об отце.
Над главным входом мюнхенского полицейского
управления высечены в камне слова: „Жить,
угождая своим прихотям,-низко; че-
ловек возвышенного образа мыслей
стремится к порядку и законности".
41

Последние дни фрау Фирнер часто входила
сюда и выходила. Но только сегодня ей броси-
лась в глаза эта надпись. Горькая усмешка свела
ей рот. Всего два месяца тому назад никто не
счел бы стремлением к порядку и законности та-
кой произвол в обращении с ближними, когда их
сажают за решетку без допроса только за то,
что они принадлежали к иной политической
партии.
Она снова поднялась по лестнице во второй
этаж и в самом удрученном состоянии духа при-
нялась мерить взад и вперед скучные длинные
коридоры. Господа из политической полиции не
очень-то жаждали визитов, которые им наносили
жены заключенных. Сначала пытались отвадить
их грубостью и ледяной дерзостью. Но лишь не-
многие давали себя запугать. Положим, сцены,
которые ежедневно разыгрывались в кабинетах и
перед их дверями в коридорах, были нежелательны,
так как противоречили басне, будто Третья импе-
рия обращается со своими былыми противниками
слишком снисходительно.
Только с красивыми молодыми женщинами чи-
новники наци умели вести себя с некоторой обхо-
дительностью. Случалось даже, что, введенные
в заблуждение своим несовершенным расовым ин-
стинктом, они немного волочились за арийско-
еврейскими ублюдками. Фрау Фирнер пришлось
наблюдать один такой случай, который внутренно
позабавил ее.
42

В течение трех недель она изо дня в день вы-
слушивала заявление: „Ваш муж и ваша дочь вый-
дут в ближайшие дни; остается лишь выяснить
несколько второстепенных вопросов".
И она ждала день за днем, писала обоим, успо-
каивала их этими обещаниями. А муж даже не был
благодарен ей за то, что она с ног сбивалась,
чтобы вызволить его и дочь. Он не хотел, чтобы
она подвергала себя унижениям.
Однажды она услыхала из-за дверей кабинета
пронзительный крик женщины. Он повторился еще
раз, потом все стихло. Немного погодя она раз-
личила жалобный плач. Вдруг женский голос про-
кричал :
— Вы хотите погубить моего мужа! Скольких
вы уже погубили из тех, что были вам неугодны!
Фрау Фирнер испугалась; ее сердце сильно за-
билось. Из соседней комнаты вышел тучный чи-
новник с жабьим лицом и кивнул молодой жен-
щине, сидевшей на скамье рядом с фрау Фирнер.
Они отошли вместе на несколько шагов к окну
передней. Фрау Фирнер уловила обрывки их раз-
говора. Для нее стало ясно: эта женщина — до-
носчица. Ей не терпелось все выложить, а чи-
новник был крайне любезен и делал пометки
в своей записной книжке. Уходя, она еще доба-
вила, повысив голос: „Следите же! Не дайте
улизнуть!" — И, скользнув мимо фрау Фирнер, оки-
нула ее нагло-торжествующим взглядом. У той
поднялась в душе волна отвращения.
43

Ее мысли были еще заняты этим происшествием,
когда чиновник сделал ей знак пройти в ка-
бинет.
Там уже не было плакавшей женщины. Присев
к своему письменному столу, он недружелюбно
оглядел фрау Фирнер.
— Что вам опять надо от меня?
— Вы ведь сказали мне, что моего мужа и мою
дочь выпустят...
— Разве? Сказал?—Он делал вид, будто не
может вспомнить. Как всегда при ее посещениях,
начал рыться в деле, лежащем перед ним.
— Могу сообщить вам, —сказал он наконец,—
что ваша дочь будет сегодня выпущена.
Фрау Фирнер недоверчиво взглянула на него.
— Вы мне это уже не раз говорили. Если бы
все выходило по вашим словам, то и муж должен
бы давно быть на свободе.
— Ваш муж?—равнодушно переспросил чинов-
ник, играя папкой.
Фрау Фирнер старалась прочесть правду по его
каменному лицу.
—- Может быть, мой муж тоже очутился в Да-
хау?
— Что это вам взбрело в голову?—насмешливо
спросил он, поднимая на нее глаза. —Нет, ваш
муж не в Дахау.
С этими словами он потянулся за своей потух-
шей сигарой, лежавшей на пепельнице, раскурил
ее и углубился в свои бумаги.
44

— Благодарю! — сказала фрау Фирнер и медленно
направилась к дверям. Сомнение было написано
у нее на лице. „Странно,—думала она, удаляясь,—
сегодня он был лучше расположен, чем обыкно-
венно! Может быть, и в самом деле на этот раз
он не солгал!"
Она вышла через главный вход и остановилась
в нерешительности. Затем обогнула здание и, пе-
рейдя на другой тротуар против входа в поли-
цейскую тюрьму, зашагала взад и вперед. Она
живо представляла себе, что вот-вот распахнутся
ворота, и оттуда выйдет и бросится к ней ее Бер-
бель. Она сверлила взглядом тяжелые половинки
ворот.
Подъехало большое закрытое тюремное авто;
ворота открылись; темная бездна поглотила ка-
рету; ворота закрылись снова. Время от времени
кто-нибудь выходил через боковую калитку или
входил таким же образом. Она сама часто поль-
зовалась в последнее время этой калиткой —когда
приносила девочке что-нибудь съестное либо
чистое белье. Вот вышел совсем молодой человек
с коробкой подмышкой, оглянулся по сторонам и
стремительно махнул за угол. Как ему хотелось
поскорей уйти от этого здания!
Она подумала: для поступающих приходится
раскрывать ворота, для освобождаемых довольно
и этой узкой щели.
Как глупо! Вот она бегает тут взад и вперед,
хотя она ведь вовсе не поверила обещанию чинов-
45

ника. Сколько раз он ее обманывал! И все-таки...
Она упорно не отрывала взгляда от калитки. Но
Барбара так и не вышла.
Через день фрау Фирнер только собралась снова
отправиться по своим мытарствам в полицию, как
Барбара в самом деле пришла. Она бросилась ма-
тери на шею раз-другой, поцеловала бабушку и
схватила в свои объятья младших —брата и сестру.
Вечером, когда она, хорошо помывшись, лежала
уже в кровати, фрау Фирнер еще раз зашла
к ней. Сдержанная по натуре девочка все снова
и снова открывала матери душу. Она созрела за
четыре недели, проведенные в тюрьме. Но эта
зрелость была достигнута ценою виденного и пе-
режитого ужаса, от которого корчилась душа.
Взгляд у нее стал мрачный, и над переносицей
залегли глубокие складки.
— Что с нами делают, мать, это ужасно! Мы
не должны были допустить, чтобы до этого дело
дошло! — сказала она в заключение, не по летам
серьезно.
— Все наладится, лишь бы только отец вер-
нулся,—утешала ее мать.— А тяжелое ты забу-
дешь.
— Нет, мама, этого я не забуду! Все это было
слишком ужасно. Я была бы не в силах пройти
вторично через то же самое.—Она немного поду-
мала.—Мама, когда отец освободится, нам надо
эмигрировать. Куда угодно, лишь бы там люди не
были так жестоки.
46

Мать слегка склонилась к ней и вздохнула.
— Да, Барбара, может быть, ты и права. Но ведь
не все люди такие злые. Только сейчас злые одер-
жали верх. Тебе пора уснуть. Спокойной ночи!
НЕОЖИДАННОСТИ
Те трое в одной камере до известной степени
обжились в своем узком стойле. Седой нюхал
табак, а так как курить запрещалось, то двое
других тоже предались этому пороку. Табакерка
стала идолом, объединившим их. Седому при-
шлось обучать их технике дела. Насколько он был
способен корчиться от ярости, настолько же мог
быть мягок. Когда он получал письмо от жены,
он ложился на койку и отдавался своим мыслям.
Он мог часами следить за пауком, занятым
ловлей мух. Когда в тенетах запутывалась муха,
он бережно освобождал ее. Неподдельная радость
отражалась на его лице, если ей удавалось на-
столько привести в порядок свои крылышки,
чтобы лететь дальше.
Гравер в прошлом, он ловко мастерил из остат-
ков хлеба крошечные шахматные фигурки. Вскоре
слепил полную шахматную игру. Он играл с Фир-
нером, а Заксингер вначале только смотрел и
учился; прошло немного времени — стал играть и
он. Тогда либо Фирнер, либо Седой становились
позади него и посвящали его в тонкое искусство
47

королевской игры. При этом они щедро сыпали
выражениями вроде „идиот!", „скотина!", „бесто-
лочь!" Но интонации несомненно звучали бодро.
Понемногу начало казаться, что все трое тесно
сживутся, хотя иной раз дело не обходилось без
столкновений, вызванных расхождениями во мне-
ниях. Радикализм Седого представлялся двум дру-
гим его второй натурой; тот в свою очередь
смотрел на Фирнера и Заксингера как на людей
положительных, и уравновешенность, которую
он в них чувствовал, хорошо действовала на
него.
Когда Фирнер развернул ближайшую бельевую
передачу, в ней оказалась поверх белья записочка.
Он прочел ее сначала про себя, но затем при-
шел в такое радостное волнение, что прочел и
вслух.
— „Дорогой папа! Я дома. Надо надеяться,
что и ты скоро вернешься. Живется нам хорошо.
Бодрись! Твоя Бербель".
Даже Седой пожал ему руку и сказал с не-
обычной в его устах теплотой:
— Очень рад за тебя!
— Собирайтесь!—объявил Седому на следую-
щий день утром надзиратель.
— Гаммерсбахер, тебя освобождают! —радостно
крикнули ему двое товарищей по камере.
Тот собрал свои вещи, протянул им руку.
43

— Почем знать, где мы встретимся снова! Быть
может, в Дахау!
Дверь тяжело захлопнулась. Надзиратель не мог
или не хотел сообщить им, действительно ли Се-
дой освобожден.
— Нам будет недоставать его,—заметил Фир-
нер.—Хотя вначале он и действовал нам на нервы,
но все же вносил нечто вроде освежающей струи
в здешний затхлый воздух.
На следующей круговой прогулке нехватало
многих хорошо знакомых лиц. Незаметно пере-
давалось из уст в уста: Г. отправлен в Дахау,
К.—тоже, и А., и М. Они знали точно, кто под-
разумевается под этими инициалами.
Заксингер узнал еще кое-что от товарища, ко-
торый шел за ним на прогулке. Он рассказал
в камере:
— В Дахау четыре еврея застрелены при по-
пытке к бегству. Два коммуниста покончили
с собой.
Каждый день приносил известия о новых и но-
вых арестах. На прогулках из отдельных обро-
ненных слов мало-по малу складывались целые
сообщения. Четырех якобы освобожденных евреев
с чемоданчиками в руках вывели из лагеря и
направили к ближайшему лесу. Вдруг раздались
выстрелы. В газетах, сообщалось, что они „застре-
лены при попытке к бегству".
49

Коммуниста Дресселя нашли со вскрытыми на
руках венами. Тут же валялись осколки стекла.
Впрочем, гроб не позволили вскрыть. О комму-
нисте Гетце сообщили его семье, что он умер.
Умолчали, однако, о том, что штурмовики во
время допроса буквально растоптали ему грудную
клетку.
Вернувшись к себе в камеру, Фирнер и Зак-
сингер долго сидели неподвижно на краю своих
коек и думали.
— И это еще только начало, —говорил Фир-
нер.—Такой террор будет длиться, пожалуй, годы.
Это ужасно, что мы не сорганизовались для
защиты.
— При помощи тросточек? —спросил Заксин-
гер, тряхнул костлявой головой и взъерошил
свои курчавые волосы.
— Лучше погибнуть с честью, чем быть раз-
давленным таким образом.
Заксингер поднялся, прошелся несколько раз
взад и вперед по камере и сказал:
— Неужто Седой очутился в Дахау?
Они помолчали.
Заксингер заметил на полу мокрицу, взял ее
в руку,—она свернулась колечком. Он покатил
черный шарик по наклонной койке. Каждый раз
как она показывала ноги, он осторожно брал ее
снова, она сворачивалась, и игра возобновлялась.
Наконец он сказал:
50

— Дайте человеку время, и из него может вы-
работаться садист. Кто знает, какими мы еще
вернемся из этого путешествия в ночь.
Они встрепенулись, только услыхав голос, подо-
шедшего к двери надзирателя:
— Приготовьтесь, господа!
Это звучало довольно дружелюбно. „Но ведь
старые надзиратели в большинстве обходи-
тельные—подумал Фирнер про себя, чтобы не
поддаться преждевременным надеждам.
— Я рассчитываю, что вы будете освобо-
ждены,—добавил надзиратель.
Они быстро собрали свои вещи, захватили
шляпы и пальто.
— А что если.. . Дахау?
Надзиратель отвел их в канцелярию.
— По случаю Первого Мая вы освобождаетесь
в виде опыта.
Этими словами их встретил чиновник в про-
ходной. Он вернул им перочинные ножи, кото-
рые у них были отобраны при аресте, и положил
перед каждым из них бумагу.
— Подпишите!
Фирнер пробежал бумагу, заколебался.
— Да , вы подпишите!—подбодрил его старый
канцелярист.
— Ведь самое важное — это вырваться на сво-
боду!
Он протянул Фирнеру перо. Оба нацарапали
свои фамилии на подсунутой бумажонке.
51

Выходя, Заксингер сказал:
— Тонкое изобретение это добровольное за-
ключение! Придется запомнить!
Чувствуя себя словно не наяву, а во сне, очу-
тились они со своими узелками на улице.
ВСЕ ПОД ОДНУ ГРЕБЕНКУ...
Хозяин дома убирал сад гирляндами цветов и
изображениями свастики. Сосед, судебный испол-
нитель, бывший до сих пор неизменно верным
сыном правящей клерикальной партии, вышел из
дому с фашистской повязкой на рукаве; впереди
бежала, размахивая флажками Третьей империи,
его детвора.
Фирнер пошел прогуляться по кварталу. Он
встретил приятеля, который присоединился к нему
и рассказал о целом ряде случаев, свидетель-
ствующих об изумительной, чудесной способности
человека к превращениям. Всюду виден был только
один флаг. В одной улице, где еще несколько
месяцев тому назад бушевали яростные побоища
между коричневыми и красными, теперь цепью
лжи протянулись бумажные флажки со свастикой.
Пролетарии шагают с майским плакатом, который
им насильно навязали хозяева.
Фирнер увидал издали одного из учителей
своего сынишки. Они часто беседовали на роди-
тельских собраниях и привыкли вести социалисти-
52

ческие дискуссии. Было почти забавно наблюдать,
как в несколько недель вымуштровали этого че-
ловека, сообщив ему совсем не свойственную
раньше его телу выправку. Он повел рукой вверх
для приветствия, на полпути спохватился, опу-
стил руку и быстро прошел мимо.
В чиновничьей колонне двигалось знамя за зна-
менем. Спутник Фирнера сказал:
— Ты бы послушал, как они бесятся, что их
отрядили на демонстрацию рабочих. Вчера на всех
предприятиях и в рабочих конторах были роз-
даны повязки со свастикой, которые должны быть
сегодня надеты. Если им прикажут воткнуть себе
сзади павлинье перо —они и это проделают! Ру-
гаются, правда, но делают!
— Не надо быть несправедливым. Ведь даже
центральное руководство профсоюзов склонилось
перед террором и выставило лозунг участия в на-
циональном праздновании Первого Мая. Мне
хочется думать, что, к чести лидеров, они вовсе
не намеревались дать повод для разгрома проф-
союзов. Но я боюсь, что их тактика будет истол-
кована только как шкурничество, желание сохра-
нить теплые местечки.
Грузовые автомобили подвозили к центру ра-
бочих окраинных предприятий. Свеженькая, только
что из лавки, как и бесчисленные стяги, расцвела
за одну ночь новая правительственная и партий-
ная ориентация. Классы и классовые противоре-
чия были объявлены сданными в архив, победно
53

шествовало „народное единение". Из северных
рабочих кварталов стягивались заводские колон-
ны. Впереди — военные оркестры штурмовиков,
за ними — знамена, знамена! Далее — директора,
демонстрирующие хорошо разыгранный восторг,
начальники цехов, служащие в белоснежных стоя-
чих воротничках, наконец—рабочие. В проме-
жутках снова и снова громоподобная музыка. При
ближайшем рассмотрении не оставалось сомнения
в том, что все эти люди завербованы принуди-
тельно.
Стрижка под одну гребенку простиралась даже
на государственные учреждения по уходу за
детьми. Там она проявлялась в развешивании
портретов Гитлера и подымании ручонок для гит-
леровского приветствия, поскольку учебный пер-
сонал был уже приведен к покорности. Взаимные
потасовки школьников-гитлеровцев и прочих со-
ставляли неотъемлемую принадлежность победо-
носной Третьей империи.
Мальчуган Фирнера, вернувшись с последнего
школьного праздника, рассказал: учитель пригро-
зил ему за то, что он не поднял руки для гитле-
ровского приветствия и не пел вместе с другими
песнь Хорста Весселя.
— А почему ты этого не сделал? —спросил
Фирнер.
— Да ведь они тебя засадили!
54

Во время переменки гитлеровские мальчики
сговорились поколотить его.
— Трусы вы,— возмутился маленький Фир-
нер, —раз вы хотите вшестером напасть на меня
одного!
Гитлеровские мальчики смутились, — прослыть
трусами им не хотелось.
— Пусть выходит кто-нибудь один, я с ним
разделаюсь!
Они выбрали одного из своей среды, но тот
уклонился, опасаясь внушительных кулачков ма-
ленького Фирнера.
После перемены они отправились к учителю и
потребовали разрешения покарать Фирнера. Учи-
тель оказался достаточно разумным и не допустил,
чтобы в школе руками гитлеровских мальчиков
был совершен акт мести.
В Германии были заключены в тюрьмы сотни
тысяч бывших марксистов — без допроса, без
права жаловаться. Тюрьмы уже не вмещали массы
арестованных. В двенадцати концентрационных ла-
герях полным ходом шла работа по „перевоспита-
нию" противников Гитлера.
В лагере Дахау все увеличивалось число застре-
ленных „при попытке к бегству", и в Мюнхене
ходили стишки:
Боже добрый, отними у меня дар речи,
Чтобы мне в Дахау не сесть...
55

Социал-демократический депутат Ландтага
Пешке, освобожденный после длительных хлопот,
сохранил на теле неопровержимые следы самых
жестоких истязаний.
Социал-демократа Зикмана, заведующего боль-
ничной кассой в Пассинге, в Дaxay забили на-
смерть.
Мать одного восемнадцатилетнего коммуниста
обратилась к прокурорскому надзору с жалобой
на то, что ей не выдали платье ее мальчика,
умершего в Дахау, Но друзья его в Дахау знали,
что юношу били и топтали до тех пор, пока он
не остался лежать мертвым, за то, что он при
поступлении запротестовал против издевательств.
Ясно, что при таких условиях его платье не
могло быть выдано.
Молодые охранники, несшие караульную службу
в Дахау, бахвалились в письмах, что они по ве-
черам забрасывают евреям в камеры куски вере-
вок. В некоторых случаях такого намека оказа-
лось достаточно,—дополнительной помощи не
потребовалось.
Стриженная под одну гребенку пресса сооб-
щила как-то о четырех самоубийствах в один
день: дочери и зятя Шейдемана, одного гамбург-
ского депутата рейхстага, выбросившегося из
поезда на полном ходу, и „самоубийстве" гер-
манско-националистического депутата рейхстага
Оберфорена. Оберфорен имел в руках богатейший
материал относительно поджога рейхстага.
56

ГДЕ ОРУЖИЕ?
Ищейки Гитлера уже несколько недель искали
высших должностных лиц Рейхсбаннера. В успехе,
которому не было оказано никакого сопротивле-
ния, имелось что-то неприятно пугающее. Победа
без единого выстрела и без малейшего отпора!
Противник, к нападению на которого годами на-
таскивались коричневые батальоны, обратился
в ничто. Поэтому сторонники Гитлера непрестанно
сражались против незримого врага и изливали
свою воинственную ярость на беззащитных заклю-
ченных.
Но где же, однако, были должностные лица
бесследно исчезнувших организаций самообороны?
И прежде всего — куда девалось оружие?
Гестапо пыталось взять хитростью. Забрасы-
вало письма с фальшивыми подписями в квартиры
исчезнувших, вызывая их в определенное место,
чтобы заманить в свою сеть.
Матиас Райтбергер попал к ним в руки и без
этой военной хитрости. Он сам не придавал себе
того значения, какое ему приписывали штурмо-
вики, и не видел ничего, кроме причуды и про-
явления любопытства в том, что однажды вече-
ром вздумал пройтись мимо Дома профсоюзов
на Песталоцциштрассе. Один наци узнал его, под-
нял тревогу среди караульных, они впятером
напали на Райтбергера и оттащили его в кара-
улку.
57

Сначала два-три удара по голове для вразу-
мления и застращивания. Затем—обыск по всем
карманам. Они перерыли весь бумажник и оста-
лись явно разочарованы. Равно разочарованы и
скудным содержимым денежного кошелька. Нет,
об оружии ему ничего не известно.
Они погнали его вниз по лестнице в подвал,
а так как он сопротивлялся, дали ему такого
пинка ногой, что он скатился вниз, в полутемное
помещение, и ударился головой о какой-то острый
предмет.
Оглушенный, он пролежал несколько минут не-
подвижно. Затем поднялся на ноги и попытался
осмотреться. Острой реальностью оказался край
стола. На длинной деревянной поверхности он
обнаружил нечто серое, ощупал его руками — это
было шерстяное одеяло. Райтбергер в свое время
побывал в солдатах и знал, что означает присут-
ствие одеяла.
До сих пор он не обращал внимания, что
у него идет кровь из носу. От ударов его лицо
как будто онемело. Он вытер рукавом рот и
подбородок; заметил влажные пятна крови на
куртке.
Тяжелые шаги приблизились. Дверь распахну-
лась. Они подошли к нему вплотную.
— Надумал?—спросил старший.
Никакого ответа,
— Где ваше оружие?
— Ничего не знаю об оружии.
58

— Ты был ведь начальником организации са-
мообороны; возможно ли, чтобы ты не знал, где
оружие?
— Я знаю только, что у нас нет оружия.
Райтбергер не заметил, что говоривший подал
знак рукой. Два человека схватили его, крепко
стиснули, бросили лицом вниз на доску стола,
в один миг крепко привязали, набросили ему на
голову одеяло и стянули с него брюки.
Первый удар — тело содрогнулось. Второй удар,
еще и еще удары — справа и слева. Райтбергер
взвыл. Они продолжали бить с правильными про-
межутками, как на току цепами. Плети из бычьей
кожи свистя разрезали воздух. В промежутках
между ударами они кричали:
— А теперь знаешь? А теперь? Теперь?
Один считал вслух: пятьдесят.
Истязуемый не издавал больше ни звука.
— Стой!
Они освободили голову. Он закусил одеяло.
„Допрашивавший" его штурмовик вырвал одеяло
из зубов. Голова глухо стукнула о доску. Коричне-
вый инквизитор захватил в кулак волосы и крутнул:
— Теперь ты знаешь?
Лицо было как мертвое, полуоткрытый рот пе-
рекошен.
— Если ты наконец вспомнил, мы тебя от-
пустим.
Рот шевельнулся, но только для того, чтобы
скоситься на другую сторону.
59

— Не будь же ты ослом —говори! Оружие
вам уже ни к чему! Вашему делу раз навсегда
крышка!
Он с усилием выдавил слова:
— У нас не было оружия.
— Через пять минут мы придем снова. Не
поздоровится тебе, ежели ты не скажешь!
Он уже перешагнул за пределы страдания, и
угроза абсолютно на него не подействовала. Он
заплакал, но только от стыда. Оружие? О, если
бы иметь оружие! Стрелять! Застрелить! Убить!
Его кулаки сжимались, слезы текли по окрова-
вленному лицу. Он хотел подняться, но он ведь
был привязан. Неужели опять идут?.. Нет, это
прохожие на улице. Зрение его было затуманено
слезами, но все-таки. . . нет, он не ошибается.
На стене большие пятна крови. Только теперь
он почувствовал, что горячая кровь течет по его
бедрам. Пятна алели ярче. Эти стены были не-
когда гордым фундаментом их силы! Этот дом
они сами выстроили, дом их гордого движения,
выражение общей воли! И вот в подвале этого
самого дома лежит он, прообраз побежденного
германского пролетариата! Оружие! Хотя бы один
револьвер! Никакой помощи, никакого оружия!
Один, связанный, брошенный, во власти произ-
вола! Каждый сам по себе, вот оно что!
Дверь распахнулась.
— Надумал?— Райтбергер лежал недвижно. —
Отвечай!
60

Инквизиторы и его подручные стояли вокруг.
Человек не шевелился. Один из палачей рва-
нул набок окровавленную голову. Глаза были
закрыты, из носа и рта текла кровь, волосы
слиплись от крови.
— Развяжите его и выбросьте вон!
Они подхватили его, подняли на руки обмяк-
шее тело, натянули брюки, выволокли его из дома
и бросили во дворе. Райтбергер так и остался
лежать. Позже он выполз со двора, с огром-
ным усилием поднялся на ноги и, стиснув зубы,
поплелся домой.
ЖОСТЕР
Вечер. Коричневые колонны лучеобразно стя-
гивались к центру города. Было возвещено, что
на Королевской площади состоится торжествен-
ный акт сожжения книг. Подойти близко нельзя
было и думать, и Фирнеру ничего не оставалось,
как любоваться зрелищем издали. Он пришел вско-
ре после начала и ушел пораньше, чтобы не быть
вынужденным поднимать руку в честь Гитлера.
Посередине площади была навалена гигантская
куча книг. Штурмовики образовали каре. Фирнер
уловил лишь обрывки произнесенной речи. С тре-
ском долетали рубленые фразы:
— Либеральный дух. . . материализм. . . иудей-
ско-марксистский интернационализм... заражение
61

народа большевистским интеллектуализмом...
проклятый, не достойный мужчины пацифизм...
пусть огонь выжжет грехи, совершенные против
крови... кровь и земля... народность... обно-
вление... расовое возрождение... слава победе!
Пламя взметнулось высоко к небу и осветило
армию коричневых батальонов и красные знамена,
на которых свастика с ее жесткими контурами
раскорячивалась, как колесо дыбы.
Дикий рев восторга поднялся к ночному небу;
он прозвучал грубо и свирепо, как боевой клич
дикарей в африканских джунглях.
Но Фирнер был не в Африке. Когда он повел
взглядом вокруг, поверх толпы, он увидал справа
и слева и на заднем плане сияющие эллинской
красотой и безмятежностью храмы искусства, воз-
двигнутые Людвигом I. Величавые Пропилеи с хо-
лодным безразличием отражали призрачные огни
пылающего костра.
Фирнер попытался выбраться из кольца любо-
пытных. Он вглядывался вопросительно в лица и
внезапно обнаружил общее им всем выражение-
жажду сенсации, —которое его испугало. Где
встречал он уже это лицо толпы? На больших
стадионах, в цирках, на состязаниях боксеров,
на бое быков, показанном в одном фильме.
„Хлеб и зрелища"—рекомендовал фюрер в своей
объемистой рецептурной книге. В зрелищах не-
достатка не будет, — обо всем, что щекочет нервы,
щедро позаботятся.
62

Переезд И чем он окончился:
Сгущенная атмосфера. Известия о новых мас-
совых арестах. Так, в Карлсруэ бывшие члены
правительства под улюлюканье штурмовиков были
с триумфом провезены на грузовиках по улицам
города, а затем отправлены в концентрационный
лагерь. Предлогом послужило мнимое подстрека-
тельство ко всяким ужасам со стороны бежавших
за границу лидеров марксистских партий.
До сир пор Фирнер делил свое время между
хождениями на биржу отмечаться и работой в до-
машнем огороде. Когда он ходил отмечаться, он
встречался с друзьями и видел, что чувство общ-
ности и единения не угасло у рабочих; уже обра-
зовались небольшие ячейки непоколебимых, кото-
рые готовились к подпольной борьбе против ти-
рании.
С домашним огородом ему пришлось расстаться
из-за „опасного для государства образа мыслей",—
так заявил ему вновь присланный управляющий
наци. Он вынужден, был уступить участок, в ко-
торый вложил триста марок, за пятьдесят. Но и
эти пятьдесят марок его преемник не уплатил,
ограничившись письменным извещением, что де-
нег сейчас не имеет.
Наконец Фирнер нашел квартиру поменьше и
подешевле. Она не была так хорошо располо-
жена, на открытом месте; если взглянуть в окно,
ничего, кроме серых крыш да путаницы улиц,
63

нe было видно; зелени почти никакой. Зато
близко было к небу, так как жить им пришлось
под крышей.
Когда весь домашний скарб уложили в мебель-
ную фуру, Фирнер прошел еще раз по комнатам
старого жилья. Что, собственно, было с ним свя-
зано? День за днем—вне дома, почти каждый
вечер —совещания, собрания, заседания. Он гнал
от себя чувство горечи, которое невольно в нем
поднималось. Он сам выбрал себе этот путь, он
еще не дошел до конца. Путь погружен сейчас
во мрак. Лишь бы твердо стоять на ногах и не
подавать другим дурного примера!
Его мать ушла вперед с детьми. Он с женой
покинул дом рука об руку. Тихо накрапывал
дождь.
— Охотнее всего я ушла бы сейчас со всеми
вами по одной из этих дорог далеко, далеко,—вон
из этой спертой атмосферы, —сказала она.
В нескольких метрах от их мебельной фуры
стояла другая, тоже уже нагруженная. В ней на-
ходилась движимость отставного капитана фон
Краузера. До сих пор его пенсии хватало лишь
на квартиру в три комнаты. Но сейчас он попал
в ближайшие сотрудники начальника штаба Рема
и получил квартиру из шести комнат в квартале
„избранного" общества. Только новая барская
обстановка могла подойти к шикарному шести-
местному автомобилю, который вскоре после пе-
реворота стал останавливаться перед жилищным
64

массивом в ожиданий распоряжений господина
адъютанта. С холодной ненавистью смотрел он
на марксистов, которые, по его разумению, за-
держали его возвышение. Фирнер иной раз с иро-
нией поглядывал на все более округляющееся
брюшко капитана. Несомненно, „бонза" в буду-
щем.
Он направился с женой на новую квартиру че-
рез район казарм. Со всех сторон доносился
к ним рев марширующих колонн:
Победно Францию сразим.
То же было и в году четырнадцатом...
Оба были рады, когда добрались до своего
нового, жилища.
Сквозь окна без занавесей солнце рано поутру
заглянуло в комнату и залило ярким светом бес-
порядочный хаос жилища, напоминавшего мебель-
ный склад. Фирнер уже с пяти часов копошился
среди ящиков и коробов. Жена, дети и мать еще
спали. Он начал разбирать вещи в кухне, расста-
влять и переставлять.
Вдруг резко задребезжал звонок. Фирнер
вздрогнул, на миг призадумался: было уже около
семи часов. Он пробился через загроможденный
вещами коридор и открыл дверь.
Двое мужчин. Один из них сделал уже хорошо
знакомое Фирнеру движение рукой. Они проти-
скались в прихожую.
65

— Мы имеем поручение произвести у вас обыск.
— Как видите, мы только что въехали, —отве-
тил Фирнер. — Со времени последнего обыска я
не обзавелся ничем таким, что могло бы пред-
ставлять особый интерес для полиции.
— Это мы увидим.
Фрау Фирнер, старуха мать и Бербель показа-
лись в коридоре, кое-как одетые.
— Почему вы нас не оставляете в покое?—
крикнула фрау Фирнер. —Ведь его только-только
выпустили из тюрьмы:
— Прошу вас, идите в комнату и соблюдайте
спокойствие, —сказал Фирнер.—Ничего особен-
ного не случилось. Вы только перепугаете
детей.
— Где ваш письменный стол и ваши книги?
Фирнер махнул рукой в сторону спальни. Книги
и бумаги были еще упакованы в ящиках, и муж-
чины потребовали молоток и плоскогубцы, чтобы
вскрыть ящики. Фирнер хладнокровно следил за
их работой, так как знал, что успел удалить все
„опасное". Он обратил их внимание на то, что
все эти книги были беспрепятственно оставлены
при первом обыске.
Однако одного заглавия, включавшего слово
„свобода" или „социализм", было достаточно,
чтобы книгу схватили цепкие когти. Куча все
росла. Фирнер видел, как у него отнимают таким
образом некоторые особенно любимые книги. Он
чувствовал, что вот-вот потеряет самообладание,
66

и скрестил руки на груди, Ящики пустели: на
полу, на кроватях, на стульях громоздились
стопки книг
Жена, дочь и мать находили разные предлоги,
чтобы войти в комнату. Было заметно, что они
волнуются и беспокоятся. Мать позвала:
— Иди, я подала тебе кофе. Надо ведь поку-
шать что-нибудь:
— Весьма сожалею, но вы не можете покинуть
комнату!— сухо заявил на это чиновник.—Можете
пить ваше кофе здесь.
Бербель по ошибке унесла из комнаты порт-
фель комиссара,—она приняла его за отцовский.
В кухне она заглянула в него: пара наручников.
Фирнер испугался, когда комиссар сказал:
— Собирайтесь, мы должны забрать вас
с собою!
— Но вы ведь ничего не нашли, кроме обык-
новенной литературы. Чего вам еще надо?
— Мне так приказано. Не скандальте!
Фрау Фирнер опустилась на стул. Она вся
дрожала, не могла вымолвить ни слова, не могла
плакать. Фирнер нежно гладил ее по голове и
искал слова утешения. Сердце билось у него
Словно в горле. Он мысленно лихорадочно пере-
бирал возможность бегства.
Бербель собирала белье отца. Тем временем
другой чиновник уже привел машину и снес вниз
книги. Он поджидал их в прихожей.
— Ступайте же!
67

Фирнер быстро простился. Голос его звучал
хрипло:
— Успокойтесь! Ведь я скоро вернусь!
В дверях он обернулся и крикнул:
— Передайте привет моему мальчугану.—Он
только сейчас осознал, что Ганзль был в школе.
БОЛЬШОЙ УЛОВ
У дверей дома стояла черная машина. Она по-
ходила, пожалуй, на такси; только глухие окна
выдавали ее полицейское назначение.
Пока чиновник уголовной полиции укладывал
подле себя на сиденьи, рядом с шофером, пакет
с отобранными бумагами и книгами, „угрожаю-
щими государственной безопасности", политиче-
ский комиссар уселся подле арестованного в от-
делении, не имеющем окон.
Арест? Допрос? Кроме нескольких писем и
брошюр, не имеющих никакого значения, сыщики
ничего не обнаружили при самом тщательном
обыске. И только чтобы не уйти с пустыми ру-
ками, опустошили его библиотеку. В пакете не
заключалось, следовательно, ни одного веществен-
ного доказательства, которое оправдывало бы за-
держание, не говоря уже о возбуждении пресле-
дования. Его, наверное, должны освободить, после
того как будет составлен и подписан протокол.
Быть может, он уже к обеду вернется домой,
68

Мысли Фирнера все время вертелись вокруг
этой темы, а тем временем машина уже остано-
вилась на Левенгрубе, у задних ворот полицей-
ского управления. Ворота автоматически раскры-
лись, пропустили машину и снова сомкнулись за
ней. Чиновник, каменным истуканом сидевший
рядом с ним, выскочил из машины и велел ему
следовать за собой. Второй исчез в одном из
подъездов со своей добычей, „угрожающей госу-
дарственной безопасности".
В коридорах было большое оживление. Поли-
тический комиссар препроводил Фирнера в какую-
то служебную комнату и сдал его на руки поли-
цейскому чину, который после установления лич-
ности повел его все суживающимися коридо-
рами вверх по лестницам и, в свою очередь,
передал его какому-то тюремному чиновнику.
Конвейер привел их наконец к железной двери
и затем — в переполненную народом общую
камеру.
— Алло! Вот и Фирнер!
Значит, массовые аресты! Этим осторожным
препровождением в одиночку он обязан, очевидно,
тому обстоятельству, что он лишь накануне пере-
ехал на новую квартиру, —он не оказался на
месте во время большого улова рано поутру.
Каждое из обернувшихся к нему лиц было ему
более или менее знакомо,—всё функционеры и
рабочие разного возраста; многие были, очевидно,
прямо оторваны от станков и не успели сменить
69

прозодежду. Новоприбывшего встретили рукопо-
жатиями. Эти рукопожатия означали: мы все за-
одно, никто не должен чувствовать себя поки-
нутым!
Фирнер заводил беседу то в одной, то в дру-
гой группе. Неустрашимость большинства подей-
ствовала на него заразительно, помогла отогнать
прочь мрачное настроение. Его личная судьба
утратила свое значение. Каждый извлекал для
себя некоторую пользу из злополучия другого, и
стыдиться этого не приходилось.
Маленькая кучка людей находилась все время
в движении—то растекалась по сторонам, то снова
тесно сплачивалась.
Время от времени дверь камеры распахивалась,
кого-нибудь вызывали. В воздухе висели невыска-
занные вопросы: что случится с приятелем—бу-
дут ли его просто допрашивать, будут ли его
бить? Что они намерены делать с нами?
Опять раскрылась дверь камеры: прирост на-
селения. Трое молодых рабочих, забранных прямо
со стройки. Они беззаботно смеялись, оглядыва-
лись кругом, приветствовали знакомых и незнако-
мых, располагающим тоном подчеркивая свою
общность с другими, с любопытством осматри-
вали устройство камеры, словно дело шло о при-
ключении. Шутки, остроты залетали, забились
в тесном помещении, как мухи у шероховатых
оконных стекол, не позволявших разглядеть, что
делается на свободе.
70

Одни сидели по краям спущенных коек, уста-
вившись взглядом в пространство, другие нервно
ходили взад и вперед, как в приемной врача.
Некоторые закуривали папироску за папироской,
снабжая и других, которые оказались необеспе-
ченными на этот непредвиденный случай. После
нескольких минут молчания поднимался шум от
разговоров, которые затем обрывались.
Загремела связка ключей. В дверях показа-
лось добродушное лицо приставленного к ка-
мере служителя. Он выкрикнул имя Фирнера.
Тот захватил свою сумку и вышел вслед за слу-
жителем.
Может быть, сейчас дело его разъяснится?
Надзиратель шел впереди, вверх по лестнице. Но
ведь комнаты для допроса помещаются в первом
этаже! Они добрались уже до четвертого, свер-
нули в длинный коридор между камерами. В конце
коридора сторож открыл одну дверь. Пятеро муж-
чин выжидающе смотрели на дверь.
Фирнер подал каждому руку. Трое из сидев-
ших приятелей были в свое время видными
людьми — депутатами, даже министрами, двое дру-
гих—командирами республиканского Рейхсбаннера.
Мысль о том, что и он причислен к „видным",
смутно обеспокоила его. Эти пять человек вполне
отдавали себе отчет в серьезности своего поло-
жения. На них бременем лежала тяжесть удара,
который обрушился на их движение, на них са-
мих. Они беспокойно мерили тесное квадратное
71

помещение—шесть метров—взад и вперед. Одна
и та же, общая им всем, мысль преследовала их;
они думали почти вслух. Наконец один произнес
роковое слово: Дахау!
Оно все возвращалось и возвращалось. Они
старались уйти от него, но оно упрямо прокра-
дывалось в их разговоры. Неожиданно Феттерле,
молодой, крупный мужчина с юношеским толсто-
щеким лицом, сказал:
— Я все готов вынести, только не побои!
Он присел на край койки и опустил голову на
руки.
Друзья понимали его тревогу. Во времена по-
литических стычек на собраниях Феттерле ввя-
зался однажды в драку с гитлеровской бандой.
Один из тех коричневых молодчиков играет сей-
час страшную роль в Дахау.
Откинулась дверная заслонка; вдвинулись чашки
с едой—лапша с кислой капустой. Есть никому
не хотелось, да и кушанье распространяло отнюдь
не заманчивый аромат. Они с трудом проглотили
несколько ложек и спустили остатки еды в кло-
зет.
Чашки убрали. Сторожа были подчеркнуто лю-
безны. Духовно они еще не порвали с гуманными
нравами республики. Время тянулось с убийствен-
ной медленностью. Наконец настал момент, когда
эти шестеро в одной камере перестали разгова-
ривать друг с другом: сидели молча, уставившись
в одну точку.
72

Загремела связка ключей. Вызвали всех, кроме
Фирнера. Те пятеро собрали свои вещи и быстро
распрощались. Он остался один, неподвижно глядя
на серую только что захлопнувшуюся дверь.
„Может быть, все это — просто ошибка? Меня
допросят и выпустят! Ведь они не нашли ничего
особенного!" Он снова уцепился за эту мысль,
как во время переезда. Волнение так подейство-
вало на него, что ему понадобилось справить
свою нужду. Громко щелкнула захлопнувшаяся
свинцовая крышка, и звук разнесся по всей вы-
мершей камере. Он снова заходил взад и вперед,
взобрался на койку, чтобы попытаться заглянуть
во Двор через спущенное верхнее окошечко. Как
раз било двенадцать часов. Мучительно жестко,
как удары бича, падали звуки один за другим
в глубокий колодец двора. Эти безжалостно рез-
кие звуки, отсчитывавшие для заключенных ка-
ждые четверть часа их жизни, поглощались мощ-
ным басом соборных часов.
Он услыхал приближающиеся по коридору
шаги; знакомое бренчанье ключей у двери камеры.
— Господин Фирнер!
Он схватил свою сумку, спустился вслед за
надзирателем через все четыре этажа в самый
нижний, прошел длинный коридор, упирающийся
в пересыльную камеру. В отгороженной решет-
ками части помещения, как в клетке, были бит-
ком набиты арестованные; впереди стояло не-
сколько караульных-охранников с винтовками
73

через плечо. Чиновник сделал Фирнеру знак,
чтобы он присоединился к остальным. Фирнер
пожал руку стоявшему ближе всего к нему и
оглянулся вокруг. Все были тут — друзья из боль-
шой и из малой камер. Серьезно и внешне спо-
койно наблюдали они за физиономиями охранников,
преисполненных сознанием важности своей роли.
Молодые, наглые, выслеживающие физиономии.
Оглашается поименный список. Раздаются глу-
хие ответы: „Здесь!" Вызываемые теснятся, как
убойный скот на загрузочной площадке, с тру-
дом пробиваются за решетку, проходят по ту
сторону цепи охранников.
Когда набиралось человек двадцать пять,
выстроенных парами, их выводили по команде:
„Марш!"
Тишина нарушалась только разговорами впол-
голоса чиновников. Каждый, кому удавалось на-
конец произнести „здесь!", воспринимал это как
своего рода облегчение.
Выведенные на улицу арестанты столпились
у большого зеленого полицейского автобуса.
— Сесть! Да побыстрее! Марш вперед!
Охранники сидели, зажав винтовки между ко-
ленями, впереди, сзади и между арестованными;
на месте шофера и рядом с ним восседали два
чина окружной полиции. По улице проходила
знакомая, товарищ юных лет. Она увидала от-
правку, остановилась как пригвожденная, испу-
ганно вытаращила глаза.
74

— Ступайте дальше! Не останавливаться!
Мотор загрохотал. Автобус свернул по напра-
влению к Дахауерштрассе. Около семидесяти пяти
лет тому назад между высокими стройными де-
ревьями этой аллеи шагал, направляясь в Мюн-
хен, молодой токарь Бебель.
„Удивительно,—думал Фирнер,—что мне все
время приходит на память образ старого вождя!"
В автобусе конвойные, совсем молодые, угло-
ватые парни, упрямо и враждебно оглядывали
арестованных одного за другим, иногда для разно-
образия тупо смотрели прямо перед собой.
Арестованные всецело отдались собственным
мыслям. Они совсем почти не обращали внимания
на ландшафт, раскинувшийся вокруг в ярких, по-
летнему, красках. Близко и давно знакомые кар-
тины, дороги и тропинки, детали пейзажа пере-
стали существовать для них.
Наверху высокого обрыва показались привыч-
ные очертания Дахау, старого замка и церковной
колокольни; видны были и дома, лепившиеся
вдоль нагорного берега реки Ампер.
Фирнер часто ездил в Дахау на велосипеде
вместе с женой и детьми. Он знал все окрестные
мшистые тропки, ручьи, знал и местность, в ко-
торой был расположен лагерь Дахау.
Во время мировой войны командование герман-
ской армии, разыскивая местность с хорошим
естественным защитным прикрытием для устрой-
ства там гигантского порохового завода, остано-
75

вилось на большом лесном острове у северного
края дахауских болот. Огромная площадь была
обнесена высокой бетонной стеной. С лихорадоч-
ной быстротой выросли, словно из-под земли,
большие навесы, заводские и складские помеще-
ния. Две высокие фабричные трубы неуместно и
неприятно для глаза вздыбились вверх из зеле-
ной чащи леса. Немного в стороне вытянулись
цепочкой шикарные виллы для начальствующего
офицерского персонала. На несколько сот метров
дальше, вдали от офицерских вилл, приютился
квартал рабочих бараков— уродливых, низких
строений, наспех и без любви к делу кое-как
сколоченных из фанеры и дощатой обшивки. Ко-
манда нижних чинов поместилась в таких же
примитивных бараках.
После того как война была проиграна, боль-
шая часть машинных установок была, по постано-
влению комиссии по разоружению, разрушена.
С годами деревья и кусты разрослись в сплош-
ную чащу, дворы поросли травой и крапивой,
дорожки и стены оделись мхом. Начался распад.
Но тут Германия очнулась под крики мести и
лозунги о реванше. Резко были разбужены и
позабытые цеха промышленности, работающей на
разрушение. Наци заново открыли укромное
место. Идеальные условия для концентрационного
лагеря, —место скрытое, естественно замаскиро-
ванное и защищенное от любопытных взоров
высокими стенами!
76

На сей раз виллы заняли не защитного цвета
френчи, а коричневые рубахи. На высокую мачту
взвился вселяющий ужас флаг Третьей импе-
рии.
Мимо этих-то вилл мчался теперь зеленый авто-
бус. Вдруг он повернул влево. Раскрылись боко-
вые железные ворота и снова захлопнулись. Ма-
шина шла широкой улицей между двумя длин-
ными заводскими цехами; еще короткий поворот
влево — и она остановилась перед небольшим оди-
ночным строением. Надпись на доске гласила:
„Комендатура".
ПРЕДДВЕРИЕ АДА
Конвойные выпрыгнули, вооруженные охран-
ники, поджидавшие машину, обступили ее:
— Слезай! Стройся по четыре в ряд!
Прибывшая партия стояла, окруженная отчаян-
ными молодчиками. Начальник конвоя передал
мужчине, в своем коричневом плаще напоминав-
шем скотопромышленника, синюю папку. Тот
начал вызывать по именам, заглядывая в папку.
Когда оглашалось имя человека, известного своей
политической деятельностью, охранники роняли
многозначительное „a-al"
После того как список был зачитан, один из
них крикнул:
— А куда вы девали бонзу Ауэра?
Никто не отозвался.
77

Как волчья стая, рыскали они вокруг аресто-
ванных.
— Что это у тебя тут такое?
Спрошенный не успел опомниться, как получил
две звонкие затрещины. Его шапка полетела на
пол. Он поднял шапку и снял с нее значок
спортивного союза с республиканскими цветами.
Его руки дрожали, когда он снова надевал шапку.
Фирнер зажал в кулак свой мешок. Возможно
ли, что они это допустят и не схватят негодяя
за горло? Да, это так! Колонна стояла неподвижно,
и, хотя глаза пылали гневом, ни один не шевель-
нулся. С каменными лицами слушали они тявканье
разъяренной своры, позволяли осматривать шапки
в поисках значков.
— В ногу, марш!
Партия двинулась, сопровождаемая охранни-
ками—спереди, сзади, по обеим сторонам,—про-
шла через ворота в изгороди из колючей про-
волоки, потом по аллее из такой же проволоки,
под длинным навесом, и снова—колючая прово-
лока и колючая проволока.
Команда: ,,Стой!"
Вынырнули откуда-то новые фигуры охранни-
ков, Возобновилось разглядыванье физиономий.
Взгляды их были наглы и вызывающи, больше
того—они были подлы! „Что вы такое теперь?—
говорили они.—Любой из вас принадлежит ка-
ждому из нас. Мы втопчем вас в грязь!Мы оплюем
вас! Мы вас сократим!"
78

Новое явление: подошел охранник в фуражке
набекрень, с папироской в углу рта, с руками,
заложенными в карманы брюк,—с головы до пят
типичный сутенер, облаченный в форму. Молод-
чик обходил ряды, пока не нашел, повидимому,
того, кого искал.
Это был шестидесятидвухлетний секретарь пар-
тии Ниммерфаль.
— Aгa!—злорадно протянул охранник и, по-
дойдя вплотную к арестованному, стал с бесстыд-
ной непринужденностью задавать ему вопросы,
из которых близстоявшие вывели заключение,
что он вторгается в самые интимные стороны
жизни арестованного. Интерес, который он про-
являл к Ниммерфалю, его коварно-вызывающее
поведение внушали серьезные опасения.
Дошла очередь и до Фирнера:
— Ты кем был?
— Секретарем союза.
— Значит, тоже бонза свинячья!
У Фирнера потемнело в глазах. Молодчик язви-
тельно ухмыльнулся и как бы Шутя взялся за
револьвер.
— Где Феттерле? Сюда его!
Феттерле вышел вперед.
— А-а, вот и ты, дермо! Пойдешь сейчас
с нами.
Некоторые из арестованных сделали невольное
движение.
— Смирно! Ни с места!
79

Охранники то и дело хватались за револь-
веры.
Фирнер слышал почти до болезненности отчет-
ливо, как в некотором отдалении захлопнулась
тяжелая дверь.
На расстоянии десяти метров впереди открылась
другая дверь, и вышла партия арестованных, при-
бывшая раньше и уже покончившая с разными
формальностями. Они построились в ряды. Кро-
воподтеки на лицах красноречиво говорили о том,
что происходило. Ни один не посмотрел в их
сторону. После ухода этой партии группа Фир-
нера двинулась вперед и вступила в приемочное
помещение. Справа находились ряды полок, на
которые надо было складывать одежду. Аресто-
ванным было велено раздеться, и два санитара из за-
ключенных, с повязками Красного Креста на ру-
кавах, обыскали каждого.
Они оделись снова, выстроились по требованию
в две шеренги, положив на пол перед собой свои
жалкие пожитки. Дверь открылась — вошли два
охранника. Еще стоя в дверях, они нацелились
на художника Шарнагля, пятидесятилетнего муж-
чину, надевшего свой Железный крест I класса.
Один из охранников, парень лет двадцати должно
быть, ринулся на него, закатил ему звонкую по-
щечину и завопил, обращаясь к нему:
— Ах ты, голова баранья! Свинья грязная!
И не стыдно тебе быть одним из этих предателей
родины!
80

Шарнагль молча снял знак боевого отличия и
спрятал его в карман.
Человек за человеком, все были мучительно
обысканы охранниками, вещи пересмотрены. Стоило
кому-нибудь замешкаться, выворачивая свой ме-
шок, как он получал удар в бок, под ребра. При
одном арестованном нашли записку, взяли ее,
прочли, удивились.
— Скажи, пожалуйста! Выходи вперед! Читай!
Они сунули записку ему в руку. Человек коле-
бался.
— Читай! Скоро ты там?
Запинаясь, невнятным голосом прочел он содер-
жание записки, заключавшей в себе двусмысленную
игру слов, которая часто бывает в ходу в среде
солдат. При этом он покраснел, как рак.
— Грязная свинья!
Охранники преисполнились благородного него-
дования и явно радовались, что нашелся повод
заняться воспитанием „опустившегося марксиста".
Его увели. Вернулся он с разбитым лицом. Кровь
текла у него по щеке; мочка уха была в одном
месте надорвана. Он неподвижно смотрел в одну
точку.
Вот один из охранников втолкнул в комнату
Фелтерле. Он был бледен; лицо болезненно све-
дено; глубоко ушедшие глаза лихорадочно бле-
стели. Было заметно, что он призывает на помощь
всю свою энергию, чтобы двигаться и удержи-
ваться на ногах. Каждый раз когда силы начинали
81

изменять ему, он новым усилием воли овладевал
собой и выпрямлялся... Он стоял в стороне, и
охранникам было, очевидно, известно, почему
ему не предлагают раздеться.
Арестованные подходили один за другим к столу
в левом углу помещения, за которым работали
два писца из заключенных. Те записывали особые
приметы и сообщали каждому его арестантский
номер. У следующего стола полагалось отдавать
перочинные ножи, пилочки для ногтей, ключи и
тому подобное, а также деньги сверх пяти марок.
— Ряды стройся! В ногу! Внимание!
Толстый, коротконогий охранник читал вслух
извлечение из „Правил внутреннего распорядка"
лагеря.
Дот, кто сделает попытку к бегству, . . кто от-
кажется повиноваться приказам чинов охраны...
кто прикоснется к одному из чинов охраны..."
и т. д. и т. д.— каждая фраза заканчивалась сло-
вами: „будет расстрелян". После каждой фразы —
угрожающий взгляд по адресу арестованных. Усы
его топорщились, словно говорили: ,,поняли?"
Арестованные стояли с каменными лицами.
Каждый знал, что он попал в руки убийц, сол-
датни, которой выпустить пулю ничего не стоит,
которой не придется нести ответа, так как статьи
закона об осадном положении покроют всякое
преступление. Для многих незримо были начер-
таны у входа в лагерь слова Данте: „Вошедший
сюда, оставь надежду навсегда!"
82

— Пошевеливайтесь!
Несколько охранников прошли в расположенное
напротив кухонное здание и вышли оттуда с боль-
шим картонным плакатом в руках, высоко подняли
его. Печатными буквами вкривь и вкось было на-
писано: „Я—бонза, социал-демократ, предатель ра-
бочих".
Они повесили плакат на шею Ниммерфаля и
безудержно хохотали, довольные своей выдумкой.
Из окна кухни тоже выглядывали смеющиеся
рожи.
Мышцы лица Ниммерфаля напряглись в усилии
сохранить самообладание. Один штурмовик зло-
радно всматривался ему в лицо; хотя оно похо-
дило на маску, глаза ему все же пришлось опу-
стить, чтобы не выдать своих переживаний.
Неподвижно стояли и остальные. Каждый смо-
трел себе под ноги. Команда: „Вперед—марш!"
была встречена как спасение. Направо, за угол,
через небольшой мост, между высокими изгоро-
дями из колючей проволоки. Влево от изгороди
стояло одноэтажное здание — караульное поме-
щение.
Охранник-часовой вяло шагал взад и вперед;
на скамье сидели без дела какие-то субъекты не-
солдатского типа; они встретили подходившую
колонну насмешливыми возгласами: „Свобода!"
Третьи и последние ворота в лагере стояли
открытые. Возле них толпились заключенные.
В толпе шнырял долговязый молодчик в форме
83

охранника, с дьявольским смехом указывавший на
„бонз", в особенности на несшего плакат:
— Вот они, ваши друзья!
Одно мгновение казалось, что вся эта серая,
враждебная масса людей бросится на новопри-
бывшую партию.
— Ну же, ну! Можете с ними теперь посчи-
таться!
И вдруг серая толпа замерла. Долговязый пре-
зрительно и разочарованно поглядел кругом и
крикнул, уходя:
— Трусливая компания!
Партия пересекла пустую площадь и вступила
в улицу между бараками. Сопровождавшие ее
охранники повернули обратно. Арестованные
вздохнули свободней. Они вошли в барак. Друзья
окружили Феттерле. Два товарища увели его
в умывальную, раздели.
— Что они с тобою сделали! Мясо висит
клочьями! Как теперь быть?
— Надо найти санитара, чтобы он сделал пе-
ревязку. А пока закроем чистым носовым плат-
ком, чтобы раны не загрязнились. Должно быть,
тебя страшно били?
Феттерле не отвечал.
— Надо же было нам так капитулировать,—
сказал товарищ.
Феттерле поплелся в барак, совсем скрючив-
шись,—от боли, пожалуй, и от стыда. Он не мог
сидеть, но и ходить был едва в состоянии. . .
84

В барак вошли заключенные в тиковых куртках
и брюках, отдали распоряжения. Это были: фельд-
фебель, вице-фельдфебель и капрал отделения.
Капрал, человек с походкой матроса, распределил
нары для спанья. Старикам и физически слабым
достались нижние нары. Феттерле перебрался
в соседний барак, в котором оставалось еще мно-
жество свободных мест. Фирнер почувствовал облег-
чение при мысли, что им не придется находиться
все время на глазах у гитлеровской солдатни.
Пришло еще двое заключенных и организовали
стрижку волос согласно предписанному в Дахау
фасону.
Посреди барака помещались только что ско-
лоченные трехъярусные нары. Они доходили почти
до самой крыши. Промежуточного настила не
нашли нужным сделать. Если бы это деревянное
сооружение обнести еще проволочной сеткой,
получился бы точь-в-точь кроличий садок. Вся
меблировка состояла из примитивной скамьи и
такого же стола.
Один заключенный был занят тем, что вбивал
у каждых нар некоторое количество крючков.
Фирнеру бросились в глаза его удивительно
светлые белокурые волосы, казавшиеся белыми на
первый взгляд. Он узнал в этом человеке быв-
шего библиотекаря Рихарда Шайда. Рихард Шайд
со своей стороны узнал Фирнера и кивнул ему
с тонкой, иронической улыбкой.
На среднем столбе висела доска, изукрашенная
85

и исписанная вычурным почерком с завитушками.
Здесь частично были изложены основы лагерного
устройства. Верховный надзор за ротой принад-
лежал охраннику—начальнику роты. В состав роты
входили отделения по пятьдесят четыре человека,
все —люди одного толка, одних убеждений. Боль-
шинство из них были рабочие—горняки —из Пенц-
берга, из Фрайзинга, из мюнхенских предместий
и самого Мюнхена. Был также один молодой ком-
мунист и один северогерманский штальгельмовец,
которому лагерь трудовой повинности пришелся
не по вкусу.
Кто-то, стоявший за открытым окном, громко
позвал Фирнера. Знакомое лицо! Гаммерсбахер!
Он выбежал и долго тряс ему руку.
— Не давай себя провоцировать, —быстро ска-
зал тот, —старайся оставаться незамеченным! Если
завтра за работой тебя будут травить и шпынять,
стисни хорошенько зубы! Предупреди и своих
друзей!
Капрал отрядил четырех людей за мешками для
соломенных тюфяков. Затем каждый заключенный
получил по пустому мешку и наволочке для по-
душки. Снаряженное таким образом отделение
промаршировало в сопровождении охранников,
присоединившихся к нему у ворот, почти через
весь лагерь под большой навес, где была свалена
солома. Пыль от соломы окутала их облаком,
перехватывая дыхание. Солома была жесткая,
пшеничная, не без примеси чертополоха,
86

Молоденький охранник подгонял их криками:
— Пошевеливайся, шайка лентяев! Быстрей!
Быстрей!
Более молодые и сильные заключенные помо-
гали старшим, и, наконец, все отделение выстрои-
лось, готовое в поход, с толстыми соломенными
мешками на спинах, с угловатыми подушками под-
мышками. Фирнер стал в самый хвост. Впереди
него ковыляла процессия соломенных мешков, из-
под которых выглядывали ноги несших, как лапки
жучков.
Соломенные мешки были тяжелы. Один хромой
мужчина шатался под гигантским мешком и начал
отставать. Конвоир вернул его в ряд ударами
приклада.
Новый приказ:
— За постельным бельем!
Люди выстроились длинной цепью в узком ко-
ридоре, который вел к бельевой камере. Распо-
ряжался долговязый парень, который уже при
вступлении в лагерь вызвал в них тревожные опа-
сения; он так и сыпал грязными ругательствами.
Выдавали белье старые заключенные.
Застилание постелей превратилось в торжествен-
ную церемонию. Те, что побывали в свое время
в солдатах, давали советы и указания непосвящен-
ным. Для того чтобы оба шерстяных одеяла хо-
рошо легли в голубой клетчатый пододеяльник,
надо было основательно вытряхнуть их, затем хо-
рошенько скатать на столе и раскатать снова уже
87

на нарах. Относительно того, какой ширины
должны быть края одеял, свешивающиеся по обе
стороны нар, мнения расходились: капрал служил,
правда, во флоте, но сухопутные крысы отстаи-
вали свои собственные традиции.
Капрал обходил ряды и наводил критику:
— Вы только посмотрите на свои нары! Охран-
ники вот-вот явятся, и горе тому, чья постель
привлечет их внимание! Зашивать что-либо за-
прещено!
Когда они наконец справились, время было уже
позднее. Прочие обитатели лагеря успели уже по-
ужинать, они же остались голодными. Только
поглядывали на свою с иголочки новую посуду.
— Они нас сегодня промурыжат,—заметил кто-
то,—с них это станется.
Но большинство не чувствовало даже голода
от полного истощения и тревоги, которая всех
терзала.
Все роты покончили с обзаведением хозяйством
и вернулись в бараки. Настало время переклички
и проверки. При этом случае Фирнер в первый
раз увидел своего ротного начальника и был
приятно удивлен: на первый взгляд он казался ме-
нее подлым типом, чем все виденные им до сих пор.
Перекличка сошла благополучно. Начальник
роты распростился словами: „Спокойной ночи!"
Зато в соседних улочках было невпример шум-
ней. Проклятья и похабные ругательства доноси-
лись и сюда.
88

Смертельно утомленные, с раздраженными нер-
вами, заключенные продолжали еще некоторое
время расхаживать взад и вперед по Лагерной
улице. На большой площади для сборов, за изго-
родью из колючей проволоки, бродили серые
группы людей, то описывая большие круги, то
сбиваясь в маленькие кучки посредине,—редко кто
ходил одиночкой. У каждого из этих двух с по-
ловиной тысяч человек были, конечно, свои лич-
ные заботы, но пока они охотно расставались
с ними, растворившись в общей судьбе. Пожалуй,
было хорошо, что тут люди отбрасывали значи-
тельную часть своего „я", и среди этого бу-
шующего моря каждый представлял маленькую
волну, как на перекличке—каждый какую-нибудь
цифру.
Фирнер навестил еще Феттерле. Он нашел подле
него бывшего депутата Унтерлайтнера, которого
не видал со времени переезда. Унтерлайтнер вы-
глядел так, будто у него местами повыдергали
волосы; вся голова была в „лесенках". Для
„бонзы" припасли, по особому распоряжению,
тупую машинку. Феттерле лежал на животе, по
сторонам не глядел; невозможно было заста-
вить его принять участие в разговоре. Фирнер
сказал: „Спокойной ночи!" и вернулся в свой
барак.
В девять часов прозвучал трубный сигнал ко
сну. Фирнер еще поговорил тихонько со своим
соседом Ниммерфалем.
89

— Что только будет! —шептал тот. —Видал ты
молодчика, который срамил меня перед входом?
Это известный подлец Канншустер. От него мне
нечего ждать добра. Знаю, что он очень опасный
негодяй. Кажется, он считает, что благодаря мне
наши городские советники в Пазинге не хотели
сложить свои полномочия и он поэтому долго не
мог добраться до злачного места. Малые причины,
большие последствия.
Фирнер попытался его успокоить:
— Это уляжется. Только хорошенько держи
себя в руках.
Капрал приказал прекратить разговоры. За
стеной на улице раздались шаги — ночной патруль,
сильным прожектором освещавший через окно
бараки внутри.
Луна заливала светом помещение. Фирнер лежал
без сна на твердом соломенном мешке. Кто-то
громко храпел. В этот шум порой вплетался едва
слышный шопот. Вопросы, которые оттеснялись
днем, теперь возникали в темноте. Так же как и
он, не спит, конечно, его жена, полная тревог.
Наверное дети спят рядом с ней в отцовской
кровати. Он попробовал представить себе, что
делается дома, но все смешалось. Его взяли ведь
в момент, когда дома был беспорядок, связанный
с переездом; он рассчитывал, что скоро вернется.
Тут он заметил, что его соседи не спят. Воздух
был, казалось, насыщен проклятиями. Он припод-
нялся и ударился головой о доски; это было
90

красноречивым напоминанием о том, что рамки
здешнего бытия болезненно сужены. Он едва успел
забыться сном, как в пять часов утра протрубил
сигнал к вставанью.
— Хоть бы этот парень умел толком трубить,—
проворчал кто-то, поднимаясь.
ГРАВИЙНАЯ ЯМА
— Поднимайсь! Нары убирать!
Единственный стол, на котором можно было
скатать одеяло, обступили со всех сторон; неко-
торые производили эту важную операцию на полу,
который перед тем кое-как подметали. Каждый
спешил; при этом хозяевам двух нижних рядов
нар приходилось заботиться о том,, чтобы не ме-
шать другим. Люди отчаянно вертелись в этой
спальной клетке, разглаживали, поправляли и
бранились самым непристойным образом.
Потом началась охота за умывальными тазами.
На пятьдесят четыре человека имелось восемь
тазов; полотенец еще не было. Два водопровод-
ных крана в умывальной выдерживали такую же
осаду, как клозет, а времени было мало. Каждую
минуту мог раздаться сигнал —получать кофе.
В половине шестого раздался протяжный
свисток.
— На проверку! Направо кругом марш!
Картина получилась отнюдь не военная, хо-
91

тя голова колонны с места двинулась лихим
аллюром. Разнообразие штатских одеяний созда-
вало впечатление, что это марширует отделение
только что зачисленных новобранцев. Впрочем,
это представление быстро рассеивалось при виде
множества седовласых и хромоногих мужчин, ко-
торые передвигались с трудом, причем в первый
момент трудно было сказать, кто из них недав-
ними избиениями доведен до полуинвалидного
состояния. Феттерле тут не было, капрал разре-
шил, чтобы ему принесли кофе в барак.
Они проходили мимо умывальной.
— Снять сейчас же покрышки! Бараны!
Мразь! — Это прокричал длинный, как палка, ры-
жеволосый парень с физиономией палача. Он
стоял, полуодетый, в окне умывальной. Не только
нос — все в его лице было тупо и жестоко.
Заключенные сорвали шапки с головы, раньше
чем успели подскочить стоявшие подле умываль-
ной часовые, которым для этого надо было про-
бежать через ворота в колючей изгороди.
Перед кухней рота выстроилась в два ряда.
Кухонные котлы стояли тоже в два ряда; запах
пережженного зерна бил в нос. Каждому доста-
лось по полной поварешке. Вновь прибывшие еще
не получали хлеба; они так и выпили горькую
черную водицу, слегка согревшую их пустые же-
лудки.
Не успели они вернуться в барак, как снова
свисток. Все ринулись в широкую поперечную
92

улицу, где один из начальников охраны выкрики-
вал имена; стоявшие далеко ничего почти не
слыхали.
Фирнер спросил:
— В чем дело?
— Зачитываются имена освобождаемых и тех,
кого вызывают к воротам и затем на до-
прос,—объяснили ему.—Ты вряд ли попал в их
число.
Когда чтение кончилось, людской клубок стал
разматываться, и люди поплелись опять к своим
баракам. Но скоро снова раздался свисток — уже
в третий раз за это утро:
— Всем выйти на луг!
Лугом называлась большая открытая площадь
к северу от передних фасадов бараков, окружен-
ная высоким забором из колючей проволоки,
вдоль которого с наружной стороны через каждые
сто метров стояли часовые. Длинные серые ко-
лонны промаршировали по Барачной улице на
луг. Два отделения состояли из заключенных, еще
одетых в штатское, —все они были добычей од-
ного-единственного дня; когда они построились,
появились не спеша охранники, начальники отделе-
ний, с отличительным знаком — желтой повязкой
на рукавах. Их внимание сосредоточилось на „но-
вичках".
Со стороны наружной Лагерной улицы неслись
звуки крикливо распеваемого марша, всё прибли-
жавшиеся. Фирнер часто слышал на улицах Мюн-
93

хена эту вульгарную песню гитлеровских солдат,
и она всегда возбуждала в нем как в немце чув-
ство стыда. Они выкрикивали так, словно хотели,
чтобы весь мир слышал их:
Вонзив еврею в горло нож,
Мы скажем: нынче день хорош!
Дело было у них так поставлено, что припев
пелся особенно громко как раз в тот момент,
когда они маршировали мимо барака, в котором
помещались евреи. Они выстроились в два ряда
и взяли ружья к ноге. Солдатской выправки у них
не было, и совсем не по-солдатски стукнули при-
клады. Штаны были небрежно засунуты в высокие
сапоги, шапки надеты как попало, у каждого по-
своему.
Вместе с охранниками приплелся длинный мо-
лодой парень; фуражка его была немного сдви-
нута на затылок; подмышкой он держал портфель.
Фирнер видел, как он ухмылялся, направляясь
к ротным начальникам. Из последних Фирнер знал
пока по имени одного Канншустера, который стоял,
по обыкновению заложив руки в карманы. У всех
охранников было в лице что-то общее — коварство,
соединенное с хитростью; глаза были совсем не
человеческие, они выглядывали из узких, кошачьих
щелок. Вот они подходят ближе! Длинный с порт-
фелем мотнул головой и рявкнул:
— Депутаты и секретари —вперед!
Вместе с Фирнером выступило из рядов некото-
рое количество людей.
94

— A-al Вот и вы! Попробуйте-ка теперь рази-
нуть грязное хайло! Вы и не подозреваете, на-
сколько вы лишние! Стройся!
— Редакторы и журналисты, вперед!
Выдвинулось четыре человека.
— Алло! Не может быть, чтоб это были все!
„Мюнхнер Пост", вперед!
От группы четырех отделился маленький чело-
век, прихрамывающий на одну ногу. Явно разо-
чарованный, долговязый продолжал кричать:
— Выходи! Выходи! Нет разве больше ни-
кого?
Кто-то ответил:
— Нет!
На это долговязый завопил:
— Мы еще доберемся до вас, свиньи!
Он кивнул одному заключенному, стоявшему
в стороне, и тот ровным голосом скомандовал;
— Стройся в рабочие команды!
Несколько минут взволнованной толчеи; люди
переходили с места на место.
— Команда ремесленников, шагом марш!
Большая партия ушла с луга, не сопровождае-
мая охранниками. Во главе каждой из остальных
рабочих команд становился заключенный в каче-
стве старшего.
Фирнеру и его друзьям пришлось примкнуть
к небольшой партии.
Раздался приказ:
— Команда гравийной ямы, шагом марш!
95

С дюжину охранников С винтовками наперевес
подскочили, оцепили партию справа и слева; дру-
гие пошли сзади.
— Запевай! Запевай! Скоро вы там? Мы вас
научим! Вы у нас скучать не будете!
Основное ядро колонны запело; неуверенно под-
хватил арьергард. Они пели песнь про охотника,
который прощался в беседке со своей Линой.
Выйдя за забор, окружавший лагерь, команда
свернула вправо между двумя рядами низких
строений, похожих на заводские.
— Стой!
Произошла выдача из склада кирок и лопат.
Каждый получил что-нибудь одно.
— Шагом марш! Запевай!
Они затянули строфу, в которой говорится
о смерти Лины. Опять повернули вправо, шли
среди кустарника. Направление — гравийная яма!
Охранники расположились по краю ямы в ка-
честве караульных. Старший рабочей команды
заметался взад и вперед, указывая каждому, что
он должен делать. Получившие кирки должны
были вырубать глыбы гравия, остальные — убирать
его лопатами. Охранники не дождались хотя бы
того, чтобы все стали по своим местам.
— Лентяи! Лежебоки! Бонзы! За работу! Ше-
велись!
Их внимание привлек в первую очередь немного
полный Купфер. Они вмиг налетели на него целой
троицей:
96

— Ах ты, жирная свинья! Мы из тебя тут
живо сало повытопим!
Купфер решительно долбил стену гравия.
В прошлом каменщик, он действовал киркой
уверенно и довольно быстро, несмотря на то, что
страдал грыжей. Земля подалась. Караульные едва
не сорвались вниз.
Они выругались и направили теперь свое вни-
мание на Унтерлайтнера; стали гонять его от
одной кучи песку к другой, от одного края ямы
к другому. Вопили, стараясь перекричать друг
друга:
— Красный боров! Тунеядец! Предатель рабо-
чих!
За что бы ни хватался Унтерлайтнер, они не
давали ему ни секунды покоя. Стоило ему взяться
за лопату, как уже подбегал другой караульный
и всовывал ему в руку кирку. Окончательно рас-
терявшись, он не знал, что делать. Из рук его
сочилась кровь.
Старый Гирман неловко ковырял киркой.
— На что ты годен? Разве на то, чтобы отни-
мать деньги у рабочего люда!
Он пробормотал, что никогда не занимался та-
ким тяжелым трудом.
— А чем же ты был подконец?
— Депутатом.
— Спекулянт, значит! Отъедался на наши
деньги! Если так, давно пора научиться честной
работе.
97

В самом дальнем конце ямы находился сброс-
ной грохот для просеивания гравия. Фирнера
и Гирмана перегнали туда и приставили к этой
работе. Возле грохота стоял молодой заключен-
ный и бил гибкой ивовой веткой по проволочной
сетке, чтобы она не засорялась. Он злорадно
засмеялся, увидев, что Гирман не справляется
с работой.
Караульный сказал:
— Покажи старому бонзе, как орудуют лопа-
той!
Молодчик взял у Гирмана из рук лопату и по-
казал, как надо сгребать: „Вот как люди делают,
старый ты живодер, обирало!" -И снова взялся
за свой ивовый прутик и беззаботно постукивал
им по сетке.
Фирнер на секунду вскинул глаза.
— Видали такого? —крикнул караульный, —Что
за ленивая свинья! Будешь ты наконец рабо-
тать?!
Ружейный приклад больно ударил в бок. Пот
струился по лицу, язык прилипал к нёбу. Он
бросал гравий, лопату за лопатой, все скорей,
как только поспевали руки. На ладонях образо-
вались пузыри. Колени горели.
Недалеко от грохота подгребали лопатами не-
сколько заключенных, судя по тиковым костю-
мам—из „стариков". Они работали умеренным
темпом. Караульные не обращали на них внима-
ния, и они были довольны, что их оставляют
98

в покое. Чего только они не натерпелись раньше,
если их уж больше не трогает этот отвратитель-
ный спектакль?
К наваленному горами гравию подали состав
открытых платформ. Фирнера и Гирмана послали
туда подавать гравий. Потом обратно к грохоту.
Всё бегом. Два с половиной часа длилось это
мучительство» Да еще на пустой желудок! Нако-
нец караульные отошли; старшему было позволено
объявить перерыв в работе.
Теперь заключенные могли вытребовать себе
что-нибудь из лагерной лавки за собственный
счет. Фирнер и четыре его товарища по несчастью
присели на краю ямы на пнях срубленных де-
ревьев. Сначала сидели молча, с трудом выпрямляя
спины; ни один не хотел выдать, до какой сте-
пени изнеможения он дошел. Они чувствовали,
что за ними наблюдает кучка заключенных, от-
делившаяся от остальных. Возможно, это комму-
нисты! Толкуют наверное о них, потому что
оглядывают каждого поочередно, с промежутками.
В лицах какая-то отчужденность. Так они сидели
на расстоянии десяти метров одни от других, а
казалось, что их разделяет целое море.
Фирнер проникся сознанием трагизма этой
распри. Можно ли сказать, что эти люди, там,
радуются их несчастью? Нет, на это не похоже.
Черты их выражают горечь и ожесточение,—от-
того, вероятно, что они унизились до такого по-
зора. Раньше это были, верно, открытые, прямые
99

люди. Не должна ли общая участь в этой адской
кузнице переплавить их в одно целое против
общего врага?-Против врага, которому удалось
победить лишь потому, что он проник в брешь,
произведенную в рабочем классе.
— На работу!
Караульные, очевидно, отдохнули. Один из них
выбрал козлом отпущения Ниммерфаля. Молод-
чик гонял его по гравийной яме вдоль и поперек
и наискось, все время поощряя ударами приклада.
Не отходил от него ни на шаг. То берись за
кирку, то хватай лопату, тут удар прикладом
в бок, там пинок ногой в зад.
Один караульный крикнул Фирнеру, чтобы
он поднялся наверх. Тот бросился со всех
ног, вытянулся в струнку перед молодым пар-
нем.
— Ты кем был?
— Секретарем союза.
— То есть одним из тех, кто отнимал у ра-
бочего последний грош?
Фирнер побежал обратно. Караульный снова
окликнул его. Он вернулся бегом и опять вытя-
нулся в струнку.
— Ты еврей?
— Нет.
— А ведь нос-то у тебя жидовский! Мы твою
противную рожу еще подправим!
Подошел новый состав с пустыми платформами.
Он еще не успел остановиться, а уже требовалось,
100

чтобы он был загружен доотказа. К этой работе
приставили также трех руководящих работников
мюнхенской и нюрнбергской рабочей прессы.
Мюнхенец со своей хромой ногой лишь с огром-
ным трудом, ценой тяжких усилий взбирался на
песчаную гору. Когда платформы насыпали до-
верху, один из караульных подозвал его.
— Эй ты, ступай сюда!
Тот проковылял на зов, стал, держа руки по
швам.
— Это ты писал гнусные статьи против фюрера?
— Я не был политическим редактором.
— Но ты знал о них, паршивец!
Удар ногою в бедро. Истязуемый зажмурился,
но ничего не сказал.
Часы ползли. Заключенные работали, стиснув
зубы.
„Не лучше ли было бы,—думал Фирнер,—
выхватить у подлых собак винтовки и пристрелить
их? Это был бы конец, по крайней мере". Отда-
ваясь таким мыслям, он немного спустил темп
работы и не успел оглянуться, как всё тот же
парень налетел на него и затявкал. Может быть,
он перехватил и злой взгляд Фирнера.
Солнце поднималось все выше и выше. Эта
безжалостная закономерность возбуждала надежду,
что приближается обеденный перерыв. Даже у ка-
раульных лица были, как кумач, красные, все
в поту. Но они не уходили с постов, только
временами отодвигались в тень высоких сосен,
101

уцелевших во время яростного уничтожения леса,
и не теряли заключенных из виду.
Рука Фирнера крепко сжимала лопату. Каждый
взмах причинял боль, пузыри вскрылись, обна-
жилось живое мясо. А это ведь было еще только
начало. Выдержать! Выдержать во что бы то ни
стало!
Наконец раздался трубный сигнал. Хотя все и
без того спешили как можно скорее почистить
инструмент и построиться в колонны для об-
ратного похода, охранники все-таки метались во-
круг, осыпая их самыми дикими угрозами. Им не
нравилось, что обязательный марш звучит недо-
статочно воодушевленно, —пение должно было раз-
носиться далеко кругом, чтобы мир по ту сто-
рону колючей проволоки слышал, как хорошо
живется заключенным в Дахау.
Они ринулись в бараки, сорвали с себя куртки
и освободились от рубах, которые прилипли
к телу. Фирнер только сейчас заметил, что его
штаны насквозь протерлись на правом колене;
в дыру видна была рваная рана величиной с мо-
нету в две марки. Он вымылся до пояса, промыл
рану и завязал ее чистым носовым платком. Обо-
дранным рукам стало легче от прохладной воды.
Заключенные, которые не были отряжены для
работы в гравийной яме,—участь штрафных,—
сидели, отдыхая, на скамьях перед бараком и
курили. Фирнер подсел к ним и узнал, что из
вчерашней большой партии были выделены на
102

особое положение преимущественно должностные
лица союзов, депутаты и журналисты; из остальных
составили учебную команду. Под началом заклю-
ченного, фельдфебеля Грёнера, команда должна
была упражняться на лугу —маршировать, ло-
житься, вставать и в промежутках распевать сол-
датские песни.
В двенадцать часов — выход за едой. Все отде-
ление промаршировало на этот раз, словно сго-
ворившись, без головных уборов. Перед кухней
на улице носился кисловатый запах, почти позы-
вавший на рвоту. Рубцы! Повара налили каждому
в чашку по полной поварешке коричневой по-
хлебки; куски рубца плавали, как жирные черви.
За котлами с похлебкой стояли чаны с картофелем
в мундире, который раздавали заключенные. Карто-
фель был горячий, чашка почти раскаленная.
Фирнер со своими израненными, сильно болевшими
руками действовал как жонглер — в одной руке
чашка, в другой — три картофелины.
— Коричневый цвет становится Символом,—
заметил кто-то, пока они усаживались за одним
из длинных столов. —Еще того больше—прово-
лочная ограда внутри Третьей империи.
С мужеством отчаяния они подносили ложку
за ложкой ко рту. Ниммерфаль сидел бледный,
с застывшим лицом. Он окончательно выбился из
сил, ни к чему не притрагивался.
— Я этого долго не выдержу,— проговорил он
в изнеможении и закрыл глаза.
103

— Кончайте, кончайте там!—крикнул один ох-
ранник. В проходе появились новые вереницы
людей с чашками рубцов и горячими картофели-
нами в руках. Кто был поизворотливее, тот до-
гадался положить картофелины в карман куртки.
Столовая заполнилась доотказа, а снаружи под-
ходило еще одно отделение. Первые поднялись
с места и доедали уже стоя, а то и на ходу, если
не выливали свою похлебку в лохань, стоявшую
у выхода из столовой.
— Придется вам к ней привыкнуть, — насмешливо
сказал один из старожилов, — подается каждую
среду и субботу, так что скоро сами покоричневеете.
По субботам, начиная с обеда, заключенные
освобождались от работ. Они располагались на
нарах. У Фирнера от усталости дрожали колени
и кисти рук. Рядом с ним лежал с закрытыми
глазами Ниммерфаль, белый как мел. Что можно
сказать ему? Вдруг раздался свисток.
— Всем выходить!
Роты выстроились и замаршировали. Пыль клуби-
лась под ногами и забивала нос, мешая дышать.
Целый час простояли заключенные. Фирнер чув-
ствовал, что рана на колене болит все сильнее, его
руки висели, как плети. Солнце жгло выбритые
наголо, уже обожженные до красноты черепа.
Маленькая кучка караульных с шумом вышла
на улицу, Впереди все тот же долговязый
104

с мальчишеским лицом. Фирнер успел уже узнать,
что он носит известное в Мюнхене патрициан-
ское имя Далл'Арми и до провозглашения Третьей
империи был студентом. Сейчас он, очевидно,
обрел свое истинное призвание. Ему было пору-
чено распределять работы; две с половиной ты-
сячи человек были отданы ему на произвол.
— Бонзы, вперед! — Коварная улыбка растянула
рот до ушей. Он добавил:—Кто до обеда рабо-
тал в гравийной яме, выходи!
Ниммерфаль, по его мнению, чересчур за-
мешкался.
— Ты что ж это, старый развратник? Новую
пару ног прикажешь тебе приделать, что ли?
Когорта охранников дружно заржала. Он по-
вел в их сторону головой и с довольной улыбкой
воспринял их выражения восторга.
Кроме партии, с утра работавшей на гравии,
не вызвали никого. Не тронули даже евреев и
дорожной команды.
— Налево кругом марш! Запевай!
Часть получила лопаты и мотыги, а часть-
носилки для песка. Небольшую группу откололи
и откомандировали на гравийную яму, большая же
часть направилась вдоль изгороди из колючей
проволоки, по дороге патрулей, к большой куче
земли. Фирнеру досталась роль грабаря; он
должен был накладывать землю на носилки для
колонны, которой велено было переносить землю
из кучи внутрь лагеря. Одно место отстояло от
105

другого не более чем на пятьдесят метров, но но-
сильщикам приходилось проходить расстояние,
по крайней мере, раз в восемь большее,—вдоль
проволочной изгороди, сначала с наружной, по-
том с внутренней стороны.
Сначала все в лагере было непривычно спо-
койно. Брань и хныканье доносились только со
стороны гравийной ямы, где снова дрессировали
„бонз". Внутри лагеря на лугу бродили, описывая
круги, заключенные. Другие собирались малень-
кими кучками подле колючего забора и наблю-
дали за работавшими. Носильщики отдыхали
только в течение нескольких минут, пока загру-
жались носилки, а работавшие лопатами ни на
секунду не могли прийти в себя. Караван но-
сильщиков нет-нет да и задерживался из-за хро-
мого, которому трудно было поспевать за дру-
гими.
Вдруг Фирнер услыхал окрики и не сразу со-
образил, откуда они исходят и что означают.
Потом увидел, что от гравийной ямы к земляной
куче гонят заключенных Унтерлайтнера и Штера
с носилками в руках, Штер был человек герку-
лесовского телосложения, с затылком и шеей, как
у доброго быка, а Унтерлайтнер был, наоборот,
мал и тщедушен. Охранники велели им с нагру-
женными носилками итти беглым шагом. Они по-
тешались над комизмом этого трагического со-
единения, как над фильмом с Патом и Паташоном.
Легкий смешок донесся и из лагеря.
106

Фирнер проводил глазами нескладную упряжку,
ковылявшую по длинной и узкой беговой до-
рожке вдоль пруда; в любую минуту они могли
потерять равновесие. Этого только и ждали до-
вольные зрители. Но удивительно, как большой
складывался пополам, стараясь приноровиться
к коротеньким шажкам маленького. Вот они уже
в лагере, уже миновали самую опасную часть
пути. Когда они вернулись обратно, носилки их
должны были быть загружены немедленно, вне
всякой очереди.
— Мало наложили!
Им пришлось вернуться назад.
— Больше! Еще больше! Притоптать!
Фирнер закусил губу и не поднимал глаз. Он
успел только заметить, что окрики исходили от
небольшой группы заключенных, стоявших по ту
сторону изгороди.
— Не опуская наземь. Марш! Марш!
Ближайший караульный погнал их перед собой:
— Бегом, собаки!
Тяжесть груза сбивала Унтерлайтнера с ног,
но он снова и снова напрягал все свои силы.
Они непременно свалятся в воду! Порой казалось,
что они уже сползают вниз. Однако каждый раз
они все-таки выбирались наверх. Но до цели им
еще оставалось по меньшей мере триста метров.
Все напряженно ожидали, что силы изменят ма-
ленькому Унтерлайтнеру и он упадет. Но он
выдержал до конца.
107

Охранники объявили перерыв в работе и велели
смываться заключенным, толпившимся у изгороди.
Во время короткой передышки Фирнер сидел с то-
варищем по работе в тени широкой сосны. То-
варищ уверял, что кричали и науськивали заклю-
ченные. Сейчас они могли спокойно обозреть
открывавшуюся перед ними часть лагеря: подле
изгороди не было ни одной души, заключенные
монотонно кружили по площади, на которой
производилась перекличка. Разговор оборвался;
товарищ по работе тоже казался удрученным этим
происшествием. Возможно ли, что сами унижен-
ные прикладывали руку к тому, чтобы добивать
своих же товарищей по несчастью?
Цепь носилок опять потянулась мимо. Руки
не отдыхали, ни секунды. Мысль работала не за-
одно с телом; Фирнер думал обо всем—и ни
о чем в особенности; временами задерживался
взглядом на земляной куче только для того, чтобы
убедиться, что она чуть-чуть уменьшилась. Мо-
нотонно бежала цепь носилок, окрики карауль-
ных доносились словно очень издалека.
Только вечером все объяснилось: кричавшие
из-за ограды были уголовники, которых коменда-
тура нарочно держала в лагере на амплуа прово-
каторов. Их выдавали за коммунистов. Фирнер
припомнил, что эти типы бросились ему в глаза
еще в момент вступления в лагерь. Рассказали
ему также, что две недели тому назад этого рода
„коммунисты" по поручению охранников загнали
108

двух видных аугсбургских социал-демократов—
Вернталера и Эдельмана,—только что поступив-
ших в лагерь, в пруд, и когда те пытались до-
браться до берега, отгоняли их прочь, швыряя
в них досками и камнями. Охранники смотрели
на это довольные, посмеивались и были явно
разочарованы, что двое „бонз", упорно цепляясь
за жизнь, все-таки выбрались на берег. Одним из
заправил этой истории был тот самый долговязый
парень, который в день их поступления старался
натравить толпу заключенных на прибывшую
партию. Звали его Ганс Шгейнбреннер.
Фирнер впервые несколько пригляделся к нему,
когда они возвращались колонной с работы. Вот
он стоит на часах в зеленом тиковом костюме,
поджарый как борзая; в углу рта—папироска,
а в лице стопроцентная подлость. Он походил
на Далл'Арми, — тоже вырожденец, самый подхо-
дящий материал, чтобы служить ступенькой к трону
для фюрера этих деклассированных людей.
Вернувшись в барак, Фирнер нашел на своих
нарах каравай солдатского хлеба. В лавке он ку-
пил немного сахару к воскресному кофе. Вечером
дали жиденький чай и по маленькому кусочку
колбасы. За одним столом с Фирнером сидел
седобородый мужчина, который предложил усту-
пить свою порцию колбасы за десять пфеннигов.
— Я ее терпеть не могу, товарищ! —отклонил
Фирнер предложение. Но старик не отставал.
В конце концов Фирнер взял колбасу и дал
109

десять пфеннигов. Старик крошил в чай свой сол-
датский хлеб, новички поглядывали на него не-
одобрительно. Когда он ушел, один из старожилов
сказал:
— У старика больные легкие, и он нарочно
себя добивает. Это —уголовник; у него, говорят,
уже двенадцать лет исправительной за спиной.
Но вам незачем его опасаться —он совершенно
безобиден.
Да, безобиден, это видно было и по его блед-
ному, морщинистому лицу, правда, устало прятав-
шемуся в бороду, но имевшему интеллигентное
выражение, которое особенно подчеркивалось жи-
востью глаз, лихорадочно блестевших, как у всех
легочных больных.
И вторую ночь Фирнер, несмотря на свою
усталость, долго лежал, не смыкая глаз. Он до
краев был переполнен горечью, которую принес
этот первый день. Какими глазами смотрел он до
сих пор на людей?—спрашивал он, вглядываясь
в ночной мрак. Но ответа ночь ему не дала.
BOCКРEСEНЬE В ДАХАУ
Ночной отдых под воскресенье подслащался
милостиво дарованным лишним часом. Следующей
неожиданностью было воскресное кофе, серое
как помои. Фирнер с любопытством заглянул в
котел.
110

— Ты чего глазеешь? Не видал никогда кофе
с молоком?— забрюзжал повар-заключенный, на-
ливая ему.
— Видно, кофе защитное, марки тысяча девять-
сот восемнадцатого года, —отозвался Фирнер.
Покончив с кофе, он собрался на прогулку.
Посещение чужих бараков было, правда, запре-
щено, но когда за заключенными не следили,
никто не считался с этим запрещением.
В субботу прибыли еще партии из Пфальца и
из северной Баварии, так что общее поступле-
ние „новичков" за последние дни исчислялось
сотнями.
Фирнеру уже не в первый раз бросалась в глаза
странная походка некоторых заключенных, едва
волочивших ноги. Один товарищ из Нюрнберга
показал ему на прихрамывающего человека.
— Этот человек провел четыре года на фронте
и дослужился до офицера. Охранники исполосо-
вали его в кровь, несмотря на то, что на спине
у него большой шрам от раны, полученной в бою.
Он был начальником отряда рейхсбаннера и за
это расплачивается теперь. Они заставили его
оплевать свою зеленую рубаху, прежде чем по-
зволили надеть ее после „проветривания".
Один еврейский купец из рейнского Пфальца,
человек лет около пятидесяти, попал в Дахау из-
за своего расположения к марксистам. Не помогло
ему ни то, что он добровольцем проделал коло-
ниальную кампанию против гереро, ни то, что он
111

был сверх того участником мировой войны с на-
чала и до конца, не помогли ни его высокие
знаки отличия, ни боевые ранения. Он еврей —
и этим все было сказано. А начальник его от-
ряда в южно-африканских боях правил теперь
,, национально-возрожденной " Баварией в качестве
наместника.
Фирнер сейчас впервые заметил на дверях од-
ного из соседних бараков доску с надписью: „Ле-
гочные больные! Вход без особого разрешения
воспрещен!"
Похвальная заботливость! Собственно, легочным
больным полагалось пребывать в лечебных заведе-
ниях, в Давосе, если они располагали деньгами.
Третья империя создала новый тип санатория для
туберкулезных „врагов государства". В виде особой
лечебной процедуры в „тяжелых" случаях пред-
писывалось „втирание" в подвале при кухне.
Туберкулезный барак занимали двадцать чело-
век, в большинстве молодые люди изможденного
вида, с лихорадочно блестевшими, как у всех
больных этой болезнью, глазами, с прозрачными
ушами.
У них было лишь одно преимущество по
сравнению с другими, —они освобождались от ра-
бот. Свыкшись со своим счастьем, они теперь
прехладнокровно развлекались и убивали время за
шахматными досками и карточными столами.
Обследование Фирнера внезапно прервалось: кто-
то похлопал его по плечу. Он оглянулся. Это
112

был Гаммерсбахер. Они поздоровались с искрен-
ней сердечностью,
— Как обошлось у тебя дело? —спросил Седой.
— Пока что я счастливо отделываюсь одними
тумаками да ударами ружейных прикладов.
— Мы предотвратили самое худшее. Охранники
специально для вашей встречи освободили людей
от работ. „Вы вольны делать с ними, что хоти-
те",—сказали они. Мы, вернее—те из нас, что
были дальновидны, поняли, чего они хотели: хо-
тели получить возможность сообщить в газетах:
„Вновь прибывшие в Дахау социал-демократи-
ческие „бонзы" подверглись внезапному яростному
нападению со стороны негодующих коммунистов!
Охранникам пришлось наводить порядок!" Однако
им это не удалось, люди не поддались на прово-
кацию.
— Тебя тоже били?—спросил Фирнер.
Седой помолчал.
— Не хочу об этом говорить,— сказал он за-
тем.—Ты, верно, уже заметил, что мало кто
откровенничает. Следы от плети горят больнее
на душе, чем на коже.
Они вышли на Лазаретную улицу. Седой
объяснил:
— Передняя часть этого барака отведена под
пластырную амбулаторию. Тут врач чинит людей,
искромсанных гитлеровской гвардией. Комната
рядом—почта. Против этого барака расположена
так называемая часовня, а к ней примыкают
113

карцеры. Постой минутку спокойно, и ты услы-
шишь звон цепей заключенных.
Фирнер обвел глазами фасад барака. Немного
выше человеческого роста шел ряд небольших
деревянных ставней, наглухо закрытых.
— Заключение в темном карцере! Те, кто по-
падает туда, получают горячую пищу лишь раз
в три дня, в остальные дни — только черное кофе
и хлеб. Ты как-нибудь увидишь их, когда их вы-
ведут на прогулку.
Фирнер подошел вплотную к стене барака. Он
слышал заглушённый лязг железа, вроде того,
какой доносится из хлева, в котором скот при-
вязан цепями. Ему вспомнилось, как еще мальчу-
ганом, в родных краях, он с детским трепетом
забирался в подземные темницы замка, от кото-
рого остались одни развалины. Кое-где подзе-
мелья завалились, но еще стояли там и сям, на-
поминая о прошлом, орудия пытки, которым
давно было место в музее. Здесь воздвигали но-
вые темницы и, заточая в них людей, заимство-
вали методы у средневековья.
Седой прошел немного вперед, внимательно
поглядывая по сторонам, но скоро повернул
обратно и крикнул, предостерегая:
— Берегись!
Фирнер оглянулся. Охранник-часовой, обратив
на него внимание, уже сделал поворот и ускорил
шаг, осыпая их ругательствами. Они быстро
скользнули в Барачную улицу.
114

От Лагерной улицы несся пронзительный сви-
сток. Маленький заключенный перебегал от од-
ной группы к другой: „В церковь! В церковь!"
— Это наш Веньямин. Парнишке всего шест-
надцать лет.
— В церковь нас не отряжают командами? —
спросил Фирнер.
— Если тебе любопытно—загляни. Можно по-
стоять сзади. Часовня вмещает человек тридцать.
Охранники не заинтересованы в том, чтобы за-
ключенные посещали богослужение, —им тоже
неохота ходить. В настоящий момент единствен-
ные тамошние завсегдатаи—это сын министра-
президента Гельда, пара клерикалов, тюремные
шпики да несколько бродяг из великой армии
нищих.
Они старательно обошли барачный городок.
В узких уличках, как пестрые вымпелы, развева-
лись на веревках и проволоках рубахи, носовые
платки, носки и тиковые блузы заключенных. Туг
имелись улицы Ремесленников, Пожарных, Еврей-
ская улица, две новые улицы были названы
„в честь" социал-демократической партии Германии
улицей Фридриха Эберта и улицей Бонз. Еврей-
ская улица иначе именовалась Гетто. Они как раз
попали на нее в то время, как несколько заклю-
ченных евреев мыли свои куртки и штаны.
Седой сказал:
— Бьюсь об заклад, что охранники снова по-
сылали их чистить отхожие места. Как воскре-
115

сенье или, еще лучше, суббота, так у них обяза-
тельно является желание послать евреев чистить
отхожие места.
Нестерпимо воняло уборной. У стиравших лица
были налиты кровью, глаза пылали. Товарищи их
молча сидели у барака, как у стены плача в Ие-
русалиме.
На Лагерной площади Седой распрощался. Фир-
нер присел на скамью подле Феттерле, которому
явно и сейчас еще было трудно сидеть. Фирнер
заметил это с болезненным сокрушением, но не
сказал ни слова,—Феттерле не хотел, чтобы ему
напоминали.
Вдруг мимо них пробежал, направляясь к ба-
раку, Унтерлайтнер. Та же ужасная вонь исхо-
дила и от него; лицо носило следы жестокого
обращения. Пробегая мимо, он робко покосился
на товарищей. И позже он ни слова не проро-
нил о том, что ему пришлось перетерпеть. Но все
и без того знали. Штрафная уборка отхожих
мест при казарме охранников по воскресеньям,
согласно единодушным показаниям пострадавших,
производилась по раз навсегда выработанной про-
грамме: руками вычистить стульчак; стоя на ко-
ленях подтереть пол, в то время как охранники
щедро, полными лоханками поливают водой, так
что скоро на убирающем не остается сухой нитки;
охранники тут же справляют свою нужду, оставляя
кал; приказ: выудить его руками и переложить
в лохань; приказ: вымазать себе калом лицо. После
116

этого охранники поливают уборщика из шланга.
И продолжается эта история до тех пор, пока
охранникам не надоест.
В отхожем месте подле караульной процесс
несколько варьируется, так как там протекает
вблизи ручей, берущий начало в болоте. Там
охранники заставляют заключенного вымазываться
калом и затем полоскаться в ручье, снова и снова,
столько раз, сколько им заблагорассудится. Ве-
селое воскресное развлечение! Воскресное раз-
влечение, которое организуется в то самое время,
когда в часовне идет богослужение и возглашается
евангелие любви к ближнему и возрождения
в духе христианства!
Фирнер задумался. „Если сопротивляться —
неизбежны жестокие истязания; если схватить за
горло первого попавшегося негодяя — застрелят
на месте. Что сделал бы я в таком положении?"
Волна крови хлынула ему в лицо. Он не видел
выхода.
В бараках писец-заключенный раздавал анкеты,
на которых каждый должен был сообщить самые
точные сведения о себе; комендатура особенно
интересовалась политической деятельностью по-
ступившего, должностями, которые он, возможно,
занимал, политическими взысканиями, прохожде-
нием военной и боевой службы. Новоприбывшие
быстро сговорились не сообщать ничего сверх
того, что уже известно. Раз они чего-нибудь не
знают, то и знать им незачем...
117

За обедом в воскресенье подавалось четыре
блюда: суп, крошечный кусочек мяса, картофель
в мундире и к нему кислая капуста. Картофе-
лины, частью полопавшиеся, раздавались сегодня
у кухонных дверей. На этот раз Фирнер тоже
попросил, чтобы их положили ему в карман пид-
жака, так что руки у него оставались свободными
для чашки.
Не успели заключенные присесть после еды
на скамьи или растянуться на нарах, как снова
стали выкликать фамилии:
— Бонзы, сюда!
В числе вызванных поименно для чистки котлов
оказались депутаты Эндрес, Гирман, Купфер,
опять-таки Унтерлайтнер и Ниммерфаль тоже,—
он когда-то был депутатом.
Охранник — шеф кухни, настоящий повар с го-
ловы до пят, обладал всеми внешними предпо-
сылками для своей профессии: большой головой,
округленным брюшком, внушительным задом. Вес
нетто — два центнера. Он исходил потом, как па-
ровой котел. В это воскресенье после обеда он
обрек себя в жертву.
— Ступайте сюда, дерьмо вы нажравшееся!
Его подручные должны были помогать чистке,
направляя в котлы струи воды из шланга. Поскольку
они не хотели понять, что шланг должен напра-
вляться не столько в котел, сколько на „бонз",
угрозы сыпались щедро и оказывали свое дей-
ствие, Насквозь промокших козлищ отпущения
118

охранники перегоняли от одного котла к другому,
не давая опомниться, понося последними словами,
пинками побуждая работать быстрей. Это была
зверская забава для охранников.
После этой процедуры приказ: „Выстроиться
перед кухней!" Унтерлайтнеру надели плакат для
„бонз". Так их сфотографировали. Вернулись они
к бараку совсем мокрые и сели на солнце, в сто-
роне от других.
Под вечер объявили, что каждый может на-
писать одну открытку. Капралы стали собирать
деньги за открытки. На передней стороне от-
крытки было напечатано извлечение из лагерных
правил, гласившее, что заключенный имеет право
отправлять одно письмо и одну открытку в месяц
и получать один пакет с бельем, весом не более
чем в десять фунтов. Табак, сигары и папиросы
пересылать не разрешается.
Раньше вообще не разрешали курить. Разу-
меется, курили украдкой, где и когда это было
возможно: по ночам в уборных. Находясь в со-
стоянии душевного напряжения, человек всегда
курит, курит непрерывно. На этом можно было
сделать выгодное дельце. Так возникла лагерная
лавчонка. „Дельце" процветало. Теперь запре-
щение курить простиралось только на штрафные
команды, другими словами — на евреев и „бонз".
И голодать не следовало заключенным. Если
жратва никуда не годилась, то лавочка могла
поставить дополнение к ней—по соответствую-
119

щим ценам, разумеется. Но большинство заклю-
ченных уже многие годы было без работы. Жены
урывали для своих мужей по несколько марок
из скудного пособия. На что они, собственно,
существовали, было загадкой. Но в лагере лавочка
преуспевала.
Единственный стол барака был густо облеплен
пишущими. Фирнер поэтому хотел сразу забраться
на свои нары. Его сосед Ниммерфаль уже лежал
на своих, отвернувшись лицом к стене, но не
спал. Фирнер, подавленный, вернулся к столу.
Большинство сидело в недоумении, не зная что
писать.
— Пиши то самое, что написал жене старик
Надлер, —говорил один из здешних старожилов.—
Пиши: „Дорогая жена! Я в Дахау. Мне тут хо-
рошо. Нас сторожат охранники. Есть среди них
такие и иные. Но иных — большинство".
Все засмеялись, но скоро смех снова уступил
место задумчивости. Нельзя ведь было даже на-
мекнуть на правду. Да и никому не хотелось
тревожить своих близких.
Фирнер написал: „Дорогая Мари! Мне живется
сносно. Не тревожься. Пришли мне старый костюм,
крепкие ботинки и принадлежности для бритья.
Я надеюсь, что ты успела уже успокоиться. Тебе,
детям и матери сердечный привет. Ганс".
Капрал собрал открытки. Посещений не пола-
галось. Да никто и не жаждал их при существую-
щих условиях.

Солнце нестерпимо пекло. Фирнер освежился
обмыванием и собирался выйти из барака, как
вдруг увидел знакомое лицо: Треммер, с которым
еще с войны его связывали добрые приятельские
отношения, несмотря на политические расхожде-
ния.
— Здравствуй, Треммер!
— Привет, Фирнер!
Они вышли на улицу рука об руку.
— Я только сегодня узнал, что ты тоже здесь,
иначе я давно разыскал бы тебя.—Треммер сразу
почувствовал, насколько Фирнер угнетен, и про-
должал:—Надо постараться отделаться от депрес-
сии и относиться ко всему как можно равнодушнее,
иначе ты не выдержишь. Немножко надеяться на
счастье, и пусть все идет своим чередом. — Он во-
просительно взглянул на Фирнера, но тот молчал.—
Сейчас жизнь в лагере до известной степени
терпима. А вначале, пока народу было мало, били
каждого, принципиально. Счастливчиком счи-
тался тот, кто получил розги только один раз. ..
„ Посмотрел бы ты, на что лагерь был похож,
когда мы сюда попали. Никаких дорог,—топь
одна да кустарник. Первым партиям приходилось
спать на цементном полу, пока они не сколотили
себе нар. Учение проходило в грязи. „Встать!. .
лечь!.. ползком!.." Да, скажу тебе, я побывал
во французском плену и испытал не мало горь-
кого. Но здесь, во власти якобы земляков, на
родной земле,—нет, ничего подобного не может
121

представить себе человек, сам этого не пере-
живший! И они еще говорят о свиньях-францу-
зах! Я тоскую по французскому плену.
„Вначале тут была сельская полиция. Мы звали
их лапо.1 Они нас не били и кормили тогда в ла-
гере сносно. Надзиратели спали вместе с нами
в бараках. Как только ограждение проволокой
было закончено и лагерь стал, так сказать, безо-
пасен в смысле покушений на бегство, явились
охранники, и с той поры пошли бесчинства и
зверские избиения. Оставлять на ночь сторожа
в бараке—на это у них нехватало смелости.
А потому по мере заселения лагеря они и ввели
нечто вроде самоуправления в виде отделений
с временным ответственным начальником из среды
заключенных.
„Охранники оказались настолько же трусливы,
насколько беспомощны в деле организации работ.
Этим тоже занялись заключенные. Таким образом
в наших руках оказались места и рабочих фельд-
фебелей и капралов. Без нас лагерь и поныне
представлял бы собой хаос первозданный".
Фирнер подумал про себя: не слишком ли много
они здесь сделали? Не лучше ли было бы дать
охранникам проявить свою полную неспособность?
— Разумеется, здесь тоже выявились и болтуны
и чернорабочая сила. Но здесь-то и происходит
1 Сокращенное немецкое слово Landespolizei — сель-
ская полиция.
122

отбор для будущего. В общем мы исходим из
желания устроить все таким образом, чтобы по-
мещаться в лагере можно было получше; пусть
это и не надолго.
— Ты, значит, рассчитываешь на то, что вла-
дычество наци будет кратковременным?
Треммер отвел Фирнера в сторону, подальше
от прогуливающихся групп, и прошептал с много-
значительной улыбкой:
— У нас хорошо работает система осведомле-
ния. И внутри лагеря и за его пределами. Иначе
Беймлер не вырвался бы. Мы начали разлагать
охранников. За работой наши люди пользуются
каждым удобным случаем, чтобы поколебать более
доступных конвойных, заронить в них жало со-
мнения. Охранников пришлось уже частично сме-
нить. Новые будут также подвергаться обработке.
Он расфантазировался до того, что уже рисовал
себе картину, как вся стража лагеря перерождается
и заодно с заключенными выступает против
гитлеровской диктатуры.
Фирнер дал другу высказаться, не возражая
ему. Но наконец взял его под руку.
— Странно, что мы, немцы, так охотно верим
тому, чему хочется верить. Так Клуб господ1
цеплялся за надежду, что обойдет Гитлера,
а ,,Стальной шлем" рассчитывал с помощью рейхс-
1 „Клуб господ" — аристократический клуб в Бер-
лине.
123

вера лишить наци власти. Профсоюзы и партии
верили тому, что им будет предоставлена хотя бы
некоторая возможность свободно дышать, а те-
перь вы тешите себя приятным заблуждением,
будто произведете коммунистическую революцию,
деморализовав гитлеровскую армию.
— Вы же из-за вечных колебаний и взвеши-
ваний ни на какое дерзание вообще не способны.
Фирнер не стал оспаривать это утверждение.
Они дали разговору заглохнуть и перешли на
противоположную сторону лагерной площади...
Возле караульного помещения вынырнул длинный
Штейнбреннер. Треммер сказал:
— Повернем, не могу видеть этой физионо-
мии садиста. Этот молодчик —самый подлый из
всех истязателей, у него больше всего жертв на
совести. Долго его любимым развлечением было
врываться ночью с парой охранников в лагерь,
бегать по баракам, преимущественно по еврей-
скому, и, тыча в лицо карманным фонарем, орать:
„Всех сейчас перестреляем!" При этом он по-
смеивался жутким смешком сумасшедшего и исче-
зал так же быстро, как появлялся. Рассказывают,
что он не спит больше у себя дома, потому что
боится, как бы его не пристрелили.
Солнце спустилось уже довольно низко. Серая
армия арестантов топталась в пыли и тумане.
Кругом царила мирная тишина. С болота тянул
удушающий ветер. Внизу, в пруде, несколько
человек плескалось в черной тепловатой жиже.
124

После долгого молчания Треммер сказал:
— Может быть, мне удастся завтра контра-
бандой включить тебя в другую рабочую команду.
Я попробую.
Фирнер не знал, что ответить на это предло-
жение. Он колебался.
Треммер угадал его мысли:
— Ничего не воображай лишнего. Каждый, кто
может избавиться здесь от опасности, должен это
делать без зазрения совести. О, если бы мы могли
спрятать каждого, кто находится под угрозой.
ОДИН ВЗГЛЯД ЗА ПРЕДЕЛЫ КОЛЮЧЕЙ
ПРОВОЛОКИ, ДРУГОЙ-НА ОКОЛОТОК
В понедельник утром, после того как было
зачитано распределение по рабочим командам,
Треммер протолкался к Фирнеру сквозь толпу
суетящихся людей.
— Пойдем со мной!
Одно мгновение Фирнер колебался. Но у него
болело колено. Было очень кстати освободиться
на сегодня от тяжелой работы. Идет! Треммер
пошел вперед, обогнул выстраивавшиеся колонны
и остановился у небольшой рабочей команды. Он
поставил Фирнера в хвосте команды и сказал
несколько слов высокому капралу. Заключенные
обернулись к Фирнеру; одни казались удивлен-
ными, другие—явно враждебными. Он попал в са-
125

довую команду. Странным показалось ему то, что
каждый стремился очутиться в одном из первых
рядов.
Должно быть, Далл'Арми остался доволен
приятными воскресными развлечениями, по край-
ней мере сегодня все обходилось очень мирно.
Колонны зашевелились, раздалась команда к вы-
ступлению. Фирнер маршировал, как и другие,
пел вместе с другими. Немного неуверенным его
делало то, что все были в рабочей одежде, а он
один выделялся в штатском. Странно, что он как
участник мировой войны, во-всю насладившийся
прелестями формы и под конец проникшийся к ней
отвращением, тут страстно желал сравняться
внешностью со всеми остальными. Он прекрасно
отдавал себе отчет, что источник этого желания
надо искать в его чувстве самосохранения, и
начинал понимать чудесную тайну мимикрии
в животном мире. В эти злополучные мину-
ты он чувствовал себя зайцем, которому хо-
чется сделаться совсем незаметным в борозде
пашни.
Подле кладовой для хранения инструментов
первые ряды садовой команды были отделены от
остальных. Они свернули влево и вышли в не-
большую калитку. Фирнер слыхал, что в том
направлении находится лагерное садоводство, ко-
торое сдано в аренду; там заключенные не только
спокойно работают, но и получают некоторое
добавочное довольствие от арендатора, который,
126

как человек гуманный, притом не наци, Делает
это добровольно.
Оставшиеся разобрали инструмент: лопаты,
мотыги, заступы и грабли и— налево кругом марш! —
по аллее из колючей проволоки, мимо комен-
датуры, вышли из лагеря. На одном из перекрест-
ков шедшие впереди срывали головные уборы,—
это было воздаяние почести небольшой искусствен-
ной пирамидальной скале с памятной доской
в честь Лео Шлагетера.1
Через заброшенные заводские цеха, заваленные
старым ломом, пересекая их то поперек, то на-
искось, пробираясь как в лабиринте, партия вышла
наконец во двор, густо заросший мхом и сорными
травами. Здесь —тоже груды мусора, обломков и
камней. Рельсы железнодорожной колеи, соеди-
нявшей завод с главной веткой, были едва заметны
в траве. Двое конвойных стали столбами у того
и у другого выхода. Они безразлично смотрели
на то, как заключенные срезали и сцарапывали
травяной покров и сбрасывали дерн в уже пере-
полненную небольшую яму.
Начальником отряда был спокойный, степенный
мужчина. Хотя ему принадлежало верховное руко-
водство, он появлялся лишь время от времени,
чтобы проверить, идет ли работа. Капралом был
1 Фашистский террорист, расстрелянный во время
оккупации Рура французами по приговору француз-
ского военного суда.
127

садовник; голову он держал немного наискось,
а мышцы его лица непрерывно находились в дви-
жении,—он жевал табак. Главной задачей было —
убрать грязь и мусор, чтобы двор принял благо-
образный вид. Каким путем это будет достигнуто,
никто этим, видимо, не интересовался.
Фирнер думал: „Надо надеяться, что меня тут
уже не будет к тому времени, когда здесь все
отстоится, вода соберется в ямах и выяснится,
какая ерундовская работа была проделана".
Он помогал заполнять ямы гравием, разравнивал
граблями поверхность. . . Едва не перешел на
лихорадочный темп работ, в гравийной яме, но
новые товарищи вернули его к порядку и к при-
нятым у них нормам. В перерыве они уселись
в кружок. Опять вскрылась,, хотя и в тоне легкой
иронии, зловещая пропасть политических разно-
гласий. Старая песня: кто виноват? Для одних
вопрос разрешался очень просто, Фирнер ска-
зал:
— Приятно, должно быть, иметь возможность
бить себя в грудь и заявлять: „Мне не в чем себя
упрекнуть". Но что дальше?
— Дальше — коммунистическая революция! —
отвечали те.
Фирнер молча слушал. К чему было пытаться
извлекать их из тумана мечтательных надежд?
Они старались не проявлять враждебности, дер-
жаться во время работы разумно, по-товарищески.
Мелкие стрелы, которые они иногда метали в него,
128

не причиняли боли. У них была потребность от-
вести душу. Пускай. Тем лучше, если им от этого
станет легче.
На обед дали, как полагалось по понедельникам,
„синего Генриха" —ячменную похлебку, в которой
плавало по паре крошечных головных хрящей.
Совсем синяя штука! Хрящи могли дать зубам
работу на несколько часов.
После обеда Фирнер продолжал копать, моты-
жить и сгребать то на одном, то на другом дворе.
Стены не давали ему ощущения запертости,
скорее — защищенности, уже потому, что места
работы находились вне пределов ненавистного
загона, обнесенного колючей проволокой. Чувство
покоя усугублялось присутствием двух конвойных,
которые могли служить радостным олицетворением
тупоумия. Во время работы товарищи заботливо
охраняли его больное колено. Но так как боли
усиливались, ему посоветовали на следующий день
обратиться в амбулаторию.
Работы по планировке и засыпке гравием за-
хватывали самые дальние дворы и дороги, вплоть
до наружной стены; работавшие подходили к во-
ротам, через которые рельсовая колея подъездного
пути обеспечивала транспорт гравия для внешнего
дорожного строительства. Число караульных в этих
местах увеличивалось, но они не могли запереть
на засов воздух.
Сквозь небольшое отверстие ворот взгляд блу-
ждал по волнующимся полям хлебов, по беско-
129

нечной зеленой плоскости дахауских болот. Фир-
нер различал аллею, которая идет от Аугустен-
фельда до Шлейсгайма. Вот уже скоро год, как
он однажды на каникулах совершал прогулку
с женой и детьми по этой дороге. В Шлейсгайме
они отдыхали в саду замка в прохладной тени
высоких каштанов. Оттуда в трех часах ходьбы
по прямому направлению к югу лежит город. Там
люди ходят по своим делам, развлекаются, сидят
в кафе, гуляют в Английском саду, катаются на
лодках, играют в теннис. И там же есть дома,
где жены и дети сидят озабоченные судьбой мужа
и отца, охваченные гнетущим страхом. Он снова
пытался нарисовать мысленно картину своего
„дома", но видел только хаос мебели и посредине —
свою растерянную жену, о здоровье которой он
имел основание тревожиться. Он вспоминал ста-
руху мать, детей, думал о нарастающих житей-
ских заботах и о своей собственной беспомощ-
ности.
По ту сторону ворот редко проходил кто-нибудь.
Население старалось держаться подальше от этого
места, о котором говорили не иначе, как шопотом.
Кто вынужден был пройти мимо, невольно ускорял
шаги.
Караульные шагали у ворот взад и вперед.
Бывали минуты, когда они совсем исчезали из
виду. Велико было искушение просто выбежать
через широкие открытые ворота. Но никто такой
попытки не делал. И все-таки Фирнер был очень
130

подавлен, когда вечером ворота захлопнулись
с громким треском, и он присоединился к колонне,
маршировавшей обратно в загон.
Вследствие инфекции, полученной при чистке
отхожих мест, Унтерлайтнер заболел угрожающим
жизни заражением крови. Понадобились долгие
уговоры со стороны санитара, пока он дал себя
убедить отправиться вместе с ним к лагерному
врачу. Обратно он вернулся, опираясь на двух
товарищей, и тотчас был отправлен в околоток.
Фирнер испугался, взглянув вечером в окно на
пылающее жаром лицо больного. Санитары сове-
товали оставить его совсем в покое: дела его
плохи, говорили они. Большая палата околотка
и прилегающие к ней комнаты были переполнены
„ранеными". Поистине, никто не мог сказать,
в каком виде ему удастся вырваться из этого
пекла.
Фирнер постепенно получил полное предста-
вление об истязаниях, которыми сопровождалось
массовое поступление арестованных за последние
дни. Из каждого транспорта выхватывалось не-
которое количество заключенных—иногда больше,
иногда меньше — и направлялось в погреб для
„допроса". Единственное их преступление состо-
яло в том, что они выполняли ответственные
обязанности в какой-нибудь марксистской орга-
низации.
131

Допрос производила команда истязателей. Не-
изменно присутствовали: Лютц, Унтергубер, Штейн-
бреннер, Гофман. Голову преступника закутыва-
ли в шерстяное одеяло, после чего охранники
начинали поочередно стегать жертву ремнями
из бычьей кожи, иногда палками, другие держа-
ли ее.
Это „пропаривание", или, иначе, ,,окутывание",
вошло в служебную рутину, оно выполнялось под
аккомпанемент всегда одинаковых бранных слов:
„жидовская свинья", „красная свинья", „бонза"
и т. д., которые, очевидно, требовались для
возбуждения собственной энергии. По окончании
этой процедуры „допрашиваемому" говорили: „Ты
свалился с лестницы. Понял?"
Когда кто-нибудь бывал доведен до того, что
пытался обороняться против этих зверств, его
попросту забивали насмерть.
Фирнер спрашивал себя: чем объясняется хо-
лодная, методичная жестокость, которая ведь лишь
частично может быть отнесена на счет личной
мести? Это не действия в состоянии аффекта,
следовательно, они являются средством „полити-
ческого воспитания". Ничего другого нельзя
заключить. Очевидно, организованные банды Гит-
лера специально муштровались, на случай захвата
власти, как надо будет обращаться с прежним
противником. Быстро вошедшее в обиход „за-
стрелен при попытке к бегству", истязания
в тюрьмах, которые находились в руках национал-
132

социалистской солдатни, и в концентрационных
лагерях, — все это, несомненно, происходило по
указаниям свыше.
Когда Фирнер перед сном говорил на эту тему
со своим соседом Ниммерфалем, тот сказал:
— Гитлер откопал положение о взысканиях и
дисциплине в армии старого Фридриха, в которой
первое место занимало наказание розгами.
— Но бег сквозь строй шпицрутенов был ведь
карой, которая приводилась в исполнение в при-
сутствии собранных войсковых частей. Здесь же
прежних политических противников избивают, как
заблагорассудится, в подвалах, злодейски лишают
их жизни, и мучители не желают нести никакого
ответа. Что же это такое?
Ниммерфаль сказал с горечью:
— Этому нет имени, нет названия. Когда-ни-
будь это назовут гитлеровщиной.
ОРГАНИЗОВАННОЕ РАБСТВО
Дахау превратился в крупное предприятие. Все
больше и больше „испорченных марксизмом
элементов" привлекалось к полезной деятельности.
Быстро росла команда ремесленников, скоро она
стала насчитывать триста человек.
Ремесленники имели самый длинный рабочий
день, получали немного больше хлеба и не под-
вергались, в дополнение к работе, побоям, как
133

прочие рабы. На их труд был такой спрос, что
часто им приходилось работать и в воскресенье.
В столярной сперва шла горячая работа по
оборудованию канцелярии национал-социалистской
партии штурмовиков, охранников. Изготовлялось
все — от самых простых до самых комфортабельных
предметов. Затем дошла очередь до прекрасных
квартирных обстановок, которым пришлось про-
делать очень короткий путь—всего только до вилл
высшего командного состава около лагеря. В про-
межутках всегда хватало работы для гробовщиков.
Седельники делали ранцы, слесаря работали
в оружейной. Швальня обслуживала казармы
штурмовиков и охранников, изготовляла гардероб
начальства. Каменщики строили новые арестантские
камеры за пределами лагерной ограды, поднимали
дымовые трубы, сооружали на трех стратегически
важных пунктах оборонные башни.
Прачечно-кухонное строение вызывало общее
удивление как дважды рожденное: оно было по-
строено, снесено, снова начато и наконец закон-
чено. Команда плавательного бассейна ускоренным
темпом выкопала и утрамбовала большой плава-
тельный бассейн для охранников. Стрелковая
команда колдовала над новым тиром для охранников.
Большая партия еще до выхода на работу на-
правлялась в лавку и казармы охранников. Там
заключенные выполняли обязанности денщиков:
чистили платье и сапоги, убирали комнаты. Каждый
охранник был господином, каждый заключенный—
134

слугой, который должен быть рад крохам, пада-
ющим с сытного, обильного стола.
Одна только рабочая команда парикмахеров
жила обособленной жизнью и призывалась к дей-
ствию только в моменты поступления новых
многолюдных партий арестованных. В остальное
время волосяных дел мастера сидели в своем
бараке и ждали клиентов. Некоторые вывешивали
снаружи, как цеховой знак, крышку от старой
коробки из-под рольмопса. Работали они дешево:
предписанная правилами стрижка волос произво-
дилась бесплатно, за бритье взималось 5 пфеннигов.
Картофельная команда усиливала собой кухонный
штат, когда готовилась картофельная бабка или —
очень редко — картофельный салат. Тогда заключен-
ные, вооруженные оловянными ножами, усажива-
лись на длинных скамьях и чистили, чистили...
Инвалиды и пострадавшие на войне были частью
прикреплены к внутренним или легким работам,
частью составляли резерв для чистки картофеля.
К внутренней службе принадлежали бочары и
команда так называемых уборщиков, которая,
вооруженная деревянным совком и картонной
коробкой, обходила с этими доспехами лагерные
улицы, подбирая все, что засоряло посыпанные
гравием дорожки.
В этом эскадроне самой необыкновенной фигурой
был один фюртский торговец платьем — согбенный
природой и охранниками еврей, бродивший со
своим совком как ополоумевшая утка, ни на кого
135

не глядя и только обшаривая взглядом дорожки.
Он прошел через все подвалы, где избивали,
через все рабочие команды, и ничто больше не
трогало этого человека. „После Дахау ничто
для меня больше не существует" — говаривал он.
По ту сторону изгороди из колючей проволоки,
вокруг околоточного барака, раскинулось внутрен-
нее садоводство. На проклятой земле боролись
за свое жалкое существование выстроившиеся
рядами, как на военном смотру, бобы и са-
латы. Постепенно обнаружилось, что они един-
ственные живые существа в Дахау, гибнущие от
перекорма, так как „садовники" околотка, только
в лагере обнаружившие свою любовь и талант
к этой профессии, каждые два дня бегали с лейкой
между рядами, поливая растения навозной жижей.
То, что здесь произрастало, должно было выдер-
жать на себе содержимое отхожих мест, обслу-
живающих две с половиною тысячи человек. Не
лучше чувствовали себя и огурцы в навозных
парниках,—они справляли праздник цветка, но не
давали ни одного плода. „Это уж так повелось
в Третьей империи"—говорил один из садовников.
Среди всех команд гвардию представляли собой
пожарники. Они высокомерно маршировали по
площади и лагерным улицам и пели:
Сегодня на борт, завтра покинул порт...
Они носили медные каски и черно-красные по-
лосатые пояса, на которых висели топорики и
136

связки веревок. Выезжали с большой раздвижной
лестницей и упражнялись. Грудь вперед! Гвардей-
ским шагом марш! Капитаном был Тони, он же
фельдфебель 2-й роты, единственный в лагере,
заключенный первого класса, —большинство при-
надлежало ко второму. Третий класс пополнялся
„бонзами" и евреями,—это были штрафные отде-
ления. В первый класс имел надежду попасть
только человек, который мог похвастать пример-
ным поведением. Он получал голубую лагерную
повязку на рукав, очень заметную. Ему разреша-
лось выходить по воскресеньям и требовать себе
пищу в барак.
Тони был родом из Франконии, бравый спорт-
смен с тоненькими закрученными усиками под
острым носом, с лысиной и оттопыренными ушами.
Он любил вытягивать губы трубочкой. Был прой-
доха и заклятый ненавистник „бонз". Начало
пожарной команде было положено после пожара
в умывальной, при тушении которого Тони осо-
бенно отличился. Этот пожар не принадлежал
к числу шедевров охранников, так как под раз-
валинами были найдены едва обуглившиеся трупы
двух насмерть забитых.
Заключенные были осведомлены о трагическом
конце обоих покойников. Один из них был
еврей-адвокат Штраус, по прозванию „белокурый
охотник"; мучители до тех пор прыгали ему на
тело с высоты, пока у него не вывалились вну-
тренности. Другого еврея, по имени Шлош, пытали,
137

кастрировали и, наконец, забили насмерть. Обоих
бросили в умывальную, облили бензином и по-
дожгли, дабы скрыть преступление.
Постоянно проходили планировочные команды,
которые посыпали гравием улички между бараками
или разравнивали их граблями. Наспех сколочен-
ные столы и скамьи заменялись чисто выструган-
ными. Так Дахау принимал чистый вид бла-
годаря стараниям людей, любивших во всем по-
рядок и основательность.
В некоторых отделениях ревнители искусства
уже проявляли свое мастерство в стенной жи-
вописи: немного меланхоличный морской пейзаж
с маяком, баварские горы, аллегорические фигуры
рабочих опоясали одно из больших заводских
зданий. Школа цветов „Блу-бо" 1 (кровь и земля)
была представлена изображением крестьянина за
плугом. В третьей роте зеленела во-всю поверхность
фронтона, карта рек и гор Германии; в седьмой—
национальное самосознание художника выявилось
в декоративных черно-бело-красных и бело-голубых
эмблемах с надписью: „Германия превыше всего!"
Местами было просто написано: „Развивайте
в себе чувство товарищества".
В бараке № 10 на передней стене был увеко-
вечен фюрер размером в три метра; художник не
пожалел красных, фиолетовых и кармазинных тонов.
1 Сокращение слов „Blut und Boden" (кровь и земля)—
один из лозунгов германских фашистов. Здесь имеются
в виду красные и коричневые оттенки,
138

Лицо пылало, словно освещенное адским пламенем.
Прекрасно были выписаны все признаки величия —
грива артиста, чаплинские усики и муссолиниев-
ские складки у переносицы. Все охранники были
в восторге от этого пламенного признания фюрера
со стороны заключенного живописца.
Очень длинные стены столовой в короткий
срок по приказу украсились карикатурами в две
краски на „бонз" веймарской республики. „Вот
они какие были!"—указывала рука на головы
Прейса, Штреземана, канцлера Маркса, Шейде-
мана, Ратенау, Гаймансберга, Лауэра, Лебе, Гре-
жинского.
Освобожденные от работы полные инвалиды
сидели на скамьях и вырезывали табакерки, ра-
мочки для фотографий. Они получали заказы и
от охранников, расплачивавшихся парой папирос
либо любезным признанием услуги. В изображе-
нии свастики особое мастерство и таланты, пода-
ющие надежды, проявляли уголовники.
Рабочие сами приносили дерево для небольших
резных работ. Главной специальностью были
портсигары и табачницы, на крышке которых
значилось: П. о Д. Охранники скоро расшифро-
вали значение этих букв: П. о Д. означало:
,,Помни о Дахау!"
Немедленно на П. о Д. был наложен запрет.
Внезапный полицейский обыск ничего не обнару-
жил. У некоторых эти знаки были вытатуированы
на груди. Но у всех заключенных они были вы-
139

сечены в памяти, а многие носили на теле неиз-
гладимые следы, и над бесчисленным множеством
могил невидимо реяли те же слова!
Одновременно с модою на П. о Д. у многих ком-
мунистов появилась подстриженная как у Ленина
бородка; она стала попадаться все чаще и чаще.
— Мы вырвем у вас бородки, если они не
исчезнут немедленно!—пригрозили охранники.
Лагерное управление не оставляло неиспользо-
ванными артистические способности заключенных;
об этом свидетельствовал камень памяти Хорста
Весселя, который был водружен на свободном
месте перед фронтоном здания, где зверски истя-
залось столько заключенных...
Когда памятник был украшен зеленью, наступил
великий день его освящения. Лагерь был с обеда
освобожден от работ и должен был из-за колю-
чей проволоки в полном составе присутствовать
на торжестве. Охранники выстроились парадным
строем против памятника. Пришла откомандиро-
ванная сотня лапо 1 при оркестре музыки. В пол-
ной парадной форме явились в лагерь сановники
коричневой диктатуры — Рем, Гиммлер, Гейдрих,
Эссер, Шем, Франк, Вагнер. Речь начальника
штаба Рема, доносившаяся к заключенным обрыв-
ками, была насыщена жаждою мести и сдобрена
1 См. примечание на стр. 122.
140

ругательствами по адресу марксистов. Затем они
осквернили песнь о добром товарище и салютовали
ружейными залпами. Расходясь по баракам, заклю-
ченные должны были по-ротно продефилировать
перед высокими господами.
После этого малые и большие мишурные гене-
ралы пронесли свои толстые брюха по улицам
лагеря. Справа и слева щелкали каблуки, руки
вытягивались по швам. Тот, кому удавалось во-
время улизнуть, скрывался в каком-нибудь бараке.
Внутренним устройством бараков, лазаретом и
карцерами господа не поинтересовались.
Заключенные должны были проходить мимо
памятника Хорсту Весселю по шесть раз в день —
каждый раз как направлялись за едой и возвра-
щались из кухни, и каждый раз полагалось обна-
жать голову. Кончилось тем, что спустя некоторое
время заключенные даже под проливным дождем
ходили с непокрытой головой. Задняя стена па-
мятника была украшена надписью: „Через могилы —
вперед!"
Главноначальствующим над всеми рабочими
командами был Далл'Арми. Читателю он уже
знаком. Роль козла отпущения играл рабочий
фельдфебель. После того как утром и в полдень
с трибуны, стоявшей на площади, Далл'Арми тупо
и грубо возвещал распределение людей по рабо-
чим командам, приступал к своим обязанностям
рабочий фельдфебель Цейнер.
141

Какой контраст между буржуазным сынком и ра-
бочим!
Цейнер был из Райхертсгофена — человек, вы-
сеченный из одного куска, внушавший уважение
своим характером и достойной манерой держать
себя. Это был тип революционера и идеалиста
с солдатской выправкой. При своем поступлении
он в присутствии собранных заключенных был
подвергнут неистовой порке, но даже и бровью
не повел. Позже ему навязали должность рабочего
фельдфебеля, сопряженную со многими опасно-
стями. Он взялся выполнять ее, сознавая, что
в любой день может оказаться жертвой, если,
стоя между истязателями-охранниками и арестан-
тами, захочет оказать хотя бы малейшую под-
держку своим товарищам по несчастью.
Когда он стоял, подтянутый, владея каждым
мускулом своего худого лица, и холодно смотрел
на отвратительные выходки охранников, он являл
собою такую картину сильной мужественности,
которая не могла не раздражать охранников, хотя
они и не подавали вида.
После ухода рабочих команд сверхкомплектные
приступали к учению. Командовал Тренер из Фран-
конии, владелец типографии, попавший в заклю-
чение из-за своей симпатии к марксистам.
Тренер командовал. Когда появлялся какой-ни-
будь охранник, можно было подумать, что ко-
мандует настоящий немецкий казарменный фельд-
фебель.
142

— Вперед! Равнение направо! Лечь! Встать!
Рассыпным строем! Стройся в колонну! Налево
кругом марш! Стой! Шагом!—Воздух звенел от
суровых слов команды, земля глухо дрожала от
топота ног.
В перерыве между этими упражнениями, проис-
ходившими под немилосердно палящим солнцем,
„генерал Тренер", как его называли, приказывал
своим людям построиться в каре, и тогда неслось
в эфир многоголосое пение—мужские голоса пели
народные и солдатские песни.
„Генерал" стоял в середине каре, и знакомая
тонкая, лучистая улыбка играла на его лице.
Вернувшись однажды вечером из своей гравий-
ной ямы, Фирнер узнал, что учебная команда
снова распущена. Оглашая приказ, комендант до-
бавил: „Подлецы, должно быть, вообразили, что су-
меют образовать красную армию в самом лагере".
ПЛАСТЫРНАЯ АМБУЛАТОРИЯ
Утренняя брань и проклятия при уборке нар и
умываньи регулярно нарушались выкриками: „Кто
к врачу?" „К зубному врачу?" „На рапорт?"
Вице-фельдфебель, обегавший со своим списком
пять отделений восьми рот, так симпатично вы-
крикивал эти слова. За это одно ему прощали,
что он пруссак.
Фирнер записался к врачу.
143

В этот день, когда зачитывались списки рабочих
команд, имя Унтерлайтнера не было названо.
Далл'Арми тотчас крикнул с трибуны:
— Где же этот старый кабан?
Отозвался рабочий фельдфебель:
— Унтерлайтнер в лазарете.
У Далл'Арми глаза чуть не полезли из орбит.
Ураган бранных слов и угроз обрушился на серые
колонны:
— Уж мы повыудим притворщиков!
Он заметался, не помня себя, то вниз с три-
буны, то снова наверх. Затем огласил имена за-
ключенных с распределением по командам. Послед-
ней стояла в списке еврейская команда, в ней
нехватало двух человек. Они были записаны
к врачу и уже отошли в сторону. Канншустер пин-
ками вытолкал их вперед. Один был маленького
роста, совсем молоденький, обе его руки были
перевязаны; другой едва ноги волочил. На них
посыпались ругательства и затрещины, после чего
они были отправлены на дорожные работы.
Фирнеру было не по себе в его штатской шкуре:
как бы не вышло из этого чего-нибудь плохого.
В садовой команде он был единственным в штат-
ском платье и легко мог броситься в глаза. По-
этому он решил после обеда снова присоединиться
к гравийной команде.
Далл'Арми приказал одному охраннику хоро-
шенько присмотреться к кучке больных. Тот
подошел ближе, свирепо ухмыляясь.
144

— А-а, так! Вы все больны? Ну, это мы сейчас
узнаем!
Доктор Кац получил распоряжение отсеять
симулянтов. Он обходил ряды, спрашивал каждого,
на что он жалуется, и выносил решение. Задача
была для него, очевидно, нелегкая. Болезни вроде
ишиаса и желудочно-кишечных расстройств вообще
не шли в счет. Плохо приходилось тому, кто не
мог предъявить осязаемых повреждений; самым
пустяковым считался фурункул величиной в кулак,
но в последнее время появилось чересчур много
фурункулов.
— Это марксистский яд выгоняется, —заметил
кто-то.
Те, кто допускались к врачу либо на пере-
вязку, получали направление, после чего их вели
через весь лагерь к перевязочному пункту охран-
ников.
Санитарное отделение находилось под началом
фельдфебеля из лапо, который заставлял людей
подолгу выстаивать на улице, а сам тем временем
с громкими криками и похабными ругательствами
суетился в помещении.
Больше часу сидели заключенные на площади
перед пластырной амбулаторией. Они уже не знали,
куда деваться от невыносимой жары. Пластыр-
ный хозяин все еще не давал распоряжения,
чтобы людей пустили внутрь. Цель этой системы
была ясна: отбить у всякого охоту заявляться
к врачу.
145

Один дряхлый еврей сидел, как бедный Лазарь,
с головой, обвязанной бинтами, словно белым тюр-
баном, с фурункулом величиной в детский кулачок
на затылке. Время от времени он с трудом под-
нимался и ковылял взад и вперед, опираясь на
палку; помимо прочего, он еще страдал сахарной
болезнью. Его сын был тоже в лагере.
Все сидевшие тут были люди страдающие. Врач
милостиво позволял им дожидаться. Прошел один
час, потом другой. Наконец Фирнер вместе с кучкой
заключенных попал в перевязочную. Каждый сани-
тар-охранник брал на себя четырех человек. Воздух
был отравлен запахом карболки. Свою работу
„милосердных самаритян" охранники сопровождали
отборной бранью. Загноившуюся рану на колене
Фирнера разбередили, положили на нее комочек
иодоформной ваты и сверху наклеили полоску
лейкопласта.
— Следующий!
Пока со всеми покончили, время подошло
к обеду. Те, что не попали к санитарам, попреж-
нему сидели на солнце на корточках, как хворые
собаки, и поджидали врача.
Еще много заключенных из вновь поступивших
ходило в штатском. „Бонзам" дахауская форма
намеренно выдавалась как можно позже. Было
очень удобно сразу различить функционеров по-
бежденной стороны,—это давало возможность
любому охраннику безнаказанно отводить душу.
146

ПРУД ,,ЛИДО"
Слева от дороги, подходившей к лагерю, перед-
ние фасады бараков заслоняла треугольная ро-
щица высоких елей. На высоту до шести метров
толстые стволы были обидно голы: ветки обру-
били, чтобы они не затрудняли стрельбы. В дальнем
углу этого клочка природы, с которым расправи-
лись по-военному, была небольшая круглая пло-
щадка. Там заключенные расставили всюду, где
бывало хоть немного тени, сделанные из разных
деревянных отходов скамьи для отдыха. Впереди,
прямо против входа в лагерь, красовалась огоро-
женная цветочная клумба, на которой упражнялись
в пассивном сопротивлении несколько гераней,
выпрошенных в садоводстве. К стремлению за-
ключенных скрасить этот уголок, стремлению не-
устанному и изобретательному, относились тер-
пимо. Это придавало лагерю при первом с ним
знакомстве привлекательный, даже заманчивый
вид.
Между забором и крайним левым бараком оста-
валась полоска земли, спускавшаяся к большой впа-
дине, заброшенной гравийной разработке, которая
в те времена, когда фабрика работала полным
ходом, служила свалочным местом для нечистот
и отбросов; позже выступившие грунтовые воды
и обнажившиеся валуны скрыли ее безобразие.
Это жалкое вонючее болото было прозвано „Лидо".
147

Изгородь из колючей проволоки проходила по
самому дну и делила пруд на две части. Со
стороны лагеря спуск к воде шел террасами, на
которых местами зеленел подстриженный газон;
откос защищали фашины из деревянных столбиков,
оплетенных лозой. Вниз спускались лестницы,
а у воды вилась узкая дорожка. Длинные мостки
были переброшены вдоль проволочной изгороди
через болотистый пруд, который постепенно
понижался и, наконец, окончательно терялся не-
далеко от внешней гравийной ямы, той самой
гравийной ямы, где заключенные проходили ,,при-
емное испытание".
Вскоре после того как „Лидо" было закончено,
последовало запрещение купаться. А после за-
прещения в руки заключенных попало несколько
номеров „Мюнхнериллюстриртер Цайтунг" с фото-
репортажем из лагеря Дахау. На одной из этих
моментальных фотографий несколько заключенных
были засняты во время купанья. Фотография давала
представление об уголке, который в будущем
обещал быть красивым и благоустроенным, но не
раскрывала, что пруд был, в сущности, вонючей
заразной лужей. Несмотря на опасность повальных
заболеваний, лагерное начальство допускало купанье
до тех пор, пока геббельсовская реклама не сделала
своего дела. Журнал с картинками ходил по рукам.
— Ловко засняли геббельсовские кули, —гово-
рил один, —весь мир будет теперь думать, что мы
живем, как в раю.
148

В разгар оживленных толков разорвавшейся
бомбой налетела весть: иметь иллюстрированный
журнал с дахауским фоторепортажем воспрещено
под угрозой наказания.
Неужели у комендатуры еще сохранились остатки
стыда по отношению к заключенным? Но ведь
в журнале имелась и подлинная картина мерзо-
стей: заключенные были показаны в роли галерных
рабов за каторжными работами — за укатыва-
нием дороги дорожным катком. Какую цену мог
иметь после этого случайный снимок купальной
идиллии?
Другая картина во всю страницу показывала
группу заключенных, заснятых таким образом,
что люди производили впечатление преступников.
Очевидно, необходимо было наглядно показать
„загранице", что в Дахау содержатся под зам-
ком опасные большевики, люди-звери. Иллюстри-
рованный репортаж не давал, к сожалению, фото-
графий Эйке, Люца, Эрбсмюллера, Канншустера,
Штейнбреннера, Далл'Арми, — физиономии этих
молодчиков, хотя и не стриженных наголо, пока-
зали бы миру, кто в Дахау действительно пред-
ставляет собой категорию преступников и людей-
зверей.
В виде компенсации за запрещение купаться
в пруду был устроен душ, на который ходили
целыми ротами. Уже после первого опыта значи-
тельный процент заключенных отказался от этого
удовольствия. По четыре человека сразу под один
149

душ, время умыванья — пять минут, считая и то,
которое нужно было, чтобы одеться и раздеться.
Не успевала одна партия раздеться, как охран-
ник ревел: „Готово! Следующие!" О том, чтобы
действительно помыться, не могло быть и речи.
Через две недели купанье под душем прекрати-
лось.
Заключенные предпочитали наливать водой
цинковую ванну, поставленную на солнце, и, осно-
вательно намылившись в умывальной, обдавать
друг друга ведрами холодной воды; некоторые
старались подвергнуться действию водяной струи
из шланга, когда, в очень жаркие дни, пожарные
поливали толевые крыши, в предупреждение по-
жаров.
По вечерам заключенные тесно, плечо к плечу,
усаживались на берегу пруда и опускали разго-
ряченные ноги в воду. Но началась засуха, грун-
товые воды иссякли, и уровень воды в пруде
все больше понижался. Скоро ее осталось так
мало, что „Лидо" уже не годилось и для ножных
ванн.
Заключенные утешали себя: еще до наступле-
ния холодов охранники наверное догадаются, что
надо выбрать песок и ил, вычистить пруд, чтобы
устроить там каток и стрельбище.
Пока же „Лидо" представляло собой аква-
риум, на дне которого копошились пиявки; по
ночам лягушки устраивали там свои обычные
концерты.
150

,,НЕТ БОЛЬШЕ МАРКСИСТОВ..."
Прошло еще почти две недели, прежде чем
Фирнер получил из дому запрошенный пакет
с платьем; теперь он отложил это платье, как
запасное, — вот уже несколько дней, как он ще-
голял в дахауском тике, который заполучил при
помощи всяческих уловок. Грубая светлосерая
льняная одежда была ему узка, рукава и штаны—
коротки. Но по теперешней жаре требовались
пока только штаны, а принимая во внимание скуд-
ный паек, можно было рассчитывать, что тело
скоро приспособится к размерам одежды. Рассма-
тривая себя однажды в оконном стекле, он при-
шел к заключению, что выглядит настоящим ка-
торжником, как и подобает дахаусцу; он испугался
своих огромных ушей, которые раньше скромно
прятались под сравнительно длинными волосами;
нос торчал еще острее на похудевшем лице. Он
совсем себе не нравился.
В посылке он нашел желанные тяжелые горные
башмаки. Полуботинки, которые были на нем во
время ареста, совсем искривились и перекосились,
а кожаный верх полопался. В лагере же башмаки
выдавались только тогда, когда собственные окон-
чательно отказывались служить.
Он уже два раза сам себе стирал белье и очень
гордился чистотой развешиваемых вещей, тем более,
что ничем, кроме холодной мыльной воды и щетки,
не располагал. Утюг заменяла собственная ладонь.
151

Теперь он уже имел коробку, в которой мог
держать свои вещи. Шкафов не полагалось, платье
висело неприкрытое, пылилось и сырело. Для ко-
робки была прибита в головах нар узкая доска.
Каждый раз, когда требовалась какая-нибудь вещь,
приходилось тянуться через все нары к коробке.
В другом бараке мыши изгрызли одному бедняге
костюм.
Вместе с посылкой он получил письмо. Жена
писала ему:
„Дорогой Ганс! Ты и представить себе не мо-
жешь, как мы обрадовались, что ты подал весть
о себе. Бербель тотчас отнесла на почту посылку
для тебя. Когда Ганзль увидел в „Иллюстрирте
Цайтунг", что заключенные в Дахау ходят с бри-
тыми головами, он немедленно потребовал, чтобы
ему тоже сняли волосы.
„Он хочет написать коменданту письмо, чтобы
на летние каникулы взяли его под арест, а тебя
зато отпустили, потому что, говорит он, отец мог
бы за это время кое-что заработать. Я послала
тебе 5 марок, которые принесли для тебя друзья.
Мы живем сносно. Не беспокойся за нас. Будь
бодр! Всем сердцем твоя Мари".
Фирнер перечел письмо два раза. Утешитель-
ным показалось, что друзья помнят о нем. По-
том он задумался о мальчугане, поведению кото-
рого он радовался.
На следующее утро его вызвали;
152

— В половине десятого —к воротам.
Что им от него нужно?
— По крайней мере до обеда не придется рабо-
тать в гравийной яме,—утешали его товарищи.
После приказа: „В рабочие команды стройся!" —
он ушел с луга и вернулся в барак, где уборщики
чистили и скребли помещение. Товарищ Киль уже
сидел за малеванием вывесок. Он немедленно вер-
нулся к своему старому ремеслу, и, на его счастье,
никто больше не интересовался его бывшей дея-
тельностью функционера.
Объявили о приходе ротного командира-охран-
ника. Капрал-заключенный приготовился сдать ра-
порт: „Восьмая рота, четвертое отделение, всего
пятьдесят четыре человека!"
— Отставить!
Ротный командир медленно шел вдоль спальных
клеток. Сорвал одно одеяло и бросил его обратно
на соломенный мешок —шарк! Другое! Третье! Он
полез наверх—шарк! шарк!
— Я наложу взыскание на отделение, если не
научатся лучше стелить!
— Слушаюсь!
Позже капрал ворчал, что ему каждый день
достается из-за беспорядка на нарах.
— Да ты не обращай внимания.
— Вам хорошо говорить! Все обрушивается на
меня, потом уж до вас доходит.
— Господи, как тебе трудно приходится!—
пробормотал нетерпеливый слушатель. — Куда
153

тем, что работают в гравийной яме или на по-
стройке дороги!
Фирнер вышел из барака и сел на улице на
солнышке рядом с несколькими товарищами, ко-
торые сегодня не были заняты.
— Ему надо поставить в заслугу, что он не
совсем огрубел. Можно думать, что как сын за-
ведующего рабочим домом он с юных лет при-
обрел кое-какие навыки, применимые в Дахау.
— Ошибаешься. В рабочих домах с людьми
обращаются куда приличнее, чем тут, не говоря
о том, что им там платят.
Фирнер стал у ворот вместе с другими вызван-
ными в комендатуру. Залитый солнечными лучами
гравий дышал зноем. Охранник-караульный потел
не меньше их. Его обязанности явно не вооду-
шевляли его. Он то и дело вытирал пот со лба,
осведомлялся у заключенных, который час.
Заметно боялся зноя и тот караульный, кото-
рый должен был провести ожидавших дальше.
Угрюмый и злой, проковылял он наконец вперед
и распахнул ворота:
— Отделение, марш!
Перед комендатурой, на палящем солнце, уже
стояло одно отделение заключенных. Они поста-
рались укрыться в тени старого навеса, но по-
спешно вышли оттуда, как только в дверях ко-
мендатуры показался, ругаясь, секретарь в корич-
невом плаще. Однако надежда, что он тотчас
начнет вызывать по фамилиям, не сбылась...
154

— Здесь меньше чем часом ожидания никто не
отделывается, —сказал один из серой кучки людей.
Этот уже во второй раз получал „напутственное
благословение" и знал все порядки.
Каждые две минуты проходил мимо, то напра-
вляясь в комендатуру, то выходя оттуда, какой-
нибудь охранник. Каждый раз каблуки щелкали,
руки вытягивались по швам.
Что только им нужно от него? Неизвестность
томила Фирнера. Он видел, как вихляющейся по-
ходкой прошел мимо Далл'Арми, этот военный
недоносок. Караульные, кобенясь, взбирались вверх
по лестнице и входили в караулку, сильно топоча
ногами.
Нагруженные гравием составы платформ с ляз-
гом катили мимо; их толкали перед собой за-
ключенные, обнаженные до бедер, исхудалые,
загорелые. Пот лил с них градом. Рядом ша-
гали молоденькие конвойные с винтовками на
плечах.
Опять вынырнул коричневый плащ Мютцбауэра.
Он вызвал пятерых из первой партии. Они
скоро вернулись обратно. Чисто формальный
опрос относительно некоторых личных обстоя-
тельств.
Прошло еще четверть часа — и опять появился
коричневый плащ, уже с пресловутой синей пап-
кой в руках; сзади шагал грузный человек
в форме, с опухшим свирепым лицом и холод-
ными глазами.
155

В первое мгновение Фирнер подумал: „Да
это не толстый ли Геринг?" Но это был комен-
дант.
Господин Эйке, в период республики присужден-
ный к тюрьме за преступление, связанное с хи-
щением взрывчатых веществ, и своевременно, при
братской помощи властей, ускользнувший от на-
казания в Италию, этот самый Эйке, теперь го-
сподин над двумя с половиной тысячами пойман-
ных „врагов государства", важно шел вдоль вы-
строившейся во фронт первой партии. Мрачно,
угрожающе всматривался он в отдельные лица,
иногда подходил совсем близко.
— Вы кем были?
— Механиком.
— А вы? А вы?—Господин комендант, тяжело
дыша, внимательно оглядел еще раз каждого по
очереди.
— Вы намечены к освобождению... Когда вы
покинете лагерь, будьте осторожны.. . Не поздра-
вляю того, кто вторично попадет ко мне в руки...
Лагерь будет стоять благополучно и в тысяча де-
вятьсот шестидесятом году, можете быть в том
уверены.. . В Германии нет больше марксизма!..
Понятно?. . Не путайтесь с интернационалом эми-
грантов и предателей родины. Заботьтесь о своих
семьях, политика — не ваше дело... Вы получите
работу. Царству науськивателей и бонз пришел
конец. Мы и с французами справимся. Тот, кто
станет говорить, что в лагере Дахау с ним дурно
156

обращались, тот солжет... Вы это себе заметьте!
Для неисправимых у нас еще хватит веревок, чтобы
их повесить!
Налево кругом! Он ушел. Мютцбауэр — следом
за ним. Заключенные слушали с безразличным
видом. Двое конвойных вышли из комендатуры
и повели партию обратно в лагерь.
Вторая партия простояла еще полчаса. К тому
времени как очередь дошла наконец до Фирнера,
он чувствовал себя отупевшим и уже не испыты-
вал того беспокойства, с каким раньше ожидал
этого момента.
Он вошел в комнату старшего секретаря. Кроме
последнего, там находилась еще тощая, как вере-
тено, машинистка с вороньими глазами, — его пле-
мянница, единственное существо женского пола
в лагерном управлении.
— Вы должны подписать это полномочие на
имя вашей жены. Прочтите и подпишите.—Это
было сказано угрюмо из-под висячих моржевых
усов.
Фирнер вспомнил, что перед арестом советовал
жене в случае нужды в деньгах выкупить неболь-
шое страховое свидетельство.
Из других заключенных нескольких вызвали для
того, чтобы поставить их в известность, что хо-
датайства их жен об освобождении отклонены.
Другие получили извещения, что на основе но-
вого закона о службе они уволены с места ра-
боты, в чем и должны расписаться. Пострадавшие
157

были отцы семейств со служебным стажем свыше
десяти лет; единственное их преступление заклю-
чалось в том, что они в свое время принадлежали
к какой-нибудь марксистской партии. Марксизма
больше нет! Чтобы слова эти оправдались, надо
было лишить рабочих-марксистов всех источ-
ников существования. Производилось хладнокров-
нейшее уничтожение.
Незадолго до двенадцати часов вызывавшиеся
вернулись в лагерь. Был четверг; на обед дали,
как полагалось, картофельную похлебку.
Во время обеденного перерыва Фирнер поспешно
направился к окну околотка. Щеки Унтерлайтнера
были покрыты лихорадочным румянцем. Феттерле
подошел к окну, еле волоча ноги; лежать ему
было еще труднее, чем ходить.
В окно барака Фирнер увидал новые лица,—
кроме доктора Брауна, коммивояжера Вильмердор-
фера; последний имел несчастье попасть в руки
к своему земляку, охраннику Либвайну, необык-
новенно жестокому парню, прозванному Иваном
Грозным, и тот подверг его четырехчасовой
„процедуре" с „втираниями" и „водяными ду-
шами".
На больничной карточке значилось: грипп и
нарыв.
Этот Либвайн имел на совести еще с десяток
„пропариваний" своих земляков.
После обеда Фирнер опять присоединился к ко-
манде, работавшей в гравийной яме
158

Машина, за день до того доставившая значитель-
ную партию арестованных, недавно вернулась
с новым грузом. Далл'Арми был в превосходном
настроении.
— Где новые? Вперед, дермо собачье!
Шесть человек выступили вперед. Они были
еще в штатском; один из них едва держался на
ногах.
— Что с тобой?-— проревел Далл'Арми.
Заключенный молчал.
— Что с тобой?— взвизгнул Далл'Арми.
Один охранник, подскочив, так хватил несчаст-
ного ногой по голени, что тот зашатался.
— Я ... я свалился с лестницы,—прошептал он.
Охранники заржали; Штейнбреннер корчился от
удовольствия.
— Налево кругом марш! В гравийную яму!
Фирнер знал, что за этим последует, и думал
про себя: „Хорошо, что они не подозревают о том,
что их ждет".
Иван Грозный был, очевидно, утром свободен,
так как с особенно утонченной жестокостью гонял
этих шесть человек. Им дали в руки лопаты и по-
ставили в голове колонны. Равнение направо!
Марш! Беглым шагом марш! Марш! Через кучи
гравия, по песчаным ямам, вниз по откосу, вверх
на откос! Лечь! Встать! Стройся! Двадцать при-
седаний! Двое упали. Того и другого Иван хватил
винтовочным прикладом по бедру:
— Встать, дерьмо поганое!
159

Тут он загнал их в лес неподалеку и, вскинув
винтовку, прицелился:
— Куда забрались? Назад!—крикнул один из
караульных и погнал их обратно, изображая за-
гонщика. Охранники безудержно хохотали над
беспомощной растерянностью шестерых заключен-
ных, явно отражавшейся на их лицах. Наконец
место действия было перенесено в гравийную
яму.
Фирнер дрожал, он чувствовал себя так, будто
издеваются над ним самим. „Нет больше мар-
ксизма" .. . Слова Эйке звучали у него в ушах.
Он копал как одержимый, не поднимая глаз. Во
время передышки шестеро новичков сидели ря-
дом на краю ямы —воплощенное несчастье. Один
не мог сидеть как следует и балансировал, чтобы
его седалище как можно меньше соприкасалось
с землей. „Они похожи на кукол, которых швыр-
нули в сторону после представления, —подумал
Фирнер. —Какие же мы жалкие парни!—Он ощу-
тил вкус горечи на языке.—Нам даже приходится
радоваться, что появляются все новые козлы отпу-
щения, вызволяющие старых!"
Все шестеро не имели ни одной спокойной ми-
нуты вплоть до самого вечера. Подконец у Ивана
Грозного пена била изо рта, столько он извергал
похабщины. И вдруг он оборвал и весь как-то
сразу обмяк. Отвратительное зрелище. Фирнера
чуть не стошнило. Вот что представлял собой
один из тех, что хотели уничтожить марксизм!
160

Под вечер Фирнер чувствовал себя более изне-
моженным, чем в предыдущие дни. Товарищи си-
дели перед бараком, кто с картами в руках, кто
за шахматной доской, некоторые читали газету,
другие болтали или прогуливались между бара-
ками.
Фирнер прошел на сборное поле и встретился
там со своим другом Гаммерсбахером, с которым
и отправился гулять. Седой рассказал:
— Я получил сегодня посылку; вернее —полу-
чил коробку, из которой явно была вытащена
большая часть содержимого.
— Эти охранники —самый никудышный сброд!—
Фирнера испугал звук собственного голоса,—они
как раз поравнялись с караульным. Быстрый полу-
оборот—и они потонули в толпе и заговорили
о событиях, разыгравшихся после обеда в гравий-
ной яме: во время приема двух вновь прибывших
жестоко избили.
— Неужели ты попрежнему носишься с гума-
нистическим идеалом мирного врастания в социа-
лизм? — спросил Седой.
— Я попрежнему того мнения, что люди не
могут принять, как счастье, никакое насилие,.—
отозвался Фирнер.—Третья империя для тебя на-
глядный урок. Мы делаем иное —мы стараемся
выкорчевать варварство, зверство, дабы создать
новые предпосылки для развития социалистической
культуры,
— Ну, а дальше?
161

— Прежде всего, конечно, надо обезвредить
диких зверей, —жестко сказал Фирнер, — без лиш-
них мучений, без пыток и побоев, просто обез-
вредить. Все остальное уже образуется.
Седой проговорил, усмехнувшись:
— Вижу, ты кое-чему уже научился в Дахау.
Мы начинаем сближаться.
ОХРАННИКИ В ПЛОХОМ НАСТРОЕНИИ
„Рабочие команды обратно в лагерь".
Этот приказ, отданный в девять часов утра,
после первой передышки, сначала сильно смутил
заключенных. Что случилось?
Колонны промаршировали с пением обратно,
сдали инструмент. Пришли и каменщики со
сторожевых башен и рабочие с состава, пере-
возившего гравий, даже ремесленники. Ворота
закрыли. Все население лагеря было тут на-
лицо.
Большой день в Дахау! Маневры штурмового
караула охранников против лапо. Задание: лапо
должны взять лагерь приступом. Защищают охран-
ники.
Трескотня винтовок и пулеметов разносилась
по лагерю. Ежедневная стрельба на примыкающем
к лагерю стрельбище давно приучила его неволь-
ных обитателей к этому „шуму битвы". Все было
как на войне. Окружная полиция во мгновение
162

ока перебралась через стены и изгороди и по-
била охранников. В какой-нибудь час зрелище
окончилось.
Как только заключенных собрали в лагерь, стало
ясно, что им придется расплачиваться за дурное
настроение побежденных охранников. Далл'Арми
выскочил на трибуну, как разъяренный укроти-
тель. Иван Грозный бросился на евреев —пинки,
затрещины.
— Мы вас научим, мерзавцы!
Еврейское отделение явилось не в полном со-
ставе. Несколько человек постоянно находилось
в ремонте. У белокурого Кона до сих пор были
перевязаны разбитые руки — даже лагерный врач
предписал ему покой. Его притащили, избивая
уже дорогой. Далл'Арми бросился к нему и за-
молотил кулаками по его лицу:
— Притворщик! Грязная жидовская свинья!
Я научу тебя работать!
Истерическое беснование продолжалось, и на-
чальники команд, крепко стиснув зубы, всё снова
и снова выстраивали своих людей. Рабочий фельд-
фебель Цейнер сохранял железное спокойствие;
ничто не отражалось у него на лице.
Колонны двинулись. Конвойные подняли рев
уже дорогой:
— Вы это называете пением? Дерьмо проклятое!
Фирнеру достался удар прикладом за то, что
он сбился с шагу, Ниммерфалю — удар ногой за
то, что он шагал недостаточно браво.
163

— Эй вы там, красная мразь! Мы вас сегодня
так наперчим, что у вас с хвоста закапает!
Красные точки заплясали у Фирнера перед гла-
зами. Он выругался. Как только подошли к гра-
вийной яме, его сейчас же отозвали в сторону:
— Марш! Право! Лево! Беглым шагом! Быстрей!
Быстрей! Проклятая собака, это, по-твоему, быстро!
Лечь! Встать! Лечь! Встать! Сюда! Ты кем был?
— Уполномоченным союза.
— Бонзой — вот кем. Говори сейчас же, кем ты
был?
Фирнер молчал.
— Вот тебе раз в твою тупую рожу, свинья!
Кем ты был?
Другие заключенные оглянулись в их сторону.
— Вам какое дело, свиньи вы этакие? Кем ты
был?
Новый удар по лицу.
— Бонзой,—хрипло ответил Фирнер.
— Назад!
Охранники подошли к группам рабочих и при-
нялись считать: „Раз, два!" При слове „два" надо
было захватить гравий лопатой. Фирнер сжимал
свою лопату рукой. Был момент, когда у него
дрогнула рука. Этот парень, который надавал ему
столько затрещин, лежал еще в пеленках, когда
он, Фирнер, сражался за Германию в Шампани,
в Аргоннах,—марш, марш, на приступ вперед
ползком, бегом! По грязи и по снегу! В зной и
в мороз! На фронте такую собаку застрелили бы
164

в два счета. Но тогда у каждого была своя вин-
товка. А сейчас — каким жалким стоит он тут со
своей лопатой! О, каким трусливым, убогим!..
Он копал и копал... О, с какой радостью он
закопал бы самого себя в песок. Никакой цены
больше эта жизнь не имеет...
От гравийной ямы до ближайшей строящейся
башни была проложена новая рельсовая линия.
Фирнера отрядили туда. На месте выгрузки один
охранник откомандировал его на замеску бетона.
„Иногда это счастье, что любой из здешних
негодяев может приказывать"—подумал Фирнер.
На постройке башни охранники коротали время,
развлекаясь небольшой рыжей веселой собачон-
кой. Она пришла в лагерь следом за одним охран-
ником—ротным командиром—и стала как бы общим
достоянием. Может быть, просто забрела случайно
да тут и осталась,—одной собакой больше или
меньше было неважно, кухонных отбросов наби-
ралось ведь достаточно.
У собачонки были и приятели: у конвойных
имелось два пса, которые сопровождали партии,
да подле караульного почти всегда грелась на
солнышке собака из породы шпицов со своими
щенками.
Маленький Рыжий неистовствовал на клочке
луга, с лаем носился подле платформ, которые
доставляли гравий к месту постройки башни. Ве-
селое животное служило развлечением и для за-
ключенных. Если удавалось ускользнуть на минуту
165

от наблюдения караульных, они бросали соба-
чонке камешки, за которыми она весело гонялась,
пробуя на них свои зубы. Заключенные, остав-
шиеся в лагере, тоже забавлялись, стоя в некото-
ром отдалении, за колючей проволокой. И Фир-
нер украдкой, не переставая работать, поглядывал
иногда на веселое созданьице.
Но вдруг караульный, стоявший подле Фирнера,
с расстояния в десять метров прицелился в со-
баку. Фирнер принял это за шутку, но щелкнул
выстрел. Собачонка взвизгнула, подпрыгнула вверх,
перевернулась и испустила жалобный визг. Молод-
чик опустил было винтовку, потом снова вски-
нул ее. Второй выстрел. Опять попал в цель.
Визг перешел в жалкое стенанье. Заключенные за
колючей проволокой замерли, как пригвожденные.
Но взгляды их наверное выражали то, что они
испытывали. Караульный крикнул:
— Вам что? Ступайте прочь! А то как бы я не
ожег ваши смердячие шкуры!
Он направился к животному, чтобы с близкого
расстояния всадить в него пулю-избавительницу,
потом отбросил трупик ногой.
Значит, при случае и смерть в Дахау— дело
кровожаднейшего дилетантизма. Приходится мо-
лить у судьбы, чтобы,.если придется, „случайная"
пуля оказалась более меткой.
Через день заключенные, работавшие на кухне,
лакомились приготовленным по всем правилам
искусства собачьим жарким, подарком охранников.
166

„НУЖНИК" СООБЩАЕТ
Из обрывков печатных газетных сообщений
создавалась устная лагерная газета. Она сообщала
лишь „достоверные" известия, особенно охотно —
новости об освобождениях, амнистиях.
— Ты уже слышал?
— Что такое?
— О массовых освобождениях?
— Нет, кто сказал?
— Товарищ Икс сам читал в „Фелькишер Бео-
бахтер".
— И ты этому веришь?
— Там напечатано черным по белому. Да и на
кухне охранников об этом говорил один началь-
ник отряда.
— Ну, значит, ясно —вранье. Охранникам ведь
нет большего удовольствия, как оставлять нас
в дураках,— одних физических мучений им мало.
— Сходи сам к товарищу Икс.
— Только для того, чтобы убедиться, что
„Нужник" лишний раз свел лагерь с ума?
На самом деле в газете не говорилось ни слова
об освобождениях. Тем не менее весь лагерь был
наэлектризован. Не успевали покончить с одной
уткой, пущенной охранниками, как улочки лагеря
уже облетала другая, новая...
Редакция ,,Нужника" работала неутомимо. Это,
наверное, было делом какого-нибудь гомункулюса,
какого-нибудь неведомого, утонченного гипноти-
167

зера масс. Он знал, что сильнее всего волнует
заключенных, и шел навстречу их желаниям.
Правда же попрежнему заключалась в том, что
взамен каждого освобожденного являлся новый,
что достраивался и последний, пока лишь напо-
ловину заселенный, барак. Правда заключалась
в том, что вырастали три пулеметные башни, при-
давая лагерю вид средневекового бастиона. Правда
заключалась в том, что по ту сторону лагерной
стены строились новые подземные темницы, ча-
стично уже законченные, частично заселенные.
Отныне преступники, арестованные в порядке
„охраны государственной безопасности", могли
доставляться и немедленно препровождаться в за-
ключение, не привлекая внимания лагерных за-
ключенных. С такой же легкостью они могли и
исчезать совсем.
Товарищ Гаузер, в прошлом —начальник отряда
рейхсбаннера, сидел в предварительном заключе-
нии потому, что в Нюрнберге где-то в город-
ской речушке было найдено оружие. Все свиде-
тельские показания, заслуживающие полного до-
верия, обеляли Гаузера; никак не удавалось свя-
зать его с этим делом, либо возбудить против
него другое преследование.
В старых карцерах, кроме двух коммунистов —
Штенцера и Фрута, находились и двое нацио-
нал-социалистских бонз: Рербайн и фон Ган.
Рербайн просидел несколько недель на Отт-
штрассе, после чего его перевезли в Дахау ночью.
168

Служба связи, установленная между лагерем и
Оттштрассе, —сведения исходили от самого началь-
ника,—выяснила, что Рербайн находился в кон-
такте с окружением Оберфорена, того самого де-
путата Оберфорена, который располагал материа-
лом о тайных причинах поджога рейхстага.
Фон Гана также доставили в лагерь тайком и не-
медленно отвели в подземный карцер. „Нужник" не
замедлил возвести его в ранг высокого начальника.
„Нужник" ошибался. Фон Ган вынырнул лишь в на-
чале переворота в Мюнхене, но быстро приобрел
влияние, опираясь на свое происхождение—он был
балтийский барон. В один прекрасный день он
очутился в редакции „Мюнхнер нейстер Нахрих-
тен" и занялся чисткой. Пятнадцать редакторов
и сотрудников вылетели вон. В „Мюнхнер иллю-
стриртер" начал печататься его роман. Но скоро
уже в „продолжениях" исчезло имя автора. И автор
и главный редактор попали в Дахау. В чем за-
ключалось их преступление и какое они понесли
наказание —об этом знало лишь партийное пра-
восудие наци...
Штенцер и Фрут были рослые мужчины. Когда
их выводили на прогулку, трудно было отличить
одного от другого; на бледных лицах, обрамлен-
ных темными венцами бород, выросших в темнице,
лежала печать смерти.
Почту раздавали перед обедом. Время от вре-
мени то один, то другой товарищ получал га-
зету под двойной, крест-накрест, бандеролью. Она
169

переходила из рук в руки. Читавших обступали
любопытные и комментаторы. Газету приходилось
беречь, как зеницу ока,—не только потому, что
в лагере царила неутолимая жажда новостей, но
и потому, что сама по себе газетная бумага пред-
ставляла желанный и завидный предмет.
Мировой бойкот! Борьба, организованная эми-
грантами против убийц, — все это называлось „во-
плями о мнимых ужасах". Но даже по выстрижен-
ной под гребенку прусской прессе читатель уга-
дывал, какие трудности создает режиму его ду-
ховная и политическая изоляция.
Кучки шопотом спорящих заключенных бро-
дили по лугу. Фантазия и действительность да-
вали пищу политическим беседам о международ-
ной политике, которые велись либо под углом
зрения коммунистов, либо с позиций социал-демо-
кратов.
Появление на территории лагеря австрийских
штурмовиков-легионеров связывалось с обраще-
нием держав к Берлину! „Нужник" возвестил об
угрозе войны. Какое влияние на положение в ла-
гере может оказать война? С вероятным потрясе-
нием, которое испытает государство, связыва-
лись и надежды и опасения, опасения—от созна-
ния, что мы, заключенные,— заложники в руках
диктаторов.
„Нужник" занимался и проблемой —какие на-
мечаются перспективы для лагеря. По последним
сведениям, снова приезжала какая-то комиссия и
170

признала бараки негодными для пребывания в них
зимой. До 15 октября все заключенные, которым
не предъявлено определенного обвинения, должны
быть якобы освобождены, остальные—переданы
в крепость Оберхауз близ Пассау.
По другой версии имелось в виду превратить
Дахау в стерилизационный лагерь, своего рода
карантин для евнухов. „Сейчас,—говорили заклю-
ченные,—Дахау используется для политического
выхолащивания". Операционная, где производилось
это специальное лечение, получила кличку: „под-
вал Шлагетера".
Одна из телеграмм „Нужника" извещала о том,
что германское правительство, уступая давлению
других держав, решило якобы распустить все
концентрационные лагери. Особенно большое влия-
ние оказали, мол, радиопередачи—доклады бежав-
шего товарища Беймлера,
Те, кому было сообщено и здесь, в канцелярии
у ворот, и в письмах из дому, что ходатайства
об освобождении, возбужденные их близкими,
отклонены и могут быть вновь возбуждены не
ранее чем через три месяца, те скептически ка-
чали головой либо посмеивались над детским легко-
верием людей, вечно попадающихся на утки охран-
ников.
Во время утренней переклички объявили, что
вызывается сотня охотников в рабочую команду
на торфоразработки. Являться лишь тем, кто не
находится под следствием. Куском сала —приман-
171

кой —должен был служить туманный намек на
освобождение по окончании работ.
Наплыв заключенных, особенно молодежи, был
очень велик. Больше всего привлекала надежда
вырваться из тесноты и тюремной атмосферы ла-
геря, выйти за ограду из колючей проволоки,
вырваться из его стен. Состав команды все более
и более отсеивался.
В понедельник утром резальщики торфа вышли
наконец из лагеря, а в субботу к вечеру верну-
лись назад. Туда и обратно проделали переход
по четыре часа. Помещались они в сарае, соору-
женном перед тем плотниками-заключенными и,
как полагалось, из предосторожности обнесенном
изгородью из колючей проволоки.
Питались они в ближайшем трактире, немного
лучше, чем в лагере. Те, кто имел карманные
деньги, могли даже покупать себе пиво.
Работать приходилось ничуть не менее напря-
женно, чем в лагере, но обращение было несколько
более гуманное.
Утомительные переходы взад и вперед привле-
кали внимание любопытных, которые глазели, не
отрываясь, на длинную шеренгу серой сотни, словно
это были не люди, а выходцы с того света.
Маршировавшие рабы отнюдь не внушали побе-
дителю чувства торжества. Напротив, они явля-
лись массовым против него обвинением страшно
впечатляющей силы. Взгляды скрещивались, в них
светилось взаимное понимание.
172

ВОСКРЕСНОЕ ВАРЬЕТЕ Ж ДРАМАТИЧЕСКАЯ
НЕДЕЛЯ
В субботу „зрелищная комиссия" объявила,
что с разрешения комендатуры на лугу состоится
представление, на которое любезно приглашается
почтенная публика лагеря Дахау. В воскресенье
после раздачи обеда ансамбль соорудил себе на
Сборном поле эстраду из столов. Оркестр со-
стоял из цитр и гитар. Подавляющее большинство
исполнителей рекрутировалось из заключенных,
составлявших пожарную команду. Часть заклю-
ченных сбилась, как на ярмарке, вокруг откры-
той сцены и одобрительно, с хохотом и аплоди-
сментами, принимала все куплеты, шаржи и акро-
батические выступления. Другая часть заключен-
ных держалась в стороне, сидела за шахматными
досками или прогуливалась группами, как обычно,
стараясь подальше обойти место представления. . .
На лугу раздавались пение, хохот, хлопки. Шум
доносился даже до карцеров, где заточенные то-
варищи сидели в темноте, с подведенными голо-
дом животами, со жгучими рубцами на теле, с хо-
лодным железом кандалов на запястьях и щико-
лотках, сидели во мраке безнадежности, не видя
просвета впереди. Радовало их веселье, волны
которого докатывались до них, или наполняло
бесконечной печалью? Дахауские истязатели и
убийцы сидели в первом ряду и развлекались.
На эстраде управляющий Винхардт. . . Важно
расхаживал он взад и вперед на своих коротень-
173

ких ножках, позванивая связкой ключей, точь-
в-точь тюремный надзиратель, — и рычал, как буль-
дог, если заключенные вытягивались перед ним
недостаточно почтительно.
Время от времени, производя якобы перекличку,
он карабкался на трибуну и разражался филип-
пикой примерно в таком духе:
— Дисциплина опять упала... Некоторые уже
забыли, кажется, что должны здороваться по-
военному. Если дело не изменится, приму самые
строгие меры. Сами будете виноваты. Кто не смо-
жет слушаться — полетит в яму!.. Напоминается,
что заключенные должны соблюдать дистанцию
в три метра от колючей проволоки. Кто подойдет
ближе, тому грозит расстрел! —Общее веселье
в серой толпе заключенных.—Тихо!. . С бельевой
веревки пропали две рубашки. Не потерпим по-
добной извращенности! Кто будет пойман—того
отправлю в яму.
Господин управляющий бросил сердитый взгляд
на сотни бритых голов. Его усы подрагивали. Он
спустился с трибуны и, тотчас спохватившись,
полез обратно. Его высокие сапоги громко шле-
пали.
— Тихо! Заключенные ничего не потеряли на
эстраде, нечего там искать! Запомните себе! Кого
поймаю —в яму!
И в самом деле, заключенные воспользовались
случаем подняться хоть на один метр, чтоб бро-
сить взгляд на поля и луга, на прозрачные бе-
174

резы, на темные сосновые леса, на обширные
болота. В синей дали маячили неотъемлемые при-
меты Мюнхена; круглые шишки колокольни Фрауен-
кирхе, башня ратуши. Во время фёна зубчатые
снежные вершины гор вырезывались на горизонте
соблазнительно близко.
Быть может, в числе тех, кто со страстной
тоской и болью глядел поверх стены, был и тот
заключенный, который смотрел лишь в сторону
барачного поселка, примостившегося у самой ла-
герной стены. Там, бок-о-бок с ним, жили его
близкие. Уже много месяцев он был отде-
лен от своих всего лишь какой-нибудь сотней
метров. Один высокий прыжок, несколько скачков
в сторону—и он очутился бы в своем садике,
в своей комнате, у скудного семейного стола.
В какой-нибудь сотне метров от него лежали
его дети в своих убогих кроватках, слала его
жена.
По ту сторону лагерной стены виднелись чер-
ные коньки крытых толем домиков пролетарской
колонии. Домики были такие низенькие, стена та-
кая высокая, что в те многочисленные празднич-
ные дни, когда отдавался приказ вывесить флаги,
едва выглядывало из-за стены несколько стандарт-
ных, однотипных флажков.
Комендатура относилась весьма неприязненно
к этому пролетарскому соседу. Порой его под-
вергали внезапным обыскам, вынюхивая, нет ли
тайных сношений между поселком и лагерем.
175

Заключенному, пришедшему из этой колонии,
приходилось переживать трудные и неспокойные
дни. Он часто спрашивал себя, не тяжелее ли его
родным жить на краю ада, чем ему— в самом аду.
Второе августа началось, как любой другой
день: „Стройся! На перекличку!" Несколько че-
ловек—на допрос, один-два — к освобождению.
Выход колонны конвойных с пеньем: „Всадив
еврею в горло нож. .."
Рабочий фельдфебель Цейнер еще стоял на три-
буне, едва кончив перекличку, и увещевал, глав-
ным образом молодежь, строго соблюдать дисци-
плину. Некоторые из его же товарищей по убежде-
ниям сильно осложняли ему работу. Они вряд ли
отдавали себе отчет в том, каким опасностям под-
вергался этот человек, как за ним шпионили,
чтобы проследить, не грешит ли он излишней
снисходительностью. Не один раз он мужественно
становился между заключенным и драчливым кон-
войным и пытался помешать злоупотреблению
властью, ссылаясь на то, что он будет вынужден
сложить с себя ответственность за производи-
тельность труда, если конвойные станут нарушать
ход работ, действуя кулаками.
Комендатура принимала его заявления к сведе-
нию и лицемерно соглашалась с ним. Смелость
Цейнера, окруженного врагами, ненавидевшими
его за безупречное поведение, действовала на
176

Охранников. Он служил образцом для подража-
ния и пользовался неограниченным доверием за-
ключенных. Коммунисты гордились им —и по праву.
Полем деятельности Ганса Штейнбреннера был
собственно цейхгауз. Но, невзирая на то, он, как
и его сподвижники, мог набрасываться на заклю-
ченных, когда бы, где бы и как бы ему ни за-
благорассудилось. Канншустер царил в еврей-
ском— иначе штрафном —отделении. Но это не
мешало ему участвовать также в избиениях в ка-
честве подручного. Лютц, Унтергубер, Гофман,
Дамбах, Шеттле, Иван, Эрбсмюллер, —что сталось
бы с лагерем без их свирепых кулаков, их плеток,
их револьверов!
Утром второго августа они стояли кучкой все
вместе. Кто-то из них крикнул Цейнеру, что он
недостаточно держит в руках свою шайку. И тут
у него вырвались слова:
— Да это ведь мои товарищи!
Штейнбреннер завопил, залаял, оскалил зубы.
Мордбреннер, 1 как его уже все звали, от ярости,
казалось, спятил с ума. К удивлению заключен-
ных, он не бросился на Цейнера. Команды вышли
на работу. Но в предобеденное время Штейн-
бреннер промчался по улицам лагеря, размахивая
большим армейским револьвером. Один заключен-
ный, подвернувшийся ему по пути, на Фридрих-
Эбертщтрассе, едва избежал роковой пули. Охран-
1 Убийца-поджигатель.
177

ник неистовствовал, как одержимый; на губах
у него выступала пена, как у больного водо-
боязнью. Наконец он увидел Цейнера, ринулся
на него, схватил его за ворот, за горло, стал
колотить кулаками. Цейнер стоял, как изваяние.
Заключенные, оказавшиеся поблизости, разбежа-
лись по баракам. Штейнбреннер вдруг повернул
и быстро зашагал своими длинными ножищами
мимо караульной по направлению к комендатуре.
Обед. Приготовились к раздаче пищи. Первая
смена —инвалиды—уже сидела за столами, как
вдруг завыла сирена, протяжно и угрожающе.
— Все в бараки!
Ворота в проволочной изгороди захлопнулись.
Отряд охранников с винтовками на плечах занял
выход из улочки, и без того защищенной ко-
лючей проволокой. Распахнулись двери столо-
вой: Ганс Штейнбреннер в сопровождении четы-
рех вооруженных охранников. Он крикнул еще
с порога, хотя помещение было почти пусто:
,, Цейнер!"
Цейнер всегда ходил за обедом с первой пар-
тией. Он вскочил и прошел через всю столовую
с видом совсем не испуганным. Ни один мускул
не дрогнул в его лице. Охранники окружили его.
Штейнбреннер пошел сзади.
В глазах всех заключенных отразился страх за
жизнь Цейнера; страх дошел до отчаяния, когда
раздалось несколько выстрелов один за другим.
Они наверное завели Цейнера в боковые кусты и
178

там пристрелили. Но скоро выяснилось: страшные
выстрелы были сделаны на Лагерной улице, оттого
что в окнах бараков показалось несколько фи-
зиономий.
Цейнера отвели в карцер. Вскоре заключенные,
помещавшиеся в ближайших к карцеру бараках,
услыхали его ужасные крики, которые постепенно
замирали.
Новый приказ: „Стройся на обед!"
Обитатели лагеря ждали день за днем, что имя
Цейнера появится в списке больных, который вы-
вешивался у околотка и обыкновенно давал воз-
можность судить о причине, характере и длитель-
ности наказания. Ничего подобного. Цейнер оста-
вался под арестом.
В следующее воскресенье опять было предста-
вление. Среди гостей в первом ряду восседал
Штейнбреннер. На этот раз выступали комики,
борцы, чревовещатели, Пат и Паташон; четверо
мужчин имитировали квартет. Гвоздем представле-
ния было появление одного заключенного в роли
субретки. Он сумел создать полную иллюзию,
вплоть до голоса; многие из зрителей пришли
в смятение. Гости бесновались, ликовали, увлечен-
ные. Они не могли насмотреться, наслушаться —
так велика была потребность разрядить напряжен-
ное состояние, полностью забыться, бежать от
душевного одиночества. Но тут была лишь часть
179

обитателей лагеря; другие сидели попрежнему за
шахматными досками, либо, как и в прошлый раз,
делали большой круг, чтобы обойти место пред-
ставления. Лагерь не давал привести себя к одному
знаменателю.
Кто решился бы оправдать одних, осудить дру-
гих? Комендатура избавила заключенных от деба-
тирования этого вопроса, запретив на будущее
время всякие представления, так как в некоторых
остротах были усмотрены намеки.
ТАЙНЫ ЧЕРНОЙ ТЕТРАДИ
Все глаза были устремлены на черную тетрадь,
которую дежурный охранник раскрыл лишь после
того, как огласил список вызванных на допрос.
В черной тетради значились имена тех, кто был
намечен к освобождению.
Из черной тетради было вычитано имя „бонзы"
Губера из Мюнхена, —он состоял в отделении
Фирнера. Товарищи радовались вместе с ним, так
как он пользовался общей любовью. Когда он
в полдень со своей коробкой в руках прощался
с ними, они провожали его грустными, но не за-
вистливыми взглядами.
Прошла всего неделя. Транспортное авто доста-
вило небольшое пополнение. Кто же это там,
с коробкой подмышкой, отделился от партии и
зашагал один по знакомой дороге в самый лагерь?
180

Губер! В морщинках, лучиками разбегавшихся
вокруг его глаз, притаилась спокойная, почти ве-
селая усмешка.
— Что это значит, Ганс? Уж не вернулся ли
ты добровольно под арест?
Губер с методичностью верхнебаварца убрал
сначала свою коробку и снова вступил в облада-
ние своими нарами, пока свободными.
— Вот так! Ну, а теперь. . . Не похоже, чтобы
меня прямо к маменьке везли, подумал я сразу,
когда увидел, что меня посадили в хозяйское
авто.. . Неужто господа решили сами доставить
меня, чтобы я не тратился на проезд? Такое пред-
положение было бы чересчур оптимистично.
„В полицейском управлении меня отвели в от-
дельную камеру. „Что они затевают с тобой?" —
думал я. На следующее утро ко мне заявился
посетитель. Скажи, пожалуйста! Мой преемник
в бюро союза! „Мы подходим как раз к концу
квартала,—говорит.-—Кое-что требуется выяснить.
Пойдемте со мной". Я хотел прихватить с собой
свою коробку. „Можете оставить ее здесь".
„Я знал, что по части ведения дел мне не в чем
упрекнуть себя. Неужели эти молодчики хотят
пришить мне, по примеру прочих, обвинение
в злоупотреблениях? Бывали и такие случаи, что
преемники задним числом сваливали на „бонзи
результаты собственных проступков.
„Мы покинули тюремное отделение полицейского
управления через зловещую калитку, выходящую
181

на Левенгрубе. Подле калитки стоял мотоцикл
должностного лица. Я уселся в колясочку, и мы
вскоре очутились в Доме профсоюзов, в хорошо
знакомой канцелярии. Там переменили только пор-
треты; все остальное — по-старому. Должностное
лицо приволокло бухгалтерские книги. О боже!
Он не умел свести счета! Потел над ними уже
четыре дня, а цифры всё не сходились. Тут ему
и пришла в голову спасительная мысль затребо-
вать из Дахау запертого там своего предшествен-
ника.
„Сведение баланса длилось четыре дня. В пол-
день и вечером я мог спускаться вниз в ресто-
ран, чтобы поесть, причем сопровождавший меня
сыщик держался весьма скромно. После ужина
я регулярно доставлялся на мотоцикле в мой
отель на Эттштрассе, а рано утром за мной при-
езжали.
„Мне было строжайше запрещено вступать в сно-
шения с моей семьей. Но подконец я получил
пять марок. Осчастливленный последним обстоя-
тельством, я проспал еще одну ночь в полицей-
ской камере, получил утром жидкий кофе и кусок
хлеба и был затем доставлен сюда в зеленом по-
лицейском авто".
Он засмеялся.
Что оставалось делать другим, как не смеяться
вместе с ним? Не потому, что он снова вернулся
сюда, а потому, что Третья империя была так
искусна на выдумки,
182

В дальнейшем „должностное лицо" не пригла-
шало больше „бонзу" Губера. „А жаль!"—вздыхал
он иногда. Времени у него вполне хватило бы, так
как он просидел в Дахау еще много месяцев.
Прошло всего несколько дней после возвраще-
ния в лагерь Губера, как объявили об освобожде-
нии мастера-живописца Шарнагля. Его вызволила
жена: он был работодателем, и она пригрозила
уволить всех его рабочих, если ее муж не выйдет
на свободу.
Шарнагль постоянно навлекал на себя неудо-
вольствие капрала, так как нет-нет да и попадался
с плохо застланной постелью.
— За что тебе собственно дали Железный
крест? — спрашивали его.
— За то, что блох хорошо ловил,—отшучи-
вался он.
К каждой фразе он прибавлял „черсо", сокра-
щенное от „черная собака"; это прозвище так и
осталось за ним.
Черсо принимал все злоключения с улыбчивым
безразличием. Все стекало с него бесследно, как
дождь с резинового макинтоша. Он постоянно
подмигивал поверх очков с выражением плутова-
того философа. Окрики, придирки, брань охран-
ников отскакивали от него. Он просто не понимал.
Его хорошо разыгранная хитрая непонятливость
обескураживала...
183

— Черсо, ты должен сходить к моей жене,—
попросил один заключенный.
— И к моей!
— И к моей тоже!
Черсо записал себе все адреса. У него набра-
лась гора поручений.
Почти все освобождаемые засыпались поруче-
ниями от остающихся к их близким. Почти все
в пылу радости в минуту трогательных проща-
ний выражали полную готовность все выполнить.
Многие, впрочем, давали запугать себя уже
в самый момент освобождения. А большинство
на радостях, что миновали страшные ворота, за-
бывали о страданиях и тревогах тех, что оста-
лись позади.
Но Черсо не обманет, это знали все.
И Фирнер также просил Шарнагля сходить
к его жене, если он улучит время, и постараться
подбодрить ее.
Спустя три дня мюнхенские газеты принесли из-
вестие, что мастер-живописец Шарнагль в центре
города попал со своей мотоциклеткой под грузо-
вой автомобиль и скончался по дороге в боль-
ницу.
Все надававшие ему поручений чувствовали
себя отчасти виновниками его трагического конца.
Счастливо вырвавшись из Дахау, он в конце кон-
цов все-таки погиб мучеником за общее дело,
жертвой своего чувства товарищеской солидар-
ности.
184

НОЧНЫЕ ВЫСТРЕЛЫ
Тишину сумеречного летнего рассвета разорвало
резкое щелканье выстрелов, и тотчас вслед за
ними завыла сирена. Суетливая беготня, снова
выстрел —опять тишина.
Фирнер взглянул на часы: было начало пятого.
Любопытных, которые бросились к окнам, ото-
звали назад товарищи. Караульным был дан при-
каз—стрелять в каждого, кто покажется в окне
в промежутке между девятью часами вечера и
сигналом на побудку либо сделает попытку выйти
из барака.
Никто больше не засыпал, хотя оставался еще
час до рожка. Первая мысль у всех: еще один
выведен из карцера и застрелен „при попытке
к бегству". Товарищи из переднего барака якобы
видели на заре, что мимо провели Стенцера и
Фрута.
На самом деле случилось вот что. С вечера
вышла в ночной патруль новая смена караульных,
которой было только сказано, что с девяти ча-
сов вечера до пяти часов утра заключенным не
разрешено выходить из бараков. Караульные не
знали, что в четыре часа утра из барака вось-
мой роты выходят повара и кухонные подручные,
первыми приступающие к работе. По счастью,
все пули пролетели мимо. Люди разом броси-
лись наземь, а затем поспешили укрыться в ба-
раках.
185

Вскоре после этого опять поднялась ночью
стрельба. В полночь просвистало несколько пуль,
вспугнувших весь лагерь. Сначала один выстрел,
короткая пауза—снова выстрел и после неболь-
шого перерыва много выстрелов, резких, лающих.
Заключенные задерживали дыхание. Наступила
жуткая тишина, и минуту спустя послышался то-
пот ног бежавшего караула охранников. Из одного
окна стали звать доктора Каца; явились носилки
с лежащим на них мужчиной. Его унесли.
Ночь казалась Фирнеру бесконечным туннелем.
Сильно встревоженный, он поднялся и выкурил
папироску в отхожем месте. Было всего половина
четвертого. В отхожем было холодно; соломенный
мешок также не влек к себе,—к этому времени
солома успела уже слежаться. Часть товарищей
впала в неспокойную дремоту. Фирнер поднялся
к себе на нары.
Сон снова бросил его на соломенный мешок.
Сначала он видел синее небо над собой; мать
звала его из-за забора сада. Потом вдруг очу-
тился босиком, в родной реке; вода медленно
окрашивалась, становилась алой, как кровь. Он
поднял ногу: из большой раны безостановочно
текла кровь, как из полой камышины. Он хотел
перевязать рану, но не имел ничего при себе, он
был ведь наг. Он видел сквозь кожу, что кровь
убывает в его теле, как жидкость в стеклянной
пробирке, когда ее выпускают. Холодное крова-
вое море поднималось все выше, захлестывало
186

его. Он ловил воздух, задыхался. Он проснулся
с подавленным криком.
Часы показывали пять. Рожок, заикаясь, про-
трубил три раза на весь барак. Улицы быстрее
обычного заполнились народом.
— Товарищ, что опять случилось ночью?
В бараках третьей роты помещался некий
пфальцский подмастерье, член католического фе-
рейна. Он недавно отправился в Мюнхен, чтобы
отпраздновать свадьбу по месту жительства своей
невесты, но за несколько дней до этого события
был схвачен политической полицией и напра-
влен в Дахау. Человек почти помешался и не-
однократно повторял своим товарищам по отде-
лению, что двинет через забор, если его не вы-
пустят до истечения срока брачного разрешения.
Товарищи старались его успокоить:
— Ты только потерпи, успеешь еще выбраться
во-время,—говорил один.
— Может, оно и к лучшему, что у тебя есть
еще время поразмыслить,—шутил другой.
Но безутешный жених окончательно забил себе
в голову —вырваться отсюда во что бы то ни
стало; его не пугали напоминания о пулеметах
на караульных постах и об электрическом токе
высокого напряжения, которым заряжалась на ночь
колючая проволока.
Он с вечера приготовил свое штатское платье.
Его соседи по нарам оказались опрометчивыми:
они должны были убрать его платье, отнять си-
187

лой, если нельзя было иначе. После полуночи он
незаметно проскользнул в отхожее место, пере-
оделся и вылез из окна. Ему удалось добраться
до конца барака. Часовой выстрелил без крика,
без предупреждения, но не попал в него. Выстрел
вспугнул второго часового. Беглец успел уже
быстро обогнуть барак и, опомнившись, повинуясь
здравому побуждению, пытался вернуться обратно
через раскрытое окно отхожего. Часовые продол-
жали стрелять, и только благодаря их никудыш-
ной стрельбе человек, с трудом протискивав-
шийся в окно, отделался лишь одним ранением
в ногу.
После того как его нога зажила, его отпустили
для заключения брака.
ПОЧЕЧНЫЕ КРОВОТЕЧЕНИЯ
Из уст в уста передавался слух: Фехенбах,
бывший секретарь Эйснера, препровожден вчера
вечером в лагерь полумертвым и здесь оконча-
тельно добит. Но это оказалось не так.
В не совсем обычное время прибыло четверо
новых заключенных. Среди них находился чело-
век, которого охранники приняли за секретаря
Эйснера и подвергли соответствующим истязаниям.
А так как Фехенбах был еврей, то его двойнику
досталась и та доза „пропаривания", какая вообще
причиталась евреям.
188

В числе поступивших находился также некий
еврей, купец из Нюрнберга, будто бы провинив-
шийся перед арийскими девушками; после „до-
проса" он прожил всего два дня. В свидетельстве
о смерти, выданном лагерным врачом, в графе
„причин" значилось: „почечное кровотечение".
Это, вероятно, соответствовало истине, так как
охранники буквально затоптали его насмерть.
Вскоре после него были доставлены два комму-
ниста из Нюрнберга, печатавшие листовки в тай-
ной типографии, устроенной в пещере, среди
скал. Они также умерли мучительной смертью
спустя несколько дней после поступления. Снова
та же причина смерти: „почечные кровотечения".
Фирнер как раз бродил в обеденное время по ши-
рокой Лагерной улице, когда из околотка вы-
несли два закрытых гроба и пронесли через ла-
герь на дорогу. Покойников выдали близким
в запломбированных гробах, со строжайшим за-
претом вскрывать их.
Первые жертвы, не вытребованные непо-
средственно, были свезены на кладбище деревни
Этценгаузен, в пределах земель которой находился
лагерь Дахау. Но это скоро прекратилось. Това-
рищи из команды плавательного бассейна, соби-
равшие в лесу топливо, натолкнулись на свежие
могилы, —оттуда пошло кладбище концентраци-
онного лагеря Дахау. Заключенным, которые там
хоронились, бросали в гроб по несколько лопат
негашеной извести, чтобы ускорить разложение.
189

Опять зачастили авто, подвозившие людей с ли*
цами, избитыми в кровь или до синяков. ,,При-
емочные испытания" превратились в обеденное и
вечернее развлечение охранников и были перене-
сены в кухню. Испытуемых расставляли в кухне
уже во время первой раздачи пищи. Охранники
разнообразили свои приемы. Они начинали с вопро-
сов. Смотря по ответу, сыпались затрещины, либо
пускались в ход кулаки. На колени! Приседать!
Приседать без конца! Тот, кто сдавал, получал
пинки ногой под ребра.
Две с половиной тысячи заключенных, получая
еду, проходили мимо этого зрелища, которое они
видели, не смея показать, что они его видят.
ЗАПРЯЖЕННЫЕ В ДОРОЖНЫЙ КАТОК
В отделении жили по-товарищески. Трения воз-
никали только из-за мелочей; они были неиз-
бежным результатом повышенной возбудимости,
связанной с принудительным режимом. Те, кого
общая участь соединила на самой тяжелой работе,
теснее держались друг к другу и в часы отдыха.
То, что наибольшая доля страданий ложилась на
людей, в прошлом облеченных мандатами, явля-
лось прискорбным для самих пострадавших, но
в глазах прочих заключенных не было лишено
известной логики, по-своему приятной для тех,
кто никогда не достигал высоких степеней.
190

В освежающие вечера после ужина часто раз-
давались звуки музыки: играли на цитре, на ги-
таре или мандолине. Подавленное настроение по-
степенно рассеивалось. Все то, что заключенные
раньше пытались выразить в красках своей стено-
писи, теперь свободно изливалось в народных
песнях. Юмор запрятался глубоко внутрь, но бы-
вали минуты, когда он вдруг прорывался, —в тех
случаях, когда фанатизм живодеров осекался в бес-
сильной спазме и трагическое сбивалось на коми-
ческое.
Господа положения зорко следили за этими
остатками силы сопротивления. В политике юмор
и остроумие давно полетели к бесу. Здесь они
прятались в морщинках страдания, в закушенных
губах, во внешне равнодушных взглядах заклю-
ченных.
В эту атмосферу взаимного доверия внезапно
ворвалось известие: подбираются заново люди для
дорожного строительства.
До сих пор дорожная команда состояла пре-
имущественно из коммунистов и евреев: в нее вхо-
дили первые два отделения седьмой роты. До-
рожные работы были уделом штрафной команды.
Этой команде запрещалось курить, и в лагере
она находилась в ведении ротного командира
Канншустера — бича для всех евреев и заподозрен-
ных в еврействе.
Теперь изо всех отделений извлекали „бонз".
Фирнер со своей картонкой подмышкой и постель-
191

ными принадлежностями покинул свое место, за
ним последовал и Ниммерфаль. Отделение ощу-
тило это как болезненную ломку; оставшиеся ви-
дели в пришедших на смену инородные тела; тем
более, что еще не был изжит злой дух полити-
ческой разрозненности, дергавший нити человече-
ских взаимоотношений.
В числе разжалованных опять очутились все но-
сители мандатов, почти все старики. Только
вместо почти семидесятилетнего Симона из Нюрн-
берга политическая полиция сразу же взяла его
сына как заместителя на работах.
Унтерлайтнер все еще лежал в околотке, по-
прежнему нетрудоспособный.
Врач-охранник сказал ему однажды: „В сущ-
ности, вы не стоили того, чтобы вас спасать".
Феттерле постоянно менял свое местопребыва-
ние—от барака к околотку и обратно.
Итак, из гравийной ямы — на дорожное строи-
тельство, к дорожному катку! Они знали, что их
ожидает: их припрягут двойной цепью, как га-
лерных рабов, к тяжелому дорожному катку, бу-
дут подгонять проклятиями, ударами прикладов,
пугать направленными на них дулами винтовок.
Не все конвойные были свирепы, выдавались
поэтому и более спокойные дни. Позже, вспоми-
ная это время, они мысленно выделяли дни, когда
Иван или кто-нибудь другой из самых страшных
192

охранников забирался на каток и оргия человече-
ского унижения достигала своего апогея. Мучи-
тельства продолжались вплоть до полного изне-
можения галерных рабов. Победители властвовали
над евреями и „бонзами", наслаждаясь своим ве-
ликим триумфом.
А тем временем в мюнхенских газетах печата-
лись воззвания, убеждавшие органы Третьей импе-
рии преследовать самым строгим образом всякое
мучительство животных. Ломовые извозчики, че-
ресчур тяжело нагружавшие свои фуры или изби-
вавшие лошадей, должны, мол, нести самые суро-
вые наказания. В Мюнхене министр юстиции Франк
вошел в правление „Общества защиты животных"
и „Богаделен для животных", он даже выезжал
осматривать учреждения общества, расположенные
недалеко от Дахау.
Дахауские погонщики рабов в своей заносчи-
вости победителей оказались настолько глупы, что
в фоторепортаже показали всей общественности
запряженных в каток людей. Впрочем, фотогра-
фические снимки делали и конвойные, так что
некоторые заключенные стали обладателями таких
карточек, которые впоследствии еще должны были
сыграть роковую роль. Но только звуковой фильм
мог бы документально вскрыть для грядущих по-
колений сокровищницу воспитательных приемов и
языковых речений этих моральных и духовных
обновителей Германии, мог бы повторить и увеко-
вечить суровые мужественные голоса:
193

„Шайка мерзавцев!" „Жидовский кабан!" „Свиньи
жидовская!" „Собаки!" „Сволочи!" „Мразь!"
„Бонзы!" „Дерьмо собачье!" „Будешь ли ты тя-
нуть как следует, собака, не то я ожгу тебе
зад!"
Лишь величайшее самообладание могло спасти
от пули. Было ясно, что охранники только и под-
жидают какого-нибудь проявления протеста.
Новый состав дорожной команды маршировал
и пел:
Лина, будет тебе плакать, —
Через год, как розы расцветут,
Я уж буду тут как тут...
По этой песне и каток был прозван Линой.
Главным начальством был ротный командир
Шмид.
Этот человек пользовался сравнительно при-
личной репутацией. Когда он бывал поблизости,
конвойные держались в стороне. Поэтому Иван
Грозный предпочитал развлекаться в гравийной
яме. К тому же дорожные работы производились
вне лагерной ограды, и это сильно связывало-
связывало тем больше, чем ближе продвигалась
команда к населенным местам. Сначала Фирнера
заставили копать. Упряжка человек в сорок—
евреи и „бонзы" вперемежку—тащила за попе-
речные брусья каток. Остальные рассыпались от-
дельными группами: одни разрыхляли старое до-
рожное полотно, убирали его лопатами, другие
перемешивали рассыпанный новый материал с вы-
194

вернутым старым и снова рассыпали его на дорогу,
придавая ей слегка выпуклые очертания. Затем
уже шла цистерна с водой и каток, действовав-
шие заодно, чтобы придать слою щебня необхо-
димую крепость.
Солнце жгло здесь так же, как и в гравийной
яме, и раскаляло рукоятки инструментов; камен-
ная облицовка дороги убийственно дышала зноем;
тела горели. По счастью, заключенные еще
в гравийной яме успели прожарить и выдубить
кожу.
Темп работы был спокойнее, чем в лагере, но
иногда конвойным жара бросалась в голову, и,
обезумев, они срывали на заключенных накопив-
шуюся ярость против оболванивающей карауль-
ной службы. К тому же здесь, на дороге, не было
ни одного деревца, под тенью которого им можно
было бы укрыться.
Рядом с Фирнером работал один товарищ из
Игольштадта. Он вернулся из похода офицером и
примкнул к социал-демократам. А подконец стал
еще депутатом ландтага. Он ужасно страдал от
переживаемого унижения и с каждым днем все
больше и больше впадал в меланхолию.
Вырубленный киркой гравий плохо шел на ло-
пату; неподалеку от Фирнера мучились два ста-
рика.
Для ,,разнообразия" Фирнера послали к катку.
В одном ряду с ним были впряжены: еврей —кан-
дидат на судебную должность, секретарь партии
195

и редактор. Впереди него тянул еврей-адвокат
Розенфельдер из Нюрнберга.
В своей казенной куртке и сапогах бутылками
Розенфельдер словно сорвался с карикатуры на
вольноопределяющегося в стиле „Флигенде Блет-
тер". Одно время он был излюбленной забавой
охранников, и сам потерял счет, сколько раз его
избивали, сколько раз травили в отхожем месте
охранников. Что могло быть для него еще страш-
ного? Какие новые мучения? Раз как-то они за-
ставили его вымазать себе лицо калом и с хохо-
том нацепили ему терновый венец. В тот день,
весь исполосованный, вконец замученный и телом
и душой, он исчерпал до дна всю свою силу со-
противления и взмолился: „Пристрелите меня!"
Они высмеяли его и прогнали.
На освящении плиты памяти Шлагетера заклю-
ченным было приказано промаршировать и вы-
строиться против охранников. После официаль-
ного торжества освящения охранники вдруг потре-
бовали, чтобы еврей Розенфельдер сказал речь.
С минуту он колебался, потом заговорил. Физио-
номии охранников выражали чудовищное любо-
пытство, лица заключенных застыли в мучитель-
ном страхе и тоске.
Розенфельдер говорил с прорывающимся вну-
тренним волнением о чувстве товарищеской соли-
дарности, о героизме и мученичестве, о человеке,
пожертвовавшем собой во имя своего дела. Но
некоторые фразы, относившиеся как будто
196

к Шлагетеру, могли с таким же успехом быть от-
несены к тем, кого гитлеровская солдатня пыт-
ками замучила насмерть.
Охранники изобразили полный восторг и захло-
пали в ладоши. Они делали добрую мину при
явно неудавшейся игре.
Каток скрежетал. Поперечный брус словно пере-
ламывал пополам Розенфельдера, превратившегося
почти в скелет. Но он плелся в ногу с другими;
тяжело, как деревянные, машинально переставлял
ноги.
И Фирнеру вспомнились волжские бурлаки, их
песня...
Такие же согнутые, такие же бесконечно уны-
лые, грудью налегая на брус, тащили они шаг за
шагом тяжелый каток.
Раз, два.. . раз, два.,.
Скажи, товарищ, видел ли ты когда-нибудь па-
ровой каток? Безумно сложная штука! Много надо
затратить часов квалифицированного труда, чтобы
соорудить его. И глубоко из недр земли надо до-
бывать уголь, чтобы пустить его в ход. Здесь же
это гораздо проще: стоит пригнать сорок евреев
и „бонз", которых кормят рубцами да похлебкой,
и приставить к ним несколько вооруженных мо-
лодчиков охранников.
Приказ: „Вперед, мерзавцы! Наконец-то вы ока-
жетесь годны на что-нибудь!"
Таким путем „бонзы" и евреи ставятся на „свое
место". Теперь они уже не осмелятся разыгрывать
197

роль в государстве и в обществе. Припряжка
к катку, следовательно,—акт символический: „ Вы—
рабы! Вы—ничто! Мы втаптываем вас в грязь! Вы
должны опуститься на самое дно, да там и оста-
ваться!"
И когда колонна в цепях насилия несла свое
бремя галерных рабов, могло и в самом деле ка-
заться, будто у нее нет собственной воли. Но
убирали каждый день каток люди, доотказа на-
литые ненавистью.
Предохранительным клапаном служили разго-
воры, вертевшиеся вокруг одной основной темы —
будущей великой революции в Германии, рево-
люции, которая после этого порабощения должна
прийти неизбежно, как закон природы. Но рево-
люция—это не просто удовлетворение чувства
мести. Она должна поставить Высокое на место
Низменного, на этот раз при помощи твердой
руки и железной воли. Она должна стать судом,
быть одновременно и Концом и Началом. И все
они должны в ней участвовать.
черные ДНИ
Мнимого Фехенбаха били до того, что он так
и остался калекой. Настоящий Фехенбах, о смерти
которого давно говорили, умер спустя четыре не-
дели от рук охранников-убийц. Газеты от 7 августа
принесли известие, что во время препровождения
198

в лагерь Дахау Фехенбах самовольно отделился
от других, не остановился на окрик и был за-
стрелен.
Примерно в те же дни заключенные прочитали,
что Отто Эггерштедт застрелен в лагере Паппен-
бург „при попытке к бегству", а редактор Фауст
из Бремена покончил жизнь „самоубийством".
Фрут и Штенцер вдруг вынырнули опять. Как
призраки, как живые трупы, шагали они между
охранниками Винхардтом и Лютцем и после про-
гулки снова исчезли в карцере. Их появление
произвело впечатление галлюцинации.
Едва проходил слух о чьей-нибудь смерти, как
он вскоре оправдывался со зловещей непре-
ложностью.
Судьба Фрута и Штенцера уже много недель
все сильней тревожила обитателей лагеря. Това-
рищи из барака ремесленников опять якобы
видели ночью, как двое заключенных в сопрово-
ждении трех охранников переводились из кар-
церов через лагерь, мимо караулки, в новые
темницы, сооруженные по ту сторону лагерной
стены.
Заключенные, носившие пищу в карцер, не до-
пускались дальше наружных дверей; они ставили
ведро с кофе на пол и торопились уйти поскорей,
не оглядываясь по сторонам. Один-единственный
заключенный решился однажды бросить взгляд
в коридор, куда выходили двери камер, и за это
немедленно был отправлен „на допрос" в подвал

Шлагетера и после того пролежал в околотке че-
тыре недели, пока его боевые раны,—у товарища
было прострелено на войне бедро,—раскрывшиеся
от побоев, не закрылись опять.
Когда однажды вечером по лагерю разнеслось
известие, что Фрут бежал, волна возбуждения
всколыхнула серые массы. Газетное сообщение
гласило, что опасный коммунист Фрут, главный
зачинщик, в прошлом —редактор и депутат, бес-
следно исчез из лагеря Дахау. Однако в заметке
не заключалось никакого описания наружности
якобы бежавшего, никакого приглашения сооб-
щить, буде обнаружатся следы его местопребы-
вания.
Бежал! Об этом не могло быть и речи. Фрута,
очевидно, не было больше в живых. Целью за-
метки было лишь замаскировать подлейшее убий-
ство. Не могли же все быть застрелены „при по-
пытке к бегству", все умирать от ,,почечных
кровотечений" либо „кончать с собой"!
Во время одной прогулки Фирнер услыхал вер-
сию, которая его потрясла, так как она выдавала
весьма тревожное душевное состояние людей. Он
встретил старого коммуниста из пожарной ко-
манды.
— Что случилось с Фрутом?
Многозначительная, таинственная усмешка за-
играла на губах старика.
— Фрут жив. Мы имеем верные сведения.
— От кого?
200

Старик придал лицу глубокомысленное выра-
жение.
— В один из последних дней, поздно вечером,
перед лагерной комендатурой остановился автомо-
биль из Мюнхена. Двое штатских, отрекомендовав-
шихся уполномоченными политической полиции,
вытребовали сидевшего под арестом заключенного
Фрута в мюнхенский Коричневый дом. Фрута при-
вели, и автомобиль уехал. Но направился он не
в Коричневый дом, а в сторону Фрейлассинга.
Только когда Фрута не вернули в назначенное
время, комендатура призадумалась и, позвонив по
телефону в Коричневый дом, узнала с большим
опозданием, что ее провели. Но тем временем
автомобиль сумел использовать выгаданные часы.
У Зальцбурга он на большой скорости проскочил
через германский таможенный кордон и очутился
на австрийской земле раньше, чем пограничники
успели прийти в себя от изумления. Разумеется,
политическая полиция не станет разглашать истин-
ную подоплеку дела.
Фирнер покачал головой:
— Неужели вы этому в самом деле верите?
— А почему это невозможно? Ведь и Беймлер
выбрался.
— Боюсь, —медленно сказал Фирнер,— что вы
занимаетесь опасным самообманом.
Тяжелое молчание окружало гулявших; они шли
согнувшись, понурив головы, словно притягивае-
мые темной землей.
201

Внезапно со стороны болот вынырнул самолет,
как будто замер на секунду и ринулся почти
перпендикулярно вниз на лагерь, как ястреб на
птичник, прошел почти бреющим полетом над за-
ключенными и взмыл вверх, описав головокружи-
тельную кривую. Почти каждый вечер появлялась
одна из этих серебряных птиц. Все головы заки-
дывались вверх, лица обращались в ее сторону.
Так близко, казалось, была кабина, в которой
сидел пилот, рукой достанешь, —и нет уже ничего.
Спокойно проплывали облака, вечные стран-
ники; свободные, они шли вверх или опускались,
повинуясь только собственным законам. Поутру
они поднимались над обширными болотами, над
темными соснами, и никакая колючая проволока
не преграждала им путь. Передайте наш привет
жизни, нашим товарищам всюду и везде, могилам
тех, что умерли за свободу!..
Спустя несколько дней после исчезновения
Фрута печать оповестила, что коммунист Штен-
цер, по всей вероятности ободренный примером
своего товарища Фрута, также сделал попытку
бежать, но был при этом застрелен.
О Фруте больше ничего никогда не слыхали.
Он так и исчез бесследно. Великое вечное мол-
чание приняло его под свою сень.
После официального признания убийства Штен-
цера красивая легенда об удачном бегстве развея-
202

лась, расползлась в клочья, как мираж, плод ли-
хорадочного воображения. Фирнер встретил ста-
рика спустя несколько дней после страшного
известия.
— Ты и теперь еще веришь, что Фруту уда-
лось бежать?
— А почему бы нет?—Старик усмехнулся чуть
болезненно.
Фирнер понял, что человек цепляется за эту
надежду, и не стал разубеждать его. Как все-таки
могла распространиться по лагерю такая авантюр-
ная история?
ВСТРЕЧА
Вопреки установленным правилам, близкие
заключенных, жившие неподалеку от лагеря, пы-
тались передавать арестантам пакеты с пищевыми
припасами. Они пользовались для этого днями,
назначенными для бельевых передач,— среда и суб-
бота,—и подчас это им удавалось. Одни посвя-
щали в свою тайну других.
Дочь Фирнера, Барбара, каждую среду ездила
на велосипеде в Дахау с небольшим узелком Для
отца. Женщины ведь еще не знали, что содержи-
мое узелков систематически расхищалось и отдава-
лось австрийскому легиону, тому легиону, кото-
рый на глазах заключенных, в одной и той же
кухне, не только сам откармливался из котлов
правящей партии, но и жен своих снабжал.
203

Барбара проводила свой велосипед мимо того
участка дороги, на котором шли работы. Ни
один заключенный не оглядывался на нее. Испу-
ганными, широко раскрытыми глазами смотрела
она в первый раз на то, как сорок человек тянули
каток, тянули почти ползком, выгнув спины,
втянув головы, как птицы, застигнутые дождем.
Она быстро оглядела одну фигуру за другой. Она
сама не знала, следует ли ей радоваться, что
среди них не оказалось ее отца.
В одну из сред, после обеда, медленно проходя
мимо участка, где производились работы, она
обратила внимание, что кругом всё новые лица.
Она сначала приостановилась, потом свернула
в кусты, росшие немного поодаль, —оттуда можно
было наблюдать за работавшими, оставаясь неза-
меченной.
Вот тот человек, что работает сейчас лопатой
на краю дороги, маленького роста, худой,—он
ведь не бывал здесь раньше. Она напряженно
всматривалась в него. Ну, разумеется, большой
нос, темные, слегка поседевшие волосы,—да это
же ее отец!
Она узнавала знакомые движения. Слезы высту-
пили у нее на глазах. Тяжело было смотреть на
ввалившиеся щеки, между которыми заметнее
прежнего торчал нос. Сердце билось у нее в груди
так часто, так громко, что она боялась,—как бы
оно ее не выдало. Ноги вдруг отказались ей слу-
жить. Она прислонилась к стволу дерева. Но
204

только ни мгновение. И тотчас одернула себя
чуть ли не вслух: „Глупая, теперь-то и надо
быть сильной".
Конвойный повернулся к ней спиной.
Она продолжала стоять, делая вид, будто от-
дыхает. Минута проходила за минутой, а она
все смотрела, не отрываясь, на одного только
человека, который загребал лопатой в каких-ни-
будь десяти метрах от нее и время от времени,
не разгибая спины, вытирал пот со лба. Равно-
мерно, с правильными промежутками, врезывалась
лопата в гравий; потом один взмах—и к ней до-
носился мелодичный звон гальки, скатывавшейся
с металлической поверхности.
Должен же он когда-нибудь скользнуть взглядом
в ее сторону!
Конвойный, стоявший в той стороне, вдруг
обернулся и стал смотреть на работавшего.
В певучий ритм лопаты врывался дребезжащий
звон кирки, скрежет катка и тяжелый топот лю-
дей, тянувших его...
Барбара шагнула вперед и нечаянно наступила
на сухую ветку, треснувшую у нее под ногой,
и тут ее отец поднял голову, увидал... В его
темных глазах мелькнул испуг, печаль и все-
таки—несмотря ни на что—отблеск радости.
В эти пятнадцать секунд и он и она буквально
не отрывали взглядов друг от друга.
Конвойный подошел ближе. Отец нагнулся
опять над лопатой. Барбара крепче сжала руль
205

и медленно пошла дальше. Она прошла мимо
отца, совсем близко, она дрожала и ясно чув-
ствовала безумную боль, которая передалась ей
от отца. Она быстро оглянулась еще раз: конвой-
ный уставился в пространство, на болотистый
ландшафт, отец загребал лопатой, кое-кто из
заключенных украдкой поглядывал в ее сторону.
Она вскочила на велосипед и помчалась по го-
товой уже дороге.
У ворот она соскочила и вытащила из кармана
клочок бумаги, на котором нацарапала:
„Дорогой отец. Мне очень грустно и все-таки
радостно.
„Надеюсь, эта безделица придется тебе по
вкусу. В следующую среду опять приеду. Те-
перь у меня ведь, к счастью, много свободного
времени. Куча поцелуев от нас всех.
Твоя Барбара".
Она развязала сверточек, вынула записку, ко-
торая там лежала, и вместо нее положила только
что написанную.
Влево от главных ворот, уже в лагере, в не-
большом строении помещался пункт приема пе-
редач. Длинная очередь женщин, мальчуганов,
детей тянулась по деревянной лестнице в верхний
этаж. Барбара присоединилась к другим. Она
была еще вся полна впечатлениями встречи.
Почти каждый раз она видела одни и те же
лица. Судьба многих из ожидавших была ей уже
знакома.
206

Вот с той молоденькой девушкой, что стоит
впереди, раз как-то завел разговор охранник-
караульный.
— Где же вы живете?
— Вас это нисколько не касается.
— Зачем вы прогуливаетесь с таким красным
парнем? Вы могли бы иметь и получше.
— Вас, например? Вас мне только и нужно!
У этой старухи—три сына в лагере.
— Мальчуганам ведь всегда есть хочется,—
говаривала она. И по ней было видно, что она
голодает, чтобы каждую среду иметь возможность
принести что-нибудь своим мальчуганам.
Этот двенадцатилетний паренек тоже не про-
пускает ни одной среды; на этот раз он стоял
в очереди как раз перед Барбарой. Один охран-
ник занялся пересмотром его свертка, другой взял
письмо. Прочел его, расхохотался и прочитал
вслух:
„Не прислать ли тебе чего-нибудь почитать?
Мне дали на время книгу „Моя борьба". Это тебе
верно интересно, да?"
— Он хочет послать папаше „Мою борьбу",—
злорадно сказал охранник.—Пусть, пусть почи-
тает, грязный боров.
Мальчик побледнел и ушел не простившись...
Нагло ощупывающий ее взгляд молодого охран-
ника Барбара выдержала спокойно, с ирониче-
ской усмешкой в глазах и подчеркнутым высоко-
мерием.
207

— Всем вам не помешало бы! Этакая больше-
вистская банда!—ядовито процедил тот.
Барбара ничего не ответила.
Одна женщина решительного вида, жена рабо-
чего, спросила напрямик, по-баварски:
— Вы мне прямо скажите, достанутся ли и
вправду моему мужу эти вещи, а?
— А то как же!
— Ну, я так. .. Разное приходится слышать...
Для охранников или австрийцев я не стану ко-
пейку беречь.. .
— Эй, вы там, заткните глотку!—прикрикнул
охранник.
На обратном пути Барбара опять провела свой
велосипед вдоль раскрытой части дорожного по-
лотна. Остановилась под деревьями и оглянулась
назад, обежала глазами всех работавших. Но не
увидела больше своего отца.
В это время к ней направился конвойный:
— Что вам тут нужно? Проваливайте отсюда,
да поживей.
Она молча взялась за свой велосипед и вела
его вплоть до того участка дороги, который
еще не перестраивался. Тут она оглянулась еще
раз, нехотя вскочила на велосипед и поехала
домой.
Вечером Фирнер нашел у себя на нарах свер-
ток, в котором заключалось всего одно яблоко и
записочка Барбары. Странно, на этот раз он не
пришел в такую ярость, как в прежних случаях,
208

и его меньше взволновало возмущение других
пострадавших товарищей.
Заключенные решили в ближайших письмах про-
сить своих родных прекратить передачу пищевых
припасов.
Жена старшего секретаря и лейтенанта в от-
ставке Штребеля из Игольштадта поехала в Мюн-
хен, чтобы узнать от центрального органа поли-
тической полиции, где находится ее муж. День
за днем ждала она его, проживая в одной из
мюнхенских гостиниц, так как день за днем
в управлении политической полиции ей повторяли:
„Мы вашего мужа уже освободили".
Тогда она выхлопотала разрешение на свидание
и поехала в Дахау. Ближайшая дорога проходила
мимо ремонтируемого участка. Она поровнялась
с колонной, которая тянула лямку под тропиче-
ским августовским зноем. Непривычное зрелище:
справа и слева по обочинам дороги вооруженные
конвойные, всё молодые парни, посередине, на
дорожном полотне, стриженные наголо, почти все
пожилые мужчины в арестантском платье, рабо-
тающие кирками и лопатами, а на заднем плане—
тяжелый дорожный каток, в который впряглись
попарно люди, подлинно, в буквальном смысле
слова, низведенные на положение упряжных жи-
вотных.
Женщина замедлила шаги, приостановилась,
подошла ближе к этой группе. И вдруг, испустив
пронзительный крик, упала, как подкошенная,
20

упала почти к ногам своего мужа. Подошел кон-
войный. Заключенный доложил: „Это моя жена".
Двое мужчин подняли ее на руки и отнесли
в лагерную комендатуру, где она понемногу при-
шла в себя.
Это был не первый случай, когда из лагеря не
отпускали заключенных, освобожденных полити-
ческой полицией. Предшественник старшего се-
кретаря Мютцбауэра, некий доктор Франк, ви-
димо намеренно неделями не прикасался к вновь
поступавшим актам об освобождении. И только
после того, как против него были выдвинуты об-
винения в других грязных делах, он слетел с ме-
ста, но продолжал, однако, подвизаться в обно-
вленной Германской империи в качестве адвоката.
„ОСВОБОЖДЕНИЮ НЕ ПРИДАЕТСЯ
ЗНАЧЕНИЯ"
— Писцы приемочной—к воротам!
Когда этот выкрик повторялся одним караулом
за другим, лагерь знал, что прибыла новая пар-
тия арестованных.
Что это было—безразличие, ограниченность
или упорная, беззастенчивая жестокость? Что
побуждало комендатуру долгое время пользо-
ваться на приемном пункте услугами заключенных,
которые бывали там свидетелями систематических
истязаний?
210

Судьба доставленных в лагерь была до извест-
ной степени предопределена заранее; решающую
роль играла отметка в акте поступления, кото-
рая делалась при приеме. Данные доставляли
местные органы наци. Они устанавливали степень
политической опасности человека и оценивали
его политическое прошлое. И никто не прове-
рял, добросовестно ли составлены эти сведе-
ния и не продиктованы ли они чувством личной
неприязни.
В соответствующей канцелярии Коричневого
дома сидели люди, которые в двух словах решали,
минует ли арестованный подвал пыток или будет
избиваться во мраке темного карцера, пока не
уйдет в вечную ночь либо исчезнет в чаще леса.
В одном авто с заключенным пересылался роко-
вой акт. Иногда в нем стояла отметка: „Освобо-
ждению не придается значения..."
Такие „преступники" проходили после приема
свой особый путь: через подвал Шлагетера в ка-
меру карцера. А там уже палачам застенка предо-
ставлялось определять способ и время их пере-
вода в иной мир.
В некоторых случаях уже специальное обраще-
ние в подвале избиений достигало результатов,
на какие намекала зловещая отметка, и удостове-
ряло, что она была понята правильно; в других—
предварительную работу проделывали еще охран-
ники Коричневого дома в Мюнхене, да и не они
одни...
211

Все по баракам! Как в цирке—несколько вы-
стрелов в воздух. Заключенные разбегались так
скоро, как только могли.
В ближайшем к главным воротам бараке Фир-
нер и несколько других любопытных стояли, на-
блюдая, на почтительном расстоянии от окон.
Около двадцати человек приближались ко входу
в лагерь; они не столько шли, сколько ползли;
всякое соприкосновение с землей было для них
явно мучительно; они рады были бы парить в воз-
духе; в их походке было нечто, напоминающее
тщетные попытки взлететь, которые делает птица
с перешибленными крыльями.
Сопровождавшие их конвойные, охранники, по-
гнали партию в открытые ворота. Беглым шагом
марш! Марш! И сцена приняла вдруг характер
вопиющего гротеска. Люди бежали так, будто
ноги у них были чужие, они спотыкались, пры-
гали с ноги на ногу, шатались, словно под по-
рывами ветра, толкавшего их друг на друга, и
вереницей кошмарных призраков скрылись нако-
нец в Барачной улице. Напрягая всю свою энер-
гию, с судорожно сведенными лицами, они при-
тащились к камере обмундирования, у дверей
которой должны были стоять в томительном ожи-
дании, пока их выкликали неторопливо одного
за другим. С полученными вещами подмышкой
поползли они затем в дальний барак.
Но не успели они добраться туда, как раздался
крик:
212

— Сенники набивать!
Обитатели лагеря отводили глаза. Не было
слов, которые могли бы выразить то, что они
испытывали. Все двадцать человек получили
в Коричневом доме по сто палочных ударов по
ступням ног. И тут в лагере при приеме их встре-
тили пинками, кулаками, затрещинами. Все они
якобы распространяли нелегальную литературу.
Застелив свои нары, они уселись по краям нар
на скамьях и освободили израненные ноги от
башмаков. Товарищи оказывали им услуги „ми-
лосердных самаритян". Убедившись, что в ба-
раке нет никого, кроме товарищей по не-
счастью, они решились рассказать о том, как
с ними обошлись в Коричневом доме. Один рас-
сказал :
— Они уже избили меня один раз, и я наде-
ялся, что на этом мои мучения пока что окон-
чились. Но вечером мне объявили: „Ты будешь
расстрелян завтра поутру, в четыре часа. Можешь
писать завещание".
„Я покончил все счеты с жизнью. В четыре
часа они пришли за мной и отвели меня в полу-
темное помещение. Поставили лицом к стене.
Стали кропотливо возиться с оружием. Я ждал
выстрелов. Но они вдруг ушли. Я продолжал
стоять. Они вернулись и снова занялись своими
приготовлениями. Спустя несколько минут объ-
явили: ,,Приведение приговора в исполнение отло-
жено на один час".
213

„Спиртной смрад, исходивший от них, бил мне
в нос. Они погнали меня перед собой обратно
в камеру.
„В пять часов за мной пришли опять.
„— Есть у тебя какое-нибудь желание?
,,- Нет.
„— Повернись к стене!
„Опять они не спеша спустили предохранители.
Команда: „Целься!"
„Я считал секунды. Выстрел! Я свалился меш-
ком. Меня рванули вверх. Повторилась та же про-
цедура.
„И вдруг: „Налево кругом!" Казнь будет в шесть
часов!
„В шесть часов за мной пришли в третий раз.
Опять я стоял лицом к стене. Я слышал их го-
лоса совсем близко, но я уже не понимал, что
они говорят. В висках у меня стучало, сердце
неистовствовало, мысли мутились. Я был на по-
роге безумия. .. Тогда я крикнул: „Кончайте! Кон-
чайте!"
„И услыхал хохот:
„— Проваливай скорей!—крикнул один из
них,—Тебя бы дерьмом расстрелять!"
„Когда я пришел в себя, я сидел на корточках
в камере. Как я дошел туда, —не помню. Что еще
может прийти в голову этим негодяям! Я весь
содрогался, когда чьи-нибудь шаги приближались
к дверям. Незадолго до полудня за мной пришли;
арестованные вместе со мной друзья были уже
214

выстроены в ряд. Один за другим получал по
сотне палочных ударов по обнаженным ступням
ног. .. А после этого нам объявили, что нас от-
правляют в Дахау".
Один товарищ обнажил верхнюю часть тела,
всю покрытую ранами от ожогов. Он вышел не-
сколько дней тому назад из подвала Коричневого
дома. Он рассказал:
— Во время „пропаривания" негодяи нет-нет
да и отдыхали и принимались курить. Один по-
пробовал притушить папироску о мою обнажен-
ную спину. Я вскрикнул. Это послужило сигналом
для остальных. Они стали наперебой тушить свои
горящие сигары и папиросы о мою кожу. Потом
принялись снова бить. Вначале я кричал неистово.
Они заливались дьявольским хохотом. Скоро я
уже не мог разобрать, от чего мне больнее—от
ударов или от ожогов. Я стиснул зубы и перестал
кричать. Тогда они бросили меня обратно в под-
вал. Я пролежал там несколько дней. Ни одна
душа и не вспомнила обо мне. Когда меня нако-
нец вывели и погрузили в тюремную карету, мне
было уже все равно, куда меня везут. Даже Да-
хау не вызывал во мне больше никакого страха.
Из застенка Коричневого дома постоянно до-
ставлялись все новые живые документы коричне-
вого варварства.
В течение августа в лагерь прибыли двое за-
ключенных, которых буквально истоптали. Они
лежали в бараке № 6, обращенном окнами
215

к „бульвару" над „Лидо". Проходившие мимо
слышали их стоны. Врачебная помощь им не ока-
зывалась, да и не могла бы принести пользы. На
второй день оба умерли.
Товарищи утоляли жажду умирающих. Их му-
чения больше омрачали настроение, чем известие
об их смерти. Охранники утверждали, что тот и
другой, будучи коммунистами, пробрались в от-
ряд штурмовиков и занимались там шпионажем.
Никакой законный суд не приговаривал их
к смерти. Они, как и многие другие, утонули
в кровавом море коричневого правосудия.
Фирнер сидел с одним товарищем на краю луга;
земля дышала уже вечерней прохладой. В некото-
ром отдалении шагал взад и вперед часовой. Еще
совсем молодой, совсем молокосос. Хождение взад
и вперед явно надоело ему; он зевал, слегка при-
поднимал врезывавшийся в плечо ремень винтовки.
У бараков показался начальник одного из от-
рядов охранников. Товарищ Фирнера кивнул голо-
вой в его сторону:
— Знаешь, у этого молодчика заключен тут
в лагере родной брат. Эти два человека могут
служить символом Третьей империи. Ненависть
разъедает семьи, разделяет отца и сына, братьев
и сестер. Вот тебе и новое единение народа!
Часовой оглянулся кругом, повернул, остано-
вился и стал смотреть вдаль.
216

Земля, на которой сидели Фирнер и его това-
рищ, была покрыта сухой коркой; кругом сплошь-
мышиные норки. Вблизи притаилась лагерная
кошка. Один прыжок —и в лапах у нее новая до-
быча. Она, очевидно, не была голодна, потому
что играла со своей жертвой, то выпуская ее, то
снова схватывая. Крошечные глазки мыши расте-
рянно вспыхивали, она вся подбиралась, чтобы
быстрым рывком в сторону уйти от опасности.
Игра возобновлялась до тех пор, пока кошка не
устала развлекаться, не подхватила мышь за за-
гривок и не унесла прочь в зубах пищавшего,
взъерошенного зверька.
Двое заключенных задумчиво наблюдали за этой
жестокой забавой.
ЛЮБОВЬ-И МЕСТЬ ОХРАННИКОВ
В баварской деревне испокон века существует
неписанный закон, по которому распри на почве
любовного соперничества разрешаются мужчинами
на месте, один-на-один. Формы для этого имеются
различные.
Традиционный народный способ —это решитель-
ная схватка соперников в местном трактире. Про-
тивники долго нацеливаются друг на друга, при-
гнувшись за своими пивными кружками. Каждый
из них чувствует вызов во взглядах другого. Пиво
отнюдь не охлаждает: после каждой новой кружки
враги горячатся все больше. Начинается язвитель-
217

ное подтрунивание, перебранка. И не успеет хо-
зяин спохватиться, как уже летят кружки, трещат
ножки стульев, распря перерастает в войну, в ко-
торой участвуют все гости—на той или другой
стороне. В конце концов в трактире не остается
ни одной целой вещи, ни одного черепа без про-
лома или шишки.
Иногда местом действия служит и танцулька.
В этих непосредственных рукопашных схватках
между мужчинами проявляется, на взгляд народа,
его коренная, стихийная сила.
Бывает иногда и так, что парень подкараули-
вает своего соперника, когда тот возвращается
от окошечка милой, и всаживает в него нож.
Однако этот вид мести не пользуется сочувствием
ни населения, ни судебных инстанций.
В лагере Дахау один из солдат Гитлера ввел
весьма упрощенный способ мести за любовные
неудачи.
Один рядовой рейхсбаннера, красивый парень
из Вайльхайма, сидел в Дахау уже много недель.
Однажды его вызвали вдруг к воротам. Через
час он вернулся, заметно хромая. Вне себя от
бешенства, он метался по бараку.
— Проклятые! Проклятые !—кричал он.
Сначала товарищи предполагали, что охранники
учинили над ним акт запоздалой мести, вспомнив
имевшее место на собрании в Мурнауэре побоище,
во время которого рейхсбаннеровцы сильно избили
и выгнали наци. Но тут дело было вовсе не в по-
218

литике, а в сведении счетов со стороны отвергну-
того любовника. Побежденный соперник, солдат-
охранник Шеттль, подговорил команду истязате-
лей, чтобы она „укутала" заключенного рейхсбан-
неровца в кухонном подвале. Проглядел ли он
его вначале, либо не сразу вспомнил о своем лю-
бовном поражении в Вайльхайме?
— Проклятые!—кричал, не переставая, избитый,
со слезами гнева в глазах.—Еще и это мне при-
шлось пережить в Дахау! Какая подлость!
— У бога и в Дахау нет ничего невозможного,—
резюмировал один товарищ.
— Мы еще встретимся с вами! — Он сжал ку-
лаки,—Мы еще посчитаемся! — повторял он мед-
ленно и веско.
Конечно, товарищ! Мы еще посчитаемся! У нас
у всех есть ведь большой счет, который должен
быть погашен. И тогда не будет забыт и твой!
ТРИ УТОЧКИ
Каждый день, в одно и то же время, около
полудня, с шумом проходил низко над лагерем
большой пассажирский дирижабль „Люфтганзы"—
„Гинденбург", делавший рейсы между Мюнхеном
и Берлином. В дождливые дни он пролетал, не-
видимый, выше облаков, в солнечные—проплывал
у всех на глазах, жесткий и ребристый. Это
было дело рук человека, это серебристо-серое
219

чудовище, при приближении которого с криком
разлетались птицы. Заключенные провожали его
взглядами, полными тоски и желания.
По вечерам после работы Фирнер охотно сидел
с товарищами на откосе „Лидо" и следил за тремя
уточками, что черными корабликами бороздили
сонную, темную, как в болоте, воду.
Вот нырнет одна и исчезнет бесследно, погло-
щенная черной, как чернила, поверхностью, по-
том — другая. Зрители считали секунды и, насто-
рожившись, не отводили взгляда от темного пятна.
Где вынырнет снова черная головка с ослепи-
тельно белой полоской в виде запятой наверху?
Так сидели они, наблюдая за уточками и отвле-
каясь от повседневности. Уточки были доверчивы
и подходили совсем близко. Потом отплывали и,
пройдя под колючей проволокой и мостиком, вы-
бирались на свободную воду, вне пределов лагер-
ной ограды. Но каждый раз возвращались снова,—
меланхоличная лужа стала им родной. Они были
добровольными обитателями лагеря, ибо колючая
проволока не служила им препятствием, и про-
странство они умели побеждать на лету.
Хорошо было бы быть такой уточкой!
Вот одна из птиц поднялась ненадолго в воздух
и тотчас опустилась опять; казалось, черное зер-
кало имеет для нее магическую притягательную
силу. Светлое облачко кудрявилось высоко вверху.
В мрачном зеркале пруда оно превращалось
в серый обрывок знамени.
220

Черная птичка нырнула под мостиком, исчезла
и появилась снова уже по ту сторону изго-
роди.
На мостике вдруг выросла фигура Канншустера.
В руках у него было ружье. Он прицелился
в уточку. Щелкнул выстрел, забились крылья,—
попал.
Серые люди скорчились, словно пригвожденные
к месту.
Канншустер прицелился во второй раз, в тре-
тий. Три уточки были навсегда изъяты из лагер-
ной действительности. Он оглянулся с торжеством:
„Видали, как я бью без промаха!" И своей кра-
дущейся походкой скрылся в кустах.
— Отсюда не вырвешься... —молвил один из
товарищей, —не вырвешься...
САБОТАК
Зной высасывал соки из тканей и костей, вы-
едал пот из пор и соблазнял то одного, то дру-
гого прыгать вечером, несмотря на запрещение,
в грязную теплую воду „Лидо". Некоторые ка-
раульные, намеренно или по равнодушию, игнори-
ровали запрещение купаться: они смотрели, заба-
вляясь и забывая о своих скучных обязанностях,
как заключенные боролись в воде, обрызгивали
друг друга, бросались с плота, ныряли. Другие
же охранники, фанатичные и ревностные служаки,
221

охотно дававшие чувствовать свою власть, с угро-
зами и бранью гнали купающихся вон из пруда.
Слух о нарушении дисциплины достиг ушей
лагерного сатрапа Винхардта. В один из ближай-
ших дней он взобрался на трибуну и объявил
своим брюзжащим фельдфебельским голосом:
— „Дисциплина" заметно ослабела. Несмотря на
запрещение, пара-другая свиней снова купалась.
Мы здесь не занимаемся культурой тела. По-
нятно? Если еще хоть раз кто-нибудь осмелится
заняться „саботаком", он немедленно попадет в яму.
После этого случая Винхардт получил прозвище
„Саботак".
Саботак был коротенький толстый человек
и сильно страдал от жары. Прием обеденного
рапорта тотчас после еды, в момент, когда он
отдавался пищеварению, был для него тяжелым
испытанием, и он долго раскачивался, пока ре-
шался пуститься по адскому зною в дальний
путь от комендатуры до сборного поля. Ведь как-
никак, а надо было пройти триста метров! Ко-
нечно, заключенные не хотели этого понять. Их
путь был короче, да и сама процедура стала для
них привычной, вошла в обиход.
— Стройся на рапорт!
Изо дня в день, всю неделю, цепь в двадцать-
тридцать человек выстраивалась в полдень и ста-
ралась укрыться в той полоске тени, которую
барачная стена урывала у отвесно падающих сол-
нечных лучей.
222

Саботак заставлял себя ждать по крайней мере
полчаса. Затем являлся, с нескрываемым раздра-
жением выслушивал несколько первых рапортов
и, сердито огрызаясь, отсылал то одного, то дру-
гого прочь, так как просьба казалась ему совер-
шенно несоизмеримой с теми необычайно тягост-
ными усилиями, какие потребовались от него.
Всех же остальных он просто распускал. И на
следующий день в полдень прогнанные выстраи-
вались заново.
Каждого терзало беспокойство об оставленных
дома; эти заботы захлестывали человека даже
в беспомощном состоянии дахауского пленника.
Будь у них хоть капля надежды на сколько-нибудь
человечное понимание их тревог, тревоги сына
о родителях, мужа — о жене и детях,—это ожи-
дание было бы легче перенести.
А бывали и такие дни, когда, прождавши уже
не полчаса, а целый час, они слыхали лаконично
переданное через стражу оповещение: „Прием
рапортов на сегодня отменяется".
— О своих семьях заботьтесь, выйдя отсюда,—
заявлял комендант каждому кандидату на осво-
бождение.
В комендатуру поступали спешные письма и
телеграммы, в которых упрашивали лагерное упра-
вление отпустить сына или мужа к смертному
одру матери, жены. Письма оставлялись без вни-
мания. Передавали только телеграммы, в которых
сообщалось о смерти кого-нибудь из близких.
223

Один заключенный из инвалидной команды,
долго сидевший в Дахау, получил от своей не-
вестки письмо, в котором сообщалось, что его
жена, совершенно истерзавшаяся за него, поку-
шалась на самоубийство. Соседи по квартире,
обратив внимание на запах газа, сумели в по-
следнюю минуту предотвратить несчастье. Жену
отвезли в больницу.
Газеты оповестили об этом случае под заголов-
ком: „Жизнь надоела". Заключенный записался
на рапорт и просил, как милости, чтобы ему
было разрешено написать тотчас жене письмо
в больницу. Саботак ответил ему:
— Послезавтра все равно почтовый день. До
тех пор ты подождешь.
ДАХАУСКИЙ АЛЬБОМ
Преемником Цейнера стал арестант Фуггер,
в прошлом —член национального союза Оберланда,
сыгравший заметную роль в контрреволюции. Он
обладал мощными голосовыми средствами, не усту-
павшими громкоговорителю, и весь лагерь слышал
его. Он вечно торопился. Благодаря своим длин-
ным ногам он одним прыжком вскакивал на трибуну.
Однажды поутру он явился с длинным списком
и начал выкликать фамилии, начинающиеся на
букву А. Набралось почти пятьдесят человек.
Неужели массовое освобождение?
224

Эти первые пятьдесят человек получили при-
каз явиться в восемь часов утра к бараку око-
лотка. Что же оказалось? Всех фотографировали!
С каждого заключенного делали по три снимка,
при трех различных положениях головы; если
фотография получалась неудачная, переснимали
снова.
Затем началась захватывающая интермедия в
связи с серийным производством дахауского
,,Альбома выродков человечества".
Воскресенье, после обеда.
— Всем выстроиться перед бараками!
Проверка стрижки волос. Ротные командиры
осматривали свои роты, отделения. Что значит
этот парад? Опять какая-нибудь комиссия?
— Первое и второе звено, два шага вперед!
Лютц, Саботак и еще два охранника обошли
ряды, вглядываясь в лица, не пропуская ни одного
человека.
Перед особенно интересными типами они оста-
навливались.
Что это означает? Сосед Фирнера горько по-
шутил:
— Каждого десятого —к расстрелу.
— Не поминай чорта не к месту. .. все может
быть...
Охранники обошли все роты. Из рядов инва-
лидов они отобрали горбатого деревенского
батрака из Кельхайма и парня с приплюснутым
носом.
225

Еврейское отделение было в полном составе
отправлено на лагерную площадь. Раскаты хохота
Канншустера и Лютца разносились по уличкам.
Роты стояли в строю еще около часа, не находя
ответа на вопрос: зачем?
Отобранные промаршировали мимо.
Это было причудливое шествие созданий, для
которых природа оказалась мачехой. Тут были
лица и головы, которые показались бы неразре-
шимой загадкой с точки зрения любой расовой
теории.
Отобранных отвели в фотографическое ателье.
Лютц, человек с физиономией палача, торопливо
просеменил за ними. При свете двойного прожектора
фотограф бился над проблемами носов, черепов
и скул, которые должны были служить материа-
лом для исследований не только расового, но и
духовного порядка. Впрочем, охранников все это
ничуть не интересовало: для них несчастные уроды
служили просто забавой в часы воскресного ни-
чегонеделания.
В следующее воскресенье, уже под вечер, опять
приказ:
— Всем выстроиться перед бараками!
—Равнение направо! Вольно!
По отделениям вызывали сначала католиков,
потом протестантов, переписывали и отсылали
обратно к своим. Процентное соотношение изме-
нялось в зависимости от того, кто преобладал —
южнобаварцы или франконцы.
226

— Безбожники, вперед!
И кто бы подумал, — в некоторых ротах пере-
вес оказался на стороне тех, кто не исповедывал
никакой религии. Охранникам это показалось очень
забавным.
ГАНДИ
Ежедневное фотографирование на случай бегства
прекратилось очень скоро, на букве Г. Слухи
о предполагаемом массовом освобождении, вы-
звавшие столько надежд, не оправдались. После
выяснения вероисповеданий ожидали, что безбож-
ников будут насильственным путем возвращать
в лоно христианства. Но охранники не делали
никаких попыток увеличить пастырское стадо.
Улицы лагеря принимали все более благо-
устроенный вид. Непрестанно сновала планировоч-
ная команда с лопатами, граблями и носилками.
Гравий рассыпался, разравнивался, снова рассы-
пался, снова разравнивался,—ведь гравийная яма
доставляла его в каком угодно количестве.
Самым красивым мужчиной в этой команде был
Ганди, книготорговец из Мюнхена. Его прозвали
Ганди, потому что он пришел в Дахау, облаченный
только в красные купальные трусики, с небольшим
узелком в руках, завязанным в носовой платок
тоже красного цвета. Невозмутимо спокойный,
почти как настоящий индус, размеренно шагал
он по улочкам лагеря; его бронзового цвета тело
227

было классически правильно сложено. В боль-
шинстве случаев он бывал вооружен граблями,
к которым привязывал вверху свой красный узе-
лок. Он успел уже овладеть техникой садовых
работ, ею грабли ходили взад и вперед красиво
и ритмично.
В этой идиллии в Дахау было нечто неправдо-
подобное; она была возможна лишь потому, что
в рабочее время на лагерных улицах редко по-
являлся кто-нибудь из охранников; если же это
случалось, приближение врага тотчас сигнализи-
ровалось,—Ганди немедленно брался за грабли и
двигал ими взад и вперед. Но как только гори-
зонт прояснялся, он укладывался опять на отдых
где-нибудь в тени, развязывал свой носовой пла-
ток, доставал оттуда книгу и принимался читать
с тем же стоическим спокойствием, с каким
только что работал. Вид прикурнувшего в тени
и поглощенного чтением Ганди действовал так,
как если бы из серого гравия улицы вдруг вы-
тянулся экзотический цветок. Он создал себе
экзотическую маску, а большинство остальных
глубоко затаило в себе и бережно хранило свой
цветок—остатки человеческой культуры.
Еще продолжали иногда поступать вместе
с бельем отдельные книги, видимо ускользавшие
от строгого надзора охранников, которые больше
интересовались съедобным. Литературные познания
цензоров-охранников не достигали той высокой
степени развития, как их аппетит на хорошую
228

колбасу, фрукты и шоколад. Благодаря этому
случалось, что из рук в руки переходили книги,
которым надлежало бы попасть на костер как
„культурно-большевистским": Пливие— „Кули кай-
зера", Джек Лондон—„Железная пята", книги
Андерсена-Нексе, Оскара Мария Графа, Генриха
Манна. Они странствовали от одного верного че-
ловека к другому.
ПРОПАВШИЙ ЖУРНАЛИСТ
Суббота. Время послеобеденное. Все, вплоть до
ремесленников, свободны от работ. Часть заклю-
ченных играла в карты или сидела у шахматных
досок, — решено было провести в течение субботы
и воскресенья большой шахматный турнир. На
скамьях перед бараками одни наслаждались авгу-
стовским солнцем, другие, отодвинувшись в тень,
читали ежедневные газеты, иллюстрированные
журналы, решали кроссворды.
Фирнеру прислали по его просьбе бурхардов-
скую „Культуру Ренессанса". Он пересел с одной
скамьи на другую.
— Что у тебя такое, товарищ?
— „Культура Ренессанса".
— Дай-ка мне почитать. А то здесь отупеешь,
станешь кретином.
— Что ты, товарищ! Значит, ты уже созрел для
освобождения...
Другой:
229

— А-а, ты изучаешь... Брось это дерьмо,
здесь ты на месте как нельзя лучше проходишь
наглядное обучение... Тут незачем перечитывать
старое. Здесь давно все превзойдено! Посмотри
кругом на исполосованные зады, выбитые зубы,
истерзанные подошвы ног, разбитые руки, выда-
вленные внутренности, вырванные волосы. Пред-
ставь себе тех, кто сидит закованным в карцерах,
кто покончил самоубийством, тех, кто был застре-
лен... при попытке к бегству. Какой простор,
какие возможности развития для студентов, кото-
рые начнут здесь свою практику! Какое обновле-
ние!
Вдруг волна беспокойства прокатилась по ла-
герю. Заключенные бросились на главную улицу,
толпы любопытных хлынули с луга, со всех уло-
чек к лагерному „авеню"—к большой площади
за входными воротами.
Над серой толпой видны были фигуры четырех
мужчин в штатском и подле них—коменданта, его
заместителя, одного из ротных командиров и
Саботака.
Приезжие производили впечатление инородных
тел, попавших во взбудораженный муравейник.
Важные господа из лагерного управления любезно
суетились вокруг них и попутно старались вы-
зволить их из серого окружения, благодушно
ухмыляясь назойливости заключенных.
Они проводили гостей в один из бараков,
прочитали им целый доклад о содержании заклю-
230

ченных, показали по-солдатски убранные постели,
показали отхожие места и умывальные. Они дали го-
стям издали взглянуть на барак околотка и вывели
их мимо карцеров на луг, к пресловутому ,,Лидо".
Если приезжие обращались с вопросом к кому-
нибудь из заключенных, то господа из коменда-
туры оказывались настолько предупредительными,
что подсказывали ему ответ. Каждому, кто не хотел
закрывать глаза, было ясно: это посещение журна-
листов—в высшей степени неприятный сюрприз
для начальства.
Представители заграничной печати нагрянули
внезапно, без предупреждения. Как ни старались
Эйке, Фритц, Липперт и Саботак, они не могли
поспеть всюду, не могли помешать тому, что
одного из журналистов постепенно оттеснили
в сторону. Это был представитель лондонской
социалистической газеты „Дейли Геральд".
Группа заключенных окружила его и увела
в один из бараков. Нашелся заключенный, умев-
ший говорить по-английски, он повел беседу.
— Побудьте у нас. Мы расскажем вам правду
о Дахау и покажем.
„Если бы вы побывали здесь сегодня утром,
вы могли бы видеть величайшее достижение
воспитательной работы в лагере Дахау: тяжелый
дорожный каток, влекомый седовласыми людьми,
евреями и „бонзами". Редкое зрелище, не правда
ли? Его не увидишь ни в одной стране Европы,
не найдешь и в Германском музее.
231

„Утром вы могли бы также наблюдать но-
вейший способ добычи гравия —без всяких ма-
шин, зато в гитлеровском патентованном понука-
тельном темпе.
„Если бы вы побывали здесь в обед, мы бы
пригласили вас разделить с нами нашу питательную,
вкусную трапезу. Впрочем, тут есть еще кое-что,
у одного из товарищей немного осталось... вы
можете попробовать".
Репортеру поднесли в тазике немного коричне-
вой бурды вроде супа, в которой плавало несколько
странного вида обрывков рубцов. Он недоверчиво
поглядел на нее, но все же решился набрать пол-
ную ложку, которую тотчас и выплюнул.
Товарищ многозначительно поднял один палец:
— Это рубцовая похлебка а-ля Дахау. По-
дается каждую среду и субботу. По понедельникам
полагается „синий Генрих", то есть похлебка
из плющеного ячменя с хрящами. По вторни-
кам — рыбный суп, от которого воняет, кусочки
рыбы плавают в нем так же одиноко, как здесь
рубцы. В четверг мы получаем картофельную
бабку, в пятницу—рис или манную на воде.
Заключенные вставляли свои замечания.
— В пайке слишком мало жира.
— Они выкрадывают съестное из наших передач.
Главный оратор продолжал:
— Лагерное управление хочет ведь, чтобы
,бонзы" спустили жир. Но, впрочем, блокада на
жиры не проводится. В лавке вы можете купить

масла и жира сколько захотите, если имеете
деньги. Зачем же лагерному управлению тратить
деньги на жиры, если оно может получать деньги
за жиры и заодно само жиреть?
Англичанин поначалу растерялся перед этой
кучей обвинений.
— Понимаю,—сказал он, —вы должны прику-
пать, потому что еда плохая.
— Прикупать—да, но для этого надо, чтобы
у заключенного были деньги, господин журналист!
А в последнее время вновь поступающие получают
лишь половинное содержание. Вы загляните в ба-
раки шестой и седьмой роты, вы там узнаете, что
такое голод. Заключенные ходят, побираются за
хлебом, пытаются выкрадывать хлеб и за это
получают побои и от охранников и от собствен-
ных товарищей.
— Бывали ли здесь случаи дурного обращения
с заключенными? —спросил журналист.
— Пойдемте! Всего несколько шагов! Раз-
денься, товарищ!
В незажившую рану на ягодицах свободно вошли
бы три пальца, несколько гнойников было зало-
жено тампонами.
— Я сделаю снимок!—объявил англичанин.
— У вас нехватило бы пленки, чтобы снять
всех тех, кто подвергался истязаниям. Вот еще!
Взгляните на этого товарища! В какой вид охран-
ники его привели при приеме. А он побывал на
войне и был дважды ранен. Вглядитесь ему в лицо!
233

Разве это лицо преступника? Пойдите в еврейский
барак! Здесь нет ни одного еврея, который не
подвергался бы побоям и истязаниям.
Журналист сказал, нерешительно улыбаясь:
— Говорят, бывали случаи, что людей забивали
насмерть, пристреливали... во время бегства,
что люди кончали жизнь самоубийством?..
— Совсем недавно они застрелили Фрута и
Штенцера!—выкрикнул один из заключенных.
— Только за самое последнее время четыре
человека умерли в лагере от внутреннего крово-
излияния. Их топтали ногами в сапогах, подко-
ванных гвоздями. Отметьте себе, что нас здесь
держат в плену звери, обезумевшие садисты!
Переводчик повел англичанина к околотку. Они
заглянули в открытое окно; увидели забинтован-
ные головы, руки. Переводчик сказал:
— Товарищи, обнажите тело!
Опять множество заклеенных пластырем спин и
ягодиц, синяков, кровоподтеков полосами.
— Пройдемте еще немного, сюда за угол! Ви-
дите эти высоко расположенные отверстия? Сюда
ваших коллег не водили! Слышите звон? Это звон
цепей! Заключенные закованы по рукам и по но-
гам, сидят на цепи, как дикие звери! Камеры
так малы, что в них едва можно повернуться!
Там всегда темно! Только через два дня на тре-
тий они получают горячую пищу! По ту сторону
лагерной стены выстроены новые карцеры! Вот
как процветает это предприятие!
234

Часовой обратил внимание на скопление людей
подле карцеров и подошел ближе.
— Идем! Нас не должны здесь видеть! Может
быть, вы или кто-либо из ваших коллег попро-
сит коменданта показать вам карцеры. Карцеры
и лесное кладбище, на котором зарывают убитых.
Репортеру лишь с большим трудом удалось
выбраться из возбужденной толпы и присоеди-
ниться к основной группе, которая как раз вер-
нулась к исходной точке экскурсии. Она стояла
на барачной площади и смотрела на горбатого
портного, безобидного малого, которого товарищи
намеренно вытолкали вперед на видное место. Он
немало гордился тем, что его демонстрируют миро-
вой общественности как особенно опасный экзем-
пляр. Заключенные ядовито ухмылялись, лагер-
ные власти улыбались несколько смущенно.
Саботак отправился искать затерявшегося жур-
налиста, но тот как раз показался на площади и
направился к коменданту, которому сказал не-
сколько слов. Господин комендант отрицательно
махнул рукой. Возможно, сказал: „Не слушайте
вы их басен! Установлено документально, что
большая часть заключенных — профессиональные
преступники! Вот с кем мы имеем дело!"
Журналисты отбыли. Они обещали заключен-
ным сфотографировать еще перед отъездом дорож-
ные работы. Товарищи были исполнены надежд.
Действительностью стало то, чего они никак
не ожидали: они говорили непосредственно с внеш-
235

ним миром. Они поделились своими страданиями
и страданиями тех, кто сам не мог говорить за
себя, с человеком сочувствующим, человеком,
представляющим собой всемогущее публичное
слово, которому дано называть собственными име-
нами неправду, бесстыдство, грубость, зверство,
преступление и убийство. Человечество прислу-
шается, в ужасе затаит дыхание, и затем вопль
возмущения, омерзения волной прокатится по всему
миру. Все глаза обратятся в сторону Дахау: „До-
лой концентрационные лагери в Германии!"
Этот крик должен быть услышан! Тираны не
смогут устоять перед объединенным протестом
всего мира! Ворота распахнутся. Содержанию в за-
точении безвинных людей будет положен конец!
Закон снова станет законом!
Первые результаты посещения сказались очень
скоро. Саботак заметил, что один из заключен-
ных приблизился к журналисту и что-то ему
шепнул. В воскресенье этого заключенного вы-
звали и подвергли „допросу". Шестидесятилетний
старик вернулся обратно с исполосованным лицом.
Евреям пришлось поработать в отхожем месте
казармы охранников, и при этой оказии им на-
глядно доказали, что в Дахау не практикуются
побои и истязания. Весь лагерь заставляли в это
воскресенье выстраиваться несколько раз. Но что
из того! Через несколько дней маска будет со-
рвана, коричневое позорище разоблачено и спра-
ведливость восторжествует!
236

„ДУШЕВНЫЕ ЛЮДИ"
„Стройся!"—этим начинался и заканчивался да-
хауский алфавит. Выстраиваться надо было, чтобы
итти за кофе, на работу, выстраиваться на са-
мой работе, после работы, к обеду, на рапорт,
опять на работу, после работы, к ужину, на пе-
рекличку.
Выстраивались в воскресенье, выстраивались для
стрижки волос, для выслушивания постоянно по-
вторяемых правил о военном положении. Стройся!
Стройся!
Выстраиваться приходилось иной раз и ночью.
Однажды в одиннадцать часов прозвенел по ба-
ракам крик:
— Стро-ойся!
Заключенные стояли, заспанные, в рубахах и
кальсонах, мерзли и ждали. Неужто Штейнбреннер
вздумал возобновить свои ночные визиты?
Но дело было не в Штейнбреннере,—примчался,
задыхаясь, Лютц.
— Пересчитать!
Он записал результаты и помчался в соседнее
отделение.
— По местам!
„Нужник" немедленно оповестил: нехватает двух
заключенных! Сна как не бывало. Если это под-
твердится, поднимать будут еще не раз.
Однако остальная ночь прошла спокойно. Дело
было вовсе не в том, что двух заключенных не-
237

хватало, напротив—у Лютца оказалось в лагере
одним заключенным больше, чем полагалось.
Дело было незадолго до обеда. Евреи только
что пришли от дорожного катка. К ним заявился
Штейнбреннер.
— Стройся!
Когда евреи, выстраиваясь, уже ожидали побоев,
дело оборачивалось иной раз совсем по-иному.
Для Штейнбреннера было уже наслаждением смо-
треть, как пятьдесят евреев дрожат перед ним.
Согласно правилам лагеря, ни один заключенный
не мог иметь в своем распоряжении более пяти
марок. Но при большой бережливости у некото-
рых оставалось кое-что к следующей получке,
и так мало-по-малу набирался маленький запас-
ный фонд. По мнению охранников, у евреев
деньги бывали и тогда, когда все давно сидели на
мели.
Штейнбреннер занялся ревизией кошельков. Он
ликовал, глядя на тягостное удивление постра-
давших, когда он заставил их сдавать ему излишки.
Монеты весело перезванивали в его антисемит-
ском кармане брюк.
— Эге! Это что такое? Всего одна марка
якобы!? Еврей —и без денег!.. Куда же ты их
запрятал, Ицко? Ступай к своим нарам!
Обследование нар не дало никаких результатов.
Не вызвали появления денег и посыпавшиеся
238

оплеухи. Те, что знали рыжеватого еврейского
юношу, знали и то, что он никак не мог бы на-
копить денег. Он их целиком оставлял в кассе
лавчонки. Как только для него получались деньги,
он их немедленно превращал в шоколад. Воз-
можно, он думал про себя: „почем знать..."
Штейнбреннер и его сподвижники уже не раз
производили подобные реквизиции. И в бараках
и в карцерах. В сущности, это являлось одним
из видов войны против евреев и „бонз".
Он не просто собирал деньги,—он их конфи-
сковывал. Капрал, сопровождавший его во время
исполнения им этих обязанностей, имел особый
список всех караулов.
Разговоров об этом событии хватило до после
обеда. Новая ревизия не дала бы больше ника-
кого денежного урожая. Но главный удар закон-
чился победой: евреи снова уплатили дань.
Необычайный, памятный день! Подтвердилось
сообщение „Нужника": Ганс Штейнбреннер по-
кидает лагерь! Страшный из страшных уходит!
По слухам, он переводится в Мюнхен в качестве
начальника отряда штурмовиков. Некоторые утвер-
ждали даже: переводится по собственному жела-
нию!
Штейнбреннер вот уже несколько недель спал
в казарме охранников, хотя имел уютное брачное
ложе и молодую жену в одной из бывших офи-
239

церских вилл, на краю лагеря. Он только днем
ненадолго заходил к себе на квартиру и нередко
заставал там угрожающие письма.
Штейнбреннер успел уже стать очень видной
фигурой лагеря Дахау, гораздо более видной, чем
это могло быть ему приятно. Лагерная газета уже
много дней подряд оповещала о перемещении не-
навистного человека. Он сломал себе шею на
случае с Цейнером. Но почему, однако, Цейнера
продолжали держать под арестом, раз признано,
что Штейнбреннер не в своем уме?
Но, увы, ушел Штейнбреннер — остались Канн-
шустер, Лютц, Иван, Унтергубер, Дамбах и, прежде
всего, остался комендант Эйке, самый коварный
из всех садистов, который почти никогда не
показывался внутри лагеря, но знал о каждом
преступлении и умел каждое предательское убий-
ство представлять как враждебный вымысел.
Вот Штейнбреннер вдруг вынырнул из-за угла,
как всегда низко опустив голову, словно вынюхи-
вая след добычи. Внимание! Внимание! Он шнырял
глазами направо, налево. Вот уже подвернулась
одна жертва для его кулаков, всегда готовых
к мордобою, — заключенный недостаточно быстро
щелкнул каблуками: „Свинья! Дерьмо!"
Тщедушный человек полетел на пол и не мог
сразу подняться на ноги. „Встанешь ли ты, гряз-
ная свинья!" Несчастный получил еще пинок но-
гой, а как только встал на ноги,— несколько
оплеух.
240

Всё, что было поблизости, испарилось. Штейн-
бреннер бегом направился в цейхгауз. Прежде чем
войти туда, обернулся еще раз. Улыбка располз-
лась по всей его роже. Войдя в цейхгауз, он
уселся на стол передач, ударил своим кепи
о доску стола, вытянул длинные ноги, провел
рукой по волосам:
— Сегодня сдаю все!
Молчание.
— Довольны, небось?
Молчание.
— Можете смело сказать!
Единственный заключенный, который преподнес
ему букет в день его именин, прервал безмолвную
демонстрацию и заверил, что, в сущности, чувство-
вали они себя с ним не плохо.
Он в самом деле сдал дела. При прощании
у него были слезы на глазах, растроганно по-
вествовал поздравитель: „Шгейнбреннер, право,
по-своему человек не без души".
Душевный человек—вот оно что! Да, вот он
каков был Штейнбреннер! Две души уживались,
увы, в одной его груди! Рука, которая била и
убивала марксистов, ничего не знала о другой
о той, что вытирала слезы умиления.
Вскоре после Шгейнбреннера сошли со сцены
еще две фигуры — Баттрей и Гофман. Последний
был мал ростом и кривоног, а первый поистине

мог служить украшением караула штурмовиков;
он весь вихлялся на ходу, шел всегда подгибая
колени, из высоких сапог почти неизменно выле-
зали ушки, руки вяло болтались вдоль туловища,
как у Петрушки после представления.
Шут с головы до пят! Он был, повидимому,
чересчур ленив, чтобы проверять, оглядываясь, вы-
тягиваются ли заключенные как полагается, когда
он проходит мимо. Когда он обходил бараки с поч-
товой сумкой в руках, казалось, что он вот-вот
выронит сумку. Баттрей составлял неотъемле-
мую часть почты. С его денежной сумкой связы-
валось представление о поступивших денежных
переводах. Однако роковыми для него и для Гоф-
мана оказались не те деньги, которые он носил в
сумке,—те регулярно попадали в лагерную почто-
вую контору, из окошечка которой производились
выплаты. Но Баттрей и его соратник ведали также
деньгами заключенных, предназначенными на почто-
вые расходы, и их вкладами; в кассе вкладов храни-
лись, между прочим, и деньги на проезд заключен-
ных в случае их освобождения. Правда, расходы
по переезду в Дахау политическая полиция принима-
ла на свой счет, но вопрос об обратном пути ее
ничуть не заботил. Не каждый заключенный рас-
полагал проездными деньгами. А раз не оказы-
валось проездных денег—нечего было и думать
об освобождении. Впрочем, на самом деле не бы-
вало случая, чтобы из-за этого кто-нибудь оста-
вался, так как из подлинного чувства товари-
242

щества тот, у которого были хоть какие-нибудь
деньги, вносил свою лепту в пользу счастливца,
выходившего на свободу. В такие минуты забы-
вались все политические разногласия.
Лагерь был потрясен, когда ходившие перед
тем слухи о том, что Баттрей и Гофман при-
своили себе проездные деньги заключенных, под-
твердились. При двух с половиной тысячах за-
ключенных, из которых значительная часть попала
в Дахау из Северной Баварии либо из Пфальца,
сумма, о которой шла речь, была, очевидно, не
из маленьких. Из полицейской тюрьмы принесли
весть, что Баттрей и Гофман находятся там на
положении „гостей".
Однажды в воскресенье после обеда вызвали
всех заключенных, имевших текущие счета. Они
по очереди подходили к большому столу, поста-
вленному посреди самой широкой Лагерной улицы,
и получали лишь небольшую долю того, что ими
было положено в кассу. При этом им предлага-
лось на подпись заявление, в котором они удо-
стоверяли, что не имеют больше никаких претен-
зий. Таким образом дано было понять, что ни
о какой растрате не должно быть речи. Коменда-
тура сказала свое веское слово и тем самым
санкционировала похищение.
Лавочка, обслуживавшая заключенных, также
находилась в ведении охранника, которому помо-
гали двое заключенных. Ежедневный оборот
исчислялся сотнями марок. После того как ла-
243

вочка закрывалась, молодой охранник складывал
приход в свою шкатулку и уходил вместе с ней
из лагеря. Однажды утром в лагере поднялось
сильное волнение: бараки, помещавшиеся против
лавочки, обыскивались. Что за причина? Накануне
вечером, между девятью и десятью часами, двери
лавки были взломаны и лавка ограблена. Бараки
отстояли от лавки по меньшей мере на пятна-
дцать метров; широкая Лагерная улица с бараками
по обеим сторонам вся находилась на виду у ча-
сового. Помимо того, между девятью и десятью
часами надзор в лагере удваивался, —патрули все
время делали обход. Кому могла прийти охота
отведать винтовочного гороха ради нескольких
штук дешевых папирос?
При обыске ничего не было обнаружено. Са-
мый способ производства обыска являл собой чи-
стейшую комедию, притом комедию дурного тона.
За прилавком появился новый охранник.
НЮРНБЕРГСКИЙ РУПОР
На крыше сильно вытянувшегося здания при-
емочной вот уже несколько дней работали за-
ключенные, занятые установкой гигантского че-
тырехугольного рупора, настоящего жестяного
чудовища!
Несколько раз они переставляли его, наконец,
нашли подходящее место. Как только из рупора
244

вырвался первый звук, заключенные поняли: ко-
нец тишине и спокойствию, которые при нормаль-
ных условиях приносил с собой вечер. После
двух-трех судорожных попыток что-то прокаркать
чудовище изрыгнуло несколько обрывков воен-
ных маршей, исполняемых медными инструментами,
итальянского фашистского марша, марша Баден-
вейлер. Некоторое время продолжались музыкаль-
ные потуги, потом все заглушил сплошной шум,
трескотня.
Вначале радиоящик трещал и сипел почти без
передышки. Передача записанной на звуковых
пластинках музыки длилась недолго, зато букваль-
но оглушила, затем тевтонский бард с голосом
доисторического германского бизона проревел,
словно из обширных пространств Валгаллы:
„К оружию, народ!" и „Германия, от тяжкого
сна восстань!"
До глубокой ночи работало радио на пользу
национального пробуждения, передавая немецкие
песни. Отечественные скетчи из программы радио-
вещания завершили обработку умов в национали-
стическом духе. В заключение были переданы
песнь о Германии и песнь Хорста Весселя. Таким
образом Германия, великая мать, невидимо при-
сутствовала у постелей самых отверженных своих
сынов и убаюкивала их песней.
По двум концам большой столовой тоже были
установлены зычные громкоговорители, которые
должны были обрабатывать людей. Теперь руб-
245

цовая похлебка подавалась вместе с попурри
из военных маршей, „синий Генрих" —с краси-
вым штраусовским вальсом „Дунайские волны".
Все большое помещение сплошь заполнялось
гулом, который бил по слуховым нервам до
тех пор, пока они не переставали реагировать.
Жестяная музыка наполняла столовую доотказа.
О, если бы она могла, подобно трубам иерихон-
ским, разрушить стены, снести дома! Но на
этот раз волна разбивалась все о тех же заклю-
ченных!
Некоторое время за плотины громкоговорителей
прорывались и „Последние известия", в пределах
программы радиовещания, разумеется. В обед мно-
жество заинтересованных собиралось на лагерной
площади, чтобы быть поближе к источнику но-
востей. Но вдруг радио выключалось. Это не ме-
шало, однако, тому, что прорывалась та или иная
новость, которая серой тучей дерзко проплывала
по ясному небу Третьей империи и причиняла
огорчение господину Геббельсу.
Из ослепительно лазурной синевы порой спуска-
лись сюда предвестники нюрнбергских партий-
ных дней. „Последние известия", к тайному удо-
вольствию заключенных, могли приводить список
только почетных гостей желтой, черной и полу-
черной расы да оглашать распорядок, заимство-
ванный у Муссолини. Зато после обеда и вече-
246

ром преподносилась музыкальная закуска перед
торжеством! Парадные марши, национально-пыл-
кая вагнеровская музыка. Репортаж взмывал ввысь,
подобно трескучему фейерверку.
Освобождение от работ после обеда в тече-
ние двух дней! Заключенные сумели отблагода-
рить и собрались большой толпой на площади
перед бараками, чтобы прослушать речь фю-
рера.
,,Внимание! Внимание!"
— Внимание: говорит нюрнбергский рупор!—
дерзко закончил один из заключенных.
Небеса содрогались от громовых раскатов жи-
вого громкоговорителя. Развертывалась великая
культурная программа. Хаотические скачки мысли,
избитые пошлости были уже знакомы Фирнеру
по творениям онемечившегося англичанина Остина
Стюарда Чемберлена, культурфилософа и провоз-
вестника всеарийского мирового освобождения
в духе музыки Рихарда Вагнера.
То, что сейчас изрыгал нюрнбергский громко-
говоритель, было нагромождением непереваренного,
вульгаризированного вагнерианства, потаканием
до сих пор подавляемым первобытным инстинк-
там. И человек вопил так, словно тяжелая тра-
пеза вызвала у него мучительные колики в же-
лудке.
„Культура и искусство — в духе расы!"
Культура? .. Культура? .. Фирнер оглядывал
себя, смотрел на стриженых, как и он, товарищей,
247

на „культурные черепа* охранников; он обводил
взглядом здания темниц, караулки, пулеметы, за-
щитные башни; он вспоминал дорожный каток,
гравийную яму, вспоминал песни охранников, в ко-
торых жажда мести и одичание справляли варвар-
скую оргию.
Голос, бесновавшийся в громкоговорителе, был
тот самый голос, что ревел в гравийной яме, оди-
чавший от внутренней хаотической пустоты.
На следующий день фюрер приказал госпоже
истории считать, что „революция закончена, на-
чинается эволюция!"
Раз революция переходит на спокойные рельсы
эволюции —значит, ей больше нечего бояться по-
литических противников? Освобожденческий психоз
получил новую пищу. В этот день число осво-
божденных достигло девяти; среди них находился
рабочий-поэт Карл Брегер, насчитывавший за
собой два месяца дахауского очистительного
огня.
Тяжело переваривались заключенными напыщен-
ные речи фюрера. Не менее тяжело переваривался
солдатский хлеб, который после нюрнбергского
партийного дня стал вагонами поступать в лагерь.
Хлеб был черствый, высохший, а запасы его ка-
зались неисчерпаемыми, как те пять хлебов, ко-
торыми Иисус накормил голодных. В массовых
количествах поступали в лагерь и колбаса и сыр.
Сорта колбас такие, о которых заключенные
знали только понаслышке. Насколько же действи-
248

тельность должна была отстать от того, что ожи-
далось, если устроители торжества по окончании
его вагонами рассылали провиант и могли даже
отдавать его заключенным концентрационного ла-
геря, для которых обычно и самое низкопробное
было достаточно хорошо!
День за днем грохотали песнь Хорста Весселя
и песнь о Германии по всему лагерю. В любое
время дня. Если головные уборы слетали недо-
статочно быстро, кулаки охранников призывали
замешкавшихся к порядку. Если кто-нибудь вска-
кивал недостаточно проворно, сапоги охранников
немедленно взбадривали его.
Теперь, когда громкоговорители были уста-
новлены, должны были, наконец, начаться дол-
гожданные доклады и массовые курсы по
евангелию Третьей империи! Быть может, ко-
мендант Эйке прочтет доклад на тему: явля-
ются ли взрывчатые вещества дозволенным сред-
ством политической борьбы и для какой пар-
тии?
Во всяком случае комендант всеми силами ста-
рался заставить заключенных проникнуться нацио-
нальными мотивами и вытравить из них интерна-
циональные. Разумеется, без рецидивов дело не
обходилось, да иначе и не могло быть, пока не
были выколочены последние остатки марксист-
ского яда.
249

Такой рецидив случился с молодым Бергмайе-
ром. Он не успел еще уяснить себе, что мело-
дия русской песни „Братья, к солнцу, к свободе"
была позаимствована Третьей империей с целью
сообщить ей единственно возможный, а имен-
но—немецкий, дух свободы. Когда вечером,
часов около девяти, еще раз загремели над
крышами звуки этой песни в исполнении духо-
вых инструментов, Бергмайер влетел в свой ба-
рак с криком: „Рот фронт!" Товарищи, уже ле-
жавшие на нарах, ответили на его возглас ис-
пуганным: ,, Идиот, что это тебе взбрело в го-
лову?"
На следующее утро Бергмайер был вызван
к воротам и после предварительного допроса по-
сажен под арест.
Приказ, вывешенный в околотке, гласил: „Боль-
шевик Бергмайер, учинивший бунт, приговорен
к восьми неделям строгого ареста. Перед нача-
лом и по отбытии наказания он должен полу-
чить двадцать пять палочных ударов. Начальник
отделения понесет наказание в виде трехдневного
ареста за то, что не доложил своевременно о слу-
чившемся".
Доносчик входил в состав того же отделения.
Это был один из тех негодяев, которые шпион-
ством стараются выслужиться и получить сокра-
щение срока наказания.
Фирнер задумался, прочтя этот приказ. Восемь
недель ареста в темной и холодной камере, на
250

сухом хлебе и черном кофе! Счастье еще, что
погода стояла летняя! Но все-таки наказание
должно было тяжело отозваться на состоянии
здоровья слабого, тщедушного парнишки.
Метрах в двадцати от караулки, влево от ста-
рого тира, стояло здание, величиной с прачечную.
Оно почти не имело окон и, окруженное кустами,
было видно лишь из нескольких пунктов лагеря.
Домик Шлагетера! Пара к подвалу Шлагетера
под кухней! Новички сводили знакомство либо
с подвалом Шлагетера, либо с домиком Шлагетера;
некоторые — с тем и другим. Но если им удава-
лось пройти благополучно мимо подвала, они
могли быть уверены, что завтра им не миновать
домика Шлагетера. Иногда у ворот стояли один
за другим шесть, восемь, десять и более человек,
как школьники, ожидающие, пока учитель под-
вергнет их наказанию. Однажды набралось три-
дцать два человека. Вызванные в субботу, они по-
лучили приказ явиться в воскресенье утром в де-
сять часов к воротам.
Незадолго до десяти часов подъехал к воротам
на своей машине приходский священник из Дахау.
Один из шлагетеровских молодчиков проводил
его в часовню.
„Нюрнбергский рупор" начал с марша „Фрид-
рих-Рекс". Хорошо бить под такую музыку. По-
дошел первый, прошел через караулку и дальше
251

в шлагетеровский домик. Лютц или Канншустер
за ним по пятам. Когда он вышел, знакомая шар-
кающая походка и искаженное от боли, расстро-
енное лицо без слов говорили о том, что про-
изошло.
Воскресным утром громкоговоритель надсажи-
вался над военными маршами, рядом в тесной ча-
совне бились о низкие своды слово божие и роб-
кое пение двух десятков верующих. Затем свя-
щенник благословил свою возлюбленную паству,
вышел из лагеря и уехал. А в домике Шлагетера
всё били и били.
Перед прачечной сидели на скамье свободные
в этот вечер охранники, курили, хохотали, под-
певали трескучей музыке, шутили.
Пока заключенные были еще в поле зрения ка-
раульных, они старались итти как ни в чем не
бывало. Как только им удавалось затесаться
в толпу, они хватались руками за ягодицы. Все
они ,,скатились с лестницы".
„Нюрнбергский рупор" трудился без устали.
В полдень он передавал воскресный концерт
у Фельдхернхалле. Фирнер сидел на траве. Он
мысленно представлял себе картину, там, на
Одеонсплатц: справа — барокко Театинеркирхе,
налево — резиденция, в глубине — подражание
флорентийскому Ренессансу — Фельдхернхалле с
двумя баварскими львами на входной лестнице,
252

беззлобно заглядывающими внутрь здания. Ввер-
ху—каменный балдахин военной часовни, внизу-
густые толпы прогуливающихся студентов, много
мундиров, влюбленные, болтающие, смеющиеся
молодые женщины в пахучих платьях и непре-
менные стаи голубей, без которых не мыслишь
себе эту площадь.
Там, на Одеонсплатц, началось стягивание сил
реакции. Под „славными" знаменами гогенцоллерн-
ской империи фашисты грезили о новых воен-
ных лаврах новой великой Германии.
ЛАГЕРНОЕ ПРАВОСУДИЕ
Первыми у дверей кухни собирались в обед
инвалиды.
Водрузив на бритые головы жестяные чашки
для защиты от полуденного солнца, эти сто два-
дцать пять человек простаивали часто по получасу,
пока двери не открывались и процессия хромых, гор-
батых и прочих увечных не приходила в движение.
В последнее время в инвалиды попал и шести-
десятилетний Симон из Аугсбурга, „отрада для
взоров" ротного командира Лютца. Симон дол-
жен был —это твердо решил рыжеволосый Лютц—
оставаться в лагере до тех пор, пока в руки
Лютца не попадет редактор, напечатавший, что
великий наци Лютц был за нечестность уволен
со службы в почтовом ведомстве.
253

И вот маленький слабенький человечек стоял,
жалкий, вместе с другими; лицо еще сохраняло
нездоровый цвет, приобретенный в тюрьме, из
которой он попал в Дахау; тяжелое заболевание
ишиасом совсем свело худое тело.
С ним пришел и бывший депутат ландтага Хогг,
в которого штурмовики стреляли еще у него на
квартире. Затем — редактор Ульрих, статный мо-
лодой мужчина типа Феттерле. Ульрих очень вы-
соко поднял организационную и культурную ра-
боту молодой организации рейхсбаннера в Аугс-
бурге и за это, разумеется, пострадал: ему при-
шлось „слететь с лестницы" в шлагетеровский
подвал. Феттерле все еще лежал в околотке.
Депутат ландтага Девальд после „окутывания"
целыми днями не вставал с нар и едва дви-
гался.
В Аугсбурге арестовали за нелегальную дея-
тельность несколько „государственных преступни-
ков". Их сопротивление существующему режиму
было покарано еще в Аугсбурге „втираниями" и
лишением пищи. Пример соблазнил коменданта
Эйке, и он распорядился, чтобы впредь все по-
ступающие в лагерь за противогосударственную
деятельность после „втирания" переводились на
половинный паек.
Компания „полупайковых" все увеличивалась.
У всех у них лица были белые, как мел, в крас-
ных полосах,—памятках шлагетеровской команды,—
некоторые косились испуганно по сторонам, как
254

забитые собаки. Когда они думали, что за ними
не следят, они выпрашивали куски хлеба. За обе-
дом они подходили тотчас вслед за инвалидной
командой. Но только в первое время. Должно
быть, охранники заметили, что инвалиды делятся
своим пайком с изголодавшимися товарищами.
В один прекрасный день отдан был приказ: „По-
лупайковые" получают в первую очередь!"
Хуже, чем урезанные обеденные порции, пере-
носился половинный хлебный паек: два раза в не-
делю по полкаравая. В обед и вечером они, как
нищие, обходили бараки: „Товарищ, нет ли у тебя
лишнего кусочка хлебца?"
Отделения украдкой собирали хлеб и так же
украдкой совали его новичкам. Но так как осталь-
ная еда была малопитательна, состоя на девяносто
пять процентов из воды, то каждый держался за
свой каравай, и помощь была далеко не доста-
точна. Поделиться хлебом значило по-настоящему
принести жертву. Для молодых людей переход
из тюрьмы в Дахау на свежий воздух был сомни-
тельным благом: свежий воздух превращался
в своего рода наказание, потому что усиливал
чувство голода. Работа в гравийной яме усили-
вала его еще больше. А в большинстве случаев
бедные ребята не имели денег, чтобы прикупать
себе еду.
Таким образом, некоторые дошли до того, что
стали выпрашивать и деньги. А за нищенством
пошло и воровство. То там, то тут из ящиков
255

под нарами исчезали во время обеда либо ужина
съестные припасы. Отделения стали оставлять
соглядатаев. Был пойман первый вор — молодой
парень.
То, что затем произошло, не должно было
иметь места, с точки зрения самоуважения заклю-
ченных, да и не встретило одобрения большинства
лагерников. Грубые кровельщики связали лагер-
ного вора по рукам и по ногам, посадили на но-
силки и пронесли по всему лагерю с плакатом,
на шее: „Я — вор из такого-то отделения!"
Такой способ наказания наводил на мысль
о приемах охранников, послуживших ему про-
образом.
Следующего вора привязали цепью к лагерным
воротам и с плакатом на шее продержали там це-
лый день, чтобы все заключенные, проходя мимо,
видели отверженного. В другой раз та же система
наказания была проведена в кухне. Но таким вы-
ставлением у позорного столба дело не ограничи-
лось, так как охранники довершили торжество пра-
восудия по своему, еще более тяжелому методу.
По Барачной улице, вдоль „Лидо", через сбор-
ное поле бежал заключенный и пел во все горло;
вид у него был ужасный, и пел он, как спятив-
ший с ума. Он размахивал руками, вдруг начинал
кружиться, пел высоким фальцетом, вертел голо-
вой то в одну, то в другую сторону, словно ему
256

кто-нибудь непрестанно приказывал: „Равнение на-
лево! Равнение направо!" Пел он сумбурные
вещи, иногда переходил на частушки, которые
поют в Нижней Баварии крестьянские парни, со-
бираясь тесной компанией.
Никто не знал, откуда и почему он попал
в лагерь. У одного барака он подсел на скамью
к товарищам и хохотал, хохотал без удержу.
„Они меня сегодня опять дубасили!" Он схва-
тился за ягодицы и засмеялся идиотским смехом.
„Только мне это нипочем! Ничего не чувствую!
Так им и сказал: для меня приведите кузнеца,
а не-то ничего не выйдет!" Он тупо уставился
в одну точку, потом поднялся и побежал по ба-
ракам. На следующий день его поймали на месте
преступления, когда он крал хлеб.
Кровельщики отвели его на сборное поле, свя-
зали ему руки и ноги. Он сидел и пел, пел, пел
без конца. Часовой, ходивший вдоль изгороди,
начал браниться. Но он продолжал петь, ничуть
не смущаясь, и при этом качал головой.
Вдруг он очутился опять подле бараков; раз-
вязанный, он вертел веревку над головой. Его
связали снова, на этот раз руки связали за спи-
ной, и отвели обратно на сборное поле. Через
час его отпустили.
На следующий день утром Лютц увидал, что
он выходит из барака дорожной команды. Он
уплетал большую краюху хлеба, которую щедро
намазал свиным салом, позаимствованным из за-
257

паса одного заключенного. Лютц вкатил ему
оплеуху и велел стать у стены барака, как у по-
зорного столба. Стоило Лютцу отвернуться, как
он убегал. И каждый раз кулаки Лютца молотили
его по лицу.
— А я ничего не чувствую! — кричал он. Кровь
лила у него изо рта и из носа.
— Если ты и на этот раз уйдешь, я пристрелю
тебя!—кричал Лютц.
Только Лютц отошел, заключенный перестал
петь, забежал за угол барака, вмешался в толпу
и стал рассказывать, захлебываясь: „А Лютц меня
опять дубасил за то, что я украл". Рассказывал
и хохотал.
Прошло много дней, его всё продолжали коло-
тить, пока наконец даже охранники не убедились,
что этот человек, очевидно, ненормален. Его
перевели в психиатрическую клинику. Что же это
было? Взяли ли гитлеровские палачи под арест
слабоумного или они добили до слабоумия здо-
рового человека?
Пятое отделение третьей роты было осчастли-
влено прибытием молодого человека, которого
родной отец отдал в лагерь трудовой повинности;
там ему не понравилось, и он предпочел перевод
в Дахау. Он не был марксистом и поэтому не
должен был проходить сквозь чистилище гравий-
ной ямы. Однажды утром, когда капрал призвал
258

его к ответу за плохо застеленные нары, он ска-
зал: „Ты можешь меня поцеловать в...". Пожи-
лой по сравнению с ним капрал ответил на при-
глашение пощечинами. У малого было много
свободного времени, и он шатался без дела.
Где собиралась кучка заключенных, он уже был
тут как тут. Неожиданно появлялся он у от-
крытых окон и прислушивался. В его собствен-
ном отделении его презирали, и никто не гово-
рил с ним ни слова. Он с самого начала не
проявлял товарищеской готовности помочь, под-
держать.
Но вот однажды к воротам вытребовали од-
ного товарища, затем еще нескольких товарищей
из того же отделения. Первый якобы призывал
к бунту. Выяснилось, что доносчиком был моло-
дой человек из трудового лагеря. Комендатура
допросила ряд свидетелей: обвиняемого не в чем
было упрекнуть.
Ясное дело: доносчик солгал. Тогда с согласия
ротного командира его назначили мыть бараки;
он отказывался.
— Вот тебе грязная тряпка и ведро! Шевелись,
лезь под нары!
Он заскулил:
— Да я этого не умею!
— Мы тебя научим! Залезай сейчас же под
нары!
Пинок ногой помог делу. Края досок отстояли
от полу не более чем на тридцать пять сантимет-
259

ров. В эту щель ему пришлось пролезть. А об-
щая площадь под нарами была не менее тридцати
пяти квадратных метров. Он лежал там на жи-
воте и плакал.
— Будешь ты вытирать?
Заключенные выливали вслед ему одно ведро
за другим. Каждый раз как он пытался вылезть,
новое ведро воды гнало его обратно.
— Видишь теперь, как мы обращаемся с до-
носчиком!
Малый чуть не плавал в воде и жалобно выл.
Наконец ему все-таки удалось улизнуть и скрыться
в соседнем отделении. Но он и там был настиг-
нут, и уборка в наказание возобновилась. На этот
раз —под струей из водяного шланга. Малый про-
мок, хныкал. На нем не было сухой нитки. Штаны
лопнули на коленях. Ему удалось вылезть как-то
невзначай и выскочить на улицу. Поднялась ди-
кая охота.
— Назад, под нары!
Охранникам захотелось продлить лечение, —они
закончили его несколькими оплеухами. Товарищи
смотрели на это равнодушно. Наказанный пере-
оделся и, уже обсушившись, отправился на неделю
в карцер.
Когда он вышел оттуда, его послали в гра-
вийную яму.
Наконец-то трудлагерь показался ему землей
обетованной, и его потянуло туда. Желание его
было исполнено.
260

ЖИВЫЕ ЗАГАДКИ
Примерно через день выкликали фамилию Мюл-
лер. Мюллеров было в лагере несметное число.
Еще больше Майеров, Мейеров, Майр, Мейр,
Меер, Маер.
„Мюллер, профессор!" Длинный человек, в оч-
ках на носу, выбежал вперед, вытянулся. Про-
фессор Мюллер. Он владел пятью языками. Поли-
тически был совершенно неграмотен. За что он
сюда попал, этого он сам не знал. Время он про-
водил, сочиняя прошения и заявления в полити-
ческую полицию и другие учреждения. Почти
каждый день в полдень стоял он среди записав-
шихся на рапорт. Никакие отказы, никакие гряз-
ные шуточки, никакие угрозы и оплеухи охран-
ников не могли удержать его: он снова и снова
записывался на рапорт. Мютцбауэр отсылал его,
не выслушав, Мютцбауэр грозил ему арестом, —
все равно профессор Мюллер являлся на ра-
порт.
Он вел обширную корреспонденцию, и письма
всегда были срочные. Писал и писал без конца
и являлся на рапорт, чтобы получить разрешение
на отправку писем.
Заключенные не знали, что делать с этим вечно
подобострастным просителем. Где бы и когда бы
он ни встретил охранника из начальства, он тот-
час становился во фронт и возбуждал какое-нибудь
ходатайство. Ему часто везло: дело оканчивалось
благополучно, и его просто прогоняли,
261

Но вдруг он очутился в карцере; за что—этого
никто не знал. Спустя четыре недели он вернулся
страшно исхудавший, посеревший и немедленно
был отправлен в гравийную яму.
Он больше не заявлялся на рапорт, выходил
с командой на работу, возвращался с ней в барак,
но держался совсем отчужденно. Профессор Мюл-
лер стал фигурой, возбуждавшей сострадание.
Если профессор Мюллер представлял собой
одну живую загадку, то другой был Неер, ре-
дактор национал-социалистского органа „Иллю-
стриртер Беобахтер".
Неер прибыл в лагерь не в штатском, не в ка-
честве журналиста, а в арестантской куртке; но
во всяком случае он был цел и невредим. Дер-
жал он себя несколько высокомерно.
Неера не отрядили, как прочих новичков,
в одну из рабочих команд,—он целыми днями
сидел на террасах „Лидо" и писал.
Значит, все-таки репортаж? Неер получил от
комендатуры разрешение писать: он писал книгу
об Адольфе Гитлере. Уж не была ли эта задача
возложена на него как мера наказания? Неер
уверял товарищей, что его ложно оговорили и
припутали к делу о государственной измене, но
он со дня на день ожидает, что будет полностью
реабилитирован и освобожден.
В один прекрасный день он был куда-то пере-
веден, но скоро вернулся обратно. Его процесс
отложен, пояснил он, требуется отзыв от коман-
262

дования рейхсвера. И после этого он неожиданно
очутился с лопатой в руках в рядах команды,
переносящей гравий. Ему, как и марксистам,
представился случай „научиться кое-чему пут-
ному". Охранники обращались с ним теперь плохо
и этого не скрывали. Неер стал значительно
скромней.
Среди инвалидов находился один уроженец
Верхней Баварии, района Телца, которого аресто-
вали в связи с находкой тайного запаса взрыв-
чатых веществ. Непосредственные виновники си-
дели в подследственной тюрьме; установить его
соучастие не удалось. Он попал в Дахау, как
многие другие, которым нельзя было поставить
в вину определенные действия, но которых счи-
тали способными на преступление.
Он был эпилептик. Припадки случались с ним
неоднократно то по дороге на работу, то в ба-
раке, даже в столовой. Сами товарищи следили
за тем, чтобы он не очутился в первом ряду, так
как довольно было любого пустяка, чтобы он
забился в припадке. Однажды он все-таки попал
по недосмотру в первое звено и, как только при
перекличке очередь дошла до него, упал наземь.
Несколько раз припадки случались с ним ночью,
когда он отправлялся в уборную. Он так и лежал
там, с пеной у рта, пока товарищи не обнару-
живали его и не относили обратно на нары. За
браконьерство он был присужден к трем неделям
тюрьмы и переведен туда. Он распрощался со
263

всеми., будучи твердо уверен в своем освобожде-
нии по отбытии тюремного наказания. Но он
вернулся обратно. Говорил он хриплым, слабым
голосом, как чахоточный. В первый же вечер
с ним случился обычный припадок. Но, вообще
говоря, он был бодр и подтянут, гадал товарищам
на картах и предсказывал заранее сроки осво-
бождения; его предсказания, правда, не сбыва-
лись, но все-таки приносили некоторое утешение
даже тому, кто утверждал, что не верит ора-
кулу.
Наконец эпилептик был вызван для „напут-
ственного благословения". Фирнер поздравил его:
— Ну, теперь ты скоро выйдешь, разумеется.
Не станут же они благословлять тебя два-три
раза!
— А сколько времени я пробуду на свободе?—
отозвался тот.
— Не станешь же ты впутываться в полити-
ческие дела.. .
— Зато браконьерствовать я отправлюсь не-
медленно. Вам оно, конечно, непонятно.
— Не прикидывайся, пожалуйста, — ответил
Фирнер. — Браконьерством занимаются преимуще-
ственно горные жители.
— Не совсем так. Я, конечно, охочусь по стра-
сти, как и другие. Но у меня тут еще одна
загвоздка имеется. Как увижу козулю—хочу за-
получить ее во что бы то ни стало. И мне мало
было бы пристрелить ее...—тут он запнулся,—
264

самое для меня важное — кровь ее... свежая,
теплая кровь! Я ловлю ее... и выпиваю кровь,
пью, как умирающий от жажды. И после того
я доволен.
Фирнер смотрел на бледного человека и не
знал, что сказать.
ОЗДОРОВЛЯЮТ ОДНОГО „БОНЗУ"
Дорожное строительство было на две трети
закончено; команда хорошо сработалась. Назна-
ченная на каждый день норма выполнялась. Время
окончания работ могло быть определено совер-
шенно точно.
После того как его рука зажила, Унтерлайт-
нер сам записался в дорожную команду и вместе
с другими тащил каток. Товарищи радостно встре-
тили его и сочли очень разумным его решение,
так как этот шаг, казалось, исключал впредь
всякий повод для новых издевательств. Они по
возможности старались незаметно облегчить ему
работу, чересчур тяжелую для его физически
слабого сложения.
Относительно спокойные дни перемежались
днями, когда конвойные вдруг начинали браниться,
как одержимые, подгонять, грозить и работать
кулаками и ногами. Порой эти резкие переходы
производили впечатление, будто вверху постара-
лись наново разжечь пламя ненависти, враждебный
265

фанатизм, дабы пресечь возможность какого-либо
сближения между конвойными и заключенными.
Сведения, которые получались от других рабочих
команд, также давали пищу для подобных предпо-
ложений.
В том месте дороги, где начиналось строитель-
ство, была выставлена доска с надписью: „ Про-
ход и проезд закрыт!"
Разве лагерному управлению надо было еще
что-нибудь скрывать? Окрестные жители совсем
недавно могли быть свидетелями того, как еврей
Вайнштен едва не был пристрелен „при по-
пытке к бегству", помешала лишь чистейшая
случайность. Уже один из молодцов охраны, со-
гласно установившейся системе, приказал ему
бежать от места работы в кустарник. У заклю-
ченных перехватило дыхание. Они видели, что
другой конвойный притаился в стороне, и ждали
выстрела. Но в эту минуту на сцене появился
заместитель коменданта и помешал убийству,
место для которого было выбрано неудачно. Ведь
в пределах самого лагеря имелось немало обшир-
ных угодий, отлично оправдавших себя как места
охоты за политической дичью.
В ближайшую после закрытия дороги среду
Фирнер поглядывал: не появится ли его Барбара.
Как она поступит, когда увидит доску с надписью?
Благодаря своей дальнозоркости он видел далеко
вперед, до самого моста, где было установлено
заграждение,
266

Да, вот и она. .. подъезжает. . У доски она
соскочила с велосипеда, постояла в нерешитель-
ности, глядя вперед. Она не могла узнать отца,
потому что на таком расстоянии он казался лишь
серой фигурой в массе других таких же серых.
Фирнер машинально загребал лопатой: его Бар-
бара все еще стояла там. Потом он увидел, что
она вскочила на велосипед, проехала немного
назад по дороге и, подобно прочим проезжим и
прохожим, свернула на обходную дорогу, кото-
рая, описав большую дугу, приводила к воротам
лагеря.
Из дорожной команды за время работы в ней
Фирнера было освобождено лишь два человека.
Один товарищ, художник Шнейер, расписывавший
декорации для мюнхенского театра, как польский
подданный был вытребован польским консульством.
Шлагетеровской братии очень нелегко далась раз-
лука с этим маленьким евреем, —она подвергла
его еще одному „втиранию", и с этим наглядным
свидетельским показанием на ягодицах он уехал
в Польшу, где дал новую пищу для антифашист-
ской пропаганды. Другим освобожденным был
старший секретарь из Игольштадта, которому
помог быстрее освободиться обморок его жены.
Когда до финиша оставалось уже расстояние
в сто метров, дорожная команда получила попол-
нение в лице еще одного человека.
Дело было вскоре после девятичасового пере-
рыва. Фирнер загребал в такт: право —право,
267

лево—лево! От дорожного катка неслось: э-эй!
Сентябрьское солнце еще довольно сильно жгло
бритые наголо, обгорелые головы.
Издали, в некотором отдалении, раздался дикий
крик, вспугнул рабочую колонну, оборвался
в лесу, повторился снова, уже ближе. Заключен-
ные украдкой поглядывали в ту сторону. На
опушке леса, недалеко от гравийной ямы, новой
гравийной ямы, которая была заложена специально
для нужд дорожного строительства, показался
заключенный с палкой в руке. Он почти бежал,
за ним — охранник с взятой на прицел винтовкой.
Человек имел трагикомический вид: он не шагал,
а подпрыгивал, как хромая курица.
Это был Гафф из инвалидного отделения, ре-
дактор, уже вышедший в свое время на пенсию
и страдавший сильнейшим ревматизмом. Фирнер
знал про него, что дней восемь тому назад он
был вызван в комендатуру, где ему объяснили,
что он переводится в тюрьму Дахау для отбытия
наказания по прежнему своему делу и из лагеря
Дахау освобождается. Вчера он вернулся и по-
явился опять в дахауской казенной куртке, что
вызвало общее удивление. Гафф приковылял,
задыхаясь, ближе. Конвойный гнал его, осыпая ру-
гательствами, вплоть до самого дорожного катка.
— Вот получайте еще одного „бонзу"! Он уже
вообразил, будто дешево отделался от нас!
Гафф прошел, хромая, к колонне, тянувшей
каток.
268

— Освободите местечко для дорогого това-
рища! Вот так1 Теперь ты спустишь жир, красный
боров!
Каток покатил дальше. Несколько метров впе-
ред—перепряжка—несколько метров назад. Кон-
войный шептался с коллегой, наблюдавшим за
работой у катка. Оба хохотали нагло, во все
горло, и злобно поглядывали на Гаффа.
Вечером Гафф рассказал:
— Меня ведь, в сущности, уже освободили. При
нормальных условиях меня должны были выпу-
стить по отбытии недельного ареста в сельской
тюрьме Дахау, тем более, что местная власть
у меня на родине давно признала меня ни в чем
не виновным. Когда я, вернувшись из дахауского
клоповника, проходил но Лагерной улице, мимо
меня пронесся старший пожарник.
„— Ты еще не выйдешь на свободу! —крикнул
он мне с торжеством.
„Я запнулся, уставился на него. Он высоко под-
нял плечи, опустил. На следующее утро, после
того как все рабочие команды уже давно вышли
на работу, на Барачной улице выкрикнули мое
имя. Я прошел к воротам, оттуда—в комендатуру,
где мной тотчас занялся один охранник.
„— А-а! Вот он, Гафф! Пойди-ка сюда, мы
припасли для тебя кое-что новенькое! Ведь ты
тот самый Гафф из Саксонии, что писал дерзкие
статьи против фюрера?
„Я ответил:
269

,,— Я боролся против вашего движения как
политический противник!
„— Ах, вот что! Пойдем же! Поглядим, как
ты побегаешь без палки!
„Он погнал меня перед собой сначала через
луг, потом — к широкой полосе кустарника.
„ — Беглым шагом!
,,— Я не могу бежать,
„—Ах ты, симулянт! Мошенник! —Он снял вин-
товку с плеча.—Марш вперед!
„Передо мной был лес. Я бежал изо всех сил.
Я слышал, как молодчик за моей спиной спу-
скает предохранитель. Когда я опередил его ша-
гов на пятнадцать, он тоже пустился бежать—
я слышал. Наконец я добежал до леса. Я коле-
бался. В висках у меня стучало. Я остановился.
„Если я побегу дальше —это будет попытка к бег-
ству!"—сказал я себе.
„— Беги, собака!
„Я призвал на помощь всю свою энергию и
побежал по лесу. Я не чувствовал боли и не
знаю, откуда у меня брались силы. Я вдруг за-
метил, что конвойный больше не бежит. Мой
слух чутко реагировал на каждый шорох. Я чув-
ствовал то, чего не мог видеть: винтовка напра-
влена на меня. Когда раздастся выстрел? Я бежал
к опушке леса, не помня себя, бежал зигзагами,
чтобы не дать прицелиться. И вдруг услышал по-
зади взрыв безумного хохота конвойного. Я сде-
лал последнее усилие воли и выбежал на дорогу".
270

У себя в бараке Гафф нашел газету под банде-
ролью крест-накрест, она не один день проле-
жала предварительно в цензуре; это была нацио-
нал-социалистская газета с места, где протекала
прежняя деятельность Гаффа. На первой странице
была обведена красным карандашом ругательная
статья о бывшем „бонзе" Гаффе, который нако-
нец попал туда, куда ему давно надлежало попасть.
Надо надеяться, что скоро ему составит там ком-
панию и его сын.
Когда дорожные работы были доведены до
конца, до назначенного места у моста, рабочая
команда решила торжественно отпраздновать
окончание. Все украсились дубовыми листьями,
а „Лину", цилиндрическое чудовище, увенчали зе-
леным венком. Начальник партии Шмидт произнес
несколько слов. Один заключенный прочитал
пролог. Уступая общим просьбам, Розенфельдер
сказал краткую речь, посвященную данному со-
бытию, речь, в которой под шуткой и иронией
скрывался более глубокий смысл и в осторож-
ной форме выражалась благодарность заключен-
ных начальнику партии Шмидту за некоторую
долю гуманности, составлявшую отрадный кон-
траст с садистской низостью охранников-кон-
войных.
Затем каток убрали, и дорожники, выстроив-
шись, затянули песню про Лину в беседке и с пе-
271

нием промаршировали в лагерь, где окрыленные
надеждой товарищи встретили их восторженно.
Может быть, теперь, наконец, начнутся обещан-
ные освобождения, теперь, когда закончена до-
рога, еврее-бонзовская дорога, или, как ее назы-
вали для краткости, евбо-дорога!
НОЧЬ
Гаузер вышел из-под ареста в темном карцере
только через два месяца. Он был смертельно бле-
ден, бессилен, худ, как скелет; он постарел и по-
седел. Товарищи окружили его, старались подбод-
рить. Шестьдесят дней без всяких известий о семье!
Ни одного письма, ни одной открытки! Шестьде-
сят дней чуть ли не одна сплошная ночь! И в та-
кой ночи томились, скорчившись, еще сотни то-
варищей,—и не в одном Дахау!
Можно отнять у человека свободу, веру, даже
надежду, но украсть у него свет, солнце —это
все равно, что заставить бесконечно умирать!
Глаза оказываются бесполезными —можно было бы
обойтись без них. Видят они—одно мгновение —
только тогда, когда просовывается жратва,—
мелькает узкая полоска света, словно выстрелили
в темноте..
Каждый шаг, приближающийся к двери, бросает
в дрожь. Не за тобой ли? Ты, правда, ни в чем
не повинен, но ведь так же не повинны и тысячи
272

других, томящихся, как и ты, в тюрьмах, лагерях,
темных казематах. Ведь нет даже и тени улик
против тебя. Они просто хотят измочалить тебя,
сломить твое сопротивление, чтобы ты сознался
в том, о чем ты понятия не имеешь. Вот для
чего они бросили тебя сюда, в этот темный
мешок, где оставляют в неизвестности, в вечном
страхе...
Вечная тьма, лихорадочный озноб, постоянные
усилия уберечься от убийственного, влажного хо-
лода, который притаился вокруг, подползает
к тебе как омерзительная гадина, забирается
внутрь...
Вы, все остальные, что мучитесь в рабстве
там, снаружи, обругиваемые, избиваемые,—у вас
есть по крайней мере солнце! Даже серые мело-
дии дождя, и те могут служить утешением! У вас
есть утренняя роса и зачаровывающий свет ме-
сяца, его сладкий обман! Вы все, что вдыхаете
смолистый запах сосны и горьковатый черного
болота и пряные ароматы полей и полевых садов,
вы все существуете и даже не подозреваете, как
по-настоящему темно стало теперь в Германии!
Вы спите на сколоченных досках концентрацион-
ного лагеря. Но все-таки вы не одни, когда вам
взгрустнется, и, как бы вы ни были бедны, без
утешения вы не останетесь!
А те, другие, что нежатся на мягком пуху
в роскошных комнатах и живут, как бабочки,
которые, подвергшись превращению, забыли
273

о своем прежнем незаметном бытии, те отгоняют
мысль о нас, так как она отравила бы им самый
воздух!
В подземных казематах сидят несчастнейшие
из несчастных. Отверженные, которые, как при-
зраки, вращаются вокруг самих себя, ощупывают
себя, чтобы убедиться: ты еще существуешь!
Холодное железо на израненных щиколотках и
запястьях. Рука смерти уже протягивается за все
более обесценивающейся жизнью. На вопрос:
долго ли еще?—только звон цепей вместо ответа.
Нельзя считать дни! Из дней складываются
недели, месяцы! От этой мысли можно сойти
с ума. Нельзя думать! Нельзя думать! Останови
машинку, что лихорадочно работает там, в мозгу!
Покончи с этим!
Покончить! Нет, кончать нельзя. Ты должен
быть сильнее, чем они — те, что мучат тебя.
Твоя воля должна быть сильнее! Дух, он не под-
властен этой долгой ночи. И голод только за-
каляет дух, делает его более несговорчивым,
более прозорливым. Вот с духом-то они и не
могут справиться!
Гаузер шел, окруженный товарищами. Он под-
нялся ступенью выше их. До него многие так и
не вернулись из тьмы. О них он и вспоминал
сейчас.
Мы должны упорно терпеть, не поддаваться,
ждать своего часа... Хотя бы во имя этих не
вернувшихся...
274

МИНИАТЮРЫ ДАХАУ
После того как дорога была закончена, штраф-
ная команда ожидала нового назначения на ра-
боту. „Бонзы" и евреи воспользовались свобод-
ными днями, чтобы выстирать и залатать свои
поистрепавшиеся куртки и штаны. Евреи скоро
занялись любимой игрой в шахматы. Образовался
„клуб" игроков в бридж.
Окончательно вернулись в лагерь из своей экс-
педиции и резальщики торфа. Они с нетерпением
ждали вызова на освобождение. Но изо дня в день
по утрам уходили со сборного поля разочарован-
ные.
У Фирнера тоже было теперь больше времени
и подходящих случаев, чтобы ознакомиться
с внутренним бытом лагеря.
Команде строителей пекарни было дано за-
дание выстроить большое хлебопекарное пред-
приятие,—не на радость, очевидно, окрестным
пекарям, еженедельно поставлявшим в лагерь по
шесть тысяч хлебов.
Следующим заданием было устройство бойни.
Новый приказ: прачечная. До сих пор прачеч-
ная входила в состав цейхгауза. Для стирки не-
равномерно поступавшего носильного белья за-
ключенных в бараки было откомандировано по
два стиральщика на каждое отделение. Заключен-
ные, свободные от работ, теперь, как и раньше,
сами стирали свое белье.
275

Несколько раз запасы картофеля иссякали.
Крестьяне требовали расплаты наличными и, не
получая денег, увозили груженые телеги обратно
домой.
Возникла еще новая потребность: монтаж ото-
пительных устройств в казармах охранников.
Последняя защитная башня, возвышавшаяся
у самого входа в лагерь, прямо против камня
Хорста Весселя, была уже закончена и снабжена
оружием. Охранники-часовые стояли наверху,
позади пулеметов, грозно обращенных вниз ду-
лами, и следили за тем, чтобы заключенные, мар-
шируя мимо, отдавали требуемые почести: „Шапки
долой! Шляпу прочь! Не поперчить ли малость
ваши коробки сверху?"
В первый раз после многих недель Цейнера
вывели на прогулку. Лицо у него было серое и
осунувшееся. Товарищи старались встретиться
с ним глазами. Тщетно! Не глядя ни направо, ни
налево, он шел выпрямившись, намеренно подтя-
нутый, как всегда, попрежнему между Лютцем и
Саботаком. Гана и фон Рёрбейна давно уже не
было видно. Однако по звону цепей товарищи
знали, что все внутренние карцеры заняты.
Массовые освобождения так и не состоялись.
Один товарищ из Штальтаха получил письмо,
которое вскоре стало предметом разговоров по
всему лагерю. Его жене сообщили в политической
полиции, что ее муж освобожден. Однако он не
возвращался домой. Тогда она письменно запро-
276

сила лагерную комендатуру и получила от послед-
ней ответ, что, хотя ее муж действительно хорошо
вел себя и был дельным и усердным работником,
но в нем еще имеется надобность. Поэтому его
освобождение состоится не ранее пятнадцатого
декабря.
Молодой коммунист, назначенный комендатурой
на сравнительно легкую должность уборщика,
получил от своей матери письмо, в котором она
умоляла его вести себя хорошо. В управлении
политической полиции ей сказали, что его нельзя
отпустить, так как он еще не исправился. Моло-
дой товарищ, сильно взволнованный, показал это
письмо коменданту.
— Неслыханная вещь! —воскликнул тот. —От-
куда они взяли? Я сейчас же велю написать!
Раз сам комендант стал на правильную точку
зрения, —значит, все в порядке,—товарищ был
преисполнен надежд. Проходили дни, проходили
недели, товарищ заволновался. Действительно ли
комендант предпринял что-нибудь? Он искал слу-
чая, чтобы напомнить ему, но комендант держал
себя совершенно недоступно.
— Сегодня я в третий раз выслушивал напут-
ственное благословение,— рассказывал Гаммерс-
бахер, — слышал опять в третий раз: ,,Вы наме-
чены к освобождению! Лагерь будет существовать
и в тысяча девятьсот семидесятом году!"
277

В его отделении находился заключенный из
Аугсбурга, женатый человек, лет тридцати, очень
удрученный своей судьбой: его жена ушла
к адвокату, который помог ей ликвидировать
дело и ценные бумаги, после того как пред-
варительно муж подписал доверенность, кото-
рой уполномочивал жену действовать во всех
имущественных делах по собственному усмотре-
нию.
Один товарищ уже много лет был в разводе
со своей женой. Подруга, с которой он жил,
всеми силами старалась добиться его освобожде-
ния, а прежняя жена без устали осаждала поли-
тическую полицию, настаивая на том, чтобы не
освобождали ее мужа, этого прелюбодея. Она не
брезгала никакими средствами, которые могли бы
очернить ее мужа и повредить ему. И она доби-
лась успеха, так как палачи Третьей империи
очень охотно играли роль блюстителей нравов.
Мирового масштаба история старой Баварии за
последние годы была представлена в лагере целой
коллекцией бывших государственных мужей. Ганс
Унтерлайтнер был в 1919 году министром-социа-
листом в кабинете Эйснера; отягощало его поло-
жение еще и то, что он был женат на дочери
этого революционера.
Старый Симон был министром торговли в ре-
волюционные дни 1919 года.
278

Бывший министр внутренних дет Эндрес испы-
тал до конца все прелести и гравийной ямы и
дорожного строительства. Вместе с ним сидел
в лагере и его сын.
Росгауптер, военный министр первого револю-
ционного кабинета 1919 года, поступил в Дахау,
уже имея позади несколько месяцев тюремного
заключения. В Дахау он начал свою карьеру
с очистки лагерных отхожих мест. Позже он
в роли уборщика бегал с деревянным совком и
картонной коробкой. Он смотрел на вещи фило-
софски и не давал выводить себя из состояния
душевного равновесия. Когда его командировали
на очистку отхожих мест, его обступила кучка
определенного сорта заключенных, радовавшихся
такому уничижению „бонзы". Они просчитались.
Он занялся и этой работой с таким же невозму-
тимым безразличием, с каким позже обходил
улицы лагеря, подхватывая деревянным совком
спичечные коробки и прочие отбросы и препро-
вождая их в зажатую подмышкой коробку. Он
уже не был молод, но его видная фигура всем
бросалась в глаза.
Полицейпрезидент революционного периода
Штаймер втихомолку устроился в Дахау в каче-
стве писца отделения.
В инвалидной команде сидел с тяжелым забо-
леванием ног министр путей сообщения советской
республики 1919 года Густав Паулукун, иначе —
Густль. Когда он не закусывал удила, подобно
279

некоторым другим „бонзам", он бывал очень об-
щителен. Густль уже раньше расплатился за свое
министерское звание несколькими годами заклю-
чения в крепости. Но его рассказы о том вре-
мени давали возможность судить, насколько гу-
манно было тогда обращение с политическими
заключенными по сравнению с нынешним. Он
был живой человек, и неудачный министерский
дебют не сломил его. Находчивый и полный юмора,
он после отбытия наказания в крепости отпра-
вился бродить по ярмаркам и сельским базарам.
Оригинальные речи „дешевого Якова", произно-
сившиеся на каком-то странном языке — смеси
восточнопрусского, баварского и иноземных диа-
лектов,—сдабривались еще порой плакатом, неиз-
менно производившим впечатление: плакат реко-
мендовал его почтенной публике как торговца,
не знающего конкуренции. Наряду с этим он
был еще и астрологом.
Товарищи посмеивались украдкой над тем, как
в нем уживались рядом вольнодумство и мистика,
но снисходительно предоставляли ему читать до-
клады об астрономии и ее значении в судьбах
мира. Он начинал с Сени, великого астролога
Валленштейна, и доходил до предсказателей Гит-
лера. Он имел в своем распоряжении астрологи-
ческий ежегодник некоей Эбертин и напыщенным
голосом читал оттуда отрывки, которые, по его
убеждению, могли относиться только к Адольфу
Гитлеру. Это пророчество было сделано в 1920 году
280

и возвещало как политическое возвышение фю-
рера наци, так и его насильственную смерть.
Когда другие сползали со своих нар, он прежде
всего перевязывал себе ногу, затем брался за
карты и начинал раскладывать пасьянс. Кофе
друзья подавали ему на нары. Позже он приса-
живался к столу и играл в карты даже с ничтож-
ными „полубонзами", либо вовлекал их в свое
кулинарное сообщество.
Помимо всего этого, он слыл человеком све-
дущим в медицине и читал доклады о народной
медицине и пользе лекарственных трав; затем он
еще подстригал вросшие ногти.
Свое мастерство он испробовал и на Фирнере:
острым осколком стекла снял ноготь настолько,
чтобы рост его направился к середине; затем он
принес тоненькие пластинки жести и подложил
их под край ногтя. Операция была очень мучи-
тельная, и дальнейшее лечение Фирнер доверил
одному товарищу из Пфальца, служившему во
время войны при лазарете. Но для того чтобы по-
лучить кое-что из аптечки, не заявляясь на прием
к врачу, он снова охотно обратился к Паулукуну.
Паулукун один располагал салатным маслом,
уксусом и прочими вещами, которые бывают необ-
ходимы, но ни у кого другого не имелись. В каче-
стве особого деликатеса он угощал иногда жареной
картошкой. Старая жестянка из-под сельдей слу-
жила ему и сковородкой и кастрюлькой, под
печь было приспособлено старое жестяное ведро,
281

в котором он искусно смастерил и топку и отвер-
стие для тяги. К жареной картошке Паулукун
подавал еще салат из огурцов, а иной раз и ку-
сок настоящего жаркого.
Пожарная команда сложила себе печурку из
кирпичей у передней стены своего барака. На
ней она и жарила и варила; но вскоре на это
кухонное предприятие частного характера, черес-
чур открыто работавшее, был наложен запрет.
Для того чтобы установить, какое количество
обитателей лагеря абсолютно непригодно для экс-
плоатации, дано было распоряжение произвести
обследование всех физически дефективных. К ним
были отнесены и ревматики, и хронически боль-
ные желудком, и астматики. После просеивания—
причем евреи и „бонзы" в счет не шли—осталось
около ста человек. Их свели в два отделения.
Так и возникла инвалидная команда, обитавшая
на улице Инвалидов. Ротный командир Дамбах
иногда обращался с ней довольно снисходительно,
но Клапенфиммель не щадил и физически беспо-
мощных людей.
Каждый раз как заключенные выстраивались,
должны были выстраиваться и инвалиды. Исклю-
чение делалось лишь для двоих: для Паулукуна
и еще одного инвалида, который передвигался,
лишь опираясь на костыль и подтягивая затем
ноги, которые волочились, как мертвые.
282

В бараке инвалидов и читали и спорили больше,
чем в других. Иногда сильно горячились. Но
всегда находились небольшие группы, которые
умели отбросить в сторону партийные заслонки,
освободиться от мусора предубеждений и трезво
выделить существенно-важное Случалось, вспыхи-
вали ожесточенные споры из-за расхождения во
взглядах и среди коммунистов, но Сепп, малень-
кий портной из Нюрнберга, почти всегда быстро
прекращал их несколькими разумными словами.
Иногда, впрочем, ему это не удавалось, тогда он
уходил из барака, уступая Паулукуну поле поли-
тической битвы.
В последнее время некоторые инвалиды стали
заниматься резьбой из дерева —искусством, кото-
рое занесли в Германию русские военнопленные.
Искусство это заключалось в том, что кусок мяг-
кого дерева надо было надрезывать таким обра-
зом, чтобы его можно было развернуть веером,
как павлиний хвост. Более или менее красивые
экземпляры таких вееров, изготовленные с огром-
ным терпением и большим мастерством и нуждав-
шиеся только в нескольких мазках кисти худож-
ника, находили своего потребителя в лице охран-
ников, которые, по раз навсегда заведенному
обычаю, расплачивались только несколькими па-
пиросами „Барабанщик". Папиросы „Барабанщик"
были собственного производства партии наци;
поэтому, хотя сами наци их старательно избегали,
в лагере Дахау время от времени накладывался
283

запрет на папиросы всех других марок,—таким
образом, заключенные бывали вынуждены курить
для национального спасения души только папи-
росы „Барабанщик".
До сих пор Фирнер лишь понаслышке знал
об обходах бараков чиновником уголовного суда
Бейерсдорфером. Длинный, тощий Бейерсдорфер,
с уменьшенной адольф-гитлеровской мушкой под
острым носом и неизменной виргинской сигарой
во рту, исполнял при комендатуре обязанности
следователя. Если Виргиния торчала в правом
углу рта,—значит, он в хорошем расположении
духа; если она маячила посредине,—заключенным
ничего не оставалось, как приготовиться к сквер-
ному обращению. Его лексикон бранных слов был
совершенно неисчерпаем. В лагере ему дали про-
звище „Смирно". Он врывался в барак внезапно,
как молния с безоблачного неба. Возглас „Смирно!"
рапортующего, вскакивание с мест, выстраивание —
все должно было происходить с молниеносной
быстротой. Беда, если ему пришлось вынуть си-
гару из угла рта! „Ах вы, негодное стадо свиней!
Где ваш капрал? Сюда! Стройся! Рапортуй!" Он
злобно оглядывал заключенных, вскакивал на нары,
срывал постели, бранился. Прежде чем бежать
дальше, он еще раз отчитывал всех скопом.
В соседнее отделение уже передавалась предосте-
регающая весть: „Смирно! Идет Смирно!"
Дверь распахнулась. Фирнер, сидевший к ней
ближе других, вскочил. „Пятая рота, третье отде-
284

ление, налицо пятьдесят четыре человека!" Два-
три человека, сидевшие у столов, вскочили, с гро-
хотом опрокинув за собой скамейки. Бейерсдор-
фер довольно ухмыльнулся: „Продолжайте!"
В двух ротах, иначе десяти отделениях, с про-
межутками в несколько минут раздавался возглас
„Смирно!" и с шумом летели на пол опроки-
нутые скамьи. Бейерсдорфер с проворством гончей
промчался обратно в канцелярию лагеря.
У заключенных скоро стало своего рода спор-
том -доставлять „Смирно" полное удовольствие.
Скамьи при вскакивании летели необыкновенно
эффектно, даже столы подскакивали в воздух.
Но тут и „Смирно" стал недоверчиво коситься.
Почувствовал ли он, что превратился в карика-
туру?
Он с шумом захлопывал за собой двери и
вкладывал свою Виргинию в виде восклицатель-
ного знака между передними зубами. Он стал
появляться реже.
НЕЖЕЛАННЫЙ ВИЗИТ
Фирнер сидел с несколькими товарищами за
шахматами; другие грелись на солнышке; евреев
послали разгружать солому. Из улицы в улицу
передали вызов: „Фирнера к воротам!"
Он выбежал вперед и отрапортовал. Один
из часовых занялся им и повел его куда-то.
Куда? Местом назначения не были, повидимому,
285

ни подвал Шлагетера, ни домик Шлагетера,—
они шли к комендатуре. Фирнер облегченно
вздохнул.
Что им может быть нужно от него? Он вспо-
мнил Гаузера, который тоже сначала прошел туда,
а потом очутился в карцере, хотя ему ведь тоже
ничего нельзя было поставить в вину. Он вспо-
мнил,—жена писала ему недавно, что один наци
из того квартала, где они раньше жили, рассказы-
вал, будто Фирнер принимал участие в выпуске
нелегальной коммунистической газеты, Это была,
конечно, ложь. Но здесь ведь с этим совсем не
считались. Он убеждал себя: „Только не нервни-
чать! Нельзя казаться испуганным! Твердость и
спокойствие прежде всего!"
Против комендатуры стояла кучка людей, ожи-
давших напутственного „благословения"; в узком
коридоре—тоже хвост заключенных, к которым
присоединился и Фирнер. Часовой прошел в ком-
нату, где производились допросы, и доложил;
выйдя оттуда, он кивнул Фирнеру. Один из со-
седей шепнул: „Там женщина!"
Это была его жена. Он вытянулся перед секре-
тарем „Смирно", сидевшим со своей Виргинией
в правом углу рта, и замер неподвижно.
— Вашей жене срочно требуется ваша подпись!
Жена поднялась, подошла ближе и сказала
с материнской ноткой в голосе:
— Здравствуй, милый!
Она поцеловала его. Он машинально протянул
286

ей руку, молча смотрел на нее. Смутно дошло
до его сознания, что она постарела. Эта склад-
ка между бровями раньше не была так глубока,
и от носа к уголкам рта легли две еще более
глубокие складки. И в волосах седина. Что же
ей нужно?
— Что случилось? Что тебе здесь надо?—ска-
зал он невольно почти сурово. Его стесняло, что
она вглядывается в его обросшее лицо, стараясь
уловить хоть одно нежное движение, один ласко-
вый взгляд, что она видит его бритую голову,
слишком тесную куртку, расстегнутую у ворота
грязную рубаху. Она даже посмотрела на его
руки. Зачем она приехала сюда? Он глянул на
секретаря, на тощую, веретенообразную ма-
шинистку, на помощника секретаря из заклю-
ченных.
— Надо, чтобы ты подписал вот это, —сказала
жена и протянула ему бумажку. Это была
расписка в получении ссуды из общества страхо-
вания жизни.
— Но ведь я выдал тебе полную доверенность!
— Да, разумеется. Но нужна твоя подпись и
на этом, иначе мне не хотят выдать деньги. И
для того чтобы расписка не затерялась, я при-
везла ее сама. —Она лукаво взглянула на него.
Она подвела его к небольшой конторке, у ко-
торой сидела, когда он вошел, дала ему в руки
перо. Он неуклюже подписал свое имя и вернул
ей бумажку. Ему приятней всего было бы тотчас
287

уйти. Они тут начнут еще, пожалуй, скверно-
словить по его адресу и ругаться, а ему при-
дется стоять на вытяжку, точно воды в рот на-
брал!
Тут жена повернулась спиной ко всем осталь-
ным и, твердо глядя ему в глаза, спросила то-
потом :
— Что ты будешь делать, когда выйдешь?
Голос ее звучал словно издалека, и он ответил
неуверенно:
— Не могу же я это знать теперь!
Она взяла его руку в свои, успокаивающе по-
жала, погладила:
— Я должна передать тебе привет от детей,
от матери, от всех, всех! Ты скоро выйдешь
отсюда!
— Кто это говорит? —быстро спросил он.
Веретенообразная девица любопытно насторо-
жилась, Фирнер почувствовал, что он играет
смешную роль. Хоть бы жена ушла скорей! Но
она потихоньку шептала ему нежные слова и
не выпускала его руки из своих.
„Смирно" заявил:
— Говорить надо громко!
— О, конечно!—любезно отозвалась жена.
Фирнер видел, что глаза ее овлажнились. На-
конец он слегка погладил своей огрубевшей ла-
донью мягкое закругление ее руки.
— Поверь мне, ты скоро будешь освобожден,—
Она снова пыталась его утешить.—Я узнала об
288

этом в управлении политической полиции. Мы
живем хорошо. Тебе нечего беспокоиться о нас.
Все пойдет к лучшему!
— Пять минут истекли!—рассек наступившее
молчание деланно-приветливый голос чиновника.
Жена обняла и поцеловала мужа, который под-
чинился этому, как неживой. После этого он вы-
тянулся перед секретарем и вышел. Жена по-
спешила вслед за ним, еще раз пожала ему руку
и шепнула:
— Мне бы очень хотелось знать, что ты ду-
маешь делать, когда выйдешь.
Он стоял уже в хвосте других заключенных и
только пожал беспомощно плечами.
— До свиданья, милый!—сказала она.
— До свиданья!
Она спустилась по лестнице, провожаемая
любопытными взглядами товарищей, внизу обер-
нулась, кивнула еще раз и вышла.
„Она ходит так же легко, как раньше", — по-
думал он вдруг.
— Это, наверное, твоя жена, товарищ?—спросил
его стоявший поблизости.—Дело было, должно
быть, очень срочное, раз она получила разреше-
ние на личное свидание. Его дают очень редко.
— Срочно требовалась моя подпись, —маши-
нально ответил Фирнер. Он все еще не отводил
глаз от двери.
Подошел конвойный.
— Готовы ли вы?
289

— Так точно.
Обратное путешествие. Так как в лагере за-
ключенные промаршировали уже на обед, и все
лагерные ворота были поэтому заперты, конвой-
ный повел их по большой дороге, заканчивав-
шейся у лагеря. Сколько прошло времени с тех
пор, как их доставили сюда через эти самые
ворота? Сколько времени пройдет еще до тех
пор, пока эти ворота откроются перед ними?
Двое часовых охраняли их. Заключенные смо-
трели на ворота.
Конвойный повел их налево, между наружной
стеной и большим заброшенным заводским зда-
нием. В том месте, где узкая дорожка заканчи-
валась, стоял, несколько поодаль от стены, ча-
совой с пулеметом. Тут же протекал ручей, через
который был переброшен мостик. Заключенные
хотели обогнуть пулемет сзади.
— Проходите спереди!
Они вернулись. Когда они проходили мимо
часового, он проворчал:
— Вас было бы не жалко. . .
Фирнер ответил вполголоса:
— Мы это знаем. Недаром же мы здесь!
— Что сказал этот парень?— взревел часовой.—
Синего гороху захотел отведать?
Они шли, не оборачиваясь, по узкой патруль-
ной тропинке между ручьем и колючей изго-
родью и через такую же калитку в этой изго-
роди вошли в лагерь.
29а

Рота Фирнера уже промаршировала обратно
к баракам, и он присоединился к какой-то другой.
Товарищам, засыпавшим его после обеда вопросами,
он сказал, что его вызывали для встречи с же-
ной, которой требовалась его подпись. Затем он
улегся на нары и сделал вид, будто спит. . .
Фрау Фирнер шла к вокзалу, погруженная
в тяжелое раздумье. Невзрачным... да, почти
комичным показался он ей со своей коротко
остриженной головой, в этой узкой куртке. И
таким маленьким-маленьким. А взгляд у него был
совсем чужой. Прежде всего надо вырвать его из
этого ада, —думала она,—раньше нечего его и тро-
гать. Она вспомнила лица других заключенных,
которых она там видела. Все они были угрюмы
и замкнуты в себе. „Может быть, он не понял,
что я беспокоюсь о его будущем. Если бы он
захотел уйти от своего прежнего окружения,—
вот было бы хорошо! — я уж сумела бы как-ни-
будь устроиться".
Не понял он и скрытого значения подписыва-
ния той бумажки, которую она ему привозила.
Если бы охранники усмотрели из расписки, что
у него имеется еще несколько сот марок, они
непременно конфисковали бы эти деньги и за-
считали бы их за его содержание как заключен-
ного. Об этом ведь уже писалось в газетах.
Поэтому-то она, хитря и настаивая, добилась
291

разрешения на свидание и не выпустила кви-
танции из рук. Подлинная цель посещения была,
следовательно, достигнута. Если страховое об-
щество потребует собственноручной подписи,—
вот она, пожалуйста. Ганс поймет ее в конце
концов... только бы ей можно было все сказать
ему. Только бы до этого наконец дошло дело!
ЧТО-ТО ЗАТЕВАЕТСЯ
Теперь полем деятельности Фирнера и Унтер-
лайтнера стало сборное поле. Они вошли в со-
став планировочной команды, которой было ве-
лено разровнять волнистую поверхность прежнего
леса, росшего когда-то на болоте. Срезанные
в одном месте кучи зелени переносились на но-
силках в другое; этой землей засыпали впадины.
Последние остатки зеленого дерна, не вытоптан-
ного марширующими колоннами, срезались, об-
нажая голую коричнево-серую землю. Исчезнуть
должна была даже узкая полоска травы, сохра-
нившаяся у забора, под изгородью из колючей
проволоки.
На лицевой стороне большого барака был
прибит деревянный почтовый ящик, в который
полагалось опускать письма. По понедельникам
дважды в день являлись охранники с бельевой
корзиной и опорожняли ящик. Поводом для
установления такого порядка послужило то, что
292

работавшие в лагерном почтовом отделении за-
ключенные якобы прочитывали корреспонденцию
своих сотоварищей и разглашали затем ее со-
держание. Особенно большой интерес проявляли
они к корреспонденции так называемых „бонз".
Впредь почта будет раздаваться охранниками
ротными командирами каждый день, по вечерам,
по окончании работ.
Купфера, как бывшего каменщика, взяли в коман-
ду, складывавшую печь. Хотя он уже много лет не
занимался своей профессией, оказалось все же, что
в лагере нет более искусного и осмотрительного
печного мастера. Имелось достаточно оснований,
чтобы обращаться с ним хорошо.
Ниммерфаль очутился в команде благоустрой-
ства, попрежнему занятой украшением набереж-
ной „Лидо". Широкие и длинные рабатки 1 между
двумя дорожками были наконец засажены. Для
этого в лесу повыкапывали молодые кусты можже-
вельника и рассадили их красивыми рядами. Они,
правда, стояли, вытянувшись по веревочке, но
не проявляли ни малейшей склонности приять
эту перемену места; они начали увядать. Ним-
мерфаль успел уже настолько поправиться, что
развлекал товарищей остротами и анекдотами
из своего обширного запаса; впрочем, все они
отличались не веселым, а зловещим юмором.
Он с благоговением занимался садовыми рабо-
1 Узкая длинная грядка,

тами. Его подруга поселилась в маленьком
домике в деревне и поджидала его там.
— Следующей весной, —говорил он Фирнеру,—
ты должен навестить меня, Я продемонстрирую
тебе тогда свое искусство по части садоводства.
Он читал Фирнеру отрывки из писем, которые
постоянно носил с собой; в них его Теодора
рисовала ему картины ожидавшей его идиллии
среди цветов, пчел, собак и кошек.
Фирнера вызвали для напутственного благо-
словения.
После того как для установления личности
сверены были приметы, он стоял еще с шестью
заключенными в коридоре, пока не примчался
господин комендант в развевающемся шарфе и
не опросил каждого насчет его партийной принад-
лежности и профессии. Затем последовало нечто
новое: „С вами тут дурно обращались? Видали
вы, чтобы здесь с кем-нибудь дурно обращались?"
Ни один из заключенных не решился бы от-
ветить утвердительно, да комендант вовсе и не
ждал ответа, а сразу перешел к своему напут-
ствию, насыщенному угрозами и потому смахивав-
шему скорее на проклятие. Фирнер вздохнул об-
легченно, когда снова очутился в лагере. Если
освобождения будут проходить тем же темпом,
как в последнее время, то очередь до него дойдет,
пожалуй, через один или два месяца. В ближай-
шем письме он поделился со своей семьей этой
надеждой.
294

Ниммерфаль неожиданно получил компаньона:
доктора Каца отчислили от санитарной службы
и откомандировали в штрафную команду; ему
пришлось познакомиться с граблями, носилками
и лопатой.
Маленький, широкоплечий мужчина со следами
былых студенческих дуэлей на лице отнюдь не
пользовался общей симпатией. Возможно, источ-
ником его резкой манеры держать себя, его не-
общительности было сознание, что он знает
слишком много. Он всех повидал: истерзан-
ных, избитых, раздавленных... Недаром он во-
семь месяцев был санитаром. . . многим он тай-
ком оказывал помощь и приносил облегчение.
Доктор Кац неоднократно повторял, покорный
судьбе:
— Знаю, что живым я из этого лагеря не
выйду.
Перевод его на физическую работу, снижение
положения совпали во времени с получением из
дому писем, полных надежд. Опершись на грабли,
он рассеянно смотрел на черную, как чернила,
поверхность пруда, потом переводил взгляд на лес,
во мраке которого исчезло навсегда столько
товарищей.
Когда со стороны гравийной ямы доносились
грубые голоса, ревевшие унизительные бранные
слова, он весь содрогался. Мало-по-малу, после
того как он несколько дней проработал возле
пруда и никто его не тревожил, он стал немного
295

откровенней, разговорчивей. Он начал немного
надеяться, все еще не веря себе, порой даже
смеялся непринужденно в кругу товарищей.
Стояли мягкие осенние дни и вечера, уже
повитые туманами, которые затягивали всю из-
городь из колючей проволоки, превращая ее
в бесконечно длинную паутину. Утра бывали
пронизывающе прохладные.
Однажды утром из перекошенной, вечно во-
пящей пасти Далл'Арми вырвался крик:
— Кац!
Тот выбежал вперед.
— Марш в гравийную команду!
Доктор Кац беглым шагом перебежал к гра-
вийной команде. Лицо его побледнело, в глазах
стоял страх перед надвигающейся опасностью. Но
ничего не случилось. Фуггер отдал колонне при-
каз выступать. Колонна пришла в движение.
Доктор Кац промаршировал в последнем звене.
Обязательный марш пели сдавленными голосами.
Конвойные у гравийной ямы сотрясали воздух
отвратительным ревом. Но в этом не было ни-
чего ненормального. Доктор Кац копал немного
в стороне. Неужели они отзовут его и пошлют
в лес с каким-нибудь специальным поручением?
Фирнер чувствовал, что сердце у него колотится
и руки дрожат. Но ничего подобного не случи-
лось.
Доктор Кац копал. По его движениям было
видно, что эта работа давалась ему с трудом,
296

Он только изредка поднимал глаза, вытирал пот
со лба и продолжал копать в темпе, обычном
для гравийной ямы.
Так прошел первый день, второй. Доктор Кац
копал. В полдень и вечером он возвращался
с рабочей командой совсем изнеможенный и раз-
говаривал лишь с самыми близкими. Когда в только
что полученном письме он опять прочел, что
теперь он уже наверное скоро будет на свободе,
он грустно улыбнулся и сказал:
— Когда меня пустят „на свободу" в лес?
Долго ли еще они будут меня мучить?
У товарищей уже нехватало мужества под-
бодрять его. Так проходил один день за дру-
гим.
Но вот наступило четырнадцатое октября. Суб-
бота после обеда. Вдруг захрипел громкоговори-
тель,—голос коменданта оповестил, что Германия
ушла с конференции по разоружению и вышла
из Лиги наций. Рейхстаг распущен.
Заключенные кучками взволнованно обсуждали
эти события. Надежды, опасения, страх пере-
полняли их. Надежды на то, что благодаря
своей авантюристской внешней политике ужас-
ный режим будет вовлечен в катастрофу. Но
катастрофа может означать войну, и это вну-
шало опасения. Страх же зарождался при мысли
о том, что в момент неизбежного краха они,
беспомощные, очутятся во власти безудержной
гитлеровской солдатни.
297

Вечером они слушали речь фюрера, В туман-
ном морозном полумраке стояли заключенные на
лагерной площади и вдоль бараков, покачивали
головами, топотом вставляли замечания.
Что из всего этого получится?
В следующее воскресенье команде ремесленни-
ков пришлось работать целый день, командам по
переноске гравия и оборудованию отопления —
до поздней ночи.
Все-таки по понедельникам и вторникам утром
еще объявляли одно-два освобождения. Доктор
Кац маршировал с колонной в гравийную яму. Дни
проходили, ничем не отличаясь от миновавших.
ЯЩИЧЕК ВЫМЫШЛЕННЫХ УЖАСОВ
Осевший на ветках туман крупными каплями
срывался с высоких елей; низко нависли над
крышами серые клочья туч; лес стоял в туманной
дымке.
Печально протекали послеобеденные часы, как
вдруг по лагерю пронесся клич: „ Евреи, вы-
ходи!" Голос принадлежал Канншустеру. В еврей-
ском бараке находилось человек пятнадцать.
Остальные работали либо в гравийной яме, либо
с другими командами. Пятнадцать евреев должны
были выстроиться на лагерной площади. Там уже
находился комендант со своим штабом. Подошел
небольшой отряд охранников,
298

Комендант крикнул:
— Все ли иудеи из барака тут налицо?
— Так точно.
— Штибель, вперед!
Заключенный Штифель выступил вперед. Его
тотчас увели. Комендант подошел ближе к за-
ключенным. На одутловатом лице тускло мерцали
холодные глаза фанатика. Он отрывисто бросал
фразы:
— Жидовская сволочь зарыла в треугольнике
под елями передатчик... жестяной ящичек, при
помощи которого по ночам контрабандным путем
распространяет вымышленные ужасы про лагерь. ..
Главный виновник известен... он поступит ра-
зумно, если немедленно добровольно заявится...
Никто не отозвался.
Новое приглашение объявиться, суровейшие
угрозы. Другие заключенные были отправлены
за кирками, лопатами, заступами. Евреям велено
было перекопать всю землю в указанном месте и
найти таинственный ящик.
Подле каждого заключенного стоял охранник,
следивший за тем, чтобы жестяной ящичек, если
он будет вывернут наружу, не был тотчас опять
стремительно забросан землей. Удары кирки не
пощадили самых корней крепких елей, каждый
клочок земли был перекопан, каждый камень вы-
вернут на поверхность. Комендант ходил взад и
вперед, не спуская глаз с заключенных, охран-
ники угощали их ударами прикладов.
299

Так вот что! Евреи запрятали здесь ящичек,
передававший страшные новости? Евреи вытаски-
вали его по ночам?
О-о, если так, значит эти пронырливые иудеи
мобилизовали духов своих замученных товарищей,
и те по ночам собирали новости и контрабандой
переносили их по ту сторону колючей изгороди!
Евреи кололи, рубили, копали, рылись руками
в земле. Скамьи для отдыха, на установку ко-
торых в этом единственном тенистом месте за-
ключенные затратили много терпения и мастерства,
стали жертвой кирки и лопаты. Комендант сам
указывал места, где надо копать.
Не нашли ничего.
Пока евреи копали под елями, другие охран-
ники рылись в пожитках евреев и „бонз", в обоих
отделениях, переворачивали вверх дном содер-
жимое ящиков и постели на нарах. ,,Бонзам"
пришлось целый час выстоять на вытяжку перед
бараком, а после того каждого подвергли еще
личному обыску. Они перемерзли в своих легких
куртках и штанах.
Отведенный в карцер еврей Штифель вернулся
обратно. Вместо него туда должен был отпра-
виться еврей Штибель. Перепутали фамилии. Ка-
кое счастье для Штифеля!
„Ящичек ужасов" так и не был найден.
Охранники промаршировали к себе. Комендант
со своим штабом не спеша покинул место дей-
ствия. Опять они разыграли представление, Но
300

это был лишь пролог. Вечером, после ужина, по-
явился охранник Лютц, ведавший местами ареста,
и велел доктору Кацу следовать за ним. Каца от-
вели в один из новых, наружных казематов.
Так вот почему была поднята вся эта история!
В среду утром, как только заключенные вы-
строились, раздался приказ:
— Собираться в рабочие команды!
Ни одного освобождения.
Евреев вывели на учебное поле охранников,
где они под наблюдением второго коменданта
проделывали штрафные упражнения, что должно
было служить подготовкой к ожидавшему их
в дальнейшем. Адвоката Розенфельдера еще раньше
препроводили в карцер. Из лагерного управления
туда же привели заключенных Франца и Альт-
мана. Франц работал в почтовом отделении; при
Альтмане был якобы найден дневник.
Особо строгие штрафные упражнения — бег,
ползание по грязи, перелезание через стену вы-
сотою в пять метров —были внезапно прекращены.
Один охранник, бывший начальник штурмового от-
ряда, оповестил, что желающие собственноручно
повеситься могут заявляться.
Вышел вперед еврей Раннер. Начальник-штур-
мовик насмешливо оглядел его и велел принести
веревку. Раннер надел себе петлю на шею и про-
сил, чтобы ее затянули. Охранник расхохотался:
301

охранники не позволят какому-то удавившемуся
жиду запакостить их учебное поле, —пусть ве-
шается у себя в бараке.
Делегация от евреев просила у второго комен-
данта позволения дать разъяснение:евреи, содер-
жащиеся в лагере Дахау, ничуть не повинны
в распространении слухов об ужасах. Они готовы
дать за свой счет публичное показание через
центральный союз германских граждан иудейского
вероисповедания о том, что в Дахау не было из-
насиловано ни одной еврейской девушки, ни
одному еврею не была выжжена на теле свастика.
Комендант не удовлетворился таким заявлением.
Штрафные упражнения продолжались. К обеду
еврейское отделение едва приплелось в лагерь.
Грязь текла потоками по их курткам и штанам.
Между тем они получили приказ: выстроиться
после обеда в безупречно чистой одежде.
В еврейской улице стирали, чистили щетками,
поминутно приносили свежую воду, опускали
в нее платье, вынимали, опять чистили щетками.
Большинство не управилось во-время и поневоле
осталось без похлебки из рубцов.
В столовой передавалась последняя новость:
доктора Каца и Штибеля прикончили. После обеда
вносилась поправка: Штибель еще не умер.
После обеда евреи отправились в непросохшем
еще платье тянуть каток. Нескольких евреев по-
вели на допрос к Бейерсдорферу, который ста-
рался оплеухами выудить у них показания.
302

Четверг. Утро. Снова ни одного освобожде-
ния. Евреи были опять распределены по своим ра-
бочим командам. Перед обедом распространилось
известие:
— Умер Франц!
После обеда в еврейскую улицу опять нагря-
нул комендант.
— Евреи, выходи! Заключенный Эрнст Зихель,
вперед! Предъявите портсигар с двойным дном,
в котором спрятаны снимки, изображающие до-
рожный каток!
Зихель отдал портсигар; в нем оказались снимки.
Он просил позволения объяснить, что снимки он
получил от начальника команды пожарников. Так
как эти фотографии были уже напечатаны в жур-
нале „Иллюстрирте Цайтунг", то он не видел ни-
чего предосудительного в том, чтобы сохранить
их на память.
В виде доказательства комендант показал порт-
сигар и фотографии близстоящему заключенному.
Зихеля увели в карцер, а заодно и еврея Бессера
из Берлина, у которого оказался такой же порт-
сигар, хотя и без фотографий.
— Осмотреть у всех портсигары!
Исследовательская экспедиция отбыла, унося
несколько деревянных коробочек. После обеда
в карцер был препровожден гитлеровский отще-
пенец, национал-социалист, учитель Бухта; перед
тем он работал в комендатуре.
Прошел слух: обыскиваются все бараки. Часть
303

заключенных побросала в выгребную яму все бу-
маги, все коробочки, какие имела. Однако посе-
щение не состоялось.
Евреи повесили головы. Тех, кто не попал
в карцер, загоняли на работе до полусмерти. Они
составили новое заявление о том, что все сообще-
ния об истязаниях и пытках в лагере Дахау не
отвечают истине. Они совещались, формулиро-
вали, переписывали. Никакая диалектика не помо-
гала. Комендант требовал большего: доброволь-
ного сознания в государственной измене путем
тайного распространения басен об ужасах, про-
исходящих в Дахау.
Государственная измена каралась смертью!
Евреи говорили: если они хотят нас умертвить,
то мы не станем по крайней мере сами добро-
вольно подносить им веревку, на которой они
нас повесят!
И в пятницу и в субботу никаких освобожде-
ний!
„Нужник" сообщил, что отдан приказ о при-
остановлении на четырнадцать дней всяких осво-
бождений. Настроение было подавленное. В воскре-
сенье роздали все-таки почтовую бумагу. Заклю-
ченные сидели по баракам и писали. Всех по-
давляло не разрядившееся внутреннее напряжение.
Письмо Фирнера было уже готово, но он про-
должал носить его в кармане. Во второй по-
ловине дня раздался приказ: ,,Стройся перед
бараками!"
304

Роты промаршировали, построились лицом
К громкоговорителю. Большая жестяная пасть
прежде всего издала несколько нечленораздель-
ных трескучих звуков. После двух-трех фраз вы-
яснилось, что будет передаваться большой спор-
тивный репортаж о межгосударственном футболь-
ном матче германских и бельгийских команд.
С чувством величайшего облегчения отдались се-
рые колонны слуховому восприятию живого ре-
портажа. После небольшой паузы состязание во-
зобновилось, все напряженно ждали результата,—
как вдруг передача оборвалась. Громкоговоритель
замолк.
Беспорядок в эфире? Жаль! Им очень хотелось
проследить за игрой до конца. Теперь оставалось
ждать приказа расходиться. Но что это?. .
„Говорит комендант лагеря!"
Серые колонны насторожились. Все глаза впи-
лись в жестяное жерло.
— Евреи и большевики контрабандой отпра-
вляли за границу сообщения про всякие ужасы!—
Так началась речь, звучавшая из жестяной пасти
жутко угрожающе.
„Более других я подозреваю освобожденного
еврея Шнейера, которому я велел отсчитать на
память о Дахау еще двадцать пять увесистых,
когда он был вытребован своим польским кон-
сулом".
Голос глухо неистовствовал по всему лагерю,
словно говорил внезапно спятивший с ума чрево-
305

вещатель. Заключенные слушали в полном отчая-
нии. Можно было уловить малейший шорох по-
дошв на гравии.
— С помощью радиопередатчика евреи и боль-
шевики, содержащиеся в лагере, вели агитацию,
распространяя всякие ужасы, и зарабатывали на
этом тысячи, в то время как вы ели сухой хлеб.
Таков был ваш товарищ Кац, который повесился
в своей камере. Он уже все подготовил для выезда
за границу. Повесился и ваш товарищ Франц,
предварительно положив в карман восемь тысяч
марок за свои „страшные сказки" и не уделив
вам из них ни гроша. Под арестом сидят еще
интеллигент Розенфельдер, по прошлой профес-
сии адвокат, затем ваш товарищ Альтман и еврей
Зихель, которые хотели вынести из лагеря кар-
тинки с тем, чтобы по ним состряпали в Праге
хорошенький обличительный фильм.
Напитанный ненавистью голос резко оборвался.
Спустя несколько минут массивная расплы-
вающаяся фигура коменданта появилась за изго-
родью, взобралась на кирпичную стену. Он
повторил часть своей речи, сдобрив ее новыми
угрозами:
— Не воображайте, будто лагерь будет рас-
пущен. Вон там, позади, на будущий год вырастут
новые казармы; кое-кто из вас еще будет тому
свидетелем. Те, что станут вести себя надлежащим
образом, выйдут отсюда. Для остальных веревки
у меня хватит. С сегодняшнего дня я накладываю
306

запрет на освобождения, на переписку, на полу-
чение газет. Благодарите евреев и большевиков.
Запрет будет снят только тогда, когда евреи под-
пишутся в том, что они намеренно посылали тай-
ком за границу басни про ужасы Дахау... Рас-
ходись!
Роты промаршировали обратно. Шаги их глухо
отдавались на улицах.
Бессильная ярость овладела всеми. Никто не
верил в самоубийства. Надо было убрать доктора
Каца. Заодно они спровадили еще некоторое
количество ни в чем не повинных людей. И мало
того, что они их убили, они еще и забрасывают
их грязью своей лжи и клеветы! Какая отвра-
тительная, позорная, вызывающая омерзение ин-
сценировка !
Охранники сообщили, что отныне запрещается
вырезывать из дерева. Кто будет на этом пойман,
полетит в карцер.
Письма, брошенные в ящик ничего еще не ве-
дающими заключенными, так и лежали в ящике;
позже они, правда, попали в комендатуру, но
дальше так и не пошли. А поступившая извне
почта в понедельник уже не раздавалась. Евреи
совещались—нельзя ли им избавить лагерь от
злосчастных запретов путем объяснительного
заявления. Но в лагере для всех было ясно:
сознаться в том, чего от них добивается ко-
мендатура, значит подписать себе смертный при-
говор.
307

Летом некоторому количеству мюнхенских тор-
говцев маслом пришлось из-за спекулятивного
взвинчивания цен переселиться на неделю в Да-
хау. Торговцев забрали прямо из лавок, и
у большинства были при себе туго набитые ко-
шельки с деньгами. Настали счастливые дни для
охранников: их лавка делала большие обороты
с пивом, хорошо торговала и лагерная лавка.
Торговцам не пришлось итти в гравийную яму.
Продавалось и масло, по тем самым ценам, по
каким его продавали спекулянты, которых и по-
садили в Дахау, чтобы спасти от „гнева народ-
ного". ..
Осенью появились первые крестьяне, жалкие
невзрачные существа, ненароком проронившие
в трактире пару неосторожных слов. Там, в де-
ревнях, им рассказывали, что в Дахау сидят боль-
шевики, которые хотели отнять у них все и пу-
стить красного петуха на их кровли. Теперь, мол,
в лагере Дахау эти одичалые люди низшей по-
роды наставлялись в правилах порядка и дисци-
плины. Но крестьяне буквально на каждом шагу
встречали мужчин, которые лежали рядом с ними
в одном и том же илистом рву, как и они, —за-
щищая Германию. Они припоминали некоторые
знакомые воспитательные приемы прусской ка-
зармы, которые они с омерзением узнали позади
фронтовой линии во время передышек между
боями. Но что значили эти приемы по сравнению
308

с приемами людей-живодеров, которых выдвинула
Третья империя? Они смотрели, перепуганные,
на то, как молокососы закатывали оплеухи се-
довласым мужчинам и ногами раздавали им
пинки.
Так в лагере Дахау усваивали они убедитель-
нейшие уроки наглядного обучения.
Десятая рота не была еще окончательно запол-
нена. Ее пополнили, чтоб в седьмой освободить
места для вновь поступающих. Вдруг опять при-
было сразу двадцать пять человек. В большин-
стве — молодые люди, но были среди них и люди
постарше.
Пока роты выстраивались, они маршировали обо-
собленно, еще не обритые, но уже все в синяках
и кровоподтеках на лицах. После того как рабо-
чие команды отбыли, они продолжали стоять на
месте. Оставалась с ними на лугу и команда дра-
чунов-охранников. Там же работал и Фирнер со
своей колонной: они планировали луг.
Один охранник выкрикнул приказ маленькому
отряду: „Равнение направо, марш!"—и сам пошел
впереди, направляясь в дальний угол сборного
поля. Остальные охранники шли сзади, в их
числе—Канншустер, Унтергубер, Шеттеле, Дам-
бах, Лютц. Ветер доносил слова команды: „Стой!
Подтянись! Побежите вы наконец, сволочь! При-
седать! Руки в стороны!"
Фирнер стал считать и не досчитал и до три-
дцати, как уже услыхал щелканье первых уда-
309

ров. И в течение некоторого времени дикий рев
и звуки ударов не прекращались.
„Встать—лечь! Встать-лечь! Быстрее! Все
быстрее!"—Фирнер видел, как тяжелые сапоги
били по бедрам, по ягодицам, по ногам; он слышал,
как давно знакомые ласкательные словечки охранни-
ков повторялись, неизменные в их тупой низости.
Заключенные не поднимались больше на ноги,
они только ползли. Один так и остался лежать;
охранник ткнул его лицом в грязь.
„Стройся! Беглым шагом из одного угла поля
в другой!" Пинки ногами в крестец! Их снова
прогнали в самый дальний угол, там построили
в два ряда, лицом друг к другу,
— Смирно! Бейте друг друга по харям!
Люди не шелохнулись.
— Долго мы будем ждать?
Охранники стояли позади каждого ряда. Когда
приказ остался неисполненным, они толкнули оба
ряда один на другой, так что люди столкнулись
изо всех сил головами. И продолжали затем
стоять неподвижно, как деревянные марионетки.
Тогда охранники пошли вдоль рядов и били
каждого заключенного по лицу.
— Так! Видите, вот как это делается! Ну, а те-
перь вцепитесь хорошенько, по-товарищески, друг
другу в длинные волосья и тяните покрепче!
Они не шевелились.
— Долго мы будем ждать? Поторапливайтесь!
Некоторые, колеблясь, исполнили приказание,
310

— Ну, это что же! Никто не кричит!—Новые
удары в спину сапогами, подкованными гвоздями.
— Плюйте друг другу в лицо! —Охранники
подняли револьверы со спущенными предохрани-
телями. Заключенные стали плевать друг в друга.
— Вы это называете плевать? Да? Ну, так гля-
дите!—Один охранник, ротный командир, от-
харкнул и выплюнул прямо в лицо заключенному
огромный комок.
— Вот так вы должны это делать!
Большинство заключенных стало откашливаться
и плевать друг в друга.
— Теперь слизывайте это! Hy!
Некоторые охранники схватывали заключенных
за волосы, притягивали лицами друг к другу,
заставляли слизывать плевки. Другие стояли с под-
нятыми револьверами и хохотали во все горло,
тешась забавной игрой.
На этом закончилось приемное испытание—все
двадцать пять человек были обращены в нацио-
нал-социализм. Их отправили по баракам. Шлаге-
теровская команда охранников покинула место
действия довольная, в самом приятном располо-
жении духа.
Приближался ноябрь. Устанавливалась осень
с холодными проливными дождями. Команды
должны были выходить на работу и оставаться
под открытым небом до тех пор, пока вода не
начинала переливаться через край башмаков. Пе-
311

чей еще нигде не было. Штатское платье не раз-
решалось носить. Дрожа от холода, пробегали
заключенные по лагерным улицам, жались к сте-
нам, чтобы воспользоваться защитой кровельных
выступов. Некоторые умудрялись напяливать ти-
ковое казенное платье поверх собственного пальто.
У себя по баракам после многочасового пре-
бывания на дожде заключенные сидели скорчив-
шись, тесно придвинувшись друг к другу. Всем
нехватало места за столами. Борьба за мебель по-
рой принимала воинственный характер. Самой
мирной ее формой являлось тайное похищение
столов и скамей. Теперь, когда получение газет
было воспрещено, единственным развлечением
оставались карты и шахматные доски. Бумага
представляла собой редкое сокровище, которое
приходилось тщательно оберегать. Заключенные
взывали к ротным командирам, —не было бумаги
даже в отхожих местах. Никаких газет, никаких
писем, полная неизвестность относительно про-
исходившего за пределами лагерных стен, полная
изолированность, —один только „нюрнбергский
рупор" какой-нибудь переданной новостью при-
открывал иногда крошечную щелку во внешний
мир. Что делается вокруг, в Германии? Надвигается
ли неизбежный внешний конфликт? Или наглое
рыло побеждает и на этот раз?
Плакаты на стенах убеждали: „Будьте добрыми
товарищами!" Но нервы подводили все чаще.
Массовая нравственная пытка в заточении, кото-
312

рой не видно конца, страх перед зимой в холод-
ных, ничем почти не защищенных бараках, от-
сутствие каких-бы то ни было общественных орга-
низаций, которые могли бы помочь в этом слу-
чае,—все это вызывало сильнейшее раздражение,
которое каждый раз обуздывалось только созна-
нием, что тяжелая участь разделяется всеми това-
рищами. И после резких стычек, чуть ли не до-
ходивших до кулачных расправ, снова удивитель-
ным образом расцветала взаимная помощь, го-
товность на жертву.
Питание стало еще хуже, чем раньше. Теперь
лишь в воскресенье вечером давали колбасу или
сыр. Дешевая водянистая колбаса, к ней—хлеб и
чай,—это все-таки имело хоть какой-нибудь вкус.
Изредка к ней даже давали вполне съедобную
редьку. Теперь ужины стали исключительно веге-
тарианскими: отваренная в воде красная капуста,
либо брюква, либо шпинат да пара картофелин
в мундире, — безвкусная, почти совсем не пита-
тельная еда! Счастлив был тот, кто мог сдобрить
ее капелькой жира. Главной пищей служили кар-
тофель и хлеб.
Портные сообщили, что они изготовили две
тысячи пятьсот серых зимних пар, живописцы—
что они намалевали красные полосы по наружным
швам брюк и на спине куртки.
Первыми получили новую форму ремесленники.
Они выглядели в ней как каторжники.
— Какое счастье, что у Германии нет больше
313

колоний, —сказал как-то один заключенный,—
Иначе тысячи арестованных наверняка сидели бы
в болотистых джунглях Африки и гибли бы там
от болотной лихорадки. И ни одна душа так и
не узнала бы, какая постигла их участь.
— Несомненно!—отозвался другой.—Сколько
надежд мы еще так недавно, всего несколько не-
дель тому назад, возлагали на посещение ино-
странных журналистов! И что же из этого вышло?
Мы возбудили против себя месть охранников!
Мир больше не интересуется нами. Мы забыты!
ДЕРЕВНЯ АМДЕРМОХИНГ
Три раза в день маршировали колонны за едой.
Каждый раз, переходя мост, переброшенный че-
рез лагерный ручей, заключенные поворачивали
головы: направо — когда шли туда, налево-
когда возвращались обратно. В этом месте в ла-
герном лесу был просвет, деревья расступались.
Заключенные спешили бросить взгляд в ту сто-
рону. Несколько секунд — и картина скрывалась
из виду. Улавливалась она лишь бегло, на ходу,
так как мост всегда проходили маршируя. Фир-
нера часто брало искушение задержаться, глядя
туда. Это окошко в лесу гипнотизировало, тер-
зало, манило. Там за ним был — правда, далеко! —
весь мир, символизированный фасадом громадного
крестьянского дома, из тех, что встречаются
314

только в зажиточной Верхней Баварии. С крышей,
высокомерно вздернутой вверх, заостренной так,
что и башне впору, с зелеными ставнями, белыми
оконными рамами. Яркой свежей штукатуркой
сиял раскорячившийся тяжелый фасад.
Когда дом бывал залит солнцем, казалось, что
это само счастье, ослепительное счастье! Но даже
и тогда, когда обрывки туч спускались почти до
самого конька, зрелище все же было лучезарное.
Этот дом сближал их с миром, там земля опять
имела смысл, там раскинулись пашни, луга, там
росли плодоносящие фруктовые деревья, цвели
в садах георгины, флоксы.
За домом местность слегка поднималась, и на
холме росли три липы. А немного ближе стоял
небольшой домик художника; за ним начинаются
чудеса леса; на опушке его — часовня, к которой
вот уже сотни лет приходят люди со своими стра-
даниями и молят о спасении. В ста шагах от нее,
в тени деревьев, укрылась харчевня.
Фирнер помнил день и год, когда он побывал
там однажды. Один только раз, вместе со своей
женой, еще до того как они поженились. Порой,
когда он проходил по мосту, шевелилось в душе
пережитое. Но не было пути к этому внешнему
миру, не могли привести туда ни мост через ру-
чей, ни окошко в лесу, —они только искушали,
заставляя болезненнее ощущать настоящее. Однако,
сколько бы он ни решал не смотреть больше в ту
сторону, он все же каждый раз оборачивался.
315

Но когда однажды ему представился случай
углубиться в эти воспоминания, он упустил его.
Там, позади, в северном углу равнины, у подножья
холмистых гор, которые ограничивают дахауские
болота с севера, лежала деревня Ампермохинг.
Подбиралось сто человек в рабочую команду
в Ампермохинг. Лагерная „газета" сообщила, что
в порядке взаимных услуг за поставки картофеля,
которые не были оплачены крестьянам, заключен-
ные должны произвести очистку от ила большого
рыбного пруда. Предлагая желающим заявляться,
комендатура намекнула, что не она, а Гестапо
является виновником того, что резальщики торфа
не получили обещанного освобождения. Люди не-
доверчиво качали головами -— и записывались
сотнями. Уж не околдовал ли их знакомый вид?
Лето уже кончилось, осенние туманы обглады-
вали листья. Каждый день уходила через мост
сотня отобранных заключенных в высоких сапо-
гах и с котомками через плечо. Поутру, когда
они выступали, звонко звенели их походные песни;
вечером, когда они возвращались, песни звучали
тоской по тому уголку, частью которого они, хотя
и на положении призраков, являлись весь день.
Черная угроза в лице охранников-конвойных,
с винтовками через плечо, окружала их и там,
но более молчаливая, сдержанная, чем в лагере.
Похлебка из рубцов, подвозившаяся в походных
котлах, служила той пуповиной, что неотделимо
связывала их с загоном из колючей проволоки.
316

В дождливые дни они возвращались в таком
виде, словно их вытащили из воды. Но они все-
таки пели, и их пение лилось монотонно, как дождь.
Они оказывались на месте раньше, чем остава-
вшиеся успевали заметить их приближение, так
как они проходили вдоль наружной стены и под-
ходили к входным воротам, сделав большой крюк.
Когда серые колонны появились в первый раз,
деревенский люд перепугался. Крестьяне испы-
тующе вглядывались в лица. Так вот они, эти
якобы опасные для общества люди, которых надо
держать под замком во имя защиты народа и го-
сударства! Вот эти люди! Сопровождаемые воору-
женными охранниками, маршируют они с замкну-
тыми лицами, на которых все-таки застыло вы-
ражение презрения к их страже, — такие же люди,
как и они, тоже сыновья и отцы, а некоторые,
быть может, и дедушки!.. Хорошо, что всякое
общение между заключенными и коренными жи-
телями воспрещалось...
В колонне находился также инвалид, у кото-
рого был маленький домишко недалеко от Ампер-
мохинга. У него была искусственная рука. Как
ему удалось попасть в колонну при наплыве туда
людей, явно превышавшем спрос, осталось загад-
кой. Он всеми способами пытался добиться своего
увольнения, но это ему не удавалось.
Он рассказывал о своем домике, который он
своими руками вместе с женой выстроил от фун-
дамента до крыши. Над его нарами была прибита
317

фотография: на переднем плане — садик с деревьями
и цветами; посреди еще довольно скудной расти-
тельности—женщина, уже сильно подавшаяся от
тяжелой работы, и трое детишек. В конце сада
виден домик, явно сложенный из старого лома.
Собачья конура по сравнению с крестьянским до-
мом в Ампермохинге, но для него — сказка,
осуществление мечты.
Инвалид храбро маршировал каждый день со
всеми и надеялся на то, что скоро сможет вер-
нуться туда, по ту сторону болота, в свою сказку.
ПОДСТРИГАЮТ И ДЕРЕВЬЯ
С наступлением холодной, туманной и дождли-
вой поры Саботака осенила мысль устроить общий
сбор для стрижки волос. Его возмущало, что
с течением времени начинали робко появляться
индивидуальные прически.
— Долой длинные волосы!
За небольшим исключением большинство с мол-
чаливой покорностью дало повторить над собой
операцию первого дня поступления—стрижку по-
военному: сзади просто наголо, спереди—корот-
кими кустиками. Безобразно, но дорого каждому
солдатскому сердцу.
Саботак распространил приказ о стрижке во-
лос и на растущие в лагере деревья. Их остава-
лось уже вообще немного: несколько елей на ро-
318

ковой площадке, где искали жестяной ящичек,
да одна ель в конце широкой Лагерной улицы и
одна — подле бараков на сборном поле. Старые
экземпляры, толстые, суковатые, с красиво рас-
положенными ветвями. Специальная команда
„стригальщиков" подстригала ели, хотя у них и
без того ветки начинались высоко над землей.
Падал один ряд веток за другим. В результате
получились карикатурные деревья - рождественские
елочки на высоких ходулях.
Полосою метров в пятьдесят тянулся по ту
сторону забора уже сильно поредевший лес. Там
тоже поработали; топоры — в подлеске, пилы — на
самих деревьях. Расчищалось место, чтобы
удобнее было стрелять!
Гора дров давно уже лежала на откосах гра-
вийной ямы, подле которой лес был вырублен
еще раньше. Теперь туда подвозили несметное
количество дров. Их хватило бы, чтобы на всю
зиму обеспечить теплом сотни квартир бедняков.
Когда рубка ветвей и деревьев закончилась, всю
эту гору дров подожгли. Высоко взметнувшееся
пламя, целый день поддерживаемое новыми вет-
ками и жердями, бессмысленно уничтожило пре-
красный лес. А в каких-нибудь пяти минутах
ходьбы от места сожжения безработные соседнего
поселка со страхом ожидали надвигающейся зимы.
У них на глазах поднимался к бело-голубому небу
синий дым, вздымались снопы огня. Фейерверк
бессмысленного и тупоумного самодурства!
319

На улице Инвалидов каким-то чудом сохрани-
лись остатки былой растительности, —несколько
низкорослых ив. В жаркие летние дни люди со
всевозможными физическими недостатками сидели
в тени широко раскинувшихся крон и играли
в. шахматы либо в карты. После первых ночных
заморозков листья ив стали осыпаться, падать
на гравий, сначала робко, поодиночке, потом все
в большем количестве. Человеку со склонностью
к порядку невыносимо на это смотреть. Ротный
командир Дамбах неодобрительно поглядывал на
постоянно возобновляющееся скопище листьев,
с которым не справиться было никакой метле.
Наконец он отдал приказ: собрать все листья ру-
ками. И когда ивы лишились последних остат-
ков своего летнего наряда и холодный ветер тре-
пал лишь голые сучья, явились заключенные из
команды „стригальщиков" и заработали топорами.
Теперь все улицы были как одна. Ни травинки
не зеленело на дорожках. Кто тосковал по зелени,
должен был обращать свой взор по ту сторону
колючей проволоки, к лесу.
„ТОВАРИЩИ СОПЛЕМЕННИКИ"
День „всех скорбящих". Поутру „Нужник"
сообщил, что все заключенные концентрационного
лагеря Дахау должны выйти после обеда на пред-
выборное собрание. Часть товарищей приняла это
как шутку дурного тона.
320

Но „Нужник" ничего не выдумал. Роты про-
маршировали в столовую, где все столы и стулья
были сдвинуты к одной стене и нагромождены
друг на друга. Весь зал был пуст, только в самом
дальнем конце стояло несколько рядов скамей
для тяжелых инвалидов. Роты построились, заняв
все пространство, вплоть до длинной задней
стены. Затем явились охранники и, разделившись
двойной цепью, обступили с трех сторон боль-
шой прямоугольник, образованный серой толпой.
Инвалиды остались вне карре. Вошел комендант
со своим штабом; „Равнение направо!" Господа
поместились вне кольца, образованного цепью
охранников. На один из столов взобрался не без
труда охранник в форме,—статс-секретарь Даузер,
как выяснилось впоследствии. Оглядев заключен-
ных, он приосанился перед высоким выборным
собранием.
—- Германские товарищи соплеменники!
Совсем новый тон! Пивной голос начал речь.
Сначала преимущественно в лирическом тоне. Он
говорил о великом народном содружестве, деле
рук фюрера, о великой национальной борьбе за
освобождение — и даже на этом не запнулся! — о
подъеме 1914 года, об окопном содружестве ми-
ровой войны.
Сотни участников войны стояли в сером прямо-
угольнике, оцепленном молодчиками из охраны,
и поражались такой наглости. Но вот голос окреп,
налился: марксизм убил все, что пережито на
321

фронте, отравил интернациональным ядом патрио-
тически мыслящих рабочих. Но с этим покончено!
Голос опять перешел на другие ноты:
— Вы содержитесь здесь для вашего же блага
и для перевоспитания в национальном духе. Вы
должны быть признательны правительству за то,
что, арестовав вас, оно оберегло вас от физиче-
ских и душевных бед. Тот, кто исправится, мо-
жет рассчитывать на освобождение, он будет при-
нят в великое народное содружество. Но тот, кто
не захочет подчиняться и в дальнейшем, пусть
сам себя винит за последствия. Двенадцатого
ноября вам будет дана возможность показать, до-
стойны ли вы жить в новом государстве. Тот, кто
проголосует „нет", тем самым распишется в из-
мене родине. Такие элементы мы будем обезвре-
живать без всякого снисхождения!
За этим посыпалось еще несколько цветков на-
ционального красноречия, и оратор закончил воз-
гласом: „Слава победе!", на который из глоток
серой толпы последовал весьма нестройный и вя-
лый ответ. Охранники спасли положение: руки
взметнулись вверх, и боевой клич жестко и то-
порно ударился о крышу зала.
Оратор опять шагнул вперед.
— А теперь вы можете показать, усвоили ли
вы хотя бы до известной степени песнь Хорста
Весселя.
„Сомкнув ряды, подняв знамена"... Жалко
влачилось по земле знамя Хорста Весселя и
322

вообще не взвилось бы вверх, если бы не
охранники, шпионы и отдельные заключенные —
наци.
Предвыборное собрание окончилось. Колонны
промаршировали обратно. В лагере началось
обсуждение. Сближение между различными на-
правлениями все еще не зашло настолько далеко,
чтобы можно было выработать единую линию
поведения. Даже в одном и том же направлении
имелись различные точки зрения.
Объявление, выставленное комендантом у око-
лотка, дополнило угрозы оратора: оно запрещало
в лагере всякую выборную агитацию. Каждый,
уличенный в большевистской пропаганде, будет
немедленно повешен.
Лишь немногие стояли за то, чтобы ответить
„да". Остальные говорили:
— Мы сами дадим себе пощечину, если леги-
тимируем истязателей, убийц, опозоривших нашу
честь!
— Значит, не голосовать вовсе? Опускать
листок незаполненным?
Настроение было очень нерешительное. Один
говорил:
— В вопросе о разоружении мы всегда стояли
за равноправие. Если сейчас мы не будем голо-
совать, мы окажемся предателями родины.
— Какой найти способ выражения, чтобы ска-
зать, что мы всегда и всюду стоим за Германию,
но не за правящую теперь шайку убийц?
323

Положение было ясное: весь выборный про-
цесс—одна комедия. Голосуя „за", они расписы-
ваются в собственном лицемерии. А подавая
пустые бюллетени, —что было бы единственно
разумной формой протеста, —попадают в тяже-
лое положение: побои, карцер, лишение пищи,
придирки и прочие репрессии, а в довершение
всего — бесконечное продление ареста и зато-
чения.
В пятницу перед голосованием — общий сбор
для заслушания речи фюрера, произнесенной на
заводе Сименса. Слово „мир" падало беспрестанно
и елейно. Фирнер вспомнил прочитанную им
книгу фюрера „Моя борьба". В ней имелась
фраза: „Поддержание всеобщего мира... это
массовое заболевание политического мышле-
ния".
Омерзение сдавило ему горло. Однако режис-
сура работала исправно, без сучка, без задоринки.
Конечно, выборная агитация была в лагере за-
прещена. Но в субботу утром охранники раз-
несли по всем баракам свои избирательные пла-
каты. Заключенные, работающие в столярной,
сообщили, что им пришлось смастерить избира-
тельные урны, всего двенадцать штук: две— для
охранников, десять — для лагеря, по одной на
каждую роту. В каждом ящике прорезана была
сбоку щель, размером в конверт. Накануне выбо-
ров в некоторых ротах появились избирательные
списки. Каждый заключенный получил по списку
324

и избирательное удостоверение за тем же номе-
ром, под которым он значился в списке.
В порядке этой нумерации заключенные и
должны были голосовать 12 ноября.
Длинной цепью потянулись „товарищи сопле-
менники" в отведенное для выборов помещение,
получали конверт и избирательный бюллетень,
подходили к столу, который при помощи рам,
обтянутых сукном, был разгорожен на отдельные
кабинки, а затем, точно в порядке нумерации,
к урне. Они опускали в щель свой конверт и
одновременно сдавали свое избирательное удосто-
верение; удостоверения торжественно складыва-
лись одно на другое.
Уже после того как первая рота проголосовала,
один из охранников, заседавших в бюро по вы-
борам, вышел из роли. Он крикнул старшему
секретарю Мютцбауэру, осторожно поднимавшему
запечатанную урну:
„Внимание! Не опрокидывать!"
Процесс голосования продолжался до самого ве-
чера. Результаты не были официально объявлены.
Но от охранников заключенные узнали, что ока-
залось только четыре бюллетеня со словом „нет".
Этим отрицателям была крепко преподана пра-
вильная политическая ориентация.
После выборов психоз освобождения опять рас-
пространился с удвоенной силой. „Нужник" уве-
рял, что в день открытия рейхстага фюрер воз-
вестит всеобщую амнистию. Так называемое пра-
325

вовое положение уже восстановлено. Будут осво-
бождены все те, на ком не тяготеет ничего по-
зорящего честь. Такая утка уже ходила как-то по
лагерю,—в тот день, когда в газете появилось
постановление о правовом положении; она даже
очень упорно держалась в лагере, пока, наконец,
не нашлось несколько смельчаков, свернувших ей
шею. Они раздобыли подлинный текст, и оказа-
лось, что речь шла всего лишь о законе, ограждаю-
щем новое позорное германское правосудие и
гарантирующем судьям властную поддержку го-
сударства в случае нападений и актов мести.
„Преступники", ради самозащиты поднявшие руку
на гитлеровскую солдатню, могли караться даже
смертной казнью.
Результаты голосования в Дахау поставили ко-
мендатуру в трудное положение, и она сделала
по крайней мере один миролюбивый жест, —она
распустила штрафную роту и распределила евреев
и „бонз" по другим ротам, а также начала осво-
бождать—в тюрьмы. Месяцев восемь или девять
сидели в лагере многие заключенные, пригово-
ренные судом к лишению свободы; они упорно
надеялись на то, что им удастся уйти из кон-
центрационного лагеря и переселиться в идилли-
ческую обстановку тюремной камеры. Наконец
для них ворота раскрылись; они обрадовались,
как подарку, своей передаче в руки органов
исполнительной юстиции.
Теперь евреи были рассеяны по разным местам,
326

что соответствовало судьбам их народа, но про-
должали работать в гравийной яме. Впрочем, бы-
вали и для них из ряда вон выходящие дни. На-
пример, день, когда их послали строить плотину
на пруде и они работали по пояс в воде, пону-
каемые конвойными-охранниками, стоявшими на
берегу. А там началась выборка ила со дна
„Лидо", о которой говорили еще летом.
Ремесленники и почти все команды наружных
работ уже некоторое время не пользовались
воскресным отдыхом, даже когда шли проливные
дожди. Исключение составил только день плебис-
цита. Работавшие в деревне Ампермохинг покон-
чили с очисткой рыбного пруда, но запрет на
переписку и освобождение все еще не снимался.
Впрочем, он не проводился последовательно. Пе-
ревода денег комендатура не воспретила, по при-
чинам, о которых ей было лучше известно; раз-
решенная еженедельная сумма была даже повышена
до пятнадцати марок. Те, что получали деньги,
получали время от времени на купонах почтовых
переводов и весточки из дому или несколько
ободряющих слов. Каждая строчка, за которую
можно было уцепиться, чтобы сделать вывод
о предполагаемом снятии запрета на освобожде-
ния, в самом скором времени попадала в „Нужник".
День открытия рейхстага. После обеда команды
не вышли больше на работу. Столовую опять
327

освободили. Оптимизм взлетел вверх, как никогда.
„К чему бы стали собирать нас, чтобы слушать
передачу открытия рейхстага, если бы не предви-
делось объявления важных политических реше-
ний?"
Скептики смеялись:
— Да неужели вы думаете, что те там не от-
дают себе прекрасно отчета в том, какую цену
имеют силой вырванные голоса?
— Стро-ойся перед бараками!
Опять стояла в столовой серая с красными по-
лосами армия, и охранники двойным рядом оцепляли
ее с трех сторон.
Наконец громкоговорители прокашлялись. Со-
общение: „ Фюрер отправился в Северное море
навстречу возвращающемуся из заграничного пла-
вания крейсеру „Карлсруэ". Декларация прави-
тельства откладывается поэтому на более позд-
ний срок".
Кругом у многих вытянулись лица.
Жирный голос Геринга объявил так называемый
рейхстаг открытым в помещении оперного театра.
В пять минут все было закончено. Охранники не-
решительно смотрели в громкоговоритель, ждали
распоряжения, которое вывело бы их из нелов-
кого положения.
Ни слова об амнистии!
— Роты, смирно! Направо кругом марш!
Обратно в лагерь. . .
Головой вниз, в пессимизм, И все-таки тема
328

„амнистия" не была, не могла быть отставлена.
Только надежды на освобождение приурочивались
теперь к рождеству.
Примерно в то же время, когда молодой Берг-
майер вышел из карцера, туда попал причетник
Надольский из „Баварской вахты". Бергмайер
имел еще более жалкий вид, чем раньше. Малень-
кий „баварский вахтенный" был засажен под за-
мок без всякого предупреждения. Но так как его
заключение в каземат совпало с арестом от-
важного мюнхенского пастора Мюллера, якобы за
распространение „сказок об ужасах", то само со-
бой возникло предположение, что маленький при-
четник показался комендатуре подозрительным,—
он мог-де переносить разные сведения, сообщая
их приходскому священнику селения Дахау. На
два воскресенья был наложен запрет и на слово
божье. Священник не допускался в Дахау. После
возобновления богослужения наблюдение за ча-
совней со стороны охранников заметно усилилось.
В разгар запрета к воротам вызвали сына быв-
шего министра Эндреса. Освобожден! Один това-
рищ дал ему взаймы марку на проезд. Отец его
был отпущен еще до наложения запрета. Това-
рищи роптали: должно быть, господин папаша
в весьма хороших отношениях с новой бонзокра-
тией! Иначе как мог бы сын выйти на свободу,
в то время как все освобождения отменены? Ро-
329

пот перешел в брань. Спустя несколько дней на
купоне одного переводного бланка пришло объ-
яснение загадки: молодой Эндрес был отпущен
лишь в виде опыта, и то потому, что умер его
четырехлетний сынок. Освобождение, которому
никто больше не завидовал.
ОСЕНЬ НАДВИНУЛАСЬ
В третий раз переменил Фирнер нары и барак.
Но теперь, по крайней мере, он попал в одно
отделение с двумя друзьями. Перевод всегда пред-
ставлял комичное зрелище,—типичную, впрочем,
картину лагерной уличной жизни: по улице дви-
галась цепь мужчин, несущих на вытянутых ру-
ках свои простыни и одеяла в синюю и белую
клетку (из них многие — еще с печатью королев-
ской баварской армии!), на одеяле — штатское
платье, сверху — коробка из-под магги или что-ни-
будь в этом роде, в кармане — бритвенный при-
бор и какая-нибудь картинка, висевшая над
нарами.
Доски сбоку нар обклеивались полученными
открытками с видами. В их числе в большинстве
случаев фигурировали фотографии возлюбленных,
жен и детей. В одной роте нашелся изобретатель-
ный человек, который занялся „облагораживанием"
фотографий путем раскрашивания. Дело его про-
цветало, но его оторвали от него для отбытия
330

трехмесячного тюремного наказания, к которому
он был давно присужден за оскорбление штурмо-
вика.
Сосед Фирнера по нарам справа, молодцеватый
парень, отличался особым пристрастием к от-
крыткам с изображениями полногрудых красавиц
в лиловых, розовых, фиолетовых тонах и серебря-
ной парче. „Это мои милушки",—говорил он и,
перед тем как укладываться спать, посылал им
воздушные поцелуи. Он был по профессии са-
довник, а летом посвящал себя, кроме того, инте-
ресному занятию проводника по горам.
— Тут чего только не навидаешься! Ваши го-
родские женки довольны, когда доберутся наконец
до настоящей здоровой пищи, А мужчины у вас
толстые, не любят себя утруждать и рады-раде-
шеньки, когда деревенский парень помогает им
карабкаться наверх. Роскошно, скажу я тебе,
взобраться так на самый верх и смотреть оттуда
вниз на красивую долину. Сказать не могу, до
чего хороши белые горы! Эх, брат, если бы мне
поскорей на свободу!
— У тебя же должны быть прекрасные зна-
комства,—поддразнил его Фирнер.
— Я получаю письма и открытки из самой
Америки. Может, и сам переселюсь туда. Пусть
меня тогда гитлеровцы достанут!
— Прихвати меня с собой.
— Ясно. В Германии все равно делать нечего,
одно...
331

— Тихо там! —крикнул капрал. Было девять
часов.
— Спокойной ночи!
— Спокойной ночи! Пусть тебе приснится
твоя любимая Мария!
— Лучше не надо,—отозвался Фирнер.
Пришли печи. На этот раз это уже не утка.
Заключенные помогали их выгружать.
— Да они наверное для казарм охранников,
— Нет, это для нас. У охранников давно
поставлены.
На следующее утро новый рабочий фельдфе-
бель Капп, преемник внезапно получившего осво-
бождение Фуггера, возгласил:
— Требуются трубочисты!
Так как охранников в лагере еще не было,
раздались голоса:
— Таковых не имеется! Придется арестовать
парочку!
Первые печи подвезли к отделениям ремеслен-
ников; число этих отделений успело уже вырасти
с пяти до семи. Инвалидов к этому времени пе-
ревели в другие места, а пожарников распустили.
Мужчины в красивых медных касках больше не
маршировали по лагерю, распевая:
Налей вина, девица!
Да здравствуют любовь, вино!
Твое здоровье!
332

Тони Шеберль был теперь всего лишь фельд-
фебелем, но попрежнему — единственный в лагере
человек с голубой нарукавной повязкой.
Большие печи предназначались для крайних
отделений, малые — для отделений, расположенных
в промежутке. Прошли еще недели, пока они
были установлены во всех бараках, пока устроили
как следует дымоходы. Все это время заключен-
ные сидели в бараках, кутаясь в свои пальто,
либо топтались взад и вперед, как зимней порой
рыночные торговки перед своими ларями. Охран-
ники-караульные давно уже ходили в шинелях на
меху.
Когда, наконец, был подвезен и роздан уголь
и дым впервые устремился в трубы, улочки, раз-
делявшие бараки, оказались густо окутаны ды-
мом, как участок фронта, на который противник
пустил газ. Заключенные начали уже подумы-
вать, не лучше ли будет для здоровья отка-
заться от тепла, чем дышать отравленным возду-
хом. Туман, поднимавшийся с болота, прижимал
угольный дым к земле, а туман навис над лаге-
рем надолго.
Гравийной ямы теперь уже не было видно,
только слышно. Но слышать — значило видеть.
Когда доносился голос Ивана, тут никакой туман
не мог скрыть возникавших картин. Ведь евреи
так и не подписали признания.
В полдень и вечером лагерные рабы собира-
лись в своем мокром платье вокруг печей, чтобы
333

хоть слегка согреть насквозь промерзшие кости.
Тем временем товарищи по бараку уже готовили
коммунальный суп,—с тех пор как установили
печи, „поваренное сообщество" процветало. Все
отделения с необыкновенной быстротой смасте-
рили себе кухонную посуду. Столовая стала на-
стоящим ледником. Поэтому многие заключенные
забирали свою еду в бараки, чтобы небольшими
приварками улучшать ее вкус и увеличивать пита-
тельность. В виде жаркого подавали затем кар-
тофель. Специальностью Дахау стали обжигаю-
щие супы. Эти супы были не только превосходны
на вкус, но и улучшали настроение. Но рецепта
их автор настоящей хроники не выдаст.
Лагерная лавка приспособилась к новой конъ-
юнктуре. Она ввела продажу и лука и муки.
„ВИДНЫЕ ЛЮДИ"
Никто не выходил из лагеря, но ворота рас-
пахивались все-таки каждый день для впуска но-
вых гостей.
В период запрета десятая рота успела уже
пополниться одним баварским дворянином — баро-
ном фон Леопрехтинг, за государственную измену
присужденным к долгим годам тюрьмы. Допол-
нительное наказание в национал-социалистском
масштабе он понес в шлагетеровском подвале и
будет помнить его всю жизнь.
334

В лице барона Аретина, бывшего редактора
газеты „Мюнхенер нейесте нахрихтен" и дове-
ренного лица кронпринца Рупрехта в баварском
„Союзе за отечество и короля", проникла в ла-
герь древнейшая родовитая знать Баварии. Перед
тем он много месяцев просидел под полицейским
арестом; в его глазах мерцал страх. Этот номер
слегка импонировал кое-кому из обитателей ла-
геря. „Они не делают никаких различий". . . даже
при порке.
Барон Аретин был богатырь с виду, но черес-
чур толст, беспомощен и, помимо того, болен
сердцем. Сообща с товарищами, прибывшими
одновременно с ним, он должен был проделывать
вечером в кухне упражнения с приседаниями.
Грузный человек был облачен в непомерно узкую
и короткую тиковую пару. Толстый кухонный
шеф остановился перед ним, упершись руками
в бока, и, разглядывая его, хохотал. Что пред-
ставлял собой теперь этот барон? Это был во-
площенный страх, это была туша, трепещущая,
дрожащая от страха.
— Смирно! Присесть!
С тяжелым усилием и кряхтеньем опустилось
вниз больное, ожиревшее тело с вытянутыми впе-
ред руками. Уже через несколько секунд оно
стало шататься и искать руками точки опоры.
Защелкали первые оплеухи — в одну, в другую
щеку. Великан повалился наземь безжизненной
тушей. Удары ногами в ягодицы, в бедра...
335

— Поднимайся, жирная свинья! Ну же! При-
кажешь помочь тебе?
Он, шатаясь, с трудом поднялся на ноги.
— Смирно! Присесть!
Еще беспомощнее качалась во все стороны
груда человеческого мяса, еще беспомощней раз-
махивала руками. Хлоп! хлоп! Затрещины впра-
вую, в левую щеку. Барон опять лежал врас-
тяжку на мокром цементном полу.
Кухонный шеф предложил другому охраннику
сменить себя, он возбужденно отдувался, и его
круглая, как луна, рожа покраснела от напряже-
ния. Но тупые черты расплывались в довольной
усмешке. Ему и во сне не снилось, что когда-
нибудь он сможет хлестать по щекам и пихать
ногой настоящего, живого барона.
Аретина включили в планирующую команду.
На его счастье она работала в самом лагере, без
наблюдения со стороны охранников. Этот чело-
век был абсолютно неспособен ни к какой фи-
зической работе; он имел комично жалкий, вну-
шающий сострадание вид, когда возился с граб-
лями, метлой или лопатой. Но товарищи смотрели
на это сквозь пальцы. Здесь он был ведь такой
же, как они.
Аретин говорил нечленораздельно, шепелявил,
как человек, у которого нехватает зубов. И дей-
ствительно, обнаружилось, что от его зубов почти
ничего не осталось. Фирнер едва узнал этого
человека, некогда отличавшегося необыкновенно
336

гибким умом. „Лагерная газета" информировала:
„Сам кронпринц хлопотал об его освобождении;
широкие круги его друзей использовали свои отно-
шения с охранниками; факт был доведен до све-
дения Гинденбурга, и тот заступился за него
перед Гитлером,—и вот результат: Аретин был
выпущен из полицейской тюрьмы и... отправлен
в Дахау".
В политической полиции сидел мрачный паук
Гейдрих, правая рука Гиммлера. А незадолго до
установления Третьей империи барон фон Аретин
воспрепятствовал вступлению в правящий „штаб"
газеты „Мюнхенер нейесте нахрихтен" одного род-
ственника Гейдриха.. .
Католическому единомышленнику Аретина, из-
дателю Бергману, из Розенгейма, счастье больше
улыбнулось. Он имел связь с домом Гитлера:
приятельница его жены знала сестру фюрера.
Имелось лишь одно препятствие к его освобожде-
нию: требовали, чтобы он вышел из своего га-
зетного предприятия. Наци даже предлагали ему
какую-то безделицу в качестве компенсации.
Бергман долго и упорно отказывался. Когда его
освободили, все поняли, что он уже больше не
издатель.
Одно время Бергман был самым толстым чело-
веком в лагере. Охранники задались целью сде-
лать из него стройного мужчину, подвергнув его
систематическому лечению у катка и в гравийной
яме. Таким образом он близко познакомился
337

с национал-педагогическими принципами тех лю-
дей, которыми его собственная партия пользова-
лась как дубинкой против марксистов. В Дахау
дубинка загуляла и по нем. Его живот, как по-
стоянный вызов, мозолил охранникам глаза. Весь
Бергман состоял только из живота и головы.
Товарищам был несимпатичен скотоподобный тол-
стяк, но он знал, что иного человека можно на-
строить примирительно, раскрыв в подходящую
минуту свой кошелек, а деньги у него всегда
имелись.
В один прекрасный день Бергман из „толстой
свиньи" превратился в организатора лагерной
библиотеки; одним ударом он убил двух зайцев:
с одной стороны, рекомендовал коменданту устро-
ить в виду наступления зимних месяцев библио-
течку и внес ряд предложений для ее осуще-
ствления, с другой—вырвался за пределы дося-
гаемости для каблучищ охранников.
Дело началось с рассылки немецким издателям
просительных писем. Основной фонд заложил
священник, почерпнув его из наличности като-
лической народной библиотеки селения Дахау.
Духовная зимняя пища подвозилась пачками,
для приведения в порядок дефективных экзем-
пляров были вызваны три переплетчика. Бергман
устроил небольшой сбор книг и среди заключен-
ных. Но еще до того, как библиотека начала
правильно работать, Бергман был вызван на
освобождение.
338

ПЕРЕМЕНЫ
„Пластырная амбулатория" помещалась теперь
в околотке. Охранник-санитар лет двадцати каж-
дое утро всячески выслуживался, набрасываясь
в коридоре с самой грязной бранью на совсем
старых людей и прогоняя обратно часть заявив-
шихся на прием к врачу. Физиономия этого мо-
лодчика напрашивалась на пощечину еще больше,
чем рожи Далл'Арми и Шпорера, а он умудрялся
величать „свиньями" и „дерьмом" мужчин, кото-
рых уже их физические увечья выдавали за быв-
ших участников войны.
Перестановка в задней части околоточного
барака: штопальщики чулок уступили место би-
блиотеке, а часовня была перенесена в другое
место. Дом молитвы очутился в одном помещении
с пунктом выплаты по почтовым переводам. Пе-
реезд произошел как нельзя проще: несколько
кое-как сколоченных рам представляли собой
алтарь, который был закрыт старыми занавесями
вместо алтарных покровов; наверху было расста-
влено несколько дешевых фигурок святых, не-
сколько подсвечников со свечами,— и оборудова-
ние было готово. Никогда, наверное, ни один
божий филиал на земле не устраивался с мень-
шей любовью и на более дешевых началах.
Лагерная библиотека начала работать. После
Бергмана библиотечным старостой поставили Ви-
туса Геллера из Вюрцбурга, тамошнего вождя
339

католико-социалистического движения; затем эту
роль исполнял Конрад Кюблер, глава крестьян-
ского союза в Нижней Баварии. Начальником
библиотеки был охранник, ротный командир
Дамбах.
Духовные жаждоутоляющие родники пока из-
ливались из библиотеки скудно и вяло. Выдан-
ные в первую очередь пожертвованные приходским
священником христианско-католические семейные
календари да несколько старых миссионерских
ежегодников очень быстро вернулись обратно.
Из-за Гангхофера и Карла Мея устраивались со-
стязания. „Моя борьба", издание пересмотренное,
была пожертвована в нескольких экземплярах; они
постоянно бывали на руках. Книгу прочитывали
основательно. Особенно интересовало товарищей
прошлое фюрера, прикрытое покровом тайны.
Высокопарные фразы, в которых змея жалила
собственный хвост, будучи прочитаны вслух, при-
водили к неожиданному результату: поднималось
общее веселье.
Читавшие рассаживались вокруг печки, и ча-
сами в бараке царила тишина читального зала,
пока вдруг в каком-нибудь углу с внезапностью
револьверного выстрела не разражалась ссора.
Часто вовсе не из-за политики, а за лучшее
место у печки, за право пользования печкой для
стряпни. В замкнутом помещении сталкивались,
тесня друг друга, желания, настроения, нетерпе-
ние. Случалось, в барак ненароком попадала га-
340

зета. Заключенные дрались из-за нее. Из-за ка-
кой-нибудь незначительной политической фразы
возникали ожесточенные дебаты, продолжавшиеся
до тех пор, пока более рассудительные не пре-
кращали их или не появлялся капрал, либо —
последняя инстанция —фельдфебель из заклю-
ченных.
Прошлое с его распрями должно остаться по-
зади; надо начинать заново. Этот взгляд мед-
ленно отвоевывал себе сторонников и высказы-
вался вслух в небольших кружках. Как хорошо
было бы, если бы удалось организовать на зим-
ние вечера маленькие учебные кружки. Но было
рискованно даже высказать вслух эту мысль.
Семь недель запрета на переписку и получение
газет, семь недель духовного карантина! Наконец
запрет на переписку был снят, вслед за ним и
запрет на газеты; но газеты под бандеролями
крест-накрест в лагерь больше не допускались.
Заключенные должны были подписываться через
лагерное почтовое отделение, другими словами —
у охранника, ротного командира, так как с на-
чала запрета лагерное почтовое отделение суще-
ствовало только для выплаты денег по пере-
водам. Письма теперь стали раздавать тоже
охранники
Почту получать! Впервые после долгих недель!
Это были письма и открытки, пришедшие в ла-
341

герь восемь недель тому назад и лежавшие до
сих пор. В письме, которое получил Фирнер, еще
упоминалось посещение его жены:
„Ты был тогда такой странный, такой подавлен-
ный. Я совсем не узнавала тебя. Теперь уж тебя
скоро выпустят. Каждый раз когда звонят у вход-
ных дверей, я думаю — уж не ты ли — и опрометью
бегу к дверям"...
Спустя восемь недель писались и первые письма
отсюда. И скоро пришли первые ответы. Жена
одного товарища писала:
„Я думала, что мы живем в век самолета. Что
это значит, что письму из Дахау во Франконию
надо восемь недель, чтобы попасть по адресу?
Неужели у этих людей нет никого близкого и
они не понимают, каково приходится жене и детям,
когда они ничего не слышат о муже и отце? Что
это за времена, что за люди?"
Цензор сделал пометку на полях письма:
„Пусть глупая женщина поостережется и не
пишет впредь такой чепухи!"
Другая жена написала своему мужу:
„Не болел ли ты? Местное начальство сказало
нам, что ты будешь дома к нашему храмовому
празднику. А вот уж и рождество подходит.
Рольф хотел бы получить самолет с тремя мо-
торами. Говорит, что полетит на нем в Дахау и
освободит своего папу из рук французов. Никак
не могу его разуверить в том, будто его отец
содержится в плену французами",..
342

Фирнер написал свей жене:
„Во сне я часто навещаю вас. Раз как-то мы
гуляли, красиво одетые, по городу, по Проме-
наденштрассе: ходили взад и вперед мимо больших
магазинов с богато убранными витринами и были
очень веселы. И вдруг я сказал: „Теперь мне надо
обратно в лагерь". Но я и сам не знал, как мне
туда попасть, не помнил и того, как я вышел
оттуда. Да на мне и не было моей лагерной
куртки, штанов... Я стоял совсем опечаленный.
По твоему совету мы попытались купить такую
же куртку и штаны, бегали из магазина в мага-
зин. Таких нигде не было. Продавцы смотрели
на меня, словно я выходец с того света. Тогда
я оставил тебя и убежал. Бежал, бежал—и про-
снулся. Какая чепуха! — скажешь ты, пожалуй.
Я уже чувствовал, что ты разочаровалась во мне.
Надеюсь, что все вы здоровы! Ганс".
РЕБДОРФЦЫ
Прибывают ребдорфцы!
Уже восемь дней тому назад оповестили об их
прибытии; часть пустых бараков девятой роты
ждала их. Все чаще повторялось, что Дахау
мыслится как место изоляции для „социально-
вредных" элементов, как свалочный лагерь, необ-
ходимый в связи с чисткой расы; на политиче-
ских заключенных была лишь возложена задача
343

устроить его. Шутники пустили в ход утку, будто
сооружается операционный зал для стерилизации
преступников против нравственности. Педерасты
из рядов штурмовиков и охранников, поступление
которых ожидалось, будут сведены в одну роту.
Ребдорф — это тот самый баварский рабочий
дом, который наградил Дахау своим бывшим за-
ведующим Саботаком. Теперь Саботака сменил
Лютц, а сам он получил в свое ведение кладовую
и стал хранителем пилочек для ногтей, перочин-
ных ножиков и прочей утвари заключенных. Таким
образом он смог одним из первых приветствовать
своих прежних питомцев по интернату тотчас по
их поступлении, „препарирование" же было воз-
ложено на более эластичных и менее поистрепав-
шихся ротных командиров-охранников. Из Реб-
дорфа прибывали асоциальные элементы, которым
больше нечего было терять. Поэтому ,,препари-
рование" надлежало проводить таким образом,
чтобы раз навсегда уничтожить малейшее пополз-
новение на сопротивление, — в этом охранники
прекрасно отдавали себе отчет.
Партию арестованных пригнали под конвоем
охранников, с револьверами наготове. Все при-
бывшие тотчас получили обмундирование, после
чего раздалось: „Стройся!"
Марш на сборное поле. Там начались упражне-
ния, на которые разрешено было смотреть про-
чим заключенным. Ребдорфцы стояли шеренгой
на вытяжку, охранники с револьверами наготове-—
344

спереди и позади их. Справедливость требует
отметить, что в упражнениях бегом они не щадили
сил и показали высокий класс ловкости и вынос-
ливости. „Обработка" началась с приказа: „Бег-
лым шагом марш, марш!"-—через все поле, пока
„препарируемые" буквально не высунули языков,
как затравленные собаки. После этого: „Лечь!
Встать! Марш! Марш!" Первые два-три человека
заупрямились, посыпались первые удары. За каж-
дый непокорный взгляд — удары и пинки ногами.
Подконец упражнения в приседании.
Они шатались и падали друг на друга, как
кегли на кегельбане. Охранники в одной руке
держали револьвер, а другой за шиворот вздер-
гивали наверх упавших; снизу помогал сапог.
Порой все в общем производило впечатление,
будто укротители зверей занимаются их дресси-
ровкой: по существу это ничем другим и не было.
Ребдорфцы промаршировали в загаженном гря-
зью платье в барак и спустя несколько минут
столпились у умывальных столов. Горячей воды
им лагерная моечная не отпустила.
Северный ветер, предвещавший близкий снего-
пад, бушевал на улицах лагеря. К шести часам
утра ребдорфцы уже стояли кучками на Лагерной
улице и курили. Вечером перед сигналом ко сну
они до последней минуты оставались на свежем
воздухе и курили, передавая папироску изо рта
в рот. Лавка делала хорошие дела. Многие реб-
дорфцы за долголетнее пребывание в рабочем
345

доме накопили себе свыше ста марок заработной
платы и получили ее полностью при переселении
в Дахау. Как только лавка открывалась, они по-
купали себе шоколад, колбасу, масло, кексы. Они,
как дети, жадно набрасывались на эти лакомые
вещи, которых так долго были лишены.
Если они и в дальнейшем будут так же ла-
комиться, то скоро от их денег ничего не оста-
нется. В Дахау они ничего не могли заработать,
так как лагерь во всех случаях расплачивался
розгами. Не за горами несомненно то время, когда
ребдорфцы начнут воровать и грабить.
Политические заключенные, полные недоверия,
игнорировали их и избегали проходить у их ба-
рака. В неожиданном появлении этого ненадеж-
ного, частью преступного элемента они усматри-
вали возможность серьезных опасностей.
Но один из ребдорфцев тоже как-то уронил
замечание:
— Собственно говоря, это возмутительно, что
нам приходится жить с этим политическим сбродом!
ПИЩА ДУХОВНАЯ
Хлебопекарня была совсем почти оборудована.
Закончилась и установка печей и котлов цен-
трального отопления в зданиях охранников. Но
при пробном испытании кирпичная кладка не вы-
держала.
346

„Саботаж!" — бесновалось охранное начальство.
Каменщики стояли уже одной ногой в карцере.
Наконец разбирающимся в этом деле квалифици-
рованным рабочим удалось убедить охранников,
что разрыв произошел вследствие того, что
один молодчик из охраны неправильно установил
клапан.
Этот несчастный случай отдалил момент пуска
в ход центрального отопления; ярость была по-
нятна: высоким господам приходилось еще на не-
определенное время довольствоваться обыкновен-
ными печами. Заключенным, работавшим по про-
кладке труб и установке радиаторов, оставалось
еще пройти значительное расстояние: им нечего
было и рассчитывать освободиться раньше февраля.
Сейчас они монтировали отопительные приборы
в караулке при новых арестных помещениях. Сами
камеры не включались в отопительную сеть.
Со времени официального расформирования
штрафной роты на Унтергубера и Канншустера
был возложен надзор за внешними карцерами.
Вместе со своей полицейской собакой они соста-
вляли достойное трио.
По горло оставались заняты теперь, как и
раньше, ремесленники, команда гравийной ямы и
команда по переброске гравия.
Фирнер бывал частенько свободен. Поэтому он
однажды решился сходить в лагерную библиотеку
и замешался в кучу людей, обступивших око-
шечко. На выдаче сидел Неер, человек с лицом
347

всесветного бродяги, тот самый Неер, что писал
в Дахау свою книгу о Гитлере. Он умел всучить
малоосведомленному человеку какую-нибудь зале-
жавшуюся книжонку; впрочем, в большинстве слу-
чаев дело кончалось тем, что неопытный читатель,
едва выйдя за двери библиотеки, возвращался
обратно.
— Да это же скука и пошлятина! Дал бы ты
мне книжечку Гангхофера1
— Нет ни одной.
— Ну, Карла Мея!
— Тоже нет!
— Тогда, может быть, Розеггера.
— Тоже нет! Зато вот прекрасная книжка Вайс-
мантеля: „Милость почиет на Обераммергау".
— Ничего другого нет?
— Не хочешь ли политическое: „Непобедимы
в поле"?
— Нет.
— „Непобедимы на море"?
— О, нет!
— „Непобедимы в воздухе"?
— Не надо мне ничего военного. Я сам по-
бывал на войне. Хватит с меня.
— Осторожно! Идет Дамбах!
Фирнер оглянулся. Вот он огибает околоточ-
ный барак, господин ротный командир и библио-
течный фельдфебель.
— Становитесь в затылок, не то получите по
шеям!
348

Подручный по библиотеке широко распахнул
дверь. Капрал доложил: „Лагерная библиотека
функционирует!"
У окошечка продолжался обмен вопросами и
ответами. Дамбах наблюдал, нервничая, потом не
выдержал, сам стал у окошка.
— Что это ты с ним так канителишься? — Он
схватил первую попавшуюся дрянную книжонку
и сунул ее ожидавшему:— Вот тебе книга! Сле-
дующий !
Так он „удовлетворил" одного за другим не-
которое количество людей. Многие, впрочем,
ушли, не взявши книги. Он преисполнился гор-
дости от того, что дело так наладилось. Уходя,
он сказал капралу, как всегда заикаясь от воз-
буждения:
— Если в следующий раз люди не будут
стоять в затылок, я заставлю их выстоять за это
целый час на вытяжку!
ОПЯТЬ УБИЙСТВО
Новый приказ: выставить людей для ношения
угля. Подбирали людей по отделениям капралы.
Так как никого не прельщала эта работа, то на-
чинали пускать друг другу шпильки, а иногда
дело доходило до открытых ссор. Каждое отде-
ление должно было выставлять через день по
четыре человека.
349

В час ночи они выстраивались у ворот. Кое-
кто смастерил себе нечто вроде носилок из до-
бытого каким-нибудь образом ящика, к которому
приколачивались две длинные ветки. Но боль-
шинство держало в руках ведра и цинковые ло-
хани, которыми пользовались в то же время и
для умывания.
— Вольным шагом марш!
Они двинулись мимо комендатуры, под длин-
ный навес, расположенный между казармой штур-
мовиков и соломенным навесом. Направо — учебное
поле охранников, на заднем плане — большое
садоводство. Кое-где еще сохранились разбросан-
ные поодиночке пороховые погреба, замаскиро-
ванные дерновыми крышами.
Распределением угля ведал пожилой охранник,
под руководством которого выдача протекала
мирно. Сопровождающие конвойные, когда они
бывали в дурном расположении духа, бранились,
если колонна шевелилась, по их мнению, недо-
статочно быстро. Но в общем, по дахауским по-
нятиям, все обстояло здесь весьма приятно. Кто
бы мог думать, что предстоит трагедия?
Один из сопровождавших конвойных нашел
выправку Фрица Бюрка из Меммингена плохой
и начал с замечания, а потом, разъярившись,
осыпал его руганью и погнал перед собой в от-
хожее место охранников.
Заключенные услыхали пронзительные крики и
вслед затем три выстрела. Ужас и отчаяние
350

отразились на лицах товарищей, которые уже
построились для обратного путешествия.
— Вперед! Что вы уши развесили, как бараны!
Марш, да поживей!
Товарищ Бюрк так и не вернулся. Его при-
стрелили. Охранник, убивший его, был ему земля-
ком и давно уже искал случая прикончить его.
В газете появилась заметка: „Рабочий Фриц Бюрк
из Меммингена неоднократно делал попытки бе-
жать из лагеря Дахау и получал уже предосте-
режения. Несмотря на это, 28 ноября Бюрка за-
хватили в отхожем месте, где он спрятался с тем,
чтобы осуществить новую попытку к побегу. Он
оказал сопротивление обнаружившему его карауль-
ному и был поэтому застрелен. Бюрк оставил
жену и двух детей".
Мог ли Бюрк быть настолько глуп, чтобы от-
хожее место охранников избрать для себя убе-
жищем и рассчитывать бежать именно оттуда!
В то время любимой темой разговора была
ожидаемая рождественская амнистия. Никто по-
настоящему не верил, но каждый надеялся. Бюрк
уже дважды получал „напутственное благослове-
ние", поэтому имел если не больше, то и не
меньше, чем все другие, оснований надеяться. И
так же мало помышлял о бегстве, как любой
другой заключенный, не потому, что у него не-
хватало мужества, но потому, что он знал, что
делать такую попытку — значило итти на верную
смерть.
351

О РОЖДЕСТВЕНСКИХ ФОТОГРАФИЯХ,
ОСВОБОЖДЕНИЯХ И ВШАХ
Резкий северный ветер предвещал начало не-
умолимой зимы. Роты с семи часов утра выстраи-
вались на сборном поле. Ледяной ветер пронизы-
вал насквозь. Шерстяное белье нисколько не по-
могало. Заключенные, у которых под кожей не
было никаких жировых покровов, в пять минут
промерзали до костей. Но выходить на пере-
кличку должны были все, не щадили даже инва-
лидов.
Сенсация! Опять приехал фотограф! С утра
до вечера тянулась вереница людей через часовню
на открытое место, где происходило фотографи-
рование. В связи с извещением о том, что воз-
обновилось массовое фотографирование, „Нуж-
ник" объявил, что предстоят массовые освобожде-
ния. На этот раз каждому заключенному под-
вешивалась жестянка с его номером, с каждого
делалось два пронумерованных снимка—в профиль
и анфас. По лагерю ходила шутка: каждый за-
ключенный получит свою карточку как рожде-
ственский подарок.
Каждое утро, изо дня в день, во время пере-
клички заключенные всматривались, нет ли у адми-
нистратора Лютца подмышкой черной папки со
списком освобожденных. Однажды утром он держал
ее в руках, словно напоказ, и положил возле
себя. В течение всего утреннего ритуала все
глаза неотступно впивались в папку. Возьмет ли
352

он ее наконец в руки? Намеренная пауза. Лютц
ухмылялся, смотрел на заключенных сверху вниз,
потом подхватил черную тетрадь вместе с дру-
гими своими бумагами и ушел. Охранникам уда-
лось лишний раз позабавиться.
Капп отдал обычный приказ: „Стройся в ра-
бочие команды!" Он был небольшой, приземистый
человек, умный и энергичный. Будучи старшим
команды по переноске гравия, он умел противо-
стоять чересчур злобным выходкам конвойных.
Поскольку все его знали за человека дельного,
он мог иногда позволить себе сказать конвой-
ному: „Я отвечаю за дело и должен вас поэтому
просить не задерживать людей!" При этом он
каждый раз совершенно точно знал, когда можно
это сказать, не рискуя встретить возражение.
Он пользовался большим доверием, как и Цей-
нер, еще до сих пор находившийся под арестом.
Был так же прям и неустрашим, но умел еще
более ловко защищаться в чреватых опасностями
положениях. К тому же он от природы отличался
очень находчивым умом.
Единственным основанием для его ареста по-
служило то, что он был функционером социал-де-
мократической партии и после контрреволюции —
очень недолго—муниципальным советником. Рано
оставшись сиротой, он и сам принадлежал, в сущ-
ности говоря, к числу скатившихся вниз из
353

среднего сословия, но злая судьба его не оже-
сточила. Жена не могла ничего присылать ему,
и он не располагал даже жалкими грошами на
покупку папирос, а курил он очень охотно. В то
же время ему претило пользоваться в собствен-
ных интересах своим как-никак привилегирован-
ным и до известной степени влиятельным поло-
жением.
Этим он выгодно отличался от многих других
заключенных, которые не только выпрашивали
в своем бараке, но и ходили клянчить из барака
в барак или подолгу выстаивали у лагерной ла-
вочки в надежде получить от товарищей деньги
на папиросы, хлеб или почтовую бумагу.
Однажды Каппа вытребовали в комендатуру.
Когда он вернулся, товарищи поинтересовались,
в чем дело. Он долго не хотел говорить. На-
конец рассказал, что его жена обратилась в ко-
мендатуру с запросом—что с ее мужем, она не
имеет о нем никаких известий.
Капп ответил: о чем же ему писать жене? По-
мочь ей отсюда он все равно не в состоянии.
Он высчитал перед господами, сколько остается
у его жены денег, после того как из пособия
покрывается плата за квартиру: остается всего
около шести марок в неделю. На эти деньги ей
надо перебиваться с двумя детьми. Его это угне-
тает, но ничем порадовать ее он не может.
— Вот у меня здесь три марки, которые я при-
вез с собой. Я хотел сохранить их как основной
354

фонд, отложить на проезд из лагеря. Но кто
знает, когда они мне понадобятся? Разрешите
отправить их моей жене.
Господа согласились и дали ему бланк почто-
вого перевода. Капп заполнил его, вытащил из
кошелька три марки и положил сверх перевода.
— Ах, я ошибся,— спохватился он,— мне надо
было указать сумму перевода не в три марки,
а в две марки девяносто пфеннигов, потому что
у меня нет ведь десяти пфеннигов на пересылку.
Господа из комендатуры переглянулись. И один
сказал:
— Господин Капп, мы принимаем пересылку
на свой счет!
— Благодарю вас! — сказал Капп, стал во фронт
и вышел.
Однажды вечером он первый принес своим
друзьям шопотом сообщенное ему известие о том,
что освобождения должны возобновиться в самом
недалеком будущем. В первую очередь будут от-
пущены работавшие в Ампермохинге, а там осво-
бождения пойдут своим нормальным ходом.
В бараке Фириера друзья сидели вокруг печки,
глубоко задумавшись. Раз говорит Капп, —значит,
это правда. Кого из них это коснется?
Лютц держал в руках черную тетрадь. Его
длинное, костлявое лицо неясно выделялось в суме-
речном утреннем освещении. Невероятно напря-
355

женно, хотя и внешне-безразлично, вглядывались
в него заключенные, стоя внизу. Первая фамилия,
вторая, третья! А-а! Все ампермохингцы! Только
они! Утешительное зрелище: довольно большое
количество людей выдвинулось к трибуне.
— Сдавайте свои вещи! В девять часов —
к воротам! Разойдись!
Толпа людей рассыпалась, накопившееся напря-
жение разрядилось громкими радостными криками.
Вызванные взволнованно бросились в свои ба-
раки, чтобы сдать вещи и уложить свои пожитки;
оставшиеся небольшие запасы съестного они раз-
делили между товарищами. Все уходившие стол-
пились перед цейхгаузом, их окружали друзья,
прибежавшие попрощаться, так как для прощаль-
ных визитов уже не оставалось времени. Корот-
кий срок был дан намеренно, чтобы осво-
бождаемые не успели вступить в слишком тесный
контакт с остающимися в лагере.
Волна надежд захлестнула лагерь. Если каждый
день будет освобождаться столько же народу...
Ровно в девять часов прошагала партия к во-
ротам со своими картонными коробками и сун-
дучками. Остающиеся кивали, махали руками. Не
поддавалось определению чувство, поднимавшееся
в груди, сжимавшее горло. Каждый думал:
„Когда же придет, наконец, и мой час?"
В бараке № 1 столяры-заключенные начали
выкладывать пол решеткой из планок. Холодный
цементный пол не давал возможности согреть
356

ноги. Многие выписывали из дому теплые до-
машние туфли, но они оказались здесь непригод-
ными, так как пол часами не просыхал после
ежедневной мойки. Число простудных заболева-
ний все увеличивалось. Заключенные с содрога-
нием вспоминали своих товарищей, томившихся
в неотепленных карцерах. Деревянные башмаки,
вообще не пользовавшиеся успехом, теперь стали
предметом вожделения. Цейхгауз не мог удовле-
творить внезапно повысившегося спроса, но тем
не менее команда мастеров деревянных башмаков
не получала пополнения.
Соседи Фирнера по нарам были страстными
нюхальщиками табака. „Если хочешь обойтись
без насморка, нет лучше средства, чем нюхать
табак",—говорили они. И каждое утро, едва
одевшись, начинали с основательной понюшки и
громкого чиханья. Почти весь барак нюхал табак.
На печных плитах заключенные кипятили себе
воду для мытья с головы до ног. По утрам те-
перь приходилось ограничиваться умываньем
наскоро под краном. Большинство спускало ру-
бахи до пояса и мыло верхнюю половину тела
холодной водой, чтобы закалиться. Омовения
с головы до ног устраивались в отхожем месте;
с этой целью таз ставился на отверстие сиденья.
В дни омовений дело растягивалось на целый
день, так как у каждого заключенного была
357

потребность по крайней мере раз в неделю осно-
вательно помыться горячей водой.
Фирнер как раз занялся таким генеральным
омовением и вдруг обнаружил небольшие темные
точечки, не поддававшиеся ни мылу, ни горячей
воде и остававшиеся на теле, как сыпь. Его уже
много дней мучил странный, очень неприят-
ный зуд, сосредоточившийся главным образом
в центральной части туловища. Во время про-
цесса мытья он опять вспомнил о небольшой до-
кучливой штуке— безобразной отвислой бородавке
на животе, примерно над областью слепой кишки:
она напоминала сморщившийся детский шар и
отвисала на три сантиметра. Жена не раз уже
хотела удалить ее, смело резнув ножом. И в са-
мом деле, ему мешала эта болтающаяся особая
примета. „Если я перевяжу эту штуку ниткой,
она, наверное, отвалится, —подумал он.—Может
быть, я к рождеству выйду отсюда,— вот будет
для жены приятный сюрприз, что я отделался от
этого отвратительного привеска".
После мытья он вернулся в клозет с ниткой,
чтобы произвести намеченную операцию.
Но и помывшись, Фирнер не отделался от зуда.
Зуд усиливался и не давал спать по ночам. Он
помазал зудящие места кремом для кожи, кото-
рый сохранился у него еще с лета; ничто не по-
могало. Он чесался под одеялом. Но днем чувство-
вал себя все хуже. Если бы он позволял себе
реагировать на непрекращающийся зуд так, как

ему хотелось, то он не вынимал бы уже руки
из кармана штанов. Его сосед по нарам начал
обращать внимание:
— Уж не поймал ли ты чесотку?
Фирнер смутился и сказал:
— Чорт его знает! Вот уже несколько дней
как проклятый зуд доводит меня до отчаяния.
Но. . . чесотка, откуда? ..
— Такая возможность как будто исключена.
Вернее, просто лихорадка в крови от недостатка
жиров и вялой работы кишечника.
Все-таки на следующий день Фирнер решился
сходить к санитару околотка:
— О чорт! Да это же площица! У тебя чесотка!
Фирнер выбранился в свою очередь:
— Проклятие! Где же это я мог ее схватить?
— А ты где спишь?
Фирнер назвал свой барак.
— Aга! Понимаю!
В соседнее отделение, пользовавшееся одними
и теми же клозетами, несколько дней тому назад
поступил заключенный, присланный полицейским
управлением, — он уже подвергается лечению. Са-
нитар отправил подручного за свежим бельем —
носильным и постельным, вызвал цирюльника
и прописал ванну. Когда цирюльник пришел
в ванную комнату, Фирнер был уже раздет.
— Так, еще один! Ну, давай!
Фирнера проняла дрожь в теплой ванной, когда
он увидел свои волосы на полу. После ванны
359

его с колен до пупка обмазали серой мазью.
У него все время было такое ощущение, точно
чресла у него совсем обнажены, а противный за-
пах серой мази неприятно щекотал нос.
В бараке его встретили криками. Всех заклю-
ченных заставили выстроиться перед нарами, и
санитар производил ставший неизбежным осмотр.
Оказалось, что не повезло одному Фирнеру, по-
бывавшему, очевидно, в клозете непосредственно
после того новичка.
На следующий день Фирнера вызвал к себе
санитар-охранник, тот самый, который обнаружил
в соседнем бараке переносчика заразы. Он спро-
сил Фирнера:
— Ты имел с ним дело?
— Нет, я, видно, захватил эту штуку в от-
хожем.
— Не бойся, говори. . . Такие вещи бывают...
Несмотря на проявленную санитаром широту
взглядов, Фирнер решительно запротестовал про-
тив такого подозрения; охотнее всего он, разу-
меется, добавил бы, что не имеет чести при-
надлежать к великой армии ремовцев, но пред-
почел благоразумно промолчать.
Несчастье редко приходит одно. Отвислая
бородавка не подсыхала: вместо того чтобы
сморщиваться, она все росла и росла и превра-
тилась наконец в лоснящийся шар, величиной
в голубиное яйцо. Она сильно болталась и не
только стесняла его, но и причиняла боль. При
360

ходьбе он вынужден был прижимать ее к телу
рукой, заложенной в карман, чтобы она не тер-
лась. По счастью, он был освобожден от работы.
Но, чорт возьми, товарищи обратили внима-
ние, что он ходит, всегда заложив руку в кар-
ман. „Ганс, в таком виде тебя не отпустят домой.
Твоя жена не будет знать, что с тобой делать",—
подшучивали они. Они и не подозревали, на ка-
кие мучения его обрекло собственное тщеславие...
Что если бы сейчас пришло освобождение? Он
всей душой желал, чтобы оно еще заставило
себя ждать.
При следующем осмотре санитар заметил ша-
рик и громко захохотал:
— Эх, ты, человече! Ты же совсем особенный!
Мало ему чесоточных клещей, так он еще вы-
растил себе такое чудище! Попроси врача, чтобы
удалил тебе эту штуку. Дело пустяковое!
Через два дня должна была состояться опера-
ция. За час до операции Фирнер почувствовал,
что вниз по ноге его скользнуло что-то мокрое.
Он отправился в клозет посмотреть, в чем дело.
Пожалуй, от страха перед операцией шарик
отпал сам и застрял — печальный останок — под
коленом в штанине кальсон. Он вытащил его
и бросил в клозетную чашку.
Теперь ему стало легче. Он отделался от урод-
ливого придатка, клещи погибли. Но все еще
неприятно холодило тело и на пробритых местах
иголки волос щекотали и кололи. Это ощущение
361

часто вызывало навязчивые представления; тогда
он бежал в клозет и производил обследование—
не ускользнула ли еще одна коричневая бестия
от уничтожающего действия вонючей мази...
Вскоре после того, прогуливаясь по лагерю,
он заметил необычайного вида, закрытый как
ящик, автомобиль, вроде тех автомобилей, в ко-
торых торговые фирмы развозят товары. Авто-
мобиль свернул в седьмую Барачную улицу.
Телеграмма в „Лагерной газете" гласила:
„В седьмой роте появились вши и клопы, зане-
сенные из мюнхенского полицейского управления".
Заключенные, осведомленные о положении в ба-
раке, давно это предвидели. Барак обкурили
газом, обитателей его выкупали, белье переме-
нили. Впредь поступавшие с Эттштрассе должны
были принимать ванну и подвергаться осмотру.
Но было уже поздно. Клопы и вши уже водво-
рились в лагере; еще немного — и они его оконча-
тельно заполонят. В один прекрасный день не оста-
нется ничего другого, как поджечь весь лагерь.
РОЖДЕСТВЕНСКАЯ АМНИСТИЯ
У окошечка библиотеки на выдаче книг сидел
уже не Неер, а бывший редактор-марксист. Неер
должен был со дня на день попасть в команду,
переносящую гравий. Но через несколько дней
ему посчастливилось найти прибежище в околотке.
362

Как только получались немногочисленные га-
зеты, выписывавшиеся коллективно, их буквально
рвали друг у друга из рук.
Из Пруссии сообщалось, что по случаю прибли-
жающихся рождественских праздников освобо-
ждены две тысячи арестованных.
Оптимисты высчитывали, что сейчас будут
прежде всего отпущены все те, что должны были
освободиться перед наложением запрета и в пе-
риод действия запрета, а там подойдет и ро-
ждественская амнистия. Пессимисты выражали со-
мнение в достоверности сведений, сообщавшихся
из Пруссии. Если же освобождения и состоялись,
почем знать — не приписали ли газетные врали
один-два лишних нуля в утешение доверчивым
глупцам?
В числе назначенных к освобождению нахо-
дился Гаммерсбахер, Фирнер помог ему собрать
свои вещи, помог при сдаче казенных вещей
в цейхгауз. Простились они торопливо. Седого
тормошили со всех сторон, засыпая его различ-
ными поручениями. Он едва поспел во-время
к воротам.
Чем ближе подходили праздники, тем напря-
женнее и нервнее становилась атмосфера. Значи-
тельная часть арестованных имела позади уже
десять и более месяцев ареста и знала, что все
близкие находятся в неутешительном положении.
Праздник, проводимый дома, пройдет, конечно,
под знаком жестокой действительности: безрабо-

тица, нужда в самом необходимом, придирки по-
лиции. Но все-таки. . . лишь бы очутиться опять
дома, вырваться из этого ада!
Осталось еще четырнадцать дней до рождества.
Феттерле вышел на свободу, но он так и не успел
поправиться, —раны на ягодицах постоянно вскры-
вались заново.
Дошла очередь и до Каппа. Один охранник
шепнул ему эту новость еще накануне вечером
и добавил заодно, что комендатура отпустит ему
несколько марок на проезд. Остальную сумму
быстро сколотили товарищи по злосчастной
судьбе.
Капп распростился со своими друзьями. Никто
из наиболее близких к нему не стыдился слез,
навертывавшихся на глаза. Говорили немного.
Все, что хотелось сказать друг другу, было
давно уже сказано и не теряло своего зна-
чения.
Каждый день выбывало несколько товарищей.
Зато поступила новая партия ребдорфцев. Как
и первая партия, их предшественница, они при-
были в часы упражнений по национальной гим-
настике. Один из них при получке денег в рабо-
чем доме получил лишних десять марок, пере-
данных кассиром, и не заявил об этом; его из-
били беспощадно.
Холод был зверский. При лавке открыли про-
дажу горячего кофе, по пятнадцать пфеннигов
за чашку,
364

Пядь за пядью вырастала железнодорожная
узкоколейка, проходившая по лагерным улицам
к сборному полю. Поле получало гравийное по-
крытие. Как раз во-время — зимой, в мороз!
Галька перемерзала в гравийной яме, но произ-
водство продолжалось без перерывов, так как
гравийная яма была важнейшим элементом в ис-
правительной системе лагеря Дахау. Фирнер слы-
шал издали глухое пение кирок, скрежет ваго-
неток узкоколейки и покрывавшую то и другое
ругань конвойных.
По утрам елки стояли, припорошенные инеем.
Не занятые на работах заключенные выходили
только для того, чтобы покурить. С защищен-
ной от ветра южной стороны бараков на стенах
получались серые барельефы,— это жались к ним
курильщики. Они тесно прижимались друг к другу,
как голуби на карнизах; и здесь, как и там,
происходили постоянные перемещения, — один
уходил, другой занимал его место.
Более мужественные бегали по улицам, чтобы
согреться. Фирнер встретил товарища, который
заступил место Неера в библиотеке. Проверка
библиотеки, назначенная в виду предстоящей ре-
визии со стороны политической полиции, обна-
ружила, оказывается, что, вопреки цензуре, туда
закрались некоторые еврейско-пацифистские ав-
торы. Были найдены книги: Томаса Манна, Эмиля
Людвига, затем антология стихов о войне, выпу-
щенная евреем Баб; в ней заключались также

стихи Эйснера и Клабунда. Еще несколько полу-
евреев и авторов сомнительной расовой при-
надлежности проскользнули у цензоров между
пальцами.
Наконец объявили „баварскую рождественскую
амнистию". Из лагеря Дахау в честь праздника
освобождалось свыше четырехсот политических
заключенных. Кто те счастливцы, что окажутся
на очереди? И кто обречен на то, чтобы про-
вести за колючей проволокой „ праздник мира
и любви"? Курс надежд пошел опять на пони-
жение.
Один заключенный, работавший на книжной
выдаче, рассказал Фирнеру следующее: начальник
отряда Дамбах зашел в библиотеку и спросил
его:
— Вы ведь писатель?
— Так точно!
— У меня есть для вас задание.
Заикаясь и мямля, он объяснил, что заказал
одной своей знакомой театральную пьесу для
рождественского праздника лагерных охранников,
но конец пьесы ему не нравится. Отец, интелли-
гент, возвращается домой из заключения, преобра-
зившись в националиста. Жена его тем временем
успела стать национал-социалисткой, сын вступил
в отряд штурмовиков, дочь примкнула к „Союзу
германских девушек". Оставшиеся дома тревожи-
лись лишь о том, что отец внутренно, пожалуй,
еще не совсем примирился. Тут-то и надо вста-
366

вить впечатляющую, волнующую сцену встречи:
он приходит домой, жена встречает его возгла-
сом: „Хайль Гитлер!", дочь приготовила в виде
подарка портрет фюрера. Отец произносит ма-
ленькую речь, в которой, к общей радости,
описывает свое обращение в национал-социа-
лизм.
Фирнер расхохотался.
— Тебе хорошо смеяться, но как мне быть?
— Пожалуй, будет хорошо, если ты изгото-
вишь им эту штуку. Весьма вероятно, что они
расставляют тебе западню.
— Вот именно! Я старался отвертеться под
всевозможными предлогами. Просил показать мне
подлинную рукопись. Она сейчас не у него, но
я могу спокойно писать конец, согласно его ука-
заниям. Не было никакой возможности увиль-
нуть.
— Насколько я тебя знаю, —сказал Фирнер,—
ты сумеешь справиться с этой задачей, не роняя
своего достоинства.
Через день они снова повидались.
Товарищ протянул Фирнеру несколько нераз-
борчиво написанных листков.
— Молодчик явно хотел меня подловить. Пьеса
должна заканчиваться общим хором. Я и уложил
заключительное славословие Германии в размер
песни о Германии. И благодаря этому обошелся
без песни Хорста Весселя. Вот погляди!
Фирнер прочел и сказал затем:
367

— Ты это сделал блестяще. В любое время
можешь нести ответственность. И ты сумел вста-
вить несколько очень тонких щелчков.
Через два дня после того они опять встре-
тились.
— Ну, как дела?
Товарищ из библиотеки засмеялся:
— Начальник отряда остался доволен. Я пока-
зал ему набросок. Читая, он все краснел и краснел,
и я уже приготовился к взрыву. Но, дойдя до
конца, он сказал: „Хорошо! Переписать начисто!"
Сегодня после обеда я сдал это произведение
искусства в караулку. Вытягиваюсь во фронт,
подаю и поворачиваюсь. Начальник отряда кри-
чит мне вслед: „Погодите! Одну минуту!"
Я быстро поворачиваюсь. Вижу, что по знаку
начальника один товарищ тащит из соседнего
помещения каравай солдатского хлеба. Я тянусь
за ним, собираясь подхватить всю ковригу. Но
тот заявляет: „Э, нет, милейший!" Отделяет отре-
занную четвертую часть каравая и протягивает
мне. Так я получил в Дахау мой первый и, бу-
дем надеяться, последний гонорар.
Оба смеялись.
— Это еще хорошая плата. Во второй роте
есть недурной график, сделавший за последнее
время немало шаржей охранников. За каждый
рисунок он получал по шесть папирос. Но не в этом
еще весь гвоздь: для того чтобы рисунки — да-
леко не маленькие — могли послужить достойным
368

рождественским подарком, их надо было взять
в рамки. Рамки мастерили столяры, стекло от-
пускали стекольщики, обрамляли переплетчики,
работающие для библиотеки. Недавно один охран-
ник, ротный командир, опять принес им такую
картинку. Но для того, чтобы ему не пришлось
расплачиваться с переплетчиками, он послал за
готовой уже окантованной картинкой другого
охранника.
Начиная с понедельника и до четверга число
освобожденных быстро снижалось. Чувство по-
давленности овладело заключенными. Эта ро-
ждественская амнистия оказалась неслыханнейшим
обманом, издевательством, садистским мучитель-
ством, отчасти и результатом самообмана. Но
без самообмана кто мог бы выдержать жизнь
в Дахау?
В четверг было вызвано на освобождение всего
шесть человек. На другой день, в пятницу, Лютц
вызвал лишь одного-единственного человека,
и уверенность, которую еще старались сохранить
заключенные, упала до нуля.
Охранники стояли и наслаждались рассчитан-
ным с математической точностью действием: по-
никшие головы, разочарованные лица, томитель-
ное молчание.
Фирнер собирался после праздников вклю-
читься в команду ремесленников. Он разработал
369

с друзьями программу праздника: все должно
было итти точно так, как в обыкновенный буд-
ний день. В самом деле, какой смысл имели
рождественские праздники наряду с полной пере-
оценкой всех этических и моральных понятий?
Праздник любви? Но ведь новый режим насаждал
и для внутреннего и для наружного потребления
одну только ненависть. Он вынуждал к тому же
своих противников. Ненависть?. . Но разве пи-
тают ненависть к мерзким гадам, коварным
бестиям?
Все послеобеденное время Фирнер просидел за
картами, чтобы отвлечь свои мысли в другую
сторону, а вечером решил еще раз навестить
другие бараки. Там еще находились оба старика
Симон, Ниммерфаль, а также Унтерлайтнер,
Гирман и Купфер. У них всех было столько же
оснований надеяться или падать духом, сколько
у него. Он не в праве сводить все только к соб-
ственной участи.
Неер, барон Аретин, один чешский журналист
и несколько других товарищей сбились в кучку
в бараке штопальщиков чулок, как куры на
насесте в дождливый день.
Чех вот уже семь месяцев находился под
арестом и с тех пор не имел никаких сведений
о жене и детях. Ему вручались под расписку
лишь пустые почтовые конверты. И впереди —
никаких надежд на освобождение! Он беспре-
станно старался разобраться в безысходности
370

своего положений, в лабиринте догадок. Письма
его жены накапливались в комендатуре.
Суббота утром. Роты стояли на сборном поле;
люди болтали, равнодушные, покорные судьбе.
Пришел Лютц. В полумраке едва можно было
разобрать, что у него зажато под рукой.
— Тихо там, позади!
Он начал зачитывать фамилии. Уронил и фа-
милию Фирнера.
— Здесь!
Фирнер выбежал вперед, стал в ряд. Примерно
человек двадцать было вызвано перед ним, еще
примерно столько же после него. Новая поимен-
ная перекличка, соединенная на этот раз с про-
веркой гола и месяца рождения. Затем:
— Сдавайте вещи! В девять часов — к воротам!
Все безмолвствовали, словно не веря радостной
вести. Наконец по рядам прошел шопот, все
громче и оживленнее.
— Отставить! Направо кругом марш!
В Барачной улице маленькая кучка останови-
лась. К ней никого не подпускали. После нового
зачитывания фамилий:
— Разойтись!
В сильнейшем волнении Фирнер бросился в свой
барак, чтобы поскорей собраться. Но его това-
рищи и ближайшие друзья успели предупредить
его. Они уже освободили его нары и свернули
одеяло и простыни. Первым его поздравил сосед
по нарам Шорш.
371

— Самое важное, что ты возвращаешься домой
к рождеству! А мы подождем до пасхи!
И, продолжая шутить, Шорш увязывал вещи
Фирнера. Деревянные башмаки, давно уже обе-
щанные ему, он забрал себе. Свои съестные при-
пасы Фирнер завещал коммунальной кухне. Нашелся
еще претендент на его мыло и мочалку, другой —
на бритвенные принадлежности. Фирнер охотно
отдал бы последнюю рубашку с тела, лишь бы
поскорей выйти на волю.
Все уложено. Готово к сдаче. Все оказалось
в порядке. Вот уж и расписка у него в кармане.
Еще один-два коротеньких визита к друзьям.
„Скоро и ваша очередь!" — повторял он, утешая.
Унтерлайтнер горько улыбнулся. У Ниммерфаля
слезы навернулись на глаза.
— Напиши, пожалуйста, Теодоре. Она на-
верное обрадуется, когда получит от друга не-
сколько ободряющих строк со сведениями обо мне.
— Можешь положиться на меня! — обещал
Фирнер.
Бесконечно затянулся осмотр личных вещей.
Партия освобожденных простояла с час около
кладовой. К Фирнеру подошел один товарищ из
Мюнхена:
— Не можешь ли дать мне взаймы одну
марку?
Фирнер протянул ему марку. У товарища теперь
лицо было совсем перекошено,—так отделали его
при поступлении; ни одного переднего зуба не
372

осталось на месте. С какими чувствами возвра-
щается он к своей семье? Фирнер вопросительно
взглянул на него, но не уловил в нем никакой
подавленности, —его лицо сияло от радости, что
его отпускают. Тогда и Фирнеру стало легче за
чего. В самом деле, ведь главное все-таки — это
выйти отсюда.
В день поступления в лагерь он полчаса стоял
с товарищами в этой самой улочке. Отсюда они
увели Феттерле и многих и многих других. Вон
там —подвал Шлагетера... Вот он увидел еще
раз Саботака и получил от него свою „опасную"
пилочку для ногтей, в чем и выдал расписку. Те-
перь обратно к своим вещам и, наконец, вперед,
к лавке охранников!
Там все было празднично убрано еловыми вет-
вями. Посредине стояла высокая елка. Охранники
входили и выходили. Из кухни тянуло запахом
жареной колбасы. Кандидаты на освобождение
топтались на месте, нервно поглядывая кругом.
Хоть бы скорее все эти физиономии остались по-
зади!
Фирнер обратил внимание на вывешенный при-
каз коменданта, гласивший, что поступили жалобы
на браконьерство охранников. Он объявляет стро-
жайшее предостережение.
Охота за какой-нибудь дичью вне пределов
лагеря каралась арестом либо увольнением
из отряда. И в самом деле,зачем так широко
распространять свои права? Разве охранни-
373

кам мало той дичи, которая имеется в лагере?
Ее пристрелить даже желательно.
— Стройся для переодевания!
Тщательный личный обыск. Недоставало только
того, чтобы сзади заглянули в кишечник.
Снова одеться, ждать. Время подходило уже к
двенадцати часам. Дверь распахивалась несколь-
ко раз и наконец пропустила Мютцбауэра. На не-
котором расстоянии за ним шел сам комендант.
— Стро-ойся!
Еще одна перекличка. Каждый должен был по-
дойти к столу и расписаться в том, что он добро-
вольно отдался под арест, что отпускается он
лишь в виде опыта и обязуется ничего не пред-
принимать против нового режима.
Каждый подписывал бумажку и отступал назад,
в шеренгу. Мютцбауэр пояснял еще каждому, что
он должен немедленно заявиться в политическую
полицию по месту жительства, и втолковывал,
сколько раз надо являться в полицию.
Комендант напыжился. Все давно знали наизусть
то, что он скажет. Когда он произнес фразу:
„Мне известно, разумеется, что никто из вас не
стал национал-социалистом", Фирнер едва удер-
жался, чтобы не крикнуть: „Еще бы!" Он сму-
щенно оглянулся кругом. Может быть, кто-нибудь
другой произнес эти слова?
Нет, все молчали. Стояли тихо, как ягнята, делали
приветливые лица и затаивали свою ненависть
глубоко в сердце,
374

Отправка! Внизу их построили по четыре в ряд,
как в день их прибытия в лагерь. Справа и
слева стояли конвойные, словно они предпола-
гали, что кому-нибудь и сейчас еще может
прийти охота бежать. Железные ворота рас-
пахнулись, колонна стройно промаршировала,
ворота снова закрылись — для тех, кто оста-
вался. Через двадцать шагов конвойные повернули
обратно.
Свободны! Заключенные ускорили шаг. Охотнее
всего они бы просто побежали, да каждому было
неловко перед товарищами. На расстоянии двух-
сот метров от лагеря проходит граница зоны
военного положения. Хоть бы поскорее мино-
вать ее!
Еврейско-бонзовская дорога промерзла и стала
гладкой, как зеркало. Они торопливо и уверенно
шагали по ней. Фирнер еще раз мысленно пред-
ставил себе картину катка, запряженного людьми.
Сколько раз он думал тогда: „Скоро ли придет
день, когда я буду уходить из зоны унижения и
смерти по этой проклятой, напоенной потом до-
роге?"
Теперь он оставлял ее позади, торопясь вместе
с товарищами как можно скорее отойти на
значительное расстояние от этого ада. Но
ведь за собой они оставляли еще свыше двух
тысяч товарищей, которых ждала неизвестная
судьба, оставляли погибших, принесенных в
жертву.
375

НАД ЯМОЙ
Скоро Фирнер перешагнул ворота того дома,
где он переночевал всего одну ночь. Никто ему
не повстречался, и он был этому рад.
Он позвонил осторожно, как звонят обыкно-
венно разносчики и нищие. Сердце у него заби-
лось, когда он услыхал легкие, быстрые шаги.
Дверь открыла Барбара. „Отец!" Она бросилась
ему на шею. Прибежали старуха-мать и жена,
обняли его. Мальчуган и маленькая девчушка по-
висли на нем. Никто из взрослых не нашел в себе
сил, чтобы удержать слезы.
После основательного омовения он подошел
к дверям кухни:
— Ну, теперь внешне я совсем перестал быть
дахаусцем.
Дети не давали ему покоя, в особенности маль-
чуган ни на секунду не отходил от него. Воз-
бужденность жены показалась ему признаком пло-
хого состояния ее нервов. Она перехватила его
испытующий взгляд, смутилась и невольно провела
рукой по волосам, в которых появилось много се-
дых нитей.
— Я очень постарела, Ганс,— тревожно сказала
она. — В сущности, больше, чем ты. Мне это бро-
силось в глаза еще в Дахау, при нашем свидании.
Фирнер обнял ее, успокаивая:
— Не печалься, Мари, это не было курсом
омоложения ни для кого из нас!
376

Они решились отправиться вместе за некото-
рыми покупками. Из окна нижнего пролета лест-
ницы они увидели мужскую фигуру, выскользнув-
шую с черного хода и бесцельно слонявшуюся
по двору. Фирнер узнал управляющего домом.
Тот поклонился с отвратительно-ханжеским видом
и выжидающе уставился на Фирнера. Фрау Фир-
нер сказала:
— Пожалуйста, не позволяй ему расспрашивать
себя. Этот субъект — наци и прирожденный до-
носчик. Он уже не раз пытался выуживать из
меня разные сведения.
Фирнер успокоил ее:
— Поверь, в Дахау мы научились молчать, хотя
и не совсем так, как этого хотели бы наци!
В кооперативном магазине Фирнера узнали,
сердечно приветствовали и поздравили. Заведую-
щий магазином сказал, подмигивая:
— У нас все обстоит прекрасно! Дела еще ни-
когда не шли так хорошо!
Общий хохот.
— Попал в самый раз!—сказала одна из жен-
щин-покупательниц.— Сейчас вообще нужды и
в помине нет, новая власть только и думает
о благе трудящегося человека.—Она подмигивала
и обменивалась понимающими взглядами с другими
покупателями.
Когда они возвращались домой, из квартиры
управляющего выглянула злая физиономия его
жены, окинувшей их наглым взглядом.
377

— Вот увидишь, она будет неусыпно следить,
кто к нам заходит и выходит от нас, —шепнула
фрау Фирнер мужу.
Фирнер взглянул на нее, улыбаясь:
— Нечего видеть всюду привидения!
Пока пили кофе, желтенькая канарейка Ганзль
тоже заявила свои права. Фирнер выпустил ее из
клетки. Она тотчас умостилась на подернувшихся
сединой курчавых волосах и завертела головкой
то вправо, то влево. Она была очень довольна.
— Какое счастье, что тебя не видит Канншу-
стер,—сказал Фирнер и рассказал, как у заклю-
ченных отняли трех уточек, пристрелив их. Юный
Ганс Фирнер энергично опустил на стол свою
чашку:
— За это и его когда-нибудь пристрелят!
Фирнер не знал, как ему быть: посмеяться ли
этим словам или сделать мальчугану выговор.
Глаза мальчика блестели, он с ожиданием глядел
на отца.
— Держи язык за зубами, мой мальчик!
Он вытянулся на оттоманке и закрыл глаза.
У него было такое чувство, словно он висит еще
на краю темной ямы, по отвесной стене которой
только что вскарабкался наверх. Внизу бегают
товарищи, тоскующими глазами смотрят наверх,
печально опускают головы. Там много хорошо
знакомых лиц: он видел осунувшиеся черты Цей-
нера и Розенфельдера, бледные как воск, в чер-
ных синяках лица Фруга и Штенцера, испуганные
378

глаза доктора Каца. Он вздрогнул, открыл глаза,
но даже дневной свет не успокоил его. Теперь
его терзали подлые рожи Лютца, Канншустера,
Далл'Арми, Шпорера, Штейнбреннера; они не да-
вали ему покоя, пока он не поднялся и не подо-
шел к столу.
Вдруг прозвенел колокольчик. Он вздрогнул и
тут же рассердился на себя за лишнюю нервность.
Из передней донесся голос его друга. Жена осто-
рожно приоткрыла дверь.
— Ты ведь не спишь? К тебе гости!
— Он самый! Я уже с час знаю, что ты вер-
нулся,—говорил друг Алоис, пожимая ему руку,—
Мы радуемся каждому, кто вырывается нако-
нец на свободу. —Он положил на стол десять
марок.
Фирнер сконфуженно отодвинул их назад.
— Нет, ты должен их взять. Для заключенных
и их семей мы все время собираем деньги. От-
сюда вы можете заключить, что мы еще суще-
ствуем. Ядро нашего движения крепко и уже про-
являет новую притягательную силу. Не только на
предприятиях, всюду можно это установить. Об
этом и говорить не приходится.
Расстроенный Фирнер смотрел в лицо старого
боевого товарища, изборожденное морщинами от
бесчисленных забот. Он чувствовал: жар тлеет
под пеплом. Довольно еще в Германии мужчин,
которые несут в себе искру свободы и бережно
охраняют ее до того дня, когда великая буря раз-
379

дует эту искру в яркое пламя, Германия не может
замерзнуть и оцепенеть под холодной деспотией.
После того как друг ушел, Фирнер долго еще
сидел у окна и смотрел вдаль, поверх городских
крыш. Медленно сеявший дождь, нанесенный фе-
ном, смыл снег; деревья во дворе стояли совсем
голые в сером освещении и роняли на землю
светлые жемчужины.
Жена передала ему полученную во время его
отсутствия почту. Много друзей, даже принадле-
жавших к другой партии, думало о нем, беспо-
коилось об его семье.
Была открытка и от Заксингера. Он получил
работу у Юнкерса в Дессау в качестве формов-
щика и писал:
„У нас тут идет горячая работа. У германского
орла вырастают крылья. Возможно, скоро мир
узнает кое-что новое!"
ЛИБО БЕЗРАБОТНЫЕ,
ЛИБО ТОРГОВЫЕ АГЕНТЫ .. .
Дни проходили в путешествиях то на отметку,
то в политическую полицию. Единственными обя-
занностями стало отмечаться и заявляться в поли-
цию. Три раза в полицию, два раза в бюро труда.
У окошечек, где отмечались, попрежнему царила
растерянная толкотня. Отметившиеся попрежнему
слонялись без работы.
330

Фирнер встретил своего соседа по бараку Шорша.
„Бывшим функционерам остается либо отмечаться,
либо ходить по домам в качестве представителя
какой-нибудь фирмы", —сказал тот и назвал целый
ряд имен людей известных, которые теперь бегали
по всему городу, чтобы завербовать клиентов для
того или иного общества страхования. Он сам
„работал" по кексу, кое-кто из его друзей пред-
ставлял фирмы, торгующие углем или колбасой,
другие ездили от кофейных и чайных фирм либо
ходили из квартиры в квартиру, предлагая какой-
нибудь товар, и одновременно не оставляли по-
пыток устроиться куда-нибудь на службу при
помощи своих знакомств или заработать хотя бы
несколько марок самой черной работой.
Иному подчас казалось, что двери какого-ни-
будь предприятия уже приоткрываются для него,
но Гестапо немедленно захлопывало их. Несколько
человек завело себе папиросные лавчонки, но они
выручали на этом немногим больше, чем прочие
собратья, ходившие отмечаться, так как могли
рассчитывать только на случайных клиентов да
на преданных политических друзей, которые сами
сплошь крайне нуждались. К тому же считалось
не совсем безопасным покупать у „опороченных".
Лавчонки бывших марксистов удостаивались
особого внимания со стороны политической
полиции.
Новые кадры деклассированных остроумно вы-
брали местом для своих встреч бюро труда; там
381

собирались кучки людей с постоянно обновляю-
щимся составом. Здесь же выходила единственная
газета, на которую Гестапо никогда не сможет
наложить свою лапу: газета, передававшаяся из
уст в уста! Питалась она рассказами о собствен-
ных переживаниях да материалами из немногих
доходивших сюда органов иностранной печати.
Вот и сказалась польза от того, что любозна-
тельные рабочие одно время усиленно занимались
изучением иностранных языков. Так же быстро
обходил всех и материал, поступавший нелегально,
контрабандой. Впрочем, хорошо вышколенные го-
ловы, умеющие уже критически мыслить и не да-
вать себя одурманивать напыщенными речами,
сами и без того прекрасно во всем разбирались.
Газеты прочитывались основательно, как никогда.
Дымовая завеса, многое скрывавшая от обществен-
ности, вынуждала особенно напрягать зрение.
Происходило то же, что со слепыми, которым
приходится особенно развивать свое чувство ося-
зания, с глухонемыми, у которых сила зрения
обостряется до известной виртуозности. Частично
воплощалась в жизнь дарвиновская теория о при-
способлении к данным условиям и развитии но-
вых способностей.
Фирнер вскоре ощутил дисциплину подпольной
работы. Каждый жил как будто для себя, никто
ничего не знал о другом. А между тем кругом
протянулись незримые нити, о которых были осве-
домлены только самые испытанные и стойкие.
382

Каждый стоял как будто совсем в стороне и в то
же время полностью был втянут в общее дело.
Интеллигентность, внутренняя дисциплина, гиб-
кость и молчаливость—вот те качества, которые
сейчас особенно требовались. Полный отказ от
признания со стороны, от благодарности, мате-
риальной выгоды... И в конце концов, вероятно,
приговор малодушных: „Поделом им, если они
проваливаются. Зачем они так глупы и хотят
плыть против течения!"
О, да, было куда уютнее смотреть украдкой
в окно из-за спущенной занавески на то, как бу-
шует ветер, и в непогоду во-время закрывать
ставни. Но вместе с волей положить конец фи-
зическому и духовному насилию, унижающему до-
стоинство культурного народа, создается, несмотря
на утонченные методы преследования Гестапо, тип
подпольщика, до сих пор в истории Германии не
встречавшийся. Каждый из этих молчаливых ге-
роев балансирует на узенькой дощечке сомни-
тельного, бедственного существования и, чтобы
не слететь, должен изворачиваться с большой
ловкостью.
Это игра, в которой ставкой являются голова
и шея! Всем известен рецепт, применяющийся,
чтобы заставить попавшегося в сети заговорить.
И если иной действительно не устоял под уда-
рами, кому придет охота обвинять его в измене?
Былые преследования при законе против социа-
листов по сравнению с нынешним—это безобидная
383

игра в прятки с полицией. Тот, кто шел об-руку
с подпольщиками, ставил все на карту. Эти люди
были, по выражению Эйснера, „покойники в от-
пуску" .
Здесь, так же как и в Дахау, приступы опти-
мизма и пессимизма чередовались подобно при-
ливу и отливу. Высоко взмывала волна надежд,
когда с той стороны, из-за границы заколочен-
ного геббельсовыми досками германского мира,
появлялись вестники, привозившие новости и слова
ободрения и твердой уверенности. Пессимисты
давно уже настроились на требующую терпения
работу кротов.
Широкие круги тоже были недовольны и бра-
нились. Средние слои чувствовали себя обману-
тыми: старые, крепко стоявшие на ногах торго-
вые предприятия банкротились, а в дешевые ма-
газины народ валил толпами. В потребительских
обществах наци с помощью насильственно при-
влеченных бывших марксистов, доверенных людей
кооперативов, всячески старались вернуть членов,
выбывших в массовом количестве; наци только
сейчас поняли, какой экономически важный фак-
тор они своими беззастенчивыми гонениями едва
не довели до банкротства.
Росло недовольство новой, на этот раз подлин-
ной бонзократией, подобно туче саранчи, опустив-
шейся на Германию. Ходить по улицам стало не-
безопасно из-за множества шикарных четырех-
и шестиместных автомобилей. Гитлеровские манда-
384

рины строили себе роскошные виллы в долине
Изара, на предальпийских озерах. А народ
нуждался все больше и больше. Такого количе-
ства бедствующих семейств в Германии никогда
еще не бывало.
Третья империя показывала свой подлинный
образ в повседневной действительности. Социаль-
ный закон значился только на бумаге, тарифы
играли роль лишь доставшихся по наследству
декоративных украшений; в случае конфликта
с предпринимателем уже нельзя было прибегать
к производственному совету. Само собой напра-
шивалось сравнение с оклеветанной республикой.
Безработные, направленные на постройку импер-
ской автострады, попали в строго организованное
рабство: голодные ставки, никаких прав, понука-
ния, работа сверх нормы, грубость надсмотрщи-
ков. Возмущавшиеся или доведенные до отчаяния
искали совета у прежних функционеров проф-
союзов, но те сейчас уже ничем не могли им
помочь.
Фирнер корпел каждое утро над изучением га-
зеты от доски до доски; обязательно просматри-
вал, конечно, все, что касалось рынка труда.
В эти заметенные снегом февральские дни
с каждым днем требовалось все больше времени,
чтобы дойти до отдела объявлений; он уже под-
жидал утреннюю газету с тревогой и страхом:
385

в Вене шуцбундовцы сражались из-за последних
красных бастионов. И на этот раз, как уже не-
однократно в истории восстаний, оказалось, что
самое беспредельное, самоотверженное стремление
к свободе и героизм в конце концов вынуждены
были уступить перед точностью военной машины.
Тем не менее Фирнер, а с ним вместе и его
друзья были захвачены героическим трагизмом
австрийской драмы.
И снова настойчиво вставал вопрос—не могло
ли бы своевременное сопротивление германских
рабочих повернуть судьбы демократии в Централь-
ной Европе? Между тем то, что происходило сей-
час, являлось внутриполитической реакцией на
уже намечающиеся европейские разногласия. Весь
континент пришел в движение; он, в сущности,
не успокаивался с 1914 года. На горизонте вы-
рисовывались мрачные контуры новой войны.
Раздался звонок. Фирнер услыхал, как мужской
голос спросил, нет ли чего поточить. Голос по-
казался ему знакомым. Он выбежал на лестницу.
„Вот так встреча!" В последний раз они виделись
в Дахау, в гардеробной, когда Фирнер сдавал
арестантскую пару. С тех пор уже ведь два ме-
сяца . . .
— Теперь я занялся точкой ножниц!—пояснил
товарищ.
Его отпустили не так-то давно. Фирнер осведо-
мился о друзьях—об Унтерлайтнере, Симоне, Гир-
мане, Ниммерфале. Они всё еще оставались там.
386

Товарищ говорил:
— Да, старый Симон из Аугсбурга! Неужели
ты думаешь, что Лютц отпустит его раньше, чем
заполучит того, против которого пылает местью?
Пока что он срывает свою злобу на Симоне. Он
уже не раз вызывал его якобы на освобождение.
И когда худенький человечек вытягивался перед
ним, он, как ни в чем не бывало, осведомлялся
о дне его рождения и заявлял, язвительно улы-
баясь: „Значит, произошла ошибка!"
— А что с Цейнером?
— Этот вышел из-под ареста. Комендант спро-
сил его: ,,Ну, как, Цейнер, вы все еще комму-
нист?" И Цейнер ответил, не колеблясь: „Госпо-
дин комендант, я просидел семь месяцев в кар-
цере. Что вы можете ожидать от меня после
этого? Теперь, как и раньше, я убежден, что
Германия может снова подняться только как ком-
мунистическое общество". На это комендант отве-
тил: „Вы человек с характером, Цейнер!"—и по-
дарил ему трубку... Будем надеяться, что этот
приступ человечности не окажется мимолетным и
мы увидим Цейнера живым... Ты себе предста-
вить не можешь, как весь лагерь радовался, когда
Цейнер заявился опять. Многие говорили: „Теперь
я готов добровольно просидеть в Дахау хотя бы
и год!" И Цейнер, попрежнему с высоко подня-
той головой, несмотря на перенесенные страдания,
радовался вместе с нами...
— Не знаешь ли, что случилось с Розенфельдером?
387

— Ты, видно, еще не слыхал о новом маски-
ровочном приеме ландскнехтов, благодаря кото-
рому они умудряются так представить дело, что
забитые ими в темницах заключенные исчезают
якобы легально. Двенадцатого и четырнадцатого
апреля в „ Германском уголовно-полицейском
листке" были помещены два объявления о розыске,
почти дословно одинакового содержания: первое
касалось Розенфельдера, второе —фон Гана, Ро-
зенфельдер и фон Ган, мол, будучи освобождены,
бежали. В отношении фон Гана было еще до-
бавлено, что он подозревается в государственной
измене (так бы они его и выпустили на свободу,
если бы это была правда!). „Надо полагать, что
оба переправились за границу, где и будут рас-
пространять разные страшные вымыслы!"
Фрау Фирнер приоткрыла рот, чтобы сказать
что-то, но, когда муж заговорил, решила промолчать.
— Знаешь ли ты о том, что в делах некото-
рых заключенных уже при поступлении их в Да-
хау имеется пометка: „Освобождению не придается
значения"?.. В делах Фрута и Штенцера, Розен-
фельдера, Рербайна, фон Гана и многих других
убитых имелась такая пометка, можешь быть
в этом уверен!
— Ужасно то, —сказал белокурый,—что поли-
тическая полиция пользуется средствами самых
обыкновенных преступников—убийством, обманом,
хитростью, ложью. И эти политические налетчики
и убийцы правят сегодня Германией!
388

— А вам не тяжело ходить так от одной двери
к другой?—спросила фрау Фирнер, когда бело-
курый собрался уходить.—И вдобавок еще неиз-
вестно, если вас снова схватят, что с вами мо-
жет случиться!
Белокурый поглядел на нее:
— Самое тяжелое еще впереди... Нашим же-
нам надо хорошенько запастись силами. Ножницы
я принесу послезавтра. До свидания!
В поисках работы, в путешествиях на отметку
и в полицию проходили недели и месяцы. По-
дошла весна, и сразу начались почти по-южному
жаркие дни.
Фюрер подал сигнал к началу трудовых боев.
Газеты пестрели пяти- и шестизначными цифрами
снижения количества безработных. В бюро труда
царили три пароля: военная промышленность,
автострада и трудовая повинность!
Для особо отмеченной братии, вроде Фирнера,
не могло быть и речи ни о том, ни о другом,
ни о третьем. Между тем в отделах объявлений
больших газет помещались извещения о том, что
„мужчинам, отличающимся усердием, интелли-
гентностью и работоспособностью, представляется
случай заново начать жизнь".
А в один прекрасный день появилось предло-
жение, внушившее доверие.
Надежда снова оживила Фирнера. Он влез
389

в свой лучший костюм. В вестибюле отеля к нему
подошел крупный мужчина, самая внешность ко-
торого свидетельствовала о хороших доходах,
и провел eго зал заседаний, где сидел другой
человек. Тот обратился к Фирнеру с несколькими
вопросами, клонившимися к выяснению его спо-
собностей, а затем справился — какой бы он хо-
тел иметь доход? Фирнер назвал весьма скром-
ную цифру. Господин, оказавшийся помощником
директора, сказал, что его фирма предпочла бы,
чтобы ее агенты были более честолюбивы и стре-
мились к более высокой оплате. Вообще же го-
воря, дело идет о впервые выпускаемом на ры-
нок фабрикате — о маленькой непревзойденной
пишущей машинке. Если тут представитель не
войдет вскоре в дело, то это уже, без сомнения,
будет только его вина. Для начала каждый изъ-
явивший согласие взяться за этот труд будет
получать по тридцать марок в неделю. Фирнер
согласился, не раздумывая.
Двенадцать человек явилось на курсы, которые
должны были, ввести их в тонкости дела. Двое
из них ушли под каким-то предлогом уже через
два часа и больше не возвращались.
С шаблонными приемами опытного комми-
вояжера руководитель курсов разъяснил им пре-
имущества нового объекта продажи и расхвали-
ванию его придал характер настоящей лекции,
такой лекции, что клиенту ничего другого не
оставалось бы, как только купить.
390

— Основная предпосылка успеха, господа, —
ни в коем случае не допускать отказа уже в две-
рях. Вы не должны давать опомниться клиенту.
Необходимо прежде всего ловко использовать
в нашу пользу новый лозунг „трудовых боев".
Присутствующим было предложено повторить
заслушанную вступительную лекцию. Фирнер
удовлетворительно справился с этой задачей.
Вторая часть курса заключалась в тренировке:
как переубедить упрямо сопротивляющегося
клиента, как склонить его к уступкам и противо-
поставить его возражениям целый арсенал опро-
вергающих аргументов. Продавец должен дать
клиенту шах и мат, чего бы это ему ни стоило.
После занятий Фирнер ушел с авансом в кар-
мане, с маленькой пишущей машинкой в сундучке
для образцов и проспектов, с головой, бит-
ком набитой торгашескими фразами и специаль-
ными техническими выражениями, ушел немно-
го подавленный, но и немного окрыленный на-
деждой.
К нему присоединился другой слушатель, ока-
завшийся, как выяснилось, товарищем по не-
счастью. Он был из провинции. Ему пришлось
покинуть родной город и скромное место чинов-
ника потому, что в качестве муниципального со-
ветника и человека, пользовавшегося доверием
левонастроенных рабочих, он и после переворота
продолжал сохранять вес, при данных условиях
совсем не желательный.
391

Они отпраздновали свое знакомство и начало
нового дела за кружкой пива, причем свои тор-
говые перспективы расценивали, как и следовало,
весьма трезво.
В понедельник утром в девять часов Фирнер
сидел со своим ящиком на скамье в сквере
у Зендлингертор. Он чувствовал себя не совсем
в своей тарелке. Он понимал теперь своего
приятеля Шорша, который начал свою карьеру
коммивояжера по кексу с того, что, зайдя
в лавку, купил булку и так и ушел, не предло-
жив своего товара, до того его била лихорадка
дебютанта.
Фирнер мысленно представлял себе эту коми-
ческую сцену и невольно смеялся. Теперь пришла
его очередь прыгнуть в воду.
Он поднялся на четвертый этаж, в фотографи-
ческое ателье. На его звонок кто-то выглянул
в прорезанное в дверях окошечко и не впустил
его. Следующая попытка наступления закончи-
лась тем, что дверь захлопнулась у него под са-
мым носом.
Наконец один дантист впустил его, дал ему
возможность прочесть лекцию, осмотрел хоро-
шенькую машинку. Она ему очень нравится, да,
разумеется, но по теперешним тяжелым време-
нам ... Пусть он заглянет еще раз — так, через
полгодика, тогда, может быть. . . Фирнер подхва-
тил тему „тяжелых времен". Он понял, что этот
392

человек — один из разочаровавшихся, осторож-
но пролил несколько капель сомнения в его
подготовленную для восприятия душу и уда-
лился.
Переходя от одной двери к другой, он всюду
встречал сердитые лица. Стоило ему заикнуться
о том, что ведь „трудовые бои" едва только на-
чались, как люди смотрели на него такими гла-
зами, будто спрашивали, действительно ли он
так глуп.
Владелец одной табачной лавки сказал ему:
— Трудовые бои? Дерьмо все это, вот что я
вам скажу! Знаете, сколько зарабатывают рабо-
чие на имперской автостраде? Никогда еще дела
не шли так плохо, как сейчас. Люди покупают
только самый дрянной товар, потому что сами
ничего не зарабатывают. И уже видно, к чему
дело идет!
В одном магазине гастрономических деликатесов
хозяин проблеял Фирнеру:
— Могу подарить вам весь магазин! Раньше
я получал хороший доход. У меня была большая
еврейская клиентура. Теперь от нее ничего не
осталось.
До обеда Фирнеру удалось лишь один-един-
ственный раз демонстрировать свою машинку. Его
очень внимательно выслушали, он даже написал не-
сколько строк, чтобы показать, как именно ра-
ботает машинка. Но в заключение клиент ска-
зал;
393

— Мне не нужна машинка, у меня уже есть
одна. Я только интересуюсь разными системами
пишущих машин.
На следующей неделе он полдня проходил
с уже втянувшимся в работу коммивояжером.
Дорогой коллега-практик преподал ему несколько
важных правил:
— Прежде всего необходимо слегка разнюхать,
что тут в ходу — гитлеровское ли приветствие
или обыкновенное „здравствуйте!"
Коллега, видимо, возлагал большие надежды
на посещение одного национал-социалистского
окружного бюро. Войдя в дом, он снял прико-
лотый на обратной стороне воротника значок
свастики, припасенный на случай надобности,
прикрепил его к лацкану сюртука и распахнул
пальто. С бодрым „Хайль Гитлер!" он вошел
в бюро; шедший за ним Фирнер еще резче вы-
делился в этой обстановке. Но с делом у них
тут вообще ничего не вышло. „Все заказы исхо-
дят из центра",—сказали им господа из бюро
немножко сердито. Когда они очутились оба на
лестнице, свастика снова исчезла под воротни-
ком. Экспедиция, которая должна была послу-
жить Фирнеру к руководству и наставлению, за-
кончилась безрезультатно.
На следующий день Фирнер поднялся в бюро,
специально занимающееся товарной агентурой. Хо-
зяин бюро сидел один в своем кабинете. Уже после
первых фраз Фирнера он резко вскинулся;
394

— Чем разговаривать, верните мне мою поте-
рянную иностранную клиентуру! — И он разра-
зился громами и молниями против нового прави-
тельства, против неумелой экономической поли-
тики, которая приведет все и вся к полному
краху!
На той же улице Фирнер зашел в контору
фирмы, оборудующей пивоваренные заводы.
В мрачном бюро сидел один человек. Он указал
на четыре пишущие машины, выстроившиеся
в ряд в своих черных чехлах, как траурные
гости на поминках.
— Можете получить у нас еще машинки!
Внутренняя торговля идет плохо; внешняя тор-
говля ликвидирована. Только за последние ме-
сяцы мы лишились экспортных заказов больше
чем на сто тысяч марок. Нашим представителям
за границей совсем не с чем выступать.
Открываются ли уже глаза у этого среднего
сословия? Они говорили о своих плохих делах.
Но не говорили о физическом и моральном заты-
кании рта народу, об издевательствах над чело-
веком. Они думали только о себе; они рассуждали,
но не возмущались. Они вздыхали, жалуясь на
свои заботы, на большой обман так называемых
„трудовых боев", но они не замечали собственной
глупости. Нужен был новый кудесник, который бы
думал и действовал за них и освободил их от
необходимости самим принимать решения . ..
Результаты торгового выступления Фирнера
395

оказались весьма мало удачными. На некоторых
улицах успели уже до него побывать конкуренты.
В партийных бюро, в военной промышленности
сделки заключали только крупные представители.
Он почти каждый день встречал приятелей из
гильдии „сундучка с образцами". Каждый из них
зарабатывал лишь в обрез, едва на починку
истрепавшихся сапожных подметок. Большинство
получало, кроме того, поддержку от благотвори-
тельных органов. Фирнеру завидовали, что он
получает во время испытания твердый оклад.
У него было впечатление, словно все безработ-
ные ходили с невидимой веревкой на шее. И не-
видимая рука, казалось, в любую минуту могла
затянуть петлю. И все-таки он укладывал свой
сундучок и ходил из бюро в бюро, из магазина
в магазин, вверх по лестнице, вниз с лестницы,
и был уже доволен, если его провожали равно-
душным „сожалею", если не во всех квартирах
захлопывали перед ним двери.
В плохую погоду он проводил свои полчаса
отдыха в какой-нибудь дешевой кондитерской,
реже — в ресторанчике.
Один пекарь завел с ним разговор, спрашивал,
как идут дела, жаловался на плохие времена.
— Один коммивояжер сменяет другого, не
успеваешь закрывать двери. За последний год
самым ходким товаром была книга Гитлера „Моя
борьба", — теперь уж и на ней ничего не зара-
ботаешь.
396

Фирнер сделал пробный выпад: он назвал ряд
очень темных личностей, которые провели уже
сомнительные гастроли в некоторых лагерях
и вообще не отличались чистоплотностью, но
в партии Гитлера играли известную роль. Тогда
пекарь переменил тон:
— Это абсолютно невозможно! Таких элемен-
тов фюрер не потерпит! Как вы осмеливаетесь
выдвигать подобные обвинения!
Фирнер заметил, что он попал впросак, и по-
спешил отступить. После этого случая он был
осторожнее.
Когда в конце недели собрались все агенты,
настроение царило самое удрученное. Еще двое
отпало. Фирнер и другой коллега закончили ис-
пытательный срок безрезультатно. Несколько
человек получило разрешение продолжать по-
пытки с сомнительными шансами на то, что из
этого в конце концов что-нибудь выйдет.
А Фирнер вернулся опять к прежнему и возобно-
вил свои странствия на отметку в бюро труда;
вскоре за ним последовали один за другим и
остальные коллеги, участвовавшие в столь бле-
стяще организованной фронтовой атаке.
Однажды утром, во время поисков новых воз-
можностей что-нибудь заработать, Фирнер узнал,
что умер Ниммерфаль, его дахауский сосед по
нарам. Перед кремацией друзья рассказали: Ним-
мерфаля отпустили из Дахау, но через неделю
опять арестовали. По освобождении он жил у своей
397

подруги, в одном из предместий Мюнхена, в том
самом уютном домике, о котором он часто меч-
тал вслух перед товарищами. Это пришлось, од-
нако, не по вкусу одному видному наци, кото-
рый проживал там же, он и подстроил вторичный
арест. Еще через неделю Ниммерфаль вышел
опять на свободу, но уже совершенно надломлен-
ным человеком. Он страдал манией преследова-
ния. Пришлось поместить его в больницу. В бреду
он все время отбивался от якобы арестовавших его
людей и кричал: „Уберите этих парней! Я не хочу
в Дахау!" Острое заболевание ускорило конец.
Велико было число друзей, пришедших про-
ститься с ним. Соглядатаи политической полиции
шныряли вокруг, запоминали имена, шли по пя-
там за кучками расходившихся людей. Но пароль
для следующей встречи был уже дан. То, что не
могло быть высказано у гроба умершего това-
рища, было все-таки сказано позже.
Седой ходил взад и вперед по улице против
бюро труда; ветер трепал его хохол, фирнер вы-
шел из платежного зала. Они не видались со
времен Дахау. Встреча была сердечная.
— Как твои дела, седая голова?
— Никакой работы, зато раз в четыре недели
обыск!
— У меня они тоже успели побывать, — ото-
звался Фирнер, —К этому постепенно привыкаешь.
398

Один раз они якобы заметили меня вблизи ла-
геря Дахау, в другой раз застали на разговоре
со знакомыми коммунистами. Может быть, и ты
чересчур видный и опасный для меня человек?
Они засмеялись. И непосредственно после того
Седой спросил:
— Ты в самом деле работаешь нелегально?
Фирнер удивленно взглянул на старика; тот
и сам смутился.
— Ты меня извини, — сказал он, — ведь ты мо-
жешь не отвечать. Знаешь, все мы после пере-
житого стали осторожны и мнительны. Но все же,
хотя бы мы маршировали и врозь, цель у нас
должна быть одна, общая, иначе мы опять просчи-
таемся, как просчитались в году восемнадцатом.-
Он выжидающе смотрел на Фирнера.
— И во имя этой одной цели каждый дол-
жен пойти другому навстречу, — ответил Фир-
нер. — В Германии должно произойти нечто
совсем новое, — революция, которая бесцере-
монно перетряхнет все до основания. После
такого рабства, такого обмана народ ждет ради-
кального освобождения, которое раз навсегда
положит конец всякой тирании, всякому классо-
вому господству. Гитлер стал предателем обе-
щанной социальной революции, — она и разра-
зится против него. Это будет революция широкого
размаха, против монополистического капитала
и против касты юнкеров. Фронт этот нарастает
медленно. И не раз еще будут думать, что его
399

уже и в помине нет. Но это-то медленное на-
растание сил и дает уверенность в его будущем.
Вот как я на это смотрю.
Седой отвечал:
— В сущности, мы почти одинакового мне-
ния! Все мы сделали большой крюк, чтобы занять
наши позиции.
Однажды Фирнеру пришлось побывать по де-
лам в районе вокзала, там он сразу же наткнулся
на двух знакомых охранников из Дахау, двух
ротных командиров. Оба прямо направились
к нему, рассказали, что тот-то и тот-то успел за
это время освободиться, стали расспрашивать
Фирнера, что он поделывает.
Фирнер со своей стороны справлялся лишь
о тех знакомых, судьба которых особенно забо-
тила его,— господа ротные командиры согласятся,
конечно, что все это люди вполне достойные.
Охранник Дамбах ответил немного смущенно:
— Да, они еще там, — и неожиданно закон-
чил:—Ведь, в сущности говоря, мы с вами ужи-
вались в Дахау неплохо, не правда ли?
Фирнер подумал о том, как часто Дамбах ты-
кал ему револьвером в нос, и промолчал. Другой
охранник перевел разговор:
— До свидания! Постарайтесь же больше не
попадать к нам.
Они исчезли в толпе прохожих,
400

„Откуда такая ласковость?" — невольно поду-
мал Фирнер. Ему припомнилось то, что он слы-
шал уже с разных сторон: штурмовики и охран-
ники всегда с особой любезностью приветствуют
бывших дахауских заключенных, если приходится
встретиться с ними.
ЗАРНИЦЫ ОСВЕЩАЮТ НОЧНОЙ МРАК
„Если Гитлер не проведет социальной револю-
ции вместе с нами, штурмовики сделают ее про-
тив него!" Эти слова произнес в мае 1934 года
один высокий вождь штурмовиков, и они околь-
ным путем дошли до Фирнера.
Мюнхен, некогда такой веселый город, поклон-
ник муз, опять был во власти всевозможных
слухов, передаваемых шопотом. Штурмовики про-
являли недовольство, младшие командиры были
озлоблены. Фирнер как-то случайно подслушал
разговор, заставивший его сильно призадуматься.
Он сел в вагон на конечной станции квартала
вилл Богенхаузена; вместе с ним сели еще че-
тверо, — видимо, одна семья: отец, мать, дочь и сын;
последний — уже не особенно молодой, наглый,
в форме штурмовика. Они уселись внутри вагона.
Фирнер остался на площадке, рассматривая кра-
сивый ландшафт. Вдруг он услыхал голос чело-
века в форме, сердито говорившего: „Мы пере-
вернули все к чорту, и мы имеем в первую
401

очередь право на офицерские должности в рейхс-
вере!" По знаку старого господина он понизил
голос.
Фирнер вспомнил о высказываниях двух чинов
штурмовых отрядов, когда прочел, что штурмо-
вики распущены на два месяца в отпуск.
Оргия флагов захлестнула Мюнхен: фюрер
возвращался из Венеции. Главарь коричневых
рубах побывал у дуче всех чернорубашечников.
К северу и к югу от Альп газеты захлебывались
славословиями дружбе. Фоторепортеры запе-
чатлели двух сильнейших мужей Европы в момент,
когда они прощались, стоя лицом к лицу. Острый,
как кинжал, взгляд Муссолини и твердые, как
сталь, глаза немецкого диктатора говорили о том,
что дружба между двумя народами неразрывно
закреплена. Во время перелета орлиный взор гер-
манского „освободителя" оглядывал еще не осво-
божденные им области Австро-Венгрии.
Австрийские легионеры были вымуштрованы на
прусский образец. Они стояли наготове в Дахау
и в лагере Лефельд. Контрабандная отправка
оружия в Тироль и в Зальцбург процветала.
Транспорты взрывчатых веществ переправлялись
по ночам через Боденское озеро. Мюнхенское
радио посылало в эфир кровожадные угрозы по
адресу Вены.
К 30 июня Фирнер успел еще раз переменить
квартиру. За какие-нибудь четыре-пять месяцев
полиция уже дважды побывала у него с обысками.
402

Волнения сильно отразились на здоровье старухи-
матери. Она переехала к другой дочери, и семья
сняла квартиру еще меньше прежней.
— Мы уподобляемся мхам и лишайникам вы-
соких каменистых альпийских зон,— говорил Фир-
нер. — Затяжные периоды засухи высушивают их
чуть ли не окончательно; кажется, что они вообще
больше не существуют. Но стоит пройти первому
дождю — и они снова дышат и цветут.
Они отказались от части обстановки, чтобы
покрыть расходы по переезду. Теперь у них
была только спальня, кухня и комнатушка для
детей. Стало тесно. Но ни одна фальшивая нота
не усугубляла неудобств такой тесноты.
Фирнер решил предпринять в память 30 июня
прошлого года очень раннюю прогулку на вело-
сипеде. Странное чувство влекло его под откры-
тое небо, на простор. Он уже миновал Нимфен-
бург и катил вдоль долины реки Вюрм, по
направлению к дахаускому болоту, когда утрен-
няя тишина была разорвана громовым грохотом
грузовых автомобилей, доносившимся издалека.
Грохот шел со стороны дахауской большой до-
роги. Фирнер отъехал немного в сторону и, оста-
новившись в поле, стал наблюдать. Закругления
огибали одни за другими большие грузовые авто-
мобили, переполненные охранниками в полном
походном снаряжении и стальных шлемах. Австрий-
ские легионеры. Что это — война, вторжение
в Австрию?
403

Когда длинная колонна исчезла в южном на-
правлении, он вскочил на велосипед и поехал
в город. На улицах окраин царило полное спо-
койствие. Люди спешили по своим делам. Но
в районе казарм заметно было большое оживле-
ние. Пехота грузилась на автомобили и мчалась
к центру города, к Королевской площади, по
которой уже маршировали охранники, очищая
площадь от людей. В несколько минут площадь
оказалась оцепленной. Закрытые автомобили отря-
дов охранников и рейхсвера проезжали за кордон,
в Коричневый дом, и вскоре снова выезжали оттуда.
Толпа любопытных постепенно все увеличива-
лась. Ни одна душа не знала, что происходит.
Люди стояли и обменивались предположениями.
Время от времени их разгоняли охранники.
В конце концов стали прорываться отдельные
возбужденные возгласы; охранники угрожающе
вглядывались в толпу.
Фирнеру атмосфера была знакома. Она совер-
шенно точно походила на ту, какая создавалась
в Дахау, когда передавался приказ: „Все по ба-
ракам!" Сам немного заразившись общим нерв-
ным состоянием ожидания, он проехал на вело-
сипеде через весь город, в котором ничего осо-
бенного нельзя было заметить, — только скрытая
паника расходилась все дальше и дальше, как
круги по воде.
Дома все было в порядке. Ничего не произошло.
Около полудня пробежали первые слухи о том,
404

что арестовано и расстреляно значительное число
высших должностных чинов штурмовых отрядов.
После обеда — новые известия в том же духе.
Наконец вечером радио подтвердило эти слухи:
Гитлер велел расстрелять многих из своих бли-
жайших друзей и соратников. Самый преданный
его друг и помощник Рем сидел под арестом.
В воскресенье газеты выпустили экстренные
добавления. Город замер в оцепенении, словно
на него вдруг спустилась туманная пелена, насы-
щенная чумной заразой. Люди проходили и остана-
вливались, плотно сжав словно смерзшиеся губы.
Но то, чего не было в экстренных добавлениях,
передавалось из уст в уста: убийства! В числе
убитых находился его превосходительство фон
Карр, о котором, казалось, уже давно забыли.
В лесах, окружающих Мюнхен, валялись трупы
злодейски, из-за угла умерщвленных; среди них
было много людей, совершенно не занимавшихся
политикой. Хозяин трактира „Колбасный коло-
кольчик" и его буфетчик были найдены убитыми
в Гиммельрайхе, недалеко от Дахау. Труп застре-
ленного профессора Бека из „Интернациональной
организации помощи студентам" привезли из
Аллахского леса, от лесной верховой дорожки
охранников. В тюрьме Штадельхейм спешно, как
по конвейеру, было расстреляно много началь-
ствующих лиц штурмовых отрядов. Один чело-
век, имевший несчастье зваться Шмиттом, был
поставлен к стенке, будучи спутан с другим
405

Шмиттом, и его вдове под угрозами запретили
разглашать этот факт. Рема убили потому, что
он никак не мог решиться сам предать себя казни.
В числе расстрелянных находился и его адъютант
фон Краузер.
— Год тому назад, — сказал Фирнер своей
жене,—мы почти в одно и то же время выехали
из одного и того же жилищного массива, мы —
в тесноту и нужду, он — из укромных условий
офицера-легионера и заговорщика — в блеск и
сияние Третьей империи. А теперь он уже гниет
под обрушившейся мусорной лавиной, сверкание
золотых шнуров и галунов развеялось, как марево.
Кто мог бы предугадать, что за такой корот-
кий срок национал-социалистское движение дой-
дет уже до самоуничтожения? Избиение вос-
ставших „вождей" штурмовых отрядов было
в то же время открытой изменой программе
гитлеровской партии.
Со всех сторон измена, обман, убийство из-за
угла. ..
Рейхсвер стоял опять наготове, „ружье к ноге"...
Спустя несколько дней один приятель Фирнера,
только что отпущенный из Дахау, рассказал ему,
как протекало 30 июня в концентрационном лагере.
Утро сопровождалось всеми признаками не-
обыкновенной нервозности. Австрийский легион
спешно выехал, снаряженный по-походному. Мало-
406

по-малу определилось, что источник волнения на-
ходится за пределами лагеря. Подъехала черная
карета. Заключенные бросились на площадь у ла-
герных ворот. Лютц примчался бегом из-за ворот:
— Все по баракам!
Не успели они разбежаться, как голос комен-
данта проревел:
— Это почему? Оставьте их! Пусть полю-
буются !
Серая толпа бросилась обратно.
Четыре человека в коричневой форме, судя
по нарукавным знакам — высокие чины, вышли из
кареты; вооруженные охранники повели их за
внешние арестные помещения к стене. Комендант
сорвал у них нашивки; они стащили с себя сюр-
туки, бросили к его ногам и, распахнув рубахи,
обнажив грудь, крикнули:
— Ну что же вы, стреляйте!
Предложение завязать им глаза они отклонили.
Один из них повторил еще раз:
— Да стреляйте же наконец!
Взвод взял на прицел.
Комендант крикнул:
— Огонь! Пли!
Трое сразу свалились мешками, четвертый лишь
зашатался; его прикончили еще одним выстрелом.
Заключенные стояли, как пригвожденные. Часть
взобралась на крыши и не могла сдвинуться
с места. Четверо убитых лежали вытянувшись.
Охранники стояли кругом, сверкая глазами,
407

с покрасневшими от алкоголя лицами. По Лагер-
ной улице провели еще четырех в коричневой
форме. „Все по баракам!"
Вначале заключенные не двинулись с места;
только когда приказ с ревом был повторен вто-
рой, третий раз, они поняли и, словно очнувшись
от летаргического сна, посыпались с крыш и
укрылись в бараках.
Теперь охранники заслонили место казни. Еще
три раза прогрохотали залпы. Пули ударялись
в стену карцеров, за которой припали, скор-
чившись в темноте, заключенные товарищи, за-
бывшие в эту страшную минуту о своих цепях
и только ожидавшие явно близкого конца. Они
прислушивались с бьющимися сердцами. Неужто
внезапно дверь их темницы распахнется и обман-
чивый свет небесный ослепит их и насмешкой
проводит на последнем пути?
В воздухе носился запах пороха. В удручен-
ной тишине слышен был стук дятла в лесу. Он
то затихал, то возобновлялся снова, наполняя
жуткую тишину глухими звуками. Но вот птичка
опустилась на колючую проволоку, густо пере-
плетенную, словно у нее не было ни начала, ни
конца. Из лесу доносилось теперь щелканье
отдельных выстрелов, все снова и снова.
Гитлеровская варфоломеевская ночь поглотила
и друзей и врагов. Во мраке этой ночи исчезли
заодно еще марксисты и евреи, освобождению
которых „не придавалось значения".
408

Фирнер слушал, закрыв глаза, и вся драма про-
ходила перед ним. Окружающий его мрак осве-
щался выстрелами, как вспышками молний и
зарниц.
Вначале зарево огней горящего рейхстага.
Убийство! Убивают! — кричат изо всех углов Гер-
мании. Убивают и убивают. Когда же конец?
Какой будет конец?
Растут горы трупов. Фюрер топчет их ногами,
презрительно отбрасывает прочь. Через могилы —
вперед! Могил все больше! Массовые могилы!
Массовое кладбище культуры! И над ним —экста-
тическая оргия одержимых!

Послесловие
Книга Вальтера Хорнунга вызывает у читателя
гнев и ненависть против фашизма, острую боль за
терзаемых им людей, жажду мести к палачам стра-
дающего народа. Страница за страницей открывается
перед нами исступленный, человеконенавистнический
кошмар фашистского режима, этого сплошного за-
стенка, далеко выходящего за границы только концен-
трационного лагеря Дахау. Одна за другой вырастают
фигуры тех рядовых „героев", в которых находит
свое многоликое и отвратительное воплощение гитле-
ровская диктатура. Палачи и садисты гитлеровской
Германии осуществляют гнусное дело насилия и ист-
ребления всех тех, кто честно мыслит, кто борется
за демократию, кто подлинное счастье Германии не
отделяет от счастья всего мира и всего человечества.
Но если Вальтер Хорнунг с документальной не-
опровержимостью и с протокольной простотой раз-
облачает режим Дахау и всей гитлеровской Германии,
то много скупее и суше он в отображении борьбы,
побуждений, отваги и надежд действительных сынов
немецкого народа, его смелых духом героев револю-
ционеров, подпольщиков, антифашистов, демократов.
Еще более скуп и просто беспомощен автор тогда,
когда он ставит перед собой роковой для него вопрос:
„Почему все это оказалось возможным? Почему оказа-
410

лось возможным, что целый народ без всякого сопро-
тивления дал обыкновенным преступникам захватить
себя врасплох?"
Нет, Вальтеру Хорнунгу не удалось ответить на
этот мучительный для него вопрос»—он только иногда
обнаруживает частичное понимание причин несчастья,
обрушившегося на его страну, и тогда заявляет, что
врагу «удалось победить лишь потому, что он проник
в брешь, произведенную в рабочем классе". Кто же про-
извел эту брешь, кто виновник того, что силы герман-
ского пролетариата, всего германского народа оказались
распыленными перед лицом коварного и жестокого вра-
га? Кто дал возможность этому врагу окрепнуть и на-
бросить петлю на огромную страну, на народ, давший
прекрасные образцы трудолюбия, гениальности и мы-
сли? Автору приходится трудно от всех этих набе-
гающих естественных вопросов, он ставит их и от-
гоняет от себя. В тех же редких случаях, когда ответ
выходит из-под его пера,—он робок, непоследователен.
Это неудивительно. Автор — функционер (ответ-
ственный работник, презрительная кличка бонза) герман-
ской социал-демократической партии, один из тех, кто
привел страну к Дахау и кто сам до дна познал плоды
своего политического предательства. Именно глубина
этого познания и его „практический" характер позво-
лили ему критически подойти к деятельности социал-
демократии, но в этой его критике многое смазы-
вается, затушевывается и подменяется тщетными по-
пытками найти какое-либо оправдание в благих наме-
рениях, которыми, как говорится, и дорога в ад вымо-
щена. Вот этого понимания предательского пути, про-
деланного социал-демократией, увлекшей за собой
весь германский народ, недостает книге Хорнунга.
Многократно и без смущения автор объединяет ком-
мунистов и социал-демократов под единым названием
марксистов, не задумываясь над тем, что социал-демо-
кратия давно отрешилась от марксизма и стала злей-
411

шим врагом его в рабочем классе, злейшим врагом
революционной борьбы рабочего класса, стала той
силой, которая проложила дорогу к власти фаши-
стам Автор солидарен, клеветнической по существу,
с оценкой пролетарской революции в Баварии
1919 года как „политического и экономического
фиаско советского эксперимента" и на протяжении
всей книги говорит не о пролетарской революции,
пытаясь тем самым выгородить социал-демократию,
спасти ее от ответственности, а самую революцию
изображает не как массовое движение, а как выступле-
ние кучки „политических экспериментаторов".
Автор пытается оправдать лидеров социал-демо-
кратии. Страхом перед террором и надеждой га спа-
сение остатков организаций пытается он объяснить
исключительное по глубине измены поведение вождей
социал-демократии, пытавшихся наладить сотрудниче-
ство с фашистским режимом после установления гит-
леровской диктатуры и тем только способствовавших
ее укреплению. Наивно и убого звучат слова автора:
„Не надо быть несправедливым. Ведь даже централь-
ное руководство профсоюзов склонилось перед терро-
ром и выставило лозунг участия в национальном празд-
новании Первого Мая. Мне хочется думать, что, к че-
сти лидеров, они вовсе не намеревались дать повод
для разгрома профсоюзов". К этим словам автор огор-
ченно добавляет: „Но я боюсь, что их тактика будет
истолкована только как шкурничество, желание со-
хранить теплые местечки". Не только прямой и стыд-
ливый апологетизм, но и уныние сквозит иной раз со
страниц книги. Хорнунг, все еще оправдывая свою
партию и самого себя, заявляет устами своего героя
Фирнера: „Профсоюзы и партия верили тому, что им
будет предоставлена хотя бы некоторая возможность
свободно дышать, а теперь вы тешите себя приятными
заблуждениями, будто проведете коммунистическую
революцию..." Характерно для соцдемовской психо-
412

логии Фирнера его снисходительное отношение к мало-
душию, которое могут проявить арестованные револю-
ционеры (стр.386). Правда, тот же Фирнер молча согла-
шается с коммунистом, ответившим ему: „Вы же из-за
вечных колебаний и взвешиваний ни на какое дерза-
ние вообще не способны". И даже в Дахау для функ-
ционера социал-демократии революция остается „тума-
ном мечтательных надежд". Правда, жизнь сильнее
догм и традиций, и она заставляет решительно пере-
сматривать очень многое из того, что считалось осно-
вой социал-демократической философии. Уроки лагеря
и связь с коммунистами сделали свое дело. Если Фир-
нер еще говорит коммунисту Седому: „Я попрежнему
того мнения, что люди не могут принять, как счастье,
никакое насилие", то все же, он приходит к тому вы-
воду, что „прежде всего, конечно, надо обезвредить
диких зверей, без лишних мучений, без пыток и по-
боев, просто обезвредить. Все остальное уже обра-
зуется*. На это Седой отвечает: „Вижу, ты кое-чему
уже научился в Дахау. Мы начинаем сближаться".
,,Школа" концентрационного лагеря не могла не убедить
Фирнера в правоте коммунистов, не могла не поста-
вить Фирнера, а вместе с ним и автора, на путь сбли-
жения с коммунистами, на путь осуществления един-
ства рабочего класса и объединения демократических
сил в борьбе с фашизмом.
Хорнунг пытается не только зачастую затушевать
историческую ответственность социал-демократии, но
и переложить часть ответственности на коммунистов,
которые-де вели слишком „сектантскую" политику,
предавались „туману мечтательных надежд", ждали
„коммунистической революций"...
О коммунистической партии и о коммунистах Хор-
нунг пишет чрезвычайно скупо, хотя и стремится быть
правдивым и не искажать их образов и роли. Несмо-
тря на свое сдержанное отношение к коммунистам,
автор уже в начале книги вынужден признать, что они
413

вносят „нечто вроде освежающей струи в здешний
затхлый воздух". Коммунисты Цейнер, Седой и дру-
гие, эпизодически проходящие по страницам книги,
оказываются самыми стойкими и героическими из
жертв фашизма, полными внутренней силы, отваги и
уверенности в несомненном торжестве своего дела.
Только эта глубочайшая вера и преданность делу ра-
бочего класса формируют стальные характеры, напо-
добие характера Цейнера, заявившего штурмовикам
после семи месяцев вандальских истязаний, что
„Германия может подняться только как коммуни-
стическое общество", и вызвавшего своим мужест-
вом уважение даже со стороны тупых, и беспощадных
врагов.
Читатель запомнит бегло рассказанный эпизод о
бородках, отращиваемых коммунистами в Дахау. Изби-
ваемые, поставленные в нечеловеческие условия уни-
жения и истребления, коммунисты, неукротимые, духом,
выражают чудесную стойкость тем, что демонстративно
начинают носить подстриженные как у Ленина бо-
родки. Не только бесстрашием, силой воли, глубокой
убежденностью в своем конечном торжестве отли-
чаются коммунисты от других заключенных Дахау;
они не только ведут упорную, трудную работу по
сплочению различных групп заключенных, но и пы-
таются из условий своего существования почерпнуть
все то, что может быть полезно в будущем. Военная
муштра сознательно воспринимается ими как трени-
ровка к грядущим боям, как школа военной подго-
товки к предстоящей гражданской войне против фа-
шизма. Вскоре и охранникам это становится ясно, и
они распускают „учебную" воинскую команду, раз-
ражаясь проклятиями: „Подлецы, должно быть, вообра-
зили, что сумеют образовать красную армию в самом
лагере". Отдельные герои, идя почти на верную и
мучительную гибель, проникают в штурмовые отряды
с тем, чтобы изнутри разлагать их и держать свои
414

организаций в курсе новых подготовляемых изуверств
и погромов.
Но Хорнунг, повторяем, заведомо скуп, когда го-
ворит о коммунистах, хотя достаточно честен, чтобы
не скрыть правды. Все „население* лагеря, все
население страны идет, в сущности, за коммуни-
стами, являющимися единственными подлинными орга-
низаторами и вдохновителями антифашистского под-
полья.
„Марксизма больше нет!"—кричат гитлеровцы. Но
чтобы уничтожить марксизм, надо истребить целиком
весь рабочий класс, а эта задача непосильна никакому
террористическому режиму. В борьбе с марксизмом,
в борьбе с пролетариатом фашизм встречает все бо-
лее крепнущее единство, все большую сплоченность,
все более растущую идеологическую вооруженность
и боевую готовность к решительному бою немец-
кого народа во имя торжества социализма. В этой
связи книга Хорнунга заслуживает внимания со-
ветского читателя и как правдивое повествование
о зверствах фашизма и как документ революционного
перевоспитания типичного социал-демократа, полити-
ческого обывателя, прислужника буржуазного строя.
Вместе со своим героем автор приходит к заключе-
нию, переворачивающему всю соглашательскую, не-
противленческую, предательскую природу социал-де-
мократии. Он провозглашает свою веру в революцию,
которую надо делать „совместно с коммунистами",
„забыв былые распри". Путь Хорнунга—Фирнера это
тернистый и неровный путь социал-демократа сквозь
ад Дахау к классовому единству и единому антифа-
шистскому фронту. В отображении этого пути одно
из значений книги Хорнунга.
Правда,некоторая растерянность не покидает автора
до конца книги, и он еще не в состоянии твердо и
прямо ответить на вопрос о том: „Каков будет конец?*
Но для нашего читателя книга его будет зовом
415

к борьбе» умножающим смертельную ненависть к фа-
шизму.
Грустны слова эпиграфа книги: „Благо человеку,
чье сердце радует и укрепляет вид процветающей
родины! Когда мне напоминают о моей, мне кажется,
что я попал в болото, что крышка гроба захлопнулась
надо мной..." После этих тяжелых строк еще радост-
нее сознавать себя гражданином великой страны со-
циализма, которая стоит во главе революционного
движения трудящихся всех стран, ожесточенно борю-
щихся против капитализма и фашистского варварства.
Л. Манусевич
Отв. редактор И. Я. Рыкова. Техн. редактор В. А Яковлева.
Корректор О. И. Ладышкbна. Леноблгорлит № 3112. Тираж 8500.
Сдано в набор 25/1V 1938 г. Подписано к печ. 7/Х 1938 г. Бумага
60X92 1/32. Уч.-авт. л. 11,9. авт. лист. 14,17. Бумажных л. 61/2. Печ.
листов 26. Заказ № 2156. Цена 3 руб.; переплет 75 коп. Набрано и
отпечатано в типографии Трансжелдориздата НКПС им. Лоханкова.
Ленинград, ул. Правды, 15.