Московский государственный
институт международных отношений (университет)
МИД России

И. Д. Лошкарёв

МЕЖДУНАРОДНОПОЛИТИЧЕСКАЯ
МЫСЛЬ
ОТ ИСТОКОВ
К СОВРЕМЕННОСТИ
Под редакцией профессора
Т. А. Алексеевой

Учебное пособие
для студентов вузов

Москва
2021

УДК 327
ББК 66.4
Л81
Рецензенты
доктор политических наук, профессор М. М. Лебедева
доктор политических наук, доцент А. В. Фененко

Л81

Лошкарёв И. Д.
Международно-политическая мысль: От истоков к современности:
Учеб. пособие для студентов вузов / И. Д. Лошкарёв. — М.: Издательство
«Аспект Пресс», 2021. — 288 с.
ISBN 978-5-7567-1132-5
В книге раскрываются основные этапы возникновения и формирования теоретического знания о международных отношениях, особый
акцент сделан на точках расхождения внутри различных теоретических
школ, а также на их диалоге с идейными оппонентами и соперниками.
Такой подход позволяет выстроить авторскую схему взаимовлияния теоретических школ в условиях различных исторических и политических
контекстов. За счет этого достигается образ «теории в развитии», а не
статичная картина оторванных друг от друга идей. Представляется, что
этот образ «теории в развитии» окажется более доступным для студентов
и позволит им сформировать навыки и умения обоснованного применения тех или иных теоретических положений, в том числе межпарадигмального характера.
Для студентов бакалавриата по направлениям подготовки «Международные отношения» и «Политология», а также всех интересующихся
современной глобальной проблематикой и историей международно-политической мысли.

УДК 327
ББК 66.4
ISBN 978-5-7567-1132-5

© Лошкарёв И. Д., 2021
© МГИМО МИД России, 2021
© ООО Издательство «Аспект Пресс», 2021

Все учебники издательства «Аспект Пресс»
на сайте https://aspectpress.ru

2

ОГЛАВЛЕНИЕ
В в е д е н и е . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .4
Раздел I
ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ
Г л а в а 1.

Теоретическое знание о международных отношениях . . . . . . . . . . . 11

Г л а в а 2.

Древние системы международных отношений и их теоретики . . . . . 35

Г л а в а 3.

Эпоха империй 1815–1918 гг. и ее поклонники . . . . . . . . . . . . . . . . . 49

Г л а в а 4.

Эпоха империй 1815–1918 гг. и ее критики . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 65

Г л а в а 5.

Либеральный интернационализм: от освоения мира к его
просвещению . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 81
Раздел II
ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

Г л а в а 6.

Появление реализма: неизбежности и неопределенности
международных отношений . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 99

Г л а в а 7.

Бихевиорализм в международных исследованиях: системы,
процессы, функции . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 117

Г л а в а 8.

Неореализм или структурный реализм: (не)стабильные
(не)стабильности . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 139

Г л а в а 9.

Вместо «вечного мира»: неолиберализм или неолиберализмы
в международных исследованиях . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 159

Г л а в а 10. Социальный конструктивизм: международные отношения
как общение . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 183
Раздел III
ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ
Г л а в а 11. Неомарксистский анализ международных отношений:
мир-системный подход . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 209
Г л а в а 12. Постмарксистский анализ международных отношений:
неограмшианский подход . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 223
Г л а в а 13. Гендерный подход в теории международных отношений . . . . . . . . 239
Г л а в а 14. Незападные теории международных отношений . . . . . . . . . . . . . . . 253
П р и л о ж е н и е 1 . Тексты для самостоятельной подготовки . . . . . . . . . . . . 273
П р и л о ж е н и е 2 . Примерные задания для контрольной работы . . . . . . . . 283

3

Ïîñâÿùàåòñÿ ìîåé ìàìå
Ëàðèñå Âèêòîðîâíå Ëîøêàðåâîé

4

Если со словами неблагополучно,
то и дела не будут ладиться.
Конфуций «Лунь-юй»
Однажды я найду правильные слова,
и они будут простыми.
Дж. Керуак «Что-то из дхармы»

Введение

П

оявление этого учебного пособия стало возможным благодаря стечению многих обстоятельств. Первая группа обстоятельств связана
с тем, что мне пришлось в 2018 г. «с нуля» выстраивать курс по теории
международных отношений. Несмотря на обилие учебников — как западных, так и отечественных — делать это по-прежнему непросто. Во-первых,
во многих учебниках достаточно плоско и механистически излагаются основные теории — без достаточно интеллектуального и исторического контекста, без объяснения, как эти теории использовать. Во-вторых, о самих
авторах научных теорий и концепций в учебниках пишут скупо: процесс
осмысления материала получается обезличенным — вереницы авторов
проходят по страницам, не привлекая внимания читателя. А ведь многие
из них были интересными и яркими личностями, и их жизненный опыт
отчасти был источником описываемых теорий и концепций.
В результате у студентов «Теория международных отношений» традиционно считается «мутным» предметом, чем-то абстрактным и оторванным от реальности. В конечном счете тот факт, что для студентов теории
непонятны, — это недоработка преподавателей. Исходя из этого, мне пришлось разработать некоторые материалы в дополнение к существующим
учебникам, переводы отдельных классических текстов и творческие задания, а также лекционные презентации и тексты.
Вторая группа обстоятельств связана с научным вопросом, который
возник в голове у меня уже достаточно давно, но долгое время оставался
без ответа. Вопрос звучит так: «Почему все-таки Фукидид?» В большинстве учебников безапелляционно повторяется утверждение, что первым
теоретиком международных отношений был древнегреческий историк
Фукидид и что в «Мелосском диалоге» исчерпывающе сформулированы
вопросы современной международно-политической науки. Оказалось, что
внимание к древнегреческим (а не древнеримским) историкам в Европе
проснулось достаточно поздно, в XVIII–XIX столетиях. Первым теоретиком международных отношений Фукидид стал далеко не сразу — а лишь
много веков спустя. То есть, в списке классических произведений по меж-

5

дународной мысли очень много «недостающих звеньев» и текстов, которые не столь ярко раскрываются без соответствующего интеллектуального
контекста, без более ранних текстов или текстов, с которыми они полемизируют. Например, в XVI столетии ярые баталии ученых по международной проблематике опирались на тексты Цицерона, Тацита и Аристотеля
(два римлянина, один грек), причем сторонники Тацита скорее побеждали в этом споре1. Естественно, что я поделился своими наблюдениями со
студентами.
Наконец, третья группа обстоятельств связана с грустными событиями весны–осени 2020 г., когда в нашей стране и практически по всему
миру действовал «режим самоизоляции». Этот период в буквальном смысле объединил все человечество общей тревогой, болезнью и ощущением
неопределенности. Но вместе с тем позволил мне как автору собрать все
имеющиеся наработки, придать им подобающий вид и откорректировать
некоторые первоначальные недостатки.
При подготовке текста возникла проблема, с которой сталкиваются,
видимо, составители любых учебных материалов. Для удобства студентов
различных ученых и мыслителей необходимо классифицировать и отнести
к какому-либо интеллектуальному лагерю. Например, один из основателей
европейской либеральной политэкономии, Фридрих Лист, устойчиво ассоциируется с протекционистами, а член партии вигов и сторонник послаблений для британских колоний Эдмунд Бёрк — провозглашен в XX веке
основателем консерватизма. В целом такая классификация приносит несомненную пользу. Но в ряде случаев подобные «ярлыки» только запутывают ситуацию и не дают образовательных преимуществ. Осторожно разорвать путы устоявшихся классификаций непросто, поэтому я постарался
дать слово самим ученым и мыслителям — выстроить изложение той или
иной проблемы на основе имеющихся текстов, а не пересказов и классификаций. Главы пособия готовились не столько на основе вторичных произведений, сколько на основе исходных произведений тех, о ком ведется
повествование — насколько это было возможно.
Принцип опоры на классические тексты обусловил, может быть, резкий отказ от многочисленных комментаторских наслоений и приблизительных трактовок по вторичным источникам. Это оказалось далеко не
так безобидно, как можно было подумать. Во-первых, мне пришлось фактически отказаться от рассмотрения всей международно-политической
мысли и теории международных отношений с помощью линейно-стадиальной схемы «Великих дебатов». Из учебника в учебник кочует утверждение о трех или четырех крупных спорах международников, которые разрешились каким-то прогрессом и продвижением теории к новым высотам
методологического мастерства и концептуальной ясности. Оказалось, что,
например, первые «Великие дебаты» — между либералами и реалистами —
1
Другая крайность — это принимать условную дату рождения теории международных отношений (1919) за действительную.

6

собственно, не были дебатами. В 1939 г. — перед самой войной — Э. Карр
выдвинул в отношении оппонентов несколько обвинений, на которые, по
существу, ответа не последовало. Более того, либералы-международники
того периода (Н. Энджелл, А. Циммерн) еще долго сохраняли свою точку
зрения — хотя дебаты все-таки предполагают модификацию позиций обеих сторон спора. Неправоту оппонентов Карра доказал не столько он сам
(хотя его аргументы интересны), сколько Вторая мировая война, которая
похоронила возможность реализовать идеи либерального мироустройства
на практике. Так или иначе, помимо первых «Великих дебатов», дебатами
с большой натяжкой можно считать и третьи «Великие дебаты» — в этих
дебатах стороны не только не слышат друг друга, но и еще сильнее отгораживаются друг от друга: создают собственные научные журналы, проводят
обособленные конференции, углубляют разрывы терминологическими
новациями. Существуют предложения признать наличие еще и четвертых по очереди «Великих дебатов», которые не вызывают сочувствия даже
у многих принципиальных сторонников периодизации ТМО по «линейно-дебатной» схеме. В таких условиях мне пришлось хронологически
и содержательно распределить в тексте все излагаемые теории несколько
иначе.
Во-вторых, изложение основных теорий и подходов оказалось более
фрагментарным и «рваным», чем это принято в учебной литературе. Авторы, причисляемые к определенным теоретическим школам, все-таки были
людьми — меняли свое мнение, спорили, видоизменяли концепции с течением времени. Даже авторы из какой-то конкретной группы нередко не соглашались с фундаментальными аксиомами «собственной» школы — особенно это заметно у конструктивистов и неомарксистов. Мне кажется, для
понимания теории международных отношений намного важнее показать
нестыковки, разноголосицу и внутренние противоречия каждой теоретической рамки, а не обобщенно-унифицированную картину, привычную
для современных учебников. Поиск баланса между общим и особенным
позволяет студентам задавать свои вопросы и формулировать свои логические связки между концептами, а не только получать готовые ответы. Интеллектуально это сложнее как для студента, так и для преподавателя. Но
вряд ли пасовать перед сложным — это правильная стратегия.
Конечно, в тексте нашлось место для упрощений и умолчаний. Из-за
свойственного социальным наукам стремления «множить термины» текст
приходилось «разгружать», делать доступным для читателя. В моем случае
это касалось, прежде всего, отбора авторов, концептов и теорий для каждой из глав. Именно соображения такого характера обусловили, например,
то, что в тексте нет упоминания общественно-экономических формаций
К. Маркса или исторических блоков А. Грамши — эти понятия заменены
на описательные конструкции. Более того, в тексте не упоминается британская школа теории международных отношений, поскольку это требует
отдельного и очень непростого разговора о национальных школах ТМО
и о постимперских траекториях развития политической науки.

7

Наконец, в-третьих, мне было важно показать исторический контекст
появления описываемых теорий. С одной стороны, международно-политическую мысль и теорию международных отношений часто упрекают в невнимании к истории, в игнорировании фактов. Поэтому вдвойне важно
показать, почему так получается и чем это обусловлено. С другой стороны,
появление новых социальных институтов и технологий обусловливало возникновение непредсказуемых и непредвиденных вызовов и рисков, с которыми сталкивались как практики, так и теоретики международных отношений. Поэтому многие описываемые научные и публицистические работы
были частью более широкой полемики, о которой мы сегодня редко вспоминаем или даже не имеем отдаленного представления. С этой точки зрения
исторический контекст необходим, чтобы показать, что именно стимулировало не только дискуссии, но и появление новых концептов, подходов и даже
методов исследования. Например, теории свободной торговли и «манчестерского либерализма» стали ответом на экономическое лидерство Великобритании в международной политике XIX столетия, а бихевиорализм отражал
потребности американской науки в более точном предсказании поведения
противоборствующего идеологического блока в ходе холодной войны.
Насколько мне удалось достигнуть этих целей — сказать сложно. Совершенно точно могу признать, что данное издание не претендует на выявление
абсолютных истин и вполне может их не содержать. В то же время в каждой
главе разбираются основные моменты тех или иных теорий, выделяются их
ключевые понятия и основные представители. Этого может оказаться вполне достаточно, чтобы заставить читателей задуматься, вступить в дискуссию, предложить альтернативные трактовки. А более амбициозные цели для
учебного пособия, наверно, и не нужны.
В заключение хочу поблагодарить моих студентов, которые слушали
этот курс в моем исполнении. Аналогично выражаю благодарность своей
небольшой «тестовой группе» (Иван Копытцев, Никита Фазылов) — студентам, которые первыми читали отдельные разделы пособия и присылали
мне свои пометки, логические замечания и стилистические предложения.
Кроме того, слова благодарности и признательности хочу выразить ответственному редактору этого пособия — Татьяне Александровне Алексеевой,
которая не только поддержала саму идею книги, но терпеливо вычитывала
главы, ставила передо мной новые и по-хорошему провокационные вопросы в процессе работы.
Также хочу поблагодарить своих дорогих коллег по кафедре политической теории и по факультету управления и политики МГИМО — наши методологические семинары, секции на конференциях и многие мимолетные
ремарки после окончания «официальной части» сильно изменили и развили мое представление о международно-политической мысли и теории
международных отношений.

01.12.2020
8

Раздел I

ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ»
К НОВОМУ ЗНАНИЮ

9

10

1

Теоретическое
знание
о международных
отношениях
И эти дни самолюбования
шли бесконечно.
И жизнь выгорала,
Как терновый хворост под котлом.
Дж. Мелленкамп, Paper in Fire
Лучше слушать обличения от мудрого,
нежели слушать песни глупых;
потому что смех глупых то же,
что треск тернового хвороста под котлом.
Книга Екклесиаста (7: 5–6)

Основные персоналии: Аврелий Августин, Дэвид Юм, Иеремия Бентам, Иммануил Кант, Марк Туллий Цицерон, Шарль де Монтескье.
Основные понятия: «большие идеи», «вечный мир», дедуктивно-номологические
объяснения,
культурно-историческое
превосходство,
международная
неопределенность, «мягкая» теория, научная школа, парадигма, прогресс,
«свободная торговля», соотношение «внутреннее–внешнее», теория
международных отношений, теория.

С

амо слово «международный» появилось сравнительно недавно.
По всей видимости, первым его употребил британский философ
Иеремия Бентам (1748–1832). Примечательно, что Бентам интересовался не столько международными отношениями, сколько международным правом. И слово «международный» (англ. international) ему
понадобилось именно для обозначения особой разновидности права.
В работе 1789 (1780) г. «Введение в основания нравственности и законодательства» философ выделил два типа отношений — отношения
между одним государством и подданными другого государства, а также
отношения между государствами как таковыми. При этом Бентам утверждал, что международное право должно заниматься только отноше11

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

ниями второго типа [4, с. 390]. Британский мыслитель совершенно не
придавал значения своему новому слову, полагая, что его «международное право» — это всего-навсего синоним для понятия «право народов»,
которое юристы употребляли уже много столетий.
В этой истории, как всегда, не обошлось без небольшой хитрости:
Бентам своей работой пытался поспорить с профессором Уильямом
Блекстоном (1723–1780) — его лекции автор «Введения в основания»
слушал в Оксфордском университете. Видимо, лекции Блекстона
очень не понравились внимательному слушателю, и он взялся написать их опровержение — почти 20 лет спустя. Так вот, Блекстон никогда не толковал «право народов» настолько узко, в его понимании
«международное» включало в себя огромный перечень вопросов — все,
что касалось отношений на морских пространствах, торговли, захвата
заложников, статуса дипломатических миссий [27, с. 405–409]. В этом
и была хитрость Бентама — приписать Блекстону немного не то, что он
говорил, чтобы потом это блестяще опровергнуть. Такие маневры нередко случаются в научном мире.
Значит ли это, что ничего «международного» не существовало до
того, как Иеремия Бентам изобрел это слово? Безусловно нет. Научное
знание имеет свойство усложняться — а по мере усложнения возникают
и новые понятия. Хороший пример нам дает история открытия второго
элемента в таблице Менделеева — гелия. Сейчас нам известно, что гелий существовал задолго до появления нашей планеты и человечества
в целом. Но людям о гелии стало известно только в 1868 г. — причем два
французских астронома сначала открыли его на Солнце. А через 13 лет
гелий «нашли» и на Земле. Значит ли это, что гелия не существовало
на нашей планете до 1881 г.? Конечно нет. Значит ли это, что гелия не
было на Солнце до 1868 г.? Тоже нет. Но это значит, что лишь во второй
половине XIX в. у ученых появились новые инструменты для изучения
нашего мира, они заметили то, что раньше не замечали и не могли заметить. Естественно, что для подобных открытий придумывают новые обозначения: поскольку элемент нашли сначала на Солнце, то его
и назвали в честь Солнца (0έλιος — древнегреч. солнце). Аналогичная
ситуация и с международными отношениями: это явление существовало задолго до Бентама, но лишь в конце XVIII столетия социальные
науки созрели до того, чтобы их «открыть» и «назвать».
Как отмечал Н. А. Косолапов, международные отношения как сложное общественное явление прошли несколько этапов в своем развитии. На первом этапе формирующиеся общества пытались общаться
друг с другом, узнавали какие-то особенности соседних и дальних народов, т.е. формировали первые социальные границы. Эти границы не
12

Глава 1. Теоретическое знание о международных отношениях

были исключительно политическими — сказывались и природно-географические условия, и различия в культуре и обычаях. На втором этапе многие общества создали институт государства — институт власти
с безусловным верховенством над какой-либо территорией. Уже сформированные отношения и вновь выстроенные связи создали более
сложную конфигурацию реальности. Во-первых, новая совокупность
отношений между обществами сделала многие связи постоянными
и устойчивыми, а не эпизодическими. Во-вторых, появились механизмы обратной связи: эти отношения узнавания и общения стали влиять на материальное и духовное развитие самих обществ. На третьем
этапе межгосударственные отношения стали постепенно вытеснять все
прочие формы связей между обществами, поскольку институт государства становился все сложнее, распространялся на все новые и новые
территории. Одновременно с этим стало меняться и устройство самих
государств: во многих из них была переосмыслена автономность от
общества, появились представительские и иные институты с участием
крупных групп населения. Так или иначе, на каждом этапе можно было
проследить процессы разграничения, борьбу за изменение и формирование границ, конфликтные и обменные процессы, превращение межличностных и иных проблем в политические [5, c. 39–44].
С научной точки зрения в определении И. Бентама была заложена судьбоносная особенность: международные феномены и процессы
были названы «в достаточной мере аналогичными» процессам внутриполитическим (в особенности — локальным и муниципальным). Однако международные явления похожи на внутриполитические (внутригосударственные) скорее по содержанию (борьба за ресурсы, значимость
традиций, многоуровневость взаимодействий), но точно не по форме
[22, c. 237]. Существенные отличия международных отношений от внутриполитических явлений существовали тысячелетиями, что заставило
многих мыслителей до и после Бентама искать грань между внутренним
и внешним в анализируемых взаимодействиях. Это подразумевает поиск ответов на следующие вопросы:
1. Насколько достаточна задекларированная Бентамом схожесть
международных и немеждународных явлений?
2. В каких случаях заявленная аналогичность оказывается обманчивой?
3. В чем все-таки «международность» каждого явления (что придает явлениям соответствующие форму и содержание)?
4. Есть ли какие-либо собственные закономерности развития
международных явлений и процессов? Если есть, то какие?
13

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

Ставка в споре о соотношении внутреннего и внешнего на самом
деле велика. В одной трактовке международные отношения оказываются вторичной реальностью, производным развития обществ или
отдельных социальных групп. В другой трактовке у международных
отношений — самостоятельная логика развития и собственная автономная реальность, которая остается на сегодняшний день самой
крупной и универсальной для всех обществ. Есть и промежуточный
вариант рассуждений, который подразумевает, что международные
отношения еще только приближаются к автономному существованию
по мере своего развития, усложнения самих форм международного
взаимодействия и сопутствующих им организационных процессов
[3, c. 14–16].
Для ответа на поставленные вопросы о соотношении внутреннего и внешнего, во-первых, необходимо собрать имеющиеся факты — и в этом отношении наука продвинулась в значительной мере.
Но этого недостаточно. Недостаточно просто признать, что в международных отношениях войны допустимы, а внутри обществ и государств считаются крайним и нередко запретным средством разрешения споров. Также недостаточно сделать наблюдение о роли права:
в международных отношениях правовые нормы соблюдают временно
и по взаимному согласию сторон, внутри обществ и государств право
регламентирует поведение акторов на постоянной основе и часто без
их согласия. Недостаточно выявить, что на международной арене военное, экономическое, информационное, экологическое и социальное неравенство проявляется в более выраженных и отчетливых формах, чем внутри обществ и государств. С учетом обилия фактов (того,
что надо учесть) список различий и сходств можно продолжать. Но
осмыслить эти характеристики, упорядочить данные и выявить из них
те, которые действительно важны, призвана теория международных
отношений (ТМО). Еще раз подчеркнем эту необычную мысль: теория
международных отношений — прежде всего выясняет, теорией чего
она является.
Традиционно соотношение внутреннего и внешнего определяется либо с помощью указания каких-либо политических единиц (государства, террористические организации, ООН), либо через выделение
каких-либо специфических международных характеристик (например, общий доступ к Мировому океану). Есть еще один критерий —
чем меньше локализуемого, точно привязанного к пространству, тем
больше международного [16, с. 23–25]. Но этот критерий фактически
14

Глава 1. Теоретическое знание о международных отношениях

подменяет соотношение внутреннего и внешнего парой «локальное–
нелокальное», что не слишком уместно для международных отношений, которые существуют не только в физическом (географическом)
пространстве, но и в социальном. Соответственно, важнейшей задачей ТМО остается выработка и анализ критериев разграничения внутреннего и внешнего,
Как подчеркивал Раймон Арон, «“международные отношения”
не имеют четко обозначенных границ в реальности, они не являются и не могут быть материально отделены от прочих социальных явлений» [2, c. 53]. И после этого тезиса можно было бы признать все
последующие усилия тщетными, если бы сами теории не были — по
определению — своего рода договоренностью. Поскольку теория придает фактам смысл, то ученые и все заинтересованные стороны вполне
могут вступить в переговоры или дискуссию по поводу смысла, а не
фактов. Между явлением и смыслом лежит огромное пространство
интерпретаций: обращение к интерпретациям делает анализ фактов сложным, а простую бинарную логику — нередко бесполезной.
А проверка интерпретаций реальностью подобна судебном спору,
когда в конечном счете либо истец, либо ответчик добивается своего
[28, c. 38, 41]. Именно этот постоянный «судебный процесс» позволяет теории международных отношений приближаться к пониманию
предмета своего исследования, формировать новое и, главное, полезное (англ. usable) знание.
При всей логичности утверждения, что теория позволяет придать
смысл фактам и упорядочить их, это утверждение, как минимум, неполное. Теория была, есть и остается частью процесса научного исследования. В практике международных отношений все-таки участвуют
политические деятели, «прикладные» аналитики, активисты, даже
обычные граждане, которые вряд ли ежесекундно придерживаются
каких-либо определенных теорий. Нередко для принятия решений
сложные и массивные теоретические конструкции даже и не требуются. Поэтому необходимость в теории международных отношений
подобна долгосрочной инвестиции — речь идет не о производстве сиюминутного знания, а о дальнейшем направлении дискуссии о международных событиях и процессах (рис. 1.1). Теория международных
отношений через упорядочивание фактов и их осмысление позволяет
практикам оценить сложность сферы своей профессиональной деятельности и фокусирует их внимание на отдельных проявлениях этой
сложности. Другими словами, теория выполняет, в дополнение к вы15

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

Рис. 1.1. Роль теории в практической деятельности

шеперечисленному, «ироническую функцию» — удерживает практиков
от рутинного понимания процессов, помогает отделять собственную
риторику от реальности и подталкивает их к новым вопросам и предположениям [1, c. 19–23].
Проще говоря, «ироническая функция» теории международных
отношений позволяет перефокусировать внимание. В международных
отношениях, по всей видимости, некоторые закономерности с трудом
поддаются изменению. В сфере политики рецепт в отношении препятствий обычно заключается в их устранении: например, если терроризм
составляет угрозу для современных обществ, то с ним надо бороться;
если изменение климата создает проблему — значит, проблему нужно
изжить; и так далее. Подобные рецепты недооценивают устойчивость,
неповоротливость и сопротивляемость международных отношений —
многие существенные переменные уже стали данностью (географическое положение, технологический отрыв, размер населения), их изменение требует колоссальных и часто неподъемных усилий. В таких
условиях именно теория позволяет выявить менее устойчивые элементы международно-политической реальности или способы решения
смежных проблем, которые потянут за собой и необходимые практикам преобразования [20, c. 52–58].
Необходимо еще одно уточнение. Хотя теория международных отношений стремится выполнить все основные функции научной теории, вполне очевидно, что по отдельным параметрам это, скорее всего, и не получается. Предварительно теорию можно определить как
совокупность обобщенных фактов, сформулированную доступным для
остальных ученых образом и позволяющую выстроить исследование
так, чтобы можно было получить какие-либо научные результаты.
16

Глава 1. Теоретическое знание о международных отношениях

Однако теория международных отношений не столь требовательна
к себе. Например, Ханс Моргентау полагал, что достаточно лишь попытки упорядочить факты и придать им смысл — именно поиск оптимального формата ТМО, по сути, и составляет ее суть (см. гл. 6). Кеннет Уолц выдвигал идею, что теории — скорее временные объяснения
каких-либо явлений и групп фактов в реальности, а не постоянные.
Иначе говоря, доступность и применимость теории международных
отношений по определению ограниченна (см. гл. 8). Александр Вендт
предлагал выделять не только теории о причинно-следственных связях, но и теории о связности как таковой (см. гл. 10). Иными словами,
в его версии теория не только обобщает факты, но и обнаруживает их
в «самой себе», в своих собственных логических конструкциях1. Все
эти формулировки в какой-то степени не совпадают с перечисленными характеристиками теории — по охвату, временному периоду или
другим параметрам.
Хотя ТМО создает возможности для появления нового знания, ее
недостатком нередко считают ограниченную прогностическую силу.
С одной стороны, классические определения теории уделяют немало
внимания описанию закономерностей и возможностей их переноса
на события будущего. С другой стороны, теория международных отношений весьма ограниченна в возможностях, когда дело доходит до
прогнозов. Дело в том, что международная неопределенность характеризуется наличием эпизодических тенденций, противоречивых закономерностей, недостатком упорядоченности. Мир постоянно меняется,
так что с теоретической точки зрения не совсем ясно, можно ли считать
некоторые процессы и явления закономерными или же случайными.
Как выразился Джеймс Розенау, у теории международных отношений
«недостаточно средств, чтобы иметь дело с различными противоречиями — будто они часть и единица некоего целого и связного мира»
[32, c. 107–109].
Не давая точных прогнозов, ТМО вполне может давать примерные
«прикидки» или оценки событий в форме «при данных условиях может
случиться А, В или С, но не D или E». Такие оценки или объяснения называются дедуктивно-номологическими, отсылающими к некой закономерности (англ. covering law). Особенность таких объяснений в теории
международных отношений состоит в том, что формулировка закономерности сопровождается уточнениями, поправками и исключениями
1
А. Вендт выделял каузальное (причинно-следственное) и конститутивное теоретизирование.

17

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

из правила. Но даже подобные ограниченные закономерности имеют
большое научное значение, поскольку это позволяет сузить круг поиска и последовательно перебрать оставшиеся альтернативы, выработать новые инструменты их анализа. При этом необходимо понимать,
что иногда такие объяснения можно развернуть в противоположную
сторону, поменяв причину со следствием, что открывает новые теоретические и исследовательские возможности. Поэтому, подчеркивал
академик А. В. Торкунов, теоретизирование на международные темы
«включает в себя значительный элемент риска и столь же заметный
аспект условности» [12, c. 9].
В целом теорию международных отношений нельзя упрекнуть
и в абсолютной ненаучности. Все-таки ТМО выходит далеко за рамки многословного и порой терминологически нагруженного политического комментария. Безусловно, на сегодняшний день нет общей
или единой теории МО: существуют в основном теории сравнительно
узких вопросов (международной гегемонии, возникновения и урегулирования вооруженных конфликтов, иерархической дискриминации женщин и т.д.). Но различные исследовательские направления
выдвинули не только свои понятийные ряды и предположения о том,
что происходит с международной реальностью в отдельных сферах.
Спорящие друг с другом ответвления ТМО обобщают практический
и исторический опыт — концепты и концепции различных школ
мысли и подходов появляются не на пустом месте, а отражают длительные, глубинные и неочевидные изменения международной обстановки. Данный опыт включает в том числе неудобные и не вписывающиеся в общую схему факты. И вот с этой категорией фактов
теория международных отношений научилась работать сравнительно
успешно — за счет многообразия теоретических подходов, неопределенности предмета исследования, гибкости в вопросах методологии
и так далее. Поэтому можно утверждать, что ТМО — это «мягкая» теория, которая, может быть, противоречит «букве» полного перечня
критериев научной теории, но вполне соответствует духу этого перечня [20, c. 3–6].
По мнению Дональда Пучалы, успешность и ценность теории международных отношений заключается именно в ее способности действовать где-то на грани науки и не-науки. Только так можно обеспечивать знание о ненаблюдаемых явлениях — например, о социальных
структурах, механизмах глобального регулирования и соперничества,
общественных настроениях, потенциальных планах и замыслах лиде18

Глава 1. Теоретическое знание о международных отношениях

ров. В каком-то смысле теоретики скорее художники, нежели ученые,
поскольку их сверхзадача — сформировать запоминающийся и убедительный образ реальности. Этот образ может несколько расходиться
с исходной реальностью и при этом более доступно передавать содержание каких-либо взаимосвязей с помощью определенных символов
и связанных с ними понятий. Все же это расхождение обусловлено не
ошибкой, а другим способом получения информации: теоретики нередко обращаются не к эмпирическим методам исследования (наблюдение, например), а к интуиции, к своему ощущению исследуемого
объекта, которое позволяет чувствовать какие-то вещи тоньше и глубже [15; 31, c. 23–24]. Хотя нельзя строить теоретизирование на одной
лишь интуиции, теория международных отношений скорее открыта
для диалога с разными источниками знания.
В некоторой степени разногласия по поводу объективности или
субъективности ТМО решаются за счет условного разделения на два
уровня теоретизирования. В частности, «широкая» теория, доступная
для большинства исследователей и практиков, которая производит
первичное обобщение и систематизацию фактов. На этом условном
уровне теоретические положения вступают в непосредственное взаимодействие с практикой, непрерывно корректируются, дополняются
и опровергаются ею. Такая теория позволяет уточнить взаимосвязи
между отдельными фактами или элементами реальности, выдвинуть
предположения о причинах каких-либо масштабных изменений и иных
состояний международных процессов и явлений. Напротив, «узкая»
или «чистая» теория содержит наиболее абстрактные представления
о реальности, передает представления о целостности и взаимосвязи
международно-политических явлений. Иными словами, на этом условном уровне теория с помощью понятий (концептов) работает с узловыми или основными взаимосвязями и важнейшими характеристиками
явлений в международных отношениях [8, c. 47–48; 21, c. 499–501]. Например, на уровне «широкой» теории мы можем анализировать разные
виды стульев и кресел, сравнивать их по высоте, материалу сидений,
количеству ножек и так далее. На уровне «чистой» теории мы приходим
к заключению, что стулья и кресла, наряду с некоторыми объектами,
составляют целый класс предметов — мебель. Именно в рамках «чистой» теории можно обсуждать дальше — стиль, дизайн, комфортность
мебели, т.е. ее характеристики, выраженные в концептах.
Таким образом, теория международных отношений — это интеллектуальный продукт, состоящий из нескольких групп взаимосвязанных
19

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

предположений о международных отношениях в реальности. ТМО позволяет выделять и систематизировать факты, объяснять их и выделять
на этой основе тенденции разной степени длительности (от краткосрочных до циклов в несколько столетий). Как и любая теория, теория международных отношений — это творческий процесс созидания,
который не лишен субъективного начала. В этой связи описание теорией реальности становится образным и отчасти непереводимым в исчислимые (количественные) параметры. Поэтому ТМО не может и не
должна преодолевать глобальную неопределенность — хотя способна
ее в какой-то степени снижать.
Теория международных отношений за последние несколько столетий оформилась в самостоятельную научную дисциплину. Споры о том,
включать ли ТМО в политическую науку, в историю или, до некоторой степени, в политэкономию (см. гл. 12) — продолжаются. Но неопровержимым остается тот факт, что теоретики МО предложили немало оригинальных и сравнительно сложных объяснительных схем для
международных явлений и процессов. Именно эти наработки лучше
всего свидетельствуют в пользу самостоятельности ТМО в системе социальных наук и наук вообще [31, c. 223–224]. Организационно теория
международных отношений чаще всего примыкает к политической науке — по крайней мере, на Западе [1, c. 54–59]. Однако с содержательной точки зрения отношения ТМО и политологии не столь просты:
можно зафиксировать организационные рамки (ассоциации ученых,
кафедры и факультеты, журналы и книжные серии), но не рамки знания, необходимого для теоретизирования на международную тематику.
Как отмечал крупный теоретик межвоенного периода в XX в. Чарльз
Мэннинг, изучающий международные отношения — это тот, кто «сожалеет, что не знает получше психологию, экономику, историю дипломатии, право и юридическую практику, социологию, географию,
возможно, несколько языков, а также сравнительное конституционное
устройство и далее по списку» [20, c. 130].
В рамках научной дисциплины ТМО сформировались сообщества
ученых, которые занимаются разными научными проблемами, но разделяют общее понимание о том, что такое «заниматься наукой». В это
общее понимание обычно входят общие тематические направления
исследования (например, изучение международных организаций), разделяемые сообществом термины и понятия, техники исследования (задаваемые вопросы, предпочитаемые методы) и стандарты оценки фактов. Весь этот комплекс представлений о том, как «надо» заниматься
20

Глава 1. Теоретическое знание о международных отношениях

Рис. 1.2. Функциональные уровни в теории международных отношений

наукой, позволяет участникам сообщества осознавать, что можно считать опровержением какого-либо тезиса, какой факт или тенденцию —
серьезной теоретической проблемой [28, c. 39–40]. Данные сообщества
ученых называются теоретическими или научными школами — они воспроизводятся, развивают и отстаивают «свою» теорию, вступают в спор
с оппонентами с помощью исследований отдельных фактов и аспектов
теории. C одной стороны, наличие теоретических школ ведет к научной дискуссии, выдвижению аргументов и поиску истины. С другой
стороны, до и после дискуссии остаются сравнительно замкнутые сообщества с зафиксированным и «данным свыше» знанием, оспаривать
которое не принято. Подобные научные школы, конечно, существуют
и в теории международных отношений.
Главный продукт деятельности теоретических школ — это парадигма. Парадигмой, с подачи Томаса Куна, называют совокупность достижений сообщества ученых — используемые ими понятия (концепты),
исследовательские приемы, распространенные утверждения и предположения (рис. 1.2). Хотя парадигма вроде бы представляет собой
результат научной работы, в то же время ее основная функция — это
углублять и расширять изыскания теоретической школы, подсказывать новые проблемы, формулировки предположений о реальности
(гипотез) и способы их решения. Именно в рамках парадигм возникают
отдельные теории, которые могут описывать особенности получения
данных, формы и состояния анализируемой реальности, сферу применения парадигмального знания [1, c. 161–163]. В теории международных отношений теоретические школы и парадигмы часто отождествляются и употребляются как взаимозаменяемые понятия: в учебных
21

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

и научных текстах вполне можно встретить упоминания о конкурирующих и набирающих обороты парадигмах — но это скорее изменение
соотношения между сообществами ученых.
Подвижная и гибкая природа теории международных отношений
обусловила две важные особенности. Во-первых, парадигмы ТМО не
признают каких-либо базовых фактов о международной реальности.
Любые теории в химии признают существование гелия, каждый раздел
математики признает число 0, а теории в физике согласны, что у элементарных частиц есть волновая природа. Подобных исходных условий для научной дискуссии — в виде общепризнанных открытий —
в теории международных отношений не наблюдается. Во-вторых,
парадигмы ТМО, строго говоря, нельзя назвать взаимоисключающими:
многие из них разделяют убеждение в значимости каких-либо факторов, используют одни и те же концепты, методы и способы аргументации. Наблюдается не только конкуренция, но и взаимопроникновение
парадигм, что в целом не характерно для других научных дисциплин
[26, c. 908–909].
Взаимопроникновение парадигм не отменяет их диктата во
многих важных вопросах. Наличие теоретических школ, парадигм,
концептов и гипотез подразумевает, что исследователь не оценивает
сами по себе факты — всегда существует контекст, в том числе знание
предыдущих поколений и коллег. Вместо этого исследователь имеет
дело с теориями и концептами, которые позволяют разработать конкретный исследовательский дизайн — такую комбинацию концепций
и методов, которая могла бы выявить что-то новое в уже имеющихся
фактах или позволила бы собрать новые факты. Поскольку парадигма
выступает фильтром для любых данных, объективное знание, если таковое вообще возможно в исследовании международных отношений,
достигается только в рамках парадигмы и ее системы координат. При
этом необходимо понимать, что вне парадигм также можно получить
объективное знание, но оно будет ненаучным [35, c. 14–18].
Появление научных школ в ТМО стало возможным, прежде всего, из-за появления практических предложений по переустройству
мира — «больших идей». В принципе, любая теория состоит из идей,
связанных с какими-либо материальными объектами, намерениями
и устремлениями людей и их объединений. Поэтому, можно согласиться с тезисом «идеи важны всегда» [33, c. 74]. В то же время необходимо понимать, насколько важны идеи. Совершенно очевидно,
что понимание и объяснение конкретных международных ситуаций
22

Глава 1. Теоретическое знание о международных отношениях

и процессов подразумевает сложный процесс их оценки, в котором
идеи выступают «строительными блоками» [34, c. 654–659]. Разумно предположить наибольший потенциал у тех идей, которые шире по
охвату и имеют более широкий набор действий. В частности, «большие идеи» отражают представления о желаемом устройстве мира
и государств, стремление радикально изменить обстановку и устранить какие-либо порицаемые способы ведения дел. Такие идеи овладевают умами образованных людей, в том числе и политической
элиты, что позволяет превратить их из интеллектуальных конструкций в набор рекомендаций и практическую деятельность. Проще говоря, за «большие идеи» приходится бороться [3, c. 69; 12, c. 14–15].
Поскольку «большие идеи» представляют собой первичное и нередко неупорядоченное осмысление проблем международных отношений (и шире — всех социальных отношений), они находят отражение
в ТМО и, по сути, формируют представления об организации, устройстве мира «как он есть» — онтологические основания теоретических парадигм.
Поскольку теория международных отношений начала формироваться в XVIII–XIX вв., то на нее оказали влияние некоторые «большие
идеи» того времени. Хотя этот перечень далеко не исчерпывающий,
можно выделить четыре базовые «большие идеи», которые упорядочивали представления о международных отношениях и задали направления дальнейшего теоретизирования. Некоторые из них до сих пор остаются центральным элементом теоретизирования, другие — наоборот,
в настоящее время отрицаются. Так или иначе, интерпретация и комбинирование этих идей дали толчок к формированию различных научных школ и парадигм.
Идея культурно-исторического превосходства, вероятно, появилась
на самом начальном этапе становления человеческих обществ. Некоторые полагают1, что точкой отсчета можно считать середину I тыс.
до н.э., когда укрепление института государства привело к стремлению выделять определенные общности и институциональные площадки как наиболее удачные и в конечном счете лучшие по сравнению с другими [19, c. 4–5]. Представляется, что, по крайней мере,
в некоторых регионах мира к этой идее пришли все-таки раньше.
Например, еще в середине II тыс. до н.э. правитель южного Египта
Камос обращался к своему оппоненту — правителю северного Егип1

В основе этого тезиса лежит концепция «осевого времени» Карла Ясперса.

23

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

та — не иначе как «азиат мерзопакостный». Согласно историческим
источникам, Камоса крайне возмущало, что частью Египта правили
неегиптяне, и борьбу с ними он рассматривал исключительно как
«спасение страны» [14, c. 60–61].
Другие исследователи склонны считать, что идея культурно-исторического превосходства — это естественный психологический механизм,
свойственный социальным группам, т.е. появившийся практически
одновременно с ними. В данной трактовке признание и артикуляция
различий между группами — это не синоним ненависти друг к другу,
а способ упорядочивания реальности. Проще говоря, чтобы ориентироваться в сложном мире, каждый социальный коллектив (в том числе
государства) выстраивает иерархию всех остальных групп и ставит себя
на вершину иерархии. Сторонники этой точки зрения убеждены, что
подобное мышление естественно для людей, потому что это логическое
продолжение эгоцентризма — рассуждений о мире «со своей позиции»
[13, c. 46–49].
Так или иначе, идея культурно-исторического превосходства подразумевает несколько важных последствий. Во-первых, универсальность
предлагаемой социальной иерархии. Например, когда император
(1452–1493) Фридрих III Габсбург размещал на своих вещах аббревиатуру A.E.I.O.U (лат. Austriae est imperare orbi universo1), он недвусмысленно
подчеркивал, каков пространственный охват его претензий. Во-вторых,
обсуждаемая идея подразумевает, что обладатели универсального знания могут направлять и влиять на развитие тех, кому это знание недоступно. В каноническом конфуцианском труде «Мэн-цзы» (IV–III вв. до
н.э.) эта мысль сформулирована так: «Мне доводилось слышать о том,
как дикие племена И преобразовывались благодаря влиянию Ся2, но
еще не приходилось слышать, чтобы, наоборот, Ся преобразовывалось
от диких племен И» [10, c. 83]. В-третьих, в наиболее крайних формах
идея культурно-исторического превосходства вообще не признает возможность альтернативных путей развития, не слышит другие «голоса».
На уровне коммуникации это проявляется в негативной оценке любой
альтернативы, ее обезличивании и навешивании ярлыков [30, 12–13].
В частности, видный философ Шарль де Монтескье (1689–1755) предполагал, что из-за климатических и географических особенностей жителям Азии недоступно понимание свободы: «в Азии царит дух рабства,
1
2

«Австрии суждено править миром».
Первая легендарная династия правителей Китая.

24

Глава 1. Теоретическое знание о международных отношениях

который ее никогда не покидал; во всей истории этой страны невозможно найти ни одной черты, знаменующей свободную душу; в ней
можно увидеть только героизм рабства» [9, c. 261].
Несмотря на то что идея культурно-исторического превосходства,
как минимум, с XVI столетия находится в конкурентной борьбе с идеей
терпимости к различиям, в международных отношениях претензии на
универсальность и отрицание различных моделей социально-экономического и политического развития по-прежнему в ходу. Основные
проявления этого — в стремлении одних государств помочь в чем-либо,
выступить организатором общих усилий или «освободить» другие государства, описание внешней среды как преимущественно враждебной,
тезисы о неприменимости каких-либо норм к действиям государств
в силу «особых» обстоятельств [23, c. 384]. На подсознательном уровне это приводит к росту недоверия между различными политическими
единицами (акторами) в МО, к рассмотрению всей палитры отношений в логике противопоставления «друг–враг» и к поиску угрозы или
обмана в действиях оппонента вне зависимости от их реального наличия или отсутствия.
Причины обращения к «большой идее» историко-культурного
превосходства различны — от сиюминутных выгод в ходе избирательных кампаний до долгосрочной преемственности взглядов элит.
Варьируется и масштаб применения — от риторического упоминания
до воспроизводства в политической практике, от претензий преобразовательных амбиций в собственном международно-политическом
регионе до претензий на глобальное доминирование. В международно-политической и внешнеполитической сфере современными
производными от идеи историко-культурного превосходства можно
назвать мессианизм в США, «социализм с китайской спецификой»
в КНР, неоосманизм в Турции, «ягеллонскую доктрину» в Польше,
«боливарианскую альтернативу» в Венесуэле, концепцию «особого
пути» в России и так далее.
Идея «свободной торговли» или децентрализованного сотрудничества
возникла на рубеже XVII–XVIII вв. В это время господствовали представления, что государство должно активно участвовать в накоплении
богатств — поощрять экспорт и ограничивать импорт, т.е. сохранять
положительный внешнеторговый баланс. Постепенно у исследователей стал возникать вопрос — что было бы, если бы все страны пытались получить преимущество и сохраняли бы положительный баланс
внешней торговли. Совершенно очевидно, что не всем странам удалось
25

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

бы это сделать, поскольку положительный баланс одной страны подразумевает отрицательный баланс другой. Другими словами, всеобщих
рецептов накопления богатств не было, требовались другие подходы.
Постепенно были сформулированы аргументы против ограничений
импорта, которые противопоставляли частный и общественный интерес. Во-первых, такие ограничения действовали в интересах отдельных
секторов экономики, которые не могли конкурировать с зарубежными аналогами, т.е. государство защищало тех, кто сам бы не справился, за счет всего общества. Во-вторых, ограничения импорта, по сути,
препятствовали появлению на внутреннем рынке дешевого товара,
который бы сэкономил затраты потребителей и тех производителей,
которые могут закупать за рубежом сырье. Наконец, в-третьих, противники импортных ограничений утверждали, что главное богатство
страны — это люди и их способность производить товары. И за счет
более высокой производительности труда можно компенсировать дисбалансы во внешней торговле [25, c. 46–62].
Данная борьба с торговыми ограничениями отражала интересы
определенных импортеров, прежде всего связанных с колониальными
рынками. Однако в пылу полемики сторонники «свободной торговли»
выдвинули аргумент, что у снятия ограничений есть и политические
последствия. Шарль де Монтескье сформулировал их так: «естественное действие торговли — склонять людей к миру. […] Совершенное же
отсутствие торговли приводит, наоборот, к грабежам» [9, c. 308–309].
Таким образом, идея «свободной торговли» подразумевала, что усиление торговых взаимосвязей стран ведет к снижению вооруженных конфликтов между ними. Максимальное снижение, таким образом, возможно при отсутствии каких-либо ограничений. Напротив, барьеры
в торговле признавались причиной конфликтов, поскольку ослабляли
механизм примирения через торговлю. Как сформулировал один из экономистов XIX столетия — «дело свободной торговли — это дело мира, мир
в доме — мир за границей» [29, c. 57].
Обычно теоретиком «свободной торговли» называют экономиста
Адама Смита, однако применительно к вопросам войны и мира это не
так [29, c. 47–48]. А. Смит не возражал против войн и даже сформулировал рекомендации по экономической подготовке к их ведению. В то
же время друг и наставник Смита — философ Дэвид Юм (1711–1776) —
был намного ближе к признанию примирительной роли торговли. По
его мнению, угроза торгового доминирования какой-либо страны была
невозможна из-за неравномерного распределения ресурсов и талан26

Глава 1. Теоретическое знание о международных отношениях

тов. Поэтому суть торговли состоит в постоянном заимствовании инноваций между странами и во взаимных отношениях выгоды — пока
государства «остаются прилежными и цивилизованными». У Юма же
появился смысловой акцент следующего рода: само наличие торговых
связей направляет логику поведения государств в этом смысле, сковывает их инициативу из-за очевидных проблем при разрыве этих полезных связей. Если бы не торговля, отмечал Д. Юм, все государства были
бы «варварскими» [24, c. 150–151].
Таким образом, идея «свободной торговли» подразумевала, что
само наличие торговых отношений между государствами выступает
сдерживающим фактором для их конфликтного поведения. При абсолютизации торговли, неограниченном ее функционировании, сдерживающие эффекты, видимо, также становятся абсолютными. Таким
образом, в идее «свободной торговли» взаимосвязи опутывают и включают в себя весь мир, спонтанно создавая упорядоченность. Эта упорядоченность обусловлена не столько какими-либо благими намерениями, сколько стремлением к выгоде и конкуренцией предпринимателей.
Именно поэтому эта «большая идея» подразумевает децентрализованное сотрудничество — неконфликтное поведение, которое не навязано
извне и происходит только в соответствии с интересами и предпочтениями его участников.
Идея вечного мира или централизованного сотрудничества уходит
корнями в древнеримскую философию и историю. Римское государство просуществовало в различных формах более тысячелетия (753 г.
до н.э. — 476 г. н.э.). Длительность существования и поразительные
успехи Рима в организации политических институтов, строительстве,
культуре, науке обусловили то, что в Европе долгое время римский
опыт воспринимался как образец для подражания. Подобно Римской
республике государства в средневековой Европе нередко назывались
«христианской республикой». Европейские мыслители восторгались
политическим устройством Рима и пытались выделить его основные характеристики. Достаточно популярной была трактовка древнеримского юриста и оратора Марка Туллия Цицерона (106–43 гг. до
н.э.). Согласно Цицерону, секрет Рима состоял в особой гражданской добродетели — сознании долга и бескорыстии, которые позволяли подняться над частными интересами. В совокупности с хорошо
развитым юридическим регулированием общественных отношений
гражданская добродетель обеспечивала для государственного устройства внутреннюю стабильность и устойчивость к внешним шокам:
27

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

Цицерон полагал, что сохранение этой конструкции могло сделать
существование римского государства вечным. По методу аналогии,
связка «право+добродетель» применялась фактически по всему спектру социальных отношений — от семейных до межгосударственных
[18, c. 28–30].
Этический идеал Цицерона и других римских авторов нашел отражение в работах позднейших мыслителей. В Средневековье и Новое
время этот идеал дополнился христианским представлением о «мире
в веке грядущем», когда между людьми будет восстановлена безмятежность и люди «перекуют мечи на орала1». Поэтому состояние мира стало
пониматься не только как взаимное согласие и формирование общего
блага, но и как универсальная закономерность — конечная цель, к которой мир постепенно и неотвратимо двигается так же, как и к Страшному суду [17, c. 94–96]. Ключевой поворот в Новое время заключался
в изменении субъекта миростроительства — если в Средневековье это
мог быть только Творец, то затем восстанавливается древнеримская
трактовка, приписывавшая эту функцию и людям, в том числе правителям государств.
Таким образом, к XVIII столетию идея «вечного мира» сформировалась как двоякая конструкция. С одной стороны, идея подразумевала правовую регламентацию отношений государств и принятие ими на
себя обязательств, которые демонстрировали бы их благие намерения.
А с другой стороны, отсутствие насильственных конфликтов считалось
не просто одной из возможных целей государства, а морально необходимой и с этой точки зрения единственно правильной целью. Именно
в духе этих представлений немецкий философ Иммануил Кант (1724–
1804) написал свой проект всеобщего мирного договора — трактат
«К вечному миру» (1795). В этом произведении Кант перечислил, какие
обязательства государств можно считать достаточными для формирования бесконфликтного состояния в международных отношениях.
Минимальный набор обязательств — это урегулирование всех споров
при заключении соглашений, отказ от поглощения государств государствами, сокращение вооруженных сил, ограничение «силы денег» (зависимость заемщиков от кредитора), невмешательство во внутренние
дела, запрет подрывной деятельности во время войны (тайные убийцы,
отравление, подстрекательство к измене). Для некоторых обязательств
предусматривалась отсрочка в исполнении, остальные И. Кант назвал
1

Орало — древнеславянск. плуг или пахотное орудие. От глагола орать — пахать.

28

29

Powered by TCPDF (www.tcpdf.org)

Рис. 1.3. Примерная «генеалогия» парадигм в теории международных отношений

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

«запрещающими законами». Набор дополнительных обязательств включал в себя переход всех государств к республиканской форме правления, федералистские принципы взаимоотношений государств, принцип равного отношения к подданным и гражданам разных государств1
[7, c. 249–272].
В целом И. Кант подчеркивал, что его проект имеет, прежде всего,
правовую природу. Минимальные требования призваны убрать основные противоречия и причины недоверия между государствами, а дополнительные обязательства обусловлены общей направленностью
исторического процесса, которая подразумевает, что правовая реальность рано или поздно совпадет с состоянием международных отношений. И поэтому, вслед за Цицероном, И. Кант с помощью дополнительных условий создает возможность формирования глобального
общего блага путем постепенного превращения подданных отдельных,
но связанных друг с другом государств по сути, во «всемирных» граждан [17, c. 98–101].
В юридической логике рассуждений провозглашение норм (диспозиция) — лишь один из первых этапов. Затем следует этап определения
санкций — способов закрепления норм с помощью наказания их нарушителей. И. Кант прекрасно понимал, что понадобится принуждение, чтобы сделать войны (альтернативу миру) незаконными. Для этого необходима наднациональная инстанция, которая бы сдерживала
насилие и воплощала бы санкции международных норм на практике.
Подобное принуждение мог бы совершать межгосударственный союз,
который осуществляет наказание на международном уровне взаимодействий. Поэтому в дополнительных требованиях есть пункт о федерализме государств, который, помимо прочего, позволяет создавать
и делегировать полномочия принуждения в отношении государств.
На внутригосударственном уровне функции принуждения и подталкивания правительств к правильным решениям могут проводить только
граждане — отсюда дополнительное обязательство о переходе к республиканской форме правления, что позволило бы гражданам влиять на
процесс принятия решений [7, c. 259, 267–268].
В целом идея «вечного мира» рассматривала войны как негативное явление и стремилась дать рецепты исправления поведения государств — в основном моральными и юридическими способами. Пере1
И. Кант трактует этот принцип как право чужака на то, чтобы с ним не обращались, как с врагом — «право посещения».

30

Глава 1. Теоретическое знание о международных отношениях

нос римских идеалов на много веков вперед обусловил тот парадокс,
что государство (республика) признавалось единственным способом достижения общего блага и что для этого пришлось бы постепенно заменять лояльность государству лояльностью всемирного гражданства.
А очевидное расхождение теории с практикой и незаинтересованность
государств в таком развитии событий предлагалось решать принуждением, которое бы осуществлял наднациональный аналог Левиафана —
говоря современным языком, международная организация в сфере безопасности [18, c. 62–66].
Идея прогресса, помимо прочего, описывает саму направленность
развития международных отношений. В самом общем виде идея прогресса подразумевает, что люди и общества улучшили свое положение
по сравнению с прошлым состоянием (2 года, 5 лет, 100 лет назад), постепенно продолжают и будут продолжать улучшать свое положение.
В античное и средневековое время эта идея отталкивалась от буквального значения древнегреческого глагола procope — нечто прорезавшееся или прорвавшееся вперед. Этим словом (и его латинским переводом
progressus) обозначали ориентированность на будущее — при безусловном совершенствовании того, что уже есть в наличии.
Хотя в античное время все-таки преобладали циклические модели
общественного развития, в раннем Средневековье стараниями Аврелия
Августина (354–430 гг. н.э.) появилась одна из первых линейных
моделей. Августин полагал, что Создатель заложил в человека огромный
творческий потенциал, который нуждается в использовании, — в этом
природа человека. Именно в данном потенциале заложены причины
нарастающих достижений людей в самых различных сферах, от
кулинарии и искусства до политики. Важное достижение Августина
заключается не только в обосновании линейной логики развития,
но и в признании позитивной роли общественных трансформаций.
Наконец, именно Августин с помощью теологических аргументов
обосновал универсальность прогресса, поскольку в конечном счете Бог
создал весь «род человеческий», а не отдельные государства, народы
или племена [6, c. 197–199; 11, c. 35, 44–46, 106–117].
В Новое время идея прогресса постепенно лишилась своего
религиозного основания, но при этом сохранила позитивное
восприятие изменений и признание неотвратимости поступательного
движения вперед. Вместе с этим в XIX столетии произошла
абсолютизация идеи прогресса: линейные модели развития вместо
одного из возможных типов развития стали восприниматься как
31

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

универсальные не только для людей, но и вообще Вселенной. Переход
от простых и примитивных форм к сложным и более совершенным
провозглашался чуть ли не обязательным для тех, кто им не затронут.
Так прогресс превратился из абстрактной категории в категорию
политической практики, поскольку различные идеологические круги
и некоторые государства стали обосновывать свои предложения
и действия сравнительно размытым лозунгом улучшения условий
человеческого состояния [1, c. 216–220].
Именно эти четыре «большие идеи» — культурно-исторического
превосходства, «свободной торговли», «вечного мира» и прогресса —
задали траекторию того, как формировалось теоретизирование
о международных отношениях (рис. 1.3). Противопоставления «свой–
чужой», «открытый–закрытый», «мирный–военный» и «развитый–
неразвитый» взаимно пересекаются и формируют различные
варианты описания и упорядочивания фактов о МО. В целом это
позволяет сформировать определенную схему научных школ или
парадигм в теории международных отношений, о которых речь пойдет
в следующих разделах.
Список литературы
1. Алексеева Т. А. Теория международных отношений как политическая
философия и наука. М.: Аспект Пресс, 2019.
2. Арон Р. Мир и война между народами / Под общ. ред. В. И. Даниленко.
M.: NOTA BENE, 2000.
3. Баталов Э. Я. О философии международных отношений. М.: Научнообразовательный форум по международным отношениям, 2005.
4. Бентам И. Введение в основания нравственности и законодательства.
М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 1998.
5. Богатуров А. Д., Косолапов Н. А., Хрусталев М. А. Очерки теории и методологии политического анализа международных отношений. М.: НОФМО,
2002.
6. Гуторов В. А. Прогресс и политика: современные философские апории и дилеммы // Политическая экспертиза: ПОЛИТЭКС. 2018. Т. 14. № 2.
С. 4–39.
7. Кант И. К вечному миру. М.: РИПОЛ классик, 2019.
8. Косолапов Н. Тема 6. Теория международных отношений: предмет
анализа и предмет теории // Мировая экономика и международные отношения. 1998. № 11. С. 47–57.
9. Монтескье Ш. Л. О духе законов. М.: РИПОЛ классик, 2019.
10. Мэн-цзы. Предисл. Л. Н. Меньшикова / Пер. с китайского, указ. В. С.
Колоколова / Под ред. Л. Н. Меньшикова. СПб.: Петербургское Востоковедение, 1999.

32

Глава 1. Теоретическое знание о международных отношениях
11. Нисбет Р. Прогресс: история идеи. М.: ИРИСЭН, 2007.
12. Торкунов А. В. Международные исследования: хаос или плюрализм? //
Полис. Политические исследования. 2019. №. 5. С. 7–18.
13. Хантингтон С. Кто мы? Вызовы американской национальной идентичности. М.: АСТ, 2018.
14. Хрестоматия по истории Древнего Востока: В 2 ч. Ч. 1 / Под ред. М. А.
Коростовцева, И. С. Кацнельсона, В. И. Кузищина. М.: Высш. школа, 1980.
15. Цыганков П. А. Спор рационализма и рефлективизма в западной теории международных отношений // Вестник Московского ун-та. Серия 18: Социология и политология. 2003. №. 4. С. 47–65.
16. Цыганков П. А. Теория международных отношений. М.: Гардарики,
2003.
17. Чанышев А. А. Кант и Фихте: теоретико-мировоззренческие основания концепции «вечного мира» // Актуальные проблемы политической теории
и практики: Сб. лекций кафедры политической теории МГИМО / Отв. ред.
Г. Г. Водолазов, Б. И. Ананьев. М.: АНО Редакция журнала «Знание–сила»,
2018. С. 93–105.
18. Ashworth L. M. A History of International Thought: From the Origins of the
Modern State to Academic International Relations. L.; N.Y.: Routledge, 2014.
19. Eisenstadt S. N. The civilizational dimension in sociological analysis // Thesis Eleven. 2000. Vol. 62. No. 1. P. 1–21.
20. Garnett J. C. Commonsense and the Theory of International Politics. Basingstoke: Macmillan, 1984.
21. Goertz G., Mahoney J. Two-level theories and fuzzy-set analysis // Sociological Methods & Research. 2005. Vol. 33. No. 4. P. 497–538.
22. Hart H. L. A. The Concept of Law. Oxford: Clarendon Press, 1994.
23. Holsti K. J. Exceptionalism in American foreign policy: Is it exceptional? //
European Journal of International Relations. 2011. Vol. 17. No. 3. P. 381–404.
24. Hume D. Political Essays. Cambridge: Cambridge University Press, 2008.
25. Irwin D. A. Against the Tide: An Intellectual History of Free Trade. Princeton University Press, 1996.
26. Jackson P. T., Nexon D. H. Paradigmatic Faults in International Relations
theory // International Studies Quarterly. 2009. Vol. 53. No. 4. P. 907–930.
27. Janis M. W. Jeremy Bentham and the fashioning of “international law” //
American Journal of International Law. 1984. Vol. 78. No. 2. P. 405–418.
28. Kratochwil F. V. Evidence, Inference, and Truth as Problems of Theory
Building in the Social Sciences // Theory and Evidence in Comparative Politics and
International Relations / Ed. by R. N. Lebow, M. I. Lichbach. Basingstoke: Palgrave
Macmillan, 2007. P. 25–54.
29. Magnusson L. The Tradition of Free Trade. L.: Routledge, 2003.
30. Noel L. Intolerance: A General Survey. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1994.
31. Puchala D. J. Theory and History in International Relations. N.Y.; L.: Routledge, 2003.

33

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ
32. Rosenau J. N. The Study of World Politics. Vol. 1: Theoretical and
Methodological Challenges. L.; N.Y.: Routledge, 2006.
33. Wendt A. Constructing International Politics // International Security. 1995.
Vol. 20. No. 1. P. 71–81.
34. Williams M. C. Why ideas matter in international relations: Hans
Morgenthau, classical realism, and the moral construction of power politics //
International Organization. 2004. Vol. 58. No. 4. P. 633–665.
35. Yurdusev A. N. International Relations and the Philosophy of History:
A Civilizational Approach. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2003.

34

2

Древние системы
международных
отношений
и их теоретики

Основные персоналии: Нарамсин, Гуань-цзы, Мо-цзы, Конфуций, Каутилья.
Основные понятия: равновесная система МО, гегемонистская система
МО, система МО с доминирующим государством, имперская система МО,
региональная система МО, принцип взаимности, принцип невмешательства
во внутренние дела, легисты, моисты, конфуцианцы, иерархия (круги) взаимоотношений государств, типы силовых ресурсов.

М

еждународные отношения — явление, вне всякого сомнения,
сложное. Появление международных отношений, видимо, связано с появлением государств. Но международные отношения с самого
начала не были только отношениями между государствами — нередко
это были отношения городов-государств и горных кочевников, торговых корпораций и могущественных империй, военных наемников
и нанимавших их внутригосударственных администраторов. Иными
словами, государства дали старт международным отношениям, но эти
отношения почти сразу же охватили не только государства и затронули
самые разные этнические, религиозные, локальные и профессиональные группы — государственные и безгосударственные, доминирующие
и покоренные, исчезавшие и зарождавшиеся, оседлые и мигрирующие.
Нельзя сказать, что у нас достаточно информации о международных отношениях прошлого. Но те источники и данные, которые ученым удалось собрать и проанализировать, поражают. В XXIII столетии
до нашей эры был заключен первый из известных международных договоров: повелитель Месопотамии из города Аккад Нарамсин (НарамСуэн) одержал победу над неизвестным правителем соседней страны — Элама. Документ содержит положения о подчинении внешней
политики Элама победителю: «Неповиновение Аккаду у себя я не потерплю. Мой полководец пусть охраняет (этот) договор от неповиновения. Враг Нарам-Сина — мой враг, друг Нарам-Сина — мой друг, (ибо)
35

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

дары его приняты» [6, с. 17]. Другими словами, Нарамсин не просто
обязал соседей действовать в русле собственной внешней политики —
он подстраховался и оставил там своего полководца (очевидно, с войсками), чтобы у Элама не было соблазна нарушить этот договор.
Одна из самых древних систем международных отношений, видимо,
возникла на Ближнем Востоке в середине II тыс. до н.э. — через 6–7
столетий после смерти Нарамсина. В этот период сформировалось несколько крупных государств, которые вступили друг с другом в тесные
торговые, дипломатические и военные отношения. Речь идет о государствах, которые на карте образовали неправильный четырехугольник — Древний Египет, Хеттское царство (земли современной Турции),
государство Митанни (север нынешних Ирака и Сирии) и Вавилония
(сейчас — центральная часть Ирака) (рис. 2.1).
Во многом эти государства были похожими на современные. Как
и в наши дни, каждое государство было уверено, что его позиция являлась единственно верной — универсальной для всех. Это находило
отражение в титулах правителей того времени: повелитель Вавилонии
был «царем Вселенной» — затем так же себя называли лидеры Хеттского государства и Ассирии, руководители Древнего Египта чаще
предпочитали перечислять все свои владения, но иногда использовали
титул «господин всех земель». Получалось, что самым желанным мироустройством для этих правителей была «всемирная» империя. Но поскольку реальные обстоятельства этому не способствовали, этим государствам и их лидерам приходилось друг с другом договариваться. Хотя
при этом государства продолжали видеть себя в центре мироздания,
а остальных — на его задворках (на периферии) [10, с. 23–25]. Очень
неудачно обстоятельства сложились для земель между этими государствами (территория современных Кипра, Иордании, Сирии, Израиля
и Палестины) — это была общая для всех периферия: именно там державы демонстрировали друг другу свои военные способности и именно
там происходила львиная доля конфликтов между ними.
Поскольку древние ближневосточные правители были первопроходцами в области международных отношений, именно им мы обязаны многими принципами и нормами, которые в наши дни считаются
самоочевидными и не требующими доказательств. В письме царя Вавилона Бурна-Буриаша (XIV в. до н.э.) египетскому фараону находим
одну из первых формулировок сразу двух принципов взаимоотношений современных государств: «Во времена Куригалзу, предка моего,
все ханааниты писали ему — «Приди к границам страны, чтобы мы
могли восстать и вступить с тобой в союз». Мой предок отправил такой
36

Глава 2. Древние системы международных отношений и их теоретики

Рис. 2.1. Система международных отношений
на Ближнем и Среднем Востоке в XIV в. до н.э.

ответ — «Забудьте о союзе со мной. […]» Ради твоего предка мой предок
не слушал их. Теперь насчет моих ассирийских подданных — не я их
послал к тебе. Если между нами любовь, они не будут вести никаких
дел [с тобой]. Отошли их домой с пустыми руками» [12, с. 18]. Как мы
видим, правитель Вавилона требовал от египетского фараона того же,
что когда-то совершил его предок в интересах дружбы с Египтом: речь
о принципе взаимности в международных делах. Помимо этого, БурнаБуриаш четко указывал, что ассирийцы — его подчиненные, а значит,
с ними он разберется сам. Иными словами, перед нами, пусть и в несколько архаичном виде, принцип невмешательства во внутренние дела
государств. Интересно, что в случае с Ассирией того времени претензии правителя Вавилона были необоснованными, поскольку ассирийцы уже несколько столетий не зависели от Вавилона и иногда даже наносили ощутимые поражения своей бывшей метрополии.
Еще один важный вопрос в практике того времени — это права иностранцев, путешественников и мигрантов. Поскольку каждый
правитель крупного государства видел в себе воплощение всеобщей
(универсальной) власти, то логично было бы предположить, что все
иммигранты из крупных государств оставались в ведении тех правителей, владения которых они покинули. Но практика ближневосточных
государств II тыс. до н.э. была гораздо более многообразной. Напри37

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

мер, сохранился договор «великого государя» хеттов и царька города
Угарит (XIV в. до н.э.), в котором все права на мигрантов («беглецов»)
из Хеттского государства уступаются властям Угарита: «если в будущем
беглецы […] покинут эти земли и войдут в землю Угарита и под власть
правителя Угарита, ни один властитель любой другой земли не должен
изымать их из-под власти […] как правителя земли Угарита, так и его
сыновей и внуков, навеки» [9, с. 31]. Логика хеттов, видимо, заключалась в том, что Угарит был зависимым от них, а значит, все мигранты, пусть и косвенно, оставались в их подчинении. Больше настойчивости правители этого времени проявляли в отношении имущества
своих подданных. В частности, сохранилось письмо правителя Кипра
к египетскому фараону с просьбой передать все имущество умершего
киприота посланникам Кипра (вероятно, торговцам). В этом письме
малозначимый для того времени кипрский правитель взывал к общепринятым нормам наследования: «имущество [умершего] в твоей стране, но его сын и жена — в моей» [12, с. 108]. В целом эти исторические
документы наглядно показывают, что государства II тыс. до н.э. во
многом воспринимали перемещения людей как вопрос международной
повестки дня (в отличие от И. Бентама!), пытались определить способы защиты прав своих подданных за рубежом и даже механизмы смены
подданства.
Система международных отношений на Ближнем Востоке в середине II тыс. была равновесной: ни одна из крупных держав не могла
подчинить другие. Также в человеческой истории встречались гегемонистские системы МО — именно такая установилась на Ближнем Востоке с началом I тыс. до н.э. В таких системах наиболее могущественное государство определяло внешнюю и отчасти внутреннюю политику
зависимых стран. Основная проблема для гегемонистской системы —
это сохранение стабильности: при малейшем ослаблении центра подчиненные государства начинали вести собственную игру, разрушали
упорядоченность в отношениях друг с другом и гегемоном. Чаще всего
утрата стабильности в такой системе вела к ее исчезновению.
Но в некоторых регионах мира гегемонистские системы МО просуществовали несколько тысячелетий. В частности, так обстоятельства
сложились в Восточной Азии в III–I вв. до н.э. Вне зависимости от
династий и названий государств в регионе с небольшими перерывами
доминировали китайцы (самоназвание хуася, затем — хань): наиболее
могущественное государство обычно находилось в среднем течении
р. Хуанхэ (рис. 2.2). Подобное государство (будь то империя династии
Цинь или Хань) сдерживало кочевников на севере и северо-востоке
38

Глава 2. Древние системы международных отношений и их теоретики

Рис. 2.2. Китайская система международных отношений: IV–III в. до н.э.
(возвышение династии Цинь) и в I в. до н.э. (династия Хань)

и в то время активно осваивало междуречье Хуанхэ и Янцзы, вытесняя
или покоряя местные народы. Когда междуречье двух рек было освоено, китайские правители стали распространять свое влияние дальше на
юг — за реку Янцзы. Так продолжалось до XIX столетия, когда Китай
столкнулся с более сильным противником — европейскими колонизаторами.
Поблизости от китайских земледельческих общин в долине р. Хуанхэ проживало несколько кочевых и полуоседлых народов. Поэтому
уже первые китайские государства начали активную дипломатическую
работу с этими племенами. В VIII–VII вв. до н.э. заключено несколько соглашений о мире и сотрудничестве: западного царства Лу и «горных» жунов, южного царства Чу и племен ба, царства Цзинь и жунов,
северного царства Ци и народа ди. Иногда китайские государства, наоборот, вступали в коалиции против кочевников, стремясь сдержать
их переселение на свои территории. До объединения китайских земель
династией Цинь различные «срединные государства» не менее активно
воевали друг с другом, вступали в коалиции против оппонентов. В ходе
этих конфликтов возникли определенные нормы межгосударственного общения: прежде всего дипломатический этикет и правила ведения
войн. Например, существовали особые церемонии закрепления клятвы
верности союзных правителей, а военного противника предупреждали
о нападении барабанным боем [6, с. 217–229].
Китайские правители и мыслители («книжники») очень внимательно анализировали события и пытались выработать общие рекомендации по вопросам отношений государств друг с другом. Напри39

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

мер, теоретики из школы «фа-цзя» (легисты) полагали, что главный
принцип поведения гегемонистских государств — быть умеренными
в своих аппетитах. Трактат главного министра царства Ци по имени
Гуань-цзы (IV–III вв. до н.э.) уверял, что могущественному правителю
славу приносит не ведение войн, а «чрезмерная скромность» [4, с. 35].
Если соседние страны ведут агрессивную политику, то могущественное государство с легкостью одержит над ними верх; если соседи ведут
сдержанную политику, то они сами признают перевес в силе гегемона.
Ведение войн, согласно легистам, неизбежно, но обязанность правителей — действовать осторожно, «освободиться от страстей» [4, с. 21].
В условиях неизбежности войн задача правителя состояла в том,
чтобы к ним готовиться: набрать армию, тренировать ее, сформировать
резерв, внушить населению соответствующие представления о долге перед государством и правителем. Если в период гегемонии ведение войн
носило скорее управленческий характер (заставить зависимые территории выполнить что-либо), то в иные периоды войны выполняли, как
минимум, две функции — позволяли выявить государство-лидер и способствовали установлению стойкого мира («если войной можно уничтожить войну, то позволительна даже война»). Соответственно, количество
войн зависело от соотношения сил — по мнению легистов, до установления гегемонии их полагалось вести намного чаще [8, с. 150–155].
С легистами активно спорили ученики мыслителя Мо-цзы — моисты. Их главной идеей была «всеобщая любовь и взаимная выгода».
Моисты одними из первых в истории человечества предложили оценивать возможные последствия действий политиков, а не их цели. С точки
зрения Мо-цзы (V–IV вв. до н.э.), результат большинства войн — это
нарушение привычного образа жизни людей и бесполезная трата ресурсов. Безусловно, государства расширяются с помощью войн и могут приобретать новых подданных с помощью войн, но тем самым запускаются долгосрочные конфликты: одни государства объединяются
против других, если видят угрозу своим интересам, — и ситуация повторяется без конца. Вред войн, с точки зрения обычных людей, очевиден: правители не занимаются управлением, а руководят войсками;
набираемые из населения солдаты голодают и мерзнут, потому что
организовать снабжение в условиях войны практически невозможно;
у крестьян отбирают лошадей и телеги — и, естественно, назад их не
возвращают. Наконец, войны неизбежно ведут к истощению армий,
т.е. военное положение государств становится хуже, чем до начала войн
[13, с. 173–187]. В таких условиях войны оправданно вести, если они
оборонительные или если они настолько хорошо спланированы, что за40

Глава 2. Древние системы международных отношений и их теоретики

вершатся победой в кратчайший срок. Поэтому моисты, по всей видимости, не одобряли гегемонизм отдельных государств и считали его
результатом вредных амбиций правителей. Идеалом для моистов был
мир «десяти тысяч стран», которые бы не воевали друг с другом, а установили бы отношения взаимопомощи и сотрудничества.
В итоге победу в этом споре одержала третья школа мысли —
«жу-цзя» (конфуцианство). Хотя основоположник этой философской
школы Конфуций (VI–V вв. до н.э.) не оставил проработанного видения международных отношений, это сделали его позднейшие толкователи. С точки зрения конфуцианства подчинение окружающего мира
китайскому государству было неизбежным, поскольку только у китайских правителей была возможность получить покровительство высших
сил — «мандат Неба». Но с практической точки зрения это могло произойти двумя путями. В основе конфуцианства было разграничение
двух понятий — «единства через разномыслие» (хэ) и «единства через
послушание» (тун): если соседние государства нельзя было покорить
военным путем, то это можно было сделать постепенно — с помощью
распространения китайской культуры. Конфуций придавал огромное значение обучению и окультурированию населения (вэнь), видел
в этом залог формирования более совершенных государств [5, с. 29–32,
43–45]. В процессе вовлечения соседних народов и государств в общее
культурное пространство неизбежны войны, временные поражения
гегемона. Но в итоге все равно получается «единство» — разделяемый
всеми участниками политический порядок во главе с какой-либо конкретной китайской династией и под покровительством высших сил.
При этом в конфуцианстве была заложена очень любопытная
мысль относительно предпочтительной географии внешнеполитических контактов. В изречениях Конфуция в основном осуждаются кочевники, которые жили севернее китайских государств, — для Учителя
это были самые страшные «варвары», которые менее остальных поддавались обучению. Таким образом, почти на две тысячи лет в китайской общественной мысли закрепился тезис о том, что северные соседи
представляют наибольшую угрозу, в их отношении не так действенно
работают «стандартные» методы дипломатии — искренность и верность в отношениях [8, с. 143–148].
В итоге китайские политики и «книжники» попытались осмыслить
широкий круг вопросов — от необходимости гегемонии до способов ее
достижения. Несомненными достижениями древнекитайских мыслителей можно считать конфуцианский тезис о важности продвижения
культуры, моистское разделение на оборонительные и наступательные
41

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

войны, а также все еще недостижимый идеал — «всеобщую любовь» государств. Важнее всего то, что китайские мыслители не просто рассуждали о том, как правителю правильнее вести внешнюю политику, но
и попытались сформулировать, какая международная система является
оптимальной. С точки зрения конфуцианцев и легистов, наилучший
вариант — это гегемония, которая организована по четко определенным этическим правилам. А моисты скорее считали оптимальной равновесную систему МО, основанную на «всеобщей любви и взаимной
выгоде».
Существовал и еще один тип системы международных отношений.
Он был содержательно близок к гегемонистскому, но с важным отличием — у преобладавшей державы все-таки не хватало возможностей,
чтобы навязывать свою волю всем соседним странам. Такие системы
с четко выраженным государством-лидером и с явным наличием сравнительно слабых, но самостоятельных государств чаще всего называют
системами с доминирующим государством. Именно такая система международных отношений (рис. 2.3) возникла и просуществовала с перерывами до XVIII в. в Южной Азии (на территории современной Индии).
У индийских государств не получалось установить полноценную
гегемонию по двум основным причинам. Во-первых, были серьезные
географические препятствия. В центре полуострова Индостан находится плоскогорье Декан (Декхан), от которого отходят на запад и восток
две горные цепи — Западные и Восточные Гаты. Поэтому армия любого государства севернее Декана была вынуждена пробиваться на юг
сквозь горные леса — в условиях достаточно жаркого климата, так же
как и войско любого государства на южном побережье к востоку или
западу от Декана должно было проделать такой же неприятный путь
на север. Во-вторых, между государствами нередко существовали значительные культурные различия — религиозные (буддизм vs индуизм),
этнические (потомки ариев vs потомки коренного населения — тамилов), социальные (в индийской культуре большое значение имел род
занятий, каста). В итоге невозможность выстроить гегемонистскую
систему МО обусловила тот факт, что индийские государства гораздо
больше внимания уделяли вопросам внешнеполитического маневрирования и поиску новых инструментов продвижения своих интересов.
В героическом индийском эпосе «Махабхарата» есть раздел (книга,
парва), который в иносказательной манере рассказывает об искусстве
ведения межгосударственных отношений. Согласно тексту, у лидеров
стран должно быть шесть методов управления и семь средств борьбы
с врагом. Помимо этого, лидер должен анализировать четырнадцать
42

Глава 2. Древние системы международных отношений и их теоретики

Рис. 2.3. Система международных отношений в Южной Азии:
в IV–III вв. до н.э. (при династии Маурьев) и в III–IV вв. н.э.
(при династии Гуптов)

факторов, играющих в пользу врага, наладить в обществе восемь занятий и приглядывать за семью высшими чиновниками. При этом в этом
разделе «Махабхараты» много внимания уделяется шпионажу, подкупу чиновников и распространению раздора в государстве-противнике,
т.е. невоенным средствам противоборства. Иными словами, составители
эпоса были во многом убеждены, что даже установление гегемонии не
привело бы к установлению мира, а было бы началом еще более острой
борьбы [3, с. 273–275].
Советник правителей из династии Гуптов по имени Каутилья (Чанакья) составил для потомков подробный справочник по ведению
войн и приемам дипломатии — «Артхашастра» (IV в. до н.э.). Название трактата переводится как «Наука о пользе» или «Наука о власти».
По мнению Каутильи, у государств есть три типа силовых ресурсов: интеллектуальные («сила совета»), властные (армия, особенности местности и финансы) и мобилизационные («сила героизма»). Хотя задача
государств в целом состоит в том, чтобы ослаблять противника по трем
направлениям, Каутилья отмечал, что иногда выгодно временное усиление противника — если это приведет к его вражде с какой-либо третьей стороной, т.е. подобная манипуляция ведет к тому, что противник
утратит, как минимум, преимущество в интеллектуальной силе («силе
совета») [1, с. 289–290].
43

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

Рис. 2.4. Иерархия внешнеполитических контактов в труде Каутильи
«Артхашастра»

Для любого государства, утверждал Каутилья, можно выстроить
четкую иерархию (круги) взаимоотношений — в зависимости от военных
нужд (рис. 2.4). Для государства А на первом уровне (в первом круге) —
соседние государства-противники и, особенно, противники, находящиеся «в тылу». Противником считается любое государство, находящееся по соседству и имеющее возможность усилиться. Соответственно,
на втором — союзники противников и союзники страны А, на третьем — союзники союзников противника и страны А, на четвертом —
«срединные» государства, которые могут помочь либо противнику,
либо государству А. Наконец, на пятом уровне — нейтральные страны
(«стоящие особняком») [1, с. 288–289]. В целом задача правителя виделась Каутилье в следующем: необходимо выстроить сеть внешнеполитических союзов, которые бы сдерживали союзников противника, создавали бы угрозу в их «тылу» и могли при необходимости подтолкнуть
«срединные» государства к тому, чтобы примкнуть к этой сети.
Хотя Каутилья неоднократно подчеркивал, что государства должны
быть готовы к войне, в его работе большое внимание уделяется мирным
соглашениям и межгосударственным альянсам (сандхи). Эти соглашения, по «Артхашастре», можно заключать даже с противником — при
наличии более серьезной угрозы. Более слабые государства идут на союзы и договоренности, поскольку не имеют возможности дать силовой
44

Глава 2. Древние системы международных отношений и их теоретики

отпор. В этом, конечно, есть и должна быть хитрость, поскольку цель
такого соглашения для сторон — получить передышку в конфликте (в
ней нуждаются и могущественные державы). Соглашение между неравными по силе могли включать единовременную или постоянную
выплату денег или ресурсов (слонов, коней), передачу важных людей
в заложники, изменение дислокации войск, передачу территорий [1,
с. 298–301]. Но Каутилья признавал, что состояние мира, по всей видимости, не может быть вечным — его легко сменяют подготовка к нападению, усиление обороны в ожидании нападения, «двойственная»
политика (заигрывание с одним противником — ради удара по другому). У такого вероломства есть очевидные издержки: любые соглашения в такой ситуации не будут длительными, а польза длительных соглашений все-таки выше, чем у краткосрочных [1, с. 324].
В общем образ политической реальности в работе Каутильи включает в себя сложную сеть взаимодействий, где учитывается соотношение сил государств, их местоположение, наличие союзников и противников, а также дипломатическое искусство. «Артхашастра» не
настаивает на той последовательности, в которой надо учитывать эти
факторы, но подчеркивает, что в любой момент времени возможности
слабых стран намного меньше, чем варианты поведения для сильных
стран. Рекомендации и мыслительные схемы из трактата Каутильи
оставались частью индийской политической мысли даже после того,
как текст «Артхашастры» был утрачен в XII столетии (заново текст был
обнаружен только в 1905 г.).
Какой тип системы МО Каутилья считал желательным (оптимальным)? Прямого ответа на этот вопрос в тексте трактата не найти. Есть
версии, что это мог быть какой-то аналог индийской кастовой системы
(т.е. государства распределяют между собой различные функции, и это
распределение становится практически постоянным). Высказывались
предположения, что желательным для Каутильи был равновесный тип
системы МО, который обеспечивал бы его и представителей его касты
карьерными возможностями: действительно, в условиях равновесной
системы количество войн и различных тайных интриг, видимо, выросло бы, а значит, понадобились бы специалисты по этим вопросам —
дипломаты, шпионы, ученые [11, с. 559–560].
В итоге в человеческой истории было четыре основных типа систем
международных отношений: равновесная система (со сравнительно
равными по силе государствами), система с доминирующим государством, гегемонистская система и империя. Последний тип предполагает
поглощение одним государством всех остальных участников системы,
45

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

т.е. отношения «между» кем бы то ни было оказываются «внутри» единого политического организма. Поэтому к международным отношениям этот тип можно относить условно. Эта разновидность встречалась
в истории неоднократно — широко известны империи Александра Македонского (IV в. до н.э.) и Чингисхана (XIII в.). Но в своих максимальных размерах империи сохранялись сравнительно недолго — и затем
возвращались к положению гегемона или доминирующего государства
в «своей» системе МО.
С точки зрения государств в каждом из типов систем империя была,
вероятно, самым желательным вариантом развития событий. Но государства достаточно быстро пришли к осознанию, что имперская и гегемонистская системы требуют огромных ресурсных затрат, но при этом
не гарантируют стабильности в будущем. Поэтому даже самые амбициозные государства (за исключением Ассирии) старались сохранить
определенную автономию вновь завоеванных территорий, пытались не
вмешиваться в местные дела. Иными словами, даже в рамках неравновесных систем МО сохранялось место для многообразия интересов
и автономии различных политических игроков [14, с. 122–126]. Именно поэтому участниками международных отношений с самого начала
были не только государства, но и региональные администраторы, кочевые народы, религиозные общины, торговые гильдии. Проще говоря,
государства задавали общее направление развития МО, но нередко вынуждены были делить ответственность с негосударственными акторами
в практических вопросах.
Три описанные системы — в Средиземноморье и на Ближнем Востоке, в Южной Азии, в междуречье Хуанхэ и Янцзы — были региональными. В отличие от нынешней системы международных отношений эти
системы охватывали только отдельный географический регион, а не весь
мир. Так получилось, поскольку государства в мире не возникали одновременно и повсеместно: где-то государства возникли раньше, где-то
позже. Более того, до начала XVI в. государства, видимо, не существовали на 80% суши — в Австралии, Северной Америке, в центральных районах Африки, в северной части Сибири и Дальнего Востока [2, с. 401].
Но все же почему были для анализа выбраны именно эти региональные системы международных отношений? Ответ прост (рис. 2.5):
именно в этих регионах мира долгое время проживала основная часть
человечества (около или больше ⅔) [7, с. 103, 564]. Соответственно,
практически во всех остальных регионах мира впоследствии либо воспроизводился опыт этих международных систем, либо выстраивались
новые отношения — на основе отрицания этого опыта, т.е. эти систе46

Глава 2. Древние системы международных отношений и их теоретики

22%/16%

26%/23%
33%/25%

Рис. 2.5. Региональное распределение доли от общей численности
человечества к 1 г. н.э. и к 1500 г. (1 г./1500 г.)

мы косвенно повлияли на современную практику международных отношений. Значит, любой основательный анализ современных реалий не
может обойтись без опоры на опыт прошлого — в этом истоки теории.
Однако в силу ряда причин теоретические наработки из переписки
вавилонских правителей и египетских фараонов, трактатов Каутильи
или Мо-цзы не смогли напрямую повлиять на формирование теории
международных отношений. Например, в Китае периодически проводили «исправление книг»: правящие династии уничтожали некоторые произведения и переписывали другие — так предполагалось сформировать
единую государственную идеологию. Поэтому многие работы легистов
и моистов были полностью или частично утрачены, а конфуцианство
серьезно откорректировали. По иной причине недоступны дипломатические документы прошлого. Например, внутриполитические процессы в Древнем Египте обусловили нередкий перенос столиц — а архивы
не всегда перевозились в новую столицу. Именно поэтому знаменитый
«амарнский архив» XIV столетия до н.э. был обнаружен только в конце
XIX в. А вот более ранние или более поздние архивы утрачены, видимо,
навсегда. Наконец, сказывается языковой барьер — чтение документов
прошлого требует длительной расшифровки, восстановления контекста,
сравнения словоупотреблений в нескольких текстах. Эта работа далека
от завершения, поэтому для теоретических наработок доступна лишь небольшая часть массива древних текстов.
47

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

Тем не менее исторические документы и первые политико-философские трактаты остаются хорошим подспорьем для современных
специалистов-международников, поскольку позволяют оценить, какие
теоретические проблемы волновали мыслителей и практиков прошлого, какие ответы они давали на поставленные вопросы, какую аргументацию и в какой последовательности выстраивали. Уже в древности
люди пытались определить соотношение войны и мира, найти оптимальное глобальное и региональное политическое устройство, сформулировать основные принципы взаимоотношений между участниками
международных отношений — это и был первый этап формирования
международно-политической мысли (и в том числе теории международных отношений).
Список литературы
1. Артхашастра, или Наука политики / Пер. с санскрита; прим. В. И. Кальянова. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1959.
2. Даймонд Д. Ружья, микробы и сталь: история человеческих сообществ.
М.: АСТ, 2018.
3. Дикшитар В. Р. Рамачандра. Война в Древней Индии. Философия, этика,
стратегия, тактика / Пер. с англ. А. Б. Давыдовой. М.: ЗАО Центрполиграф, 2012.
4. Древнекитайская философия. Собрание текстов: В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1973.
5. История Китая с древнейших времен до начала XXI века: В 10 т. / Гл. ред.
С. Л. Тихвинский. Т. II: Эпоха Чжаньго, Цинь и Хань (V в. до н.э. — III в. н.э.);
отв. ред. Л. С. Переломов. М.: Наука; Вост. лит, 2016.
6. Межгосударственные отношения и дипломатия на Древнем Востоке /
Отв. ред. И. А. Стульчевский. М.: Наука, 1987.
7. Мэддисон Э. Контуры мировой экономики в 1–2030 гг. Очерки по макроэкономической истории / Пер. с англ. Ю. Каптуревского; под ред. О. Филаточевой. М.: Изд-во Института Гайдара, 2012.
8. Переломов Л. С. Конфуцианство и легизм в политической истории Китая. М.: Наука, 1981.
9. Beckman G. M. Hittite Diplomatic Texts / Ed. by H. A. Hoffner. Atlanta: Scholars Press, 1996.
10. Liverani M. International Relations in the Ancient Near East, 1600–1100 BC.
L.: Palgrave Macmillan, 2001.
11. Modelski G. Kautilya: Foreign policy and international system in the ancient
Hindu world // American Political Science Review. 1964. Vol. 58. No. 3. P. 549–560.
12. The Amarna Letters / Ed. and trans. by W. L. Moran. Baltimore: The Johns
Hopkins University Press, 1992.
13. The Mozi: A Complete Translation / Translated and annotated by I. Johnston.
Hong Kong: The Chinese University Press, 2010.
14. Watson A. The Evolution of International Society: A Comparative Historical
Analysis. L.; N.Y.: Routledge, 1992.

48

3

Эпоха империй
1815–1918 гг.
и ее поклонники

Основные персоналии: Джон Стюарт Милль, Роберт Торренс, Нассау Сениор,
Джордж Корнуэлл-Льюис, Алексис де Токвиль, Фридрих Лист, Карл фон Клаузевиц, Генрих фон Трейчке.
Основные понятия: абсолютное преимущество, колониализм, империя,
имперский интернационализм, свободная торговля, сравнительное
преимущество, производительные силы, «мировые государства», «территория»,
«воля населения».

В

XIX столетии мир изменился весьма существенным образом. В начале века существовало несколько региональных систем международных отношений, но к концу века все они оказались частью глобальной системы. В начале столетия самой крупной экономикой мира
все еще оставался Китай, но к концу столетия размер экономик Великобритании и США превысил китайские показатели [6, с. 574–575].
К началу XIX в. крупные европейские государства путем колонизации
освоили 35% суши и при этом старались закрепить за собой прибрежные районы, а не удаленные от океана территории в Африке и Азии.
К 1914 г. великим державам Европы и Северной Америки в разной степени подчинялось до 84% суши: им уже приходилось бороться за труднодоступные центральные районы континентов и небольшие островные архипелаги [2, с. 235]. Глобальная система МО в этот период стала
европоцентричной, т.е. ее развитие зависело главным образом от крупных европейских государств.
Простейшая мысль, которая приходила в голову ученым и философам того времени, заключалась в том, что этот успех был не случаен.
В этом были истоки рассуждений о «цивилизованном» и «нецивилизованном» мире. Именно особые культурные качества европейских государств считались причиной их преобладания в глобальной системе
международных отношений. Из этого тезиса обычно делали два вывода. Либо «нецивилизованные» общества не обладают теми же правами, что и «цивилизованные» — прежде всего, они не могут сами собой
49

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

Рис. 3.1. Британская колониальная империя к концу
Первой мировой войны

управлять. Либо задача «цивилизованных» государств состоит в том,
чтобы обеспечить развитие покоренных, «воспитать» их. Иногда мыслители признавали как цивилизаторские права, так и особые обязанности европейских государств [15, с. 867–868].
Из всех государств наиболее преуспела в освоении и колонизации мира Великобритания (рис. 3.1). Главными преимуществами этого государства были островное географическое положение, наличие
большого флота и очень умеренное участие в многочисленных войнах
в Европе: вместо того чтобы тратить ресурсы на выяснение отношений
с соседями, британцы искали новые рынки сбыта и активно расширяли свои владения в «нецивилизованном мире». В итоге в 1815–1865 гг.
Великобритания расширялась со средней скоростью около 160 тыс. кв.
км в год [2, с. 241–243]. Поскольку их страна не имела преимущества
с точки зрения военного потенциала, британцам пришлось выполнять
две сложные задачи — сохранять свои владения и сдерживать наиболее
могущественные государства в Европе, сталкивая их друг с другом. Для
этого потребовалось серьезное осмысление того, как устроены международные отношения (в том числе отношения между «цивилизованным» и «нецивилизованным» миром), реализация каких принципов
в них желательна, а каких — представляется возможной. Отвечая на эти
вопросы, британская международно-политическая мысль стала предтечей современной теории международных отношений. Более того,
именно британцы доминировали в ТМО до середины XX в., уступив
затем эту творческую нишу американцам.
50

Глава 3. Эпоха империй 1815–1918 гг. и ее поклонники

Двумя ключевыми понятиями, которые в прикладном ключе развивали британцы, стали «свободная торговля» и «империя». Этим занимались в буквальном смысле лучшие мыслители того времени: последние 20 лет жизни Иеремия Бентам (1748–1832) готовил документы по
управлению Британской Индией, а Джон Стюарт Милль (1806–1873)
готовил парламентские доклады по колониальным вопросам и 35 лет
проработал на Ост-Индскую компанию — сегодня эти имена входят
в любой основательный учебник или справочник по философии. Многие менее известные современному читателю парламентарии, бюрократы и министры того времени уделяли значительную часть своего
времени осмыслению международной проблематики, писали публицистические и научные произведения по смежным темам.
Идея «свободной торговли» (фритрейдерства)1 обрела очертания
еще в XVIII столетии в работах Ш. Монтескье, Д. Рикардо и других.
В самом общем виде речь шла о том, что снятие барьеров в торговле позволит странам увеличить выгоду от экспорта и снизить вероятность войн. Но британцы все-таки предполагали, что «свободная торговля» должна служить их интересам. Это проявилось, в частности,
в ходе сессии Палаты представителей в 1825–1826 гг. Обсуждался вопрос об экспорте промышленного оборудования из Великобритании:
сторонники такого шага утверждали, что разрешение такого экспорта
не только соответствует идеалам свободной торговли, но и обеспечит новые рабочие места на тех предприятиях, где изготавливалось
это оборудование. Однако против такого шага выступил парламентарий полковник Роберт Торренс (1780–1864) — как ни странно, один
из видных сторонников «свободной торговли». Торренс подчеркивал, что британское промышленное оборудование лучше остальных
в мире, что оно обеспечивает производство более дешевых товаров
при сохранении их качества. Экспорт такого оборудования помешал
бы Великобритании использовать это сравнительное преимущество2
[13, с. 181–183].
Позицию Торренса научно обосновал первый профессор политической экономии в Оксфордском университете — Нассау Уильям Сениор (1790–1864). В работе «Три лекции о стоимости приобретения денег»
1
Противоположностью фритрейдерству был протекционизм — убеждение, что национальный производитель нуждается в защите от конкуренции иностранного бизнеса.
2
Сравнительное преимущество — получение наибольшей доли в полученных всеми преимуществах (в сравнении с конкурентами). Абсолютное преимущество — получение наибольшей возможной выгоды при наименьших затратах (в сравнении с конкурентами).

51

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

(1830) Сениор отмечал, что торговля сформировала взаимную зависимость (!) между государствами, объединяя их в единую «семью коммерции». Но в этой семье у всех различные источники дохода: у одних стран
основу дохода составляет стоимость добытых ресурсов, у других — производительность труда. По мнению Сениора, государства были просто
обязаны влиять на свою роль в мировой торговле — через определенные
ограничения на импорт и экспорт. Такие ограничения в торговле должны касаться прежде всего тех товаров, которые в других странах дешевле
(чтобы внутренний производитель не испытывал конкуренции), или тех
товаров, которых на других рынках нет (чтобы внутренний рынок был
привлекательнее внешних) [14, с. 28–34]. Иными словами, из принципа
свободной торговли должны быть научно обоснованные изъятия, особенно если у государств есть сравнительные преимущества.
Работа Джона Стюарта Милля «Основы политической экономии»
(1848) обобщила все аргументы сторонников «свободной торговли».
Итак, выгода международной торговли состоит в том, что производительные силы в мире распределяются относительно эффективно:
товар производится там, где это выгодно делать, и продается туда, где
на него есть спрос. Помимо этого, государства, которые производят
какой-либо уникальный товар, могут расширить производство и продавать такой товар в остальном мире — за счет этого происходит совершенствование производства. Далее, внешняя торговля выполняет
важную функцию — обеспечивает контакты между обществами, ведет
к взаимному обогащению культур. Особенно торговля полезна «нецивилизованным» народам, для которых торговцы становятся «проводниками цивилизации». Наконец, Милль повторил тезис вековой
давности о том, что торговля делает войны «архаизмом», постепенно
заменяет враждебные отношения государств более благожелательными
[5, с. 340–345]. В итоге выходило, что промышленное превосходство
Великобритании — в интересах всего мира, поскольку совершенствование производства промышленных товаров выгодно конечным потребителям, т.е., несмотря на кажущуюся безобидность, реализация идеи
«свободной торговли» позволяла надолго закрепить торгово-экономическое преобладание Великобритании — зафиксировать саму структуру производственных цепочек («произведено в Англии — продано по
всему миру») [4, с. 56–57].
Прямым продолжением идей «свободной торговли» были призывы к активной колонизации мира. Уже упомянутый полковник Р. Торренс в 1844 г. опубликовал произведение под названием
52

Глава 3. Эпоха империй 1815–1918 гг. и ее поклонники

«Бюджет»1, которую бурно обсуждали в парламенте, в частных клубах, на университетских лекциях. По мнению Торренса, наполеоновские войны существенно ослабили европейские континентальные государства, за это время его страна ушла далеко вперед с точки
зрения промышленного производства. Но к 40-м годам XIX в. европейцы стали осваивать новые технологии и начали догонять британцев — возникла угроза сравнительному преимуществу Великобритании. Поскольку остановить развитие континентальной Европы не
представлялось возможным, практически неосуществима и абсолютная свободная торговля с ней: чтобы защитить свои рынки от качественных британских товаров, местные правительства скорее всего
сохранят заградительные тарифы — даже в условиях односторонних
уступок Лондона. При этом для роста экономики Великобритании
нужно превосходство в промышленном производстве, так как оно позволяет, в сущности, диктовать цену на рынке. Значит, необходимо
было формировать свободную торговлю не в Европе, а в колониях.
Р. Торренс был убежден, что именно «искусство колонизации» могло
поддержать британскую экономику и обеспечить ее превосходство.
Таким образом, колонизация должна была не только «оплачивать
сама себя», но и выравнивать неравномерности развития экономики
в разных колониях и в метрополии [19, с. 234–236, 315–318, 345–346].
Таким образом, пока свободная торговля не была возможной в Европе, Лондон должен был обеспечить ее там, где это получалось.
Вопрос стоимости колонизации не случайно волновал британцев.
Опыт североамериканских колоний, которые добились независимости
в конце XVIII столетия, наглядно показал, что вливание капитала в колонии и затраты на поддержание там порядка могут не окупиться. Поэтому Великобритании предстояло выработать «мягкие» формы управления колониями, которые бы снизили административные издержки
и не давали бы местному населению поводов для возмущения.
Основу британской теории колониализма заложили Джон Лэмбтон
(более известен как граф Дарем, 1792–1840) и Джордж Корнуэлл-Льюис2
1
Основная причина выхода данной книги была политической, а не научной: Торренс разорил частную компанию, осваивавшую южную Австралию — эта компания
в 1842 г. перешла под прямое управление короны. Торренсу как одному из «раскрученных» экспертов по экономике того времени необходимо было публично оправдать
себя.
2
Историкам Корнуэлл-Льюис известен прежде всего как министр внутренних дел
Великобритании, который удержал тогдашнее правительство от вмешательства в Гражданскую войну в США на стороне Конфедерации.

53

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

(1806–1863). Граф Дарем принадлежал к высшим слоям британской
аристократии, был послом в России (1835–1837), а затем стал руководить британскими колониями в Северной Америке (сейчас — Канада).
В 1839 г. вышел «Доклад Дарема», который представили в парламенте.
В этом документе граф Дарем предложил дать колониям в Северной
Америке «ответственное правительство», т.е. вовлечь местное население в вопросы управления. В «Докладе Дарема» использовался распространенный аргумент о том, что принятие полноты власти приводит и
к полноте ответственности колониальной администрации, повышает
и завышает требования к компетентности управленцев. Поскольку
управление колониями подразумевает решение многих повседневных
вопросов, в которых выходцы из метрополии не разбираются по определению, возникают основания для роста недовольства колониального
населения. Более того, власти в Лондоне не получали объективную информацию из колоний, поскольку местные администраторы не склонны докладывать о своих ошибках. Узнавать из каких-либо иных источников было нельзя, поскольку на постоянной основе работали только
те самые местные администраторы. «Плохую организацию и несовершенство» колониального управления легко исправить, уверял Дарем,
если делегировать часть власти на места [18, с. 75–78].
Аргументацию «Доклада Дарема» развил Дж. Корнуэлл-Льюис в работе «Эссе об управлении зависимыми» (1841). В этом произведении проанализирована практика колониализма всех европейских и некоторых
азиатских государств, включая древние и средневековые. По мнению
Корнуэлла-Льюиса, преимущества от владения колониями очевидны:
 метрополия может регулировать цены на продаваемые товары
и извлекать прибыль;
 колония выплачивает метрополии часть средств напрямую —
через налоги, разовые выплаты;
 при необходимости колонии оказывают метрополии военную
и морскую помощь;
 метрополия получает выгоду и от регулирования миграции: наиболее способные пополняют население метрополии, преступники — отправляются в колонии;
 наличие колоний само по себе увеличивает «славу» (международный престиж) государства [10, с. 205–233].
Обратной стороной этих преимуществ были некоторые недостатки.
Во-первых, метрополия вынуждена тратить средства на администрирование. Во-вторых, метрополия может ввязаться в войну из-за чего-то,
54

Глава 3. Эпоха империй 1815–1918 гг. и ее поклонники

что произошло в колонии или рядом с ней. Наконец, в-третьих, усиленная эксплуатация колоний ведет к появлению в метрополии коррупции («снижение уровня политической морали»), ведь администраторы рано или поздно возвращались домой [10, с. 241–245].
Помимо этого, были еще риски, связанные с временны́ми рамками
колониального господства. Анализируя Персидскую империю и древнегреческие города, Корнуэлл-Льюис пришел к выводу, что зависимые
территории не могут оставаться таковыми вечно. При прямом управлении, как это было в Персии, риск восстания возрастает; при наличии
самоуправления, как это было в древнегреческих и древнеримских колониях, отношения зависимости сохранялись дольше. Проще говоря,
между полной зависимостью и полной независимостью колоний, по
мнению Корнуэлла-Льюиса, находилась какая-то наиболее выгодная
промежуточная комбинация, которая могла снять для метрополии риски, связанные с утратой колонии, а также сгладить неизбежные недостатки от владения колониями [10, с. 97–104].
В политическую практику идеи «колониальных реформаторов»
прочно вошли в 50–60-е годы XIX столетия. С одной стороны, эти идеи
призывали активно осваивать новые территории, направлять туда поселенцев, торговать товарами с местным населением, т.е. это скорее
рекомендации по внутренней политике и торговле. С другой стороны,
эти идеи имели четкую международно-политическую направленность,
поскольку призывали сделать население колоний частью большого имперского проекта, обеспечить его лояльность конкретному европейскому государству — и никакому другому. Определенная децентрализация
управления покоренными территориями выгодно отличала Великобританию от остальных европейских государств. Как отмечал историк
Н. Фергюсон, именно это обусловило «размах и прочность» колониальных приобретений, ведь управление осуществлялось «целым джентльменским клубом дилетантов, чье внешне непринужденное превосходство в действительности опиралось на будничное и невидимое миру
усердие местных представителей и туземных коллаборационистов» [7, с.
239].
В этот же период произошла одна любопытная терминологическая
замена: вместо слов «колонизация» и «колониализм» британские ученые и публицисты стали использовать слово «империя». Это было обусловлено двумя причинами. Во-первых, появление империй (как формы территориального устройства), строго говоря, было закономерным
результатом колониальной экспансии. Во-вторых, исходное значение
слова «колония» подразумевало игнорирование и даже уничтожение
55

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

коренного населения, что было неразумно — исходя из тех ожиданий,
которые британцы возлагали на жителей колоний [11, с. 3]. Вероятно,
на терминологическую замену повлияло и установление имперской
формы правления в некоторых государствах Европы — Франции (1852)
и Германии (1871).
Итак, основная часть мыслителей и общественного мнения в Великобритании к середине XIX столетия окончательно свыклись с тем, что
свободная торговля позволяла использовать сравнительные преимущества во взаимодействии с другими государствами. Для закрепления
этих преимуществ считалось оправданным увеличивать те территории, которые непосредственно подчинены Лондону — там внедрение
свободной торговли не зависело от каких-либо третьих стран. Но для
этого Великобритании было необходимо защитить свои колониальные
владения от возможных посягательств европейских государств и не
ввязаться в войну в самой Европе — в том числе помимо собственной
воли. Смена либеральных и консервативных правительств обусловила две основные стратегии Лондона: избегать конфликтных ситуаций
или, наоборот, провоцировать их. Эти две стратегии объединяло, вопервых, осторожное сближение с непосредственным соседом — Францией1. А во-вторых, формирование образа могущественного государства, с которым лучше не связываться: в британской внешней политике
того времени делалось осознанное различие между наличием силы и демонстрацией силы. Как выразился Генри Темпл, виконт Пальмерстон2
(1784–1865), необходимо было сохранять «честь, благосостояние и репутацию… этой великой империи» [17, с. 154].
Образ «торговой империи», которая отличается от континентальных
империй стремлением к свободе, к правильной организации управления, надолго закрепился в британской мысли. Именно поэтому многие британские политики и ученые склонялись к той точке зрения,
что опыт Великобритании и ее децентрализованного управления рано
или поздно распространится по планете, устранив жесткое централизованное управление и во многих странах мира. Эти идеи выставляли
в невыгодном свете остальные европейские государства, влияли на их
представления о международном престиже. Кроме того, многие госу-

1
Сближение не означало союза или устойчивого сотрудничества. Напротив, британская дипломатия нередко уклонялась от прямой поддержки Франции.
2
Виконт Пальмерстон — выходец из ирландской аристократической семьи, один из
лидеров партии вигов (либералов). Трижды возглавлял МИД Великобритании и дважды
становился премьер-министром.

56

Глава 3. Эпоха империй 1815–1918 гг. и ее поклонники

дарства обнаружили свое отставание в колониальном освоении мира
и стали наверстывать упущенное.
Как отмечал кембриджский профессор-историк Джон Р. Сили1
(1834–1895) в работе «Расширение Англии» (1883), в XVII–XVIII столетиях формула международной политики была такой: «соревнование
пяти западноевропейских морских государств за Новый Мир (т.е. за
колонии. — И. Л.)». Но для XIX столетия формула изменилась — стали
формироваться очень крупные государства или «мировые государства»
с колониями в разных частях света [12, с. 114, 349]. Действительно, из
множества небольших государств образовалось 5–7 крупных держав,
занявших почти 4/5 площади суши (табл. 3.1). Оставшиеся 50–55 государств в мире должны были встраиваться в эту систему — не всегда
так, как им бы хотелось. Многие из них оказались в неформальной зависимости от европейских империй или были поделены ими на сферы
влияния (государства Латинской Америки, Либерия, Персия — современный Иран, Афганистан, Китай, Османская империя).
Таблица 3.1
Распределение колониальных владений к 1900 г.
Государство
Великобритания
Франция
Нидерланды
Бельгия
Германия
Португалия
США

Площадь
(млн кв. км)
32,7
11,0
2,1
2,3
2,6
2,1
0,5

Население
(млн чел.)
368,0
50,0
38,0
15,0
12,0
1,4
9,0

Британские идеи о свободной торговле и империи нашли отклик
и в других странах Европы. Например, во Франции идеи свободной
торговли популяризировали профессора политической экономии
в Коллеж де Франс Жан-Батист Сэй (1767–1832) и Мишель Шевалье
(1806–1879). Поскольку свободная торговля не обеспечивала какихлибо конкретных преимуществ для Франции, многие французские теоретики того времени воспринимали эту идею только как риторический
прием, подчеркивающий превосходство европейцев над «нецивилизо1
Джон Сили под влиянием коллег также составил и один из первых учебников по
политологии — «Introduction to Political Science» (1896).

57

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

ванными народами» (табл. 3.2). Идея свободной торговли была в такой
трактовке в большей степени о свободе, чем о торговле: для ученых
и публицистов это было приемом обоснования французской исключительности через богатый революционный опыт, опыт «борьбы с тиранией» [15, с. 876–877].
Переход к осмыслению колониальной экспансии во Франции, по
всей видимости, совершил Алексис де Токвиль (1805–1859) — близкий
знакомый Дж. Ст. Милля и Н. Сениора. Де Токвиль совершил путешествие в Северную Америку, где смог понаблюдать за колониальными
порядками в Канаде и активное «освоение Запада» в США. Через несколько лет после поездки этот мыслитель, политик и дипломат начал
активно высказывать свое мнение о покорении Алжира — французские власти пытались завоевать его с 1830 г. В двух «Письмах об Алжире» (1837), «Эссе об Алжире» (1841) и двух «Докладах об Алжире» (1847)
де Токвиль сформулировал французское обоснование колониализма.
По его мнению, колониальная экспансия отражалась на репутации государств: европейские страны соперничали в этом вопросе, а потому
отказ от колониализма был бы для остальных стран свидетельством
слабости. Сам процесс колонизации должен включать и администрирование территорий (доминирование) — по британскому образцу или
через назначение управленцев из метрополии. Де Токвиль полагал, что
«колонизация без доминирования всегда будет незаконченным и сомнительным делом». В ходе колонизации были абсолютно допустимы
все способы ведения боевых действий — даже уничтожение городских
поселений. С социальной точки зрения допустимой была сегрегация,
т.е. различные права для колонистов и местного населения, ущемление
имущественных и культурных прав мусульманского населения в Алжире [8, с. 59, 63, 70–72, 109–111]. Таким образом, для де Токвиля вопрос
колонизации не был напрямую связан со свободной торговлей — речь
шла скорее о соревновании и о способности Франции сделать что-то,
что уже воплощали на практике другие европейские государства.
Несмотря на значительные разногласия в Европе по поводу допустимых способов колониальной экспансии, ее моральных и политических
оснований, сам по себе колониализм считался скорее положительным
явлением, свидетельством общественного и международно-политического прогресса. Последствия колониализма считались благотворными как для европейских государств-метрополий, так и для их колоний.
Подтверждение этому находили в естественных науках — например,
в теории Чарльза Дарвина о естественном отборе среди биологических
видов. В такой трактовке между государствами, как и между биологи58

Powered by TCPDF (www.tcpdf.org)

Глава 3. Эпоха империй 1815–1918 гг. и ее поклонники

ческими видами, шла «борьба за выживание», а выжившие в этой борьбе — более совершенны с точки зрения эволюции. Тем самым, дискуссии о международных отношениях XIX столетия нередко сводились
к обсуждению того, в чем преимущества сложившейся тогда иерархии
государств во главе с европейскими империями [1, с. 294–303].
Таблица 3.2
Примерное соотношение идей «свободной торговли»
и «колониализма/империи» в британской и французской
международно-политической мысли к середине XIX столетия
Британская логика рассуждений
1) свободная торговля нужна для
того, чтобы Великобритания могла
продавать как можно больше промышленных товаров
2) задача такова: если есть ограничения для свободной торговли
(в Европе или в Северной Америке), нужно искать, где этих ограничений нет
3) важнейший способ найти территории без ограничений свободной
торговли — это колонизация/
империя
4) колонизация/империя обеспечивает международный имидж
Великобритании, делает ее более
могущественной

Французская логика рассуждений
1) свободная торговля — характеристика цивилизованного общества,
но это скорее идеал, чем практически реализуемая мера
2) задача такова: «нецивилизованные» народы нуждаются в том,
чтобы приобщиться к идеалам европейской цивилизации
3) важнейший способ такого приобщения — это колонизация

4) поскольку колонизацией занимаются все европейские страны, то
и Франция должна: иначе потенциальные колонии отойдут другим

Это особенно заметно в работах немецких мыслителей и ученых.
В германских землях практика колониализма вначале не встретила
поддержки: классическая немецкая философия много внимания уделяла индивиду и его способности реализовать себя в этом мире. Однако наполеоновские войны всколыхнули националистические чувства
немцев. Осознание необходимости объединения германских земель
во многом преобразило логику рассуждений мыслителей и политиков,
их тезисы на этот счет нередко отличаются поразительной прямолинейностью. Даже организатор прусской школьной системы, главный
гуманист немецких земель после смерти Канта — Вильгельм фон Гумбольдт (1867–1835) — вынужден был признать, что политическое объединение германских государств было необходимостью. В «Меморандуме
о германской конституции» (1813) Гумбольдт приводил два аргумента
59

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

в пользу этого. Во-первых, культурная общность немцев не получала развития в условиях существования множества герцогств, графств
и княжеств. А во-вторых, территории немцев находятся в центре Европы, и это географическое положение рано или поздно станет предметом спора других государств, если к тому времени не будет какой-либо
общегерманской политической общности. В письме супруге Гумбольдт
был еще более прямолинеен: «есть только две добрых и благожелательных силы в этом мире — Бог и нация» [9, с. 53–54].
Определенным шагом на пути объединения Германии стало создание в 1833 г. Германского Таможенного Союза (нем. Zollverein). Эта
организация во многом послужила символом для сторонников свободной торговли, поскольку на практике воплощала идеи о координации
торговой политики. Одним из идеологов этого процесса был Фридрих
Лист (1789–1846) — автор произведения «Национальная система политической экономии» (1841). С точки зрения Ф. Листа, для рассуждений
о роли и перспективах государств недостаточно анализировать разделение труда (кто? производит что?) — нужно также учитывать производительные силы (из-за каких качеств кто-то производит что-то одно, а не
что-то другое?). Иными словами, нельзя выстраивать рекомендации на
основе анализа ресурсов — необходимо учитывать социальные факторы (навыки, традиции, образование), т.е., говоря современным языком, человеческий капитал. Эта, казалось бы, простая и узкоэкономическая идея имела важные следствия для международных отношений:
 разделение труда в глобальном масштабе возможно, только если
упорядочено развитие производительных сил;
 если этого нет, то более развитые экономики сделают зависимыми более слабые, поскольку у них более развиты производительные силы, это их сравнительное преимущество;
 за развитие производительных сил отвечает государство (через
систему образования, строительство дорог, ставки налогов и пошлин) — в глобальном масштабе также потребуется политическая общность, чтобы упорядочить производительные силы;
 пока этого нет, каждая страна будет преследовать свои интересы;
 в таких условиях наиболее правильная стратегия — формирование торгового альянса с наиболее развитыми странами и заимствование их технологий [16, с. 36–40].
Проще говоря, Ф. Лист в принципе не возражал против свободной торговли, но, как и его французские современники, видел в этом
60

Глава 3. Эпоха империй 1815–1918 гг. и ее поклонники

скорее образ желательного будущего, а не конкретную практическую
идею, которую можно было реализовать в Европе того времени.
На немецкую политическую мысль большое влияние оказало сочинение прусского генерал-майора Карла фон Клаузевица (1780–1831)
«О войне» (1832). При жизни генерал не был особенно известен, хотя
служил не только в прусской, но и в российской армии, а также попал
в плен к французам. Однако его супруга самоотверженно расшифровала записи генерала, подготовила их к изданию и тем самым создала покойному мужу репутацию гения военной стратегии. Работа Клаузевица в основном касалась ведения боя, военного планирования и самой
философии войны. Однако в этом сочинении было несколько очень
важных мыслей о ведении международных дел в принципе. По мнению
Клаузевица, при анализе необходимо учитывать три «объекта общего
порядка» (три измерения потенциала государств) — вооруженные силы,
территорию и волю населения. Под территорией прусский генерал-майор понимал не только сами земли, но и население и отчасти экономический потенциал. Поскольку в ходе войн часто недоступна возможность сокрушить врага (устранить первый «объект общего порядка»),
Клаузевиц предложил ряд способов воздействия на территорию противника — ее захват с целью получения контрибуции с населения,
повышение издержек противника (например, через бомбардировки),
продолжительное наступление с целью изнурения противника. Эти
действия позволяли изменить третий «объект общего порядка» и подтолкнуть противника к политическому решению вопроса, а не военному, т.е. факторы территории и воли населения тесно взаимосвязаны
[3, с. 59–85].
Поскольку Клаузевиц считал войну одним из многих «единоборств»
стран, т.е. разновидностью отношений государств, его соображения
вполне подходили и для мирного времени. В частности, в отношениях
между «цивилизованными» государствами господствуют «враждебные
намерения» или предрасположенность к конфликту, обусловленная
интересами каждой страны и эмоциональной составляющей. «Нецивилизованные» народы также имеют «враждебные намерения», но они,
уверял Клаузевиц, обусловлены только эмоциями [3, с. 34–37]. В такой логике колониальная экспансия была практичным вариантом действий для любого сильного государства, заинтересованного в реализации своих интересов и увеличении своего экономического потенциала
(«территории»). Более того, практически неизбежным в этих рассуждениях было и столкновение «цивилизованных» и «нецивилизованных»
народов.
61

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

Именно этот корпус идей — внимание к экономике и культурной
составляющей политики, форсированная индустриализация и продуманное военное искусство — обеспечил процесс объединения Германии (1871), завершившийся присоединением Эльзаса и Лотарингии.
Опять же многие склонялись к тому, что этот успех не случаен. В Германской империи наиболее популярны были объяснения, которые давал историк Генрих фон Трейчке (1834–1896). Это был глухой выходец
из южногерманского герцогства Саксония, сменивший подданство
ради того, чтобы стать частью успешного прусского имперского проекта. В пятитомной «Истории Германии в XIX столетии» фон Трейчке
доказывал, что процесс объединения страны был предопределен величием прошлых династий и орденов крестоносцев. В его посмертно
изданной работе «Политика» (1897–1898) содержится более привычная современным ученым аргументация. Итак, по мнению Трейчке,
система государств в Европе была несбалансированная, пока в центре
континента не было сильного государства. Этот перекос был причиной «неестественного преобладания» Франции. Как только Германия
и Италия оформились как государства и великие державы, баланс был
восстановлен. После этого в Европе стало уже сложнее сделать крупные
изменения, так как система стабилизировалась. А значит, все усилия
нужно было направлять на колонизацию: «европейские нации должны
направиться туда (в остальной мир. — И. Л.), подчинить его себе прямо
или косвенно» [20, с. 579–585].
Генрих фон Трейчке удачно выразил и еще одну мысль, характерную
для той эпохи. Переход от региональной системы МО в Европе к системе глобальных европейских империй считался более высокой стадией
политического развития, более совершенной формой европейской цивилизации. Фон Трейчке отмечал, что рано или поздно государства достигают точки в развитии, когда имеющихся и захваченных территорий
становится достаточно. В этой точке государства «озабочены миром,
безопасностью своего существования и безопасностью цивилизации,
хранителями которой являются». Правда, фон Трейчке добавлял, что для
этого не должно быть зон исключительного влияния — таких, как у США
в Западном полушарии [20, с. 592–593]. Тем не менее к Первой мировой войне европейские мыслители и государства в основном подошли
с убежденностью, что эпоха империй будет длиться долго, а система
международных отношений с глобальными империями — стабильна.
Таким образом, анализ международных отношений в эпоху 1815–
1918 гг. во многом сводился к обсуждению вопросов торговли, расширения колониальных владений, управления ими, т.е. к осмыслению
62

Глава 3. Эпоха империй 1815–1918 гг. и ее поклонники

распределения ресурсов между государствами и соревнования за эти
ресурсы. Нередко это подавалось через риторику о «национальной
гордости» и стремлении к прогрессу. На практике же мыслители старались обосновать интересы своих государств и найти наиболее удачные
способы достижения стоявших перед ними целей. Поскольку стартовые условия для колониальной экспансии были разными, то и акценты
в работах той эпохи различались: французы делали акцент на конкуренции европейских держав, немцы — на географическом положении
государств, британцы — на свободной торговле. Последние представили, по всей видимости, наиболее проработанную для того времени
теорию колониальной экспансии.
Условно эти концепции колониализма и торговли можно назвать
имперским интернационализмом, поскольку конечной целью многих
политических рекомендаций было именно построение обширного,
культурно неоднородного и иерархически устроенного государства.
Возникновение имперского интернационализма и сравнительно равновесной и при этом имперской системы международных отношений
обусловило новый этап в развитии теории, в рамках которого происходило постепенное смещение от вопросов «чистой» теории к вопросам
повседневной прагматики. Иными словами, в теоретическом знании
эпохи империй менялся баланс между абстрактным и конкретным.
Более того, в это время сформировались некоторые узловые понятия,
которые и сегодня присутствуют в международно-политических исследованиях.
Список литературы
1. Алексеева Т. А. Теория международных отношений как политическая
философия и наука: Учеб. пособие для вузов. М.: Аспект Пресс, 2019.
2. Кеннеди П. Взлеты и падения великих держав: Экономические изменения и военные конфликты в формировании мировых центров власти с 1500 по
2000 г. / Пер. с англ. Е. Калугина, М. Леоновича. Екатеринбург: Гонзо, 2018.
3. Клаузевиц К. О войне / Пер. с нем. М.: Логос; Наука, 1998.
4. Коктыш К. Е. Английский концепт свободы: опыт деконструкции //
Полития. Анализ. Хроника. Прогноз. 2019. №. 2 (93). С. 48–65.
5. Милль Дж. Ст. Основы политической экономии и некоторые аспекты их
приложения к социальной философии / Пер. с англ.; общ. ред. А. Г. Милейковского. Т. II. М.: Прогресс, 1980.
6. Мэддисон Э. Контуры мировой экономики в 1–2030 гг. Очерки по макроэкономической истории / Пер. с англ. Ю. Каптуревского; под ред. О. Филаточевой. М.: Изд-во Института Гайдара, 2012.
7. Фергюсон Н. Площадь и башня. Сети и власть от масонов до Facebook /
Пер. с англ. Т. Азаркович. М.: АСТ: Corpus, 2020.

63

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ
8. Alexis de Tocqueville. Writings on Empire and Slavery / Ed. and trans. J. Pitts.
Baltimore: John Hopkins University Press, 2003.
9. Iggers G. G. The German Conception of History. Middletown: Wesleyan University Press, 1983.
10. Lewis Cornewall G. An essay on the government of dependencies. L.: John
Murray, 1841. URL: https://archive.org/details/essayongovernmen00lewirich/page/
n8/mode/2up.
11. Mehta U. S. Liberalism and Empire. A Study in Nineteenth Century British
Liberal Thought. Chicago: The University of Chicago Press, 1999.
12. Seeley J. R. The Expansion of England; Two Courses of Lectures. L.: McMillan and Co, 1914. URL: https://archive.org/details/expansionofengla00seeluoft/
page/n8/mode/2up.
13. Semmel B. The Rise of Free Trade Imperialism: Classical Political Economy
the Empire of Free Trade and Imperialism, 1750–1850. Cambridge: Cambridge University Press, 2004.
14. Senior N. W. Three Lectures on the Cost of Obtaining Money, and on Some
Effects of Private and Government Paper Money. L.: John Murray, 1830. URL:
https://archive.org/details/threelecturesonc28seni/page/n4/mode/2up.
15. The Cambridge History of Nineteenth Century Political Thought / Ed. by
G. S. Jones, G. Claeys. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.
16. The Economic Thought of Friedrich List / Ed. by H. Hagemann, S. Seiter and
E. Wendler. L.; N.Y.: Routledge, 2019.
17. The Primacy of Foreign Policy in British History, 1660–2000: How Strategic
Concerns Shaped Modern Britain / Ed. by W. Mulligan, B. Simms. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2010.
18. The Report Of The Earl Of Durham, Her Majesty’s High Commissioner and
Governor-General of British North America. L.: Methuen & Co., 1902. URL: https://
archive.org/details/in.ernet.dli.2015.127170/page/n2/mode/2up.
19. Torrens R. The Budget. On Commercial and Colonial Policy: with an Introduction in which the Deductive Method as presented in Mill’s system of logic is applied
to some controversial questions in political economy. L.: Smith, Elder and Co, 1844.
URL: https://archive.org/details/budgetoncommerc00torrgoog/page/n4/mode/2up.
20. Treitschke H. Politics. Vol. 2. L.: Constable and Company, 1916. URL: https://
archive.org/details/in.ernet.dli.2015.225060/page/n1/mode/2up

64

4

Эпоха империй
1815–1918 гг.
и ее критики

Основные персоналии: Огюст Конт, Генри Хаттон, Ричард Кобден, Карл Маркс,
Николай Бухарин, Владимир Ленин.
Основные понятия: международный арбитраж, «манчестерская школа»,
позитивизм, марксизм, принцип географической близости, принцип
невмешательства во внутренние дела, непроизводственный сектор экономики,
анархия, империализм, Парижская коммуна.

В

эпоху империй в Европе господствовало убеждение, что мир переходит от государств малого и среднего размера к очень большим
государствам. Этот переход считался залогом сравнительно мирного
политического развития. Действительно, в XIX столетии резко выросло количество и значение международных арбитражей — процедур
урегулирования споров между государствами с участием третьей стороны. По существующим подсчетам, в 1794–1850 гг. было осуществлено
около 70 арбитражных переговоров, в 1851–1875 гг. — уже около 100,
а в 1876–1900 гг. — почти 150 [12, с. 43]. За это же время количество вооруженных конфликтов оставалось достаточно стабильным — c небольшой тенденцией к росту: в 1816–1850 гг. зафиксировано 60 таких конфликтов (в том числе 6 межгосударственных войн), в 1851–1880 гг. — 72
(в том числе 17 межгосударственных войн), в 1880–1900 гг. — 47 (в том
числе 7 межгосударственных войн) [14, с. 61]. Проще говоря, в этот период государства по-прежнему воевали, но стали все чаще разрешать
свои споры мирным путем.
Не менее впечатляющими были экономические достижения эпохи.
На фоне индустриализации, активного развития транспорта (железные дороги и пароходное сообщение) многие государства значительно улучшили свои показатели. Валовой внутренний продукт (ВВП) за
1820–1913 гг. в Великобритании, Нидерландах и России вырос в 6 раз,
в Германии и Франции — в 4 раза, в США — в 41 раз (!). Отметим, что
рост демонстрировали и «новые» империи колониального типа, и «старые» империи, влияние которых объяснялось скорее военным потен65

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

циалом (табл. 4.1) [6, с. 311; 8, с. 564–571]. Казалось бы, такой прогресс
вряд ли мог вызвать какие-либо возражения. Однако возражения всетаки были.
Таблица 4.1
Сводные показатели наиболее крупных государств к 1914 г.
Государство

Население
(млн чел.)

Годовой объем ВВП
(млрд долл.
в ценах 1990 г.)
Великобритания ≈410 (с колониями)
224
Франция
≈90 (с колониями)
114,5
Германия
≈70 (с колониями)
237
Россия
178,4
≈240
США
≈110 (с колониями)
517
Австро-Венгрия 52,8
≈120
Япония
51,6
71,6

Размер армии
(млн чел.)
0,52
0,9
0,81
1,35
0,16
0,44
0,3

Критиков эпохи империй можно условно разделить на три основные группы — последовательные позитивисты, сторонники свободного
рынка (фритрейдеры, «манчестерская школа») и марксисты. Основания для неприятия колониализма и превращения мира в арену борьбы
европейских империй у исследователей и публицистов были различными. Если несколько упростить, то последовательные сторонники
свободного рынка расценивали мир империй прежде всего как неэффективный, марксисты — как несправедливый, а позитивисты — и как
неэффективный, и как несправедливый.
Основатель позитивизма Огюст Конт (1798–1857) полагал, что
в прошлом знание получалось различным путем. В античную эпоху — с помощью религии, т.е. с изрядной долей фантазии. В средние
века — с помощью сложных философских понятий, которые частично
позволяли отделить выдумку от реального. Но в конечном счете и эти
попытки были безуспешны. В эпоху промышленного бума наступило
время «позитивного» знания — знания, которое исключает фантазии
и носит объективный характер. Идеалом позитивизма была «реальная
наука» — наука, основанная на четких и обоснованных (нередко математических) методах и не оторванная от практики. Таким образом,
Конт уверял, что существуют объективные законы развития всего
(включая «социальное искусство») и что эти законы можно выявить
и использовать, если подобрать подходящие методы.
В поздней работе Конта — «Система позитивной политики» (1851–
1854) — содержится позитивистское осмысление внутренней и между66

Глава 4. Эпоха империй 1815–1918 гг. и ее критики

народной политики1. Ключевое понятие, которое Конт использует для
описания различных отношений между людьми и организациями, —
«гармония». Каждое государство и мир в целом организованы как одна
большая фабрика с множеством сложных механизмов внутри. Банковский сектор, семьи и даже церковь — все должны быть реорганизованы
таким образом, чтобы повышать производство товаров и увеличивать
его эффективность. Поэтому для Конта мир должен был не объединяться в «мировые государства» и глобальные империи, а разделиться
на 500 «диктатур». В процесс управления глобальной фабрикой должны быть вовлечены также банкиры, которые управляют основными
ресурсами, и рабочие, от которых зависит производство как таковое.
В итоге такое многоуровневое управление — «500 диктатур, 14 тысяч
банкиров и миллионы рабочих» — устранит условия для преобладания
какого-либо одного государства в международных отношениях. Более
того, в обществе с таким управлением войны сочтут неэффективными:
«настоящий гражданин отвергает монополию и завоевание в равной
степени» [11, с. 310–311]. Проблема состояла в том, что мир был далек
от перехода к «позитивной» организации мира.
Такое видение идеального мироустройства сделало Конта убежденным противником колониализма. Основатель позитивизма утверждал,
что одним из этапов перехода к новой жизни должно было стать восстановление справедливости по отношению к колонизированным народам. Конт отмечал, что кампания в Алжире имела целью «испортить
французскую нацию […], чтобы сделать ее соучастником ретроградной
тирании2» [11, с. 364]. Еще одним аргументом против колониализма
для Конта, видимо, было представление о том, что внешняя политика
государств должна определяться по принципу географической близости.
Например, для преобразованной «позитивистской» Франции главными партнерами станут ее непосредственные соседи, затем остальные
страны Европы, затем крупные страны, расположенные на некотором
удалении, — Турция, Россия и Персия (Иран) [11, с. 409–410]. По ходу
дела заметим, что эта идея во многом напоминает концепцию древнеиндийского мыслителя Каутильи, но для нас важнее другой аспект:
колониальные территории преимущественно находились далеко от
Франции, а значит, по принципу географической близости должны
1
Вообще четыре тома «Системы позитивной политики» в буквальном смысле описывают все стороны жизни общества и все необходимые преобразования — от реформы
календаря и театра до «позитивных» семейных уз. Этой работой нередко пренебрегают
в учебниках и научных трудах, потому что Конт предложил учредить и «позитивную религию» с особым почитанием Клотильды де Во, к которой он питал нежные чувства.
2
Имеется в виду правление короля Луи-Филиппа (1830–1848).

67

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

были в меньшей степени ее интересовать и в меньшей степени потреблять ее ресурсы.
Наконец, Конт особенно возражал против британского (и шире —
англосаксонского) колониализма. И причина состояла вот в чем: по его
мнению, противоположностью гармонии была анархия — нарушение
связей в обществе, которые обычно основаны на традициях. Исходя из
этого критерия, Конт противопоставлял колониализм католических
и протестантских стран. Колониализм католических государств, при
всей его жестокости, имел целью и обращение покоренных народов
в христианство, т.е. формирование определенных традиций и сохранение связности обществ. А вот колониализм протестантских государств
был основан на индивидуализме: его осуществляли нецентрализованно,
разрушали старые связи и традиции в покоренных обществах, не создавая новых. C точки зрения Конта, оптимальное общество легче выстраивать на основе существующих связей, а не в условиях анархии. Соответственно, отказ от колониализма в случае Великобритании и США
был несколько важнее, чем, например, отказ от аналогичной политики
Испании или Португалии [11, с. 430–431].
Позитивистская критика войн и колониализма была достаточно популярной в XIX столетии — особенно среди юристов. Ирландец
и адвокат Генри Дикс Хаттон (1824–1907) состоял в переписке с Контом
и одним из первых взял на вооружение его учение — применительно
к международной политике. Кстати, свои размышления Хаттон называл не иначе, как «добросовестным приложением идей Огюста Конта
к теории международных отношений». В его работе «Современные войны»
(1855) были сформулированы такие идеи:
 международные отношения с наличием великих держав и поисками оправдания их действиям — не эффективны;
 наибольший вред наносится малым государствам;
 в идеале необходимы государства, образованные по принципу
расы, языка и обычаев, но до практической реализации этого
варианта развития событий еще далеко;
 единственный оптимальный вариант действий для таких неидеальных государств — абсолютное, полное и ненарушимое невмешательство во внутренние дела других государств [10, с. 58–59].
В Великобритании возникло несколько позитивистских организаций, которые вплоть до Первой мировой войны выпускали журналы, памфлеты и переводы трудов Конта, а также проводили собрания
и дискуссии. В 1866 г. участники нескольких конкурирующих объединений выпустили совместный сборник статей «Международная поли68

Глава 4. Эпоха империй 1815–1918 гг. и ее критики

тика», в котором был сформулирован детальный взгляд позитивистов
на международную проблематику. В сборник вошли эссе бывшего врача Ричарда Конгрива (1818–1899), юриста Фредерика Харрисона (1831–
1932), историка Эдварда Спенсера Бизли (1831–1915) и др. Вкратце,
в «Международной политике» сформулированы такие идеи:
 распространение цивилизации без моральных ограничений не
приносит пользы покоренным и развращает европейцев;
 стремление великих держав к расширению рано или поздно
приводит к их падению — таков весь предыдущий исторический
опыт;
 причина этого падения — неравномерное распределение и переток материальных ресурсов (в частности, Э. Бизли отмечал, что
экономические сравнительные преимущества Великобритании
переходили к США);
 поскольку этот урок государства до сих пор не выучили, изучение международных отношений — это решение практических
задач: например, поиск способов прекратить цикл великодержавного «возвышения–падения»;
 основной из таких способов — это введение порядка в Европе
и устранение анархии, которая находит выражение в войне;
 для этого необходимо правильно организовать сами государства
в Европе, пересмотреть их границы на основе принципов справедливости;
 свободная торговля и свободное накопление капитала к таким принципам не относятся: «человеческое общество слишком сложное и благородное, чтобы его сводить к каким-либо
рыночным величинам» [13, с. 8–9, 119–120, 134–138, 216–217].
Позитивисты в целом сформулировали одну из первых внутренне
непротиворечивых теорий международных отношений. Хотя в их работах нередко оставались непонятными критерии справедливости — это
мог быть и предполагаемый интерес всего мира к новому «позитивному» политическому устройству («нужно сделать Х, чтобы было Y»),
и подталкивание отдельных государств к переходной стадии от «непозитивистского» мира к новому («нужно сделать Х, чтобы потом можно
было начать делать Y»). Кроме того, позитивисты XIX столетия достаточно решительно отвергали политическую экономию и ее наработки
в этот исторический период, а потому не очень хорошо представляли
себе набор стимулов для конкретных людей и государств, который убедил бы их перейти к постепенному или немедленному строительству
«позитивного» мироустройства.
69

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

Хотя сторонники свободного рынка нередко приходили к сходным
с позитивистами выводам, логика их рассуждений была немного другой.
Последователи Адама Смита были убеждены, что взаимная торговля делает мир лучше: чем больше торговли — тем лучше мир. Если отбросить
вопрос реализации этого принципа, то максимальный объем торговли —
это объем свободной торговли, т.е. торговли без барьеров в виде налогов,
пошлин и коррупционных издержек. Противоположностью свободной
торговле было вмешательство государства в торговые отношения. Для
сторонников колониализма аргументом в пользу их точки зрения был
вопрос реализации принципа свободной торговли — поскольку все государства пока не готовы его соблюдать, то необходимо применять его
частично. Сторонники так называемой манчестерской школы возражали,
что частично применять принцип — значит вообще не применять его.
Интеллектуальными и политическими лидерами «манчестерской
школы» были владелец ситценабивной фабрики Ричард Кобден (1804–
1865) и сын владельца хлопчатобумажной фабрики Джон Брайт (1811–
1989). В частности, Кобден в своих работах доказывал необходимость
невмешательства государств во внутренние дела и негативно характеризовал колониальные действия европейских государств. Свободная
торговля в сущности означает взаимовыгодное разделение труда между
государствами — одни добывают ресурсы, другие их обрабатывают.
Любые действия государств, связанные с нарушением этих отношений
сотрудничества и взаимной выгоды (в особенности войны), повышают
неопределенность в мировых хозяйственных связях, «превращают промышленное производство … в лотерею» [15, с. 17].
Р. Кобден убеждал в своих статьях и памфлетах, что Британия не
могла одновременно защищать «свободную торговлю» и «империю»:
нужно было выбирать что-то одно. По его мнению, британские власти
выбрали «империю» и действовали в соответствии с имперской логикой
поведения. Самое страшное последствие этого заключалось в том, что
Британия занималась тем, что выискивала угрозы в Европе и стремилась предотвратить усиление любого государства. А это приводило
к неэффективности ее внешней политики, к выбору неверных целей.
В частности, Кобден достаточно последовательно осуждал британскую
политику в отношении России. Даже если Российская империя установит свое доминирование на Ближнем Востоке, разве это повредит
интересам Великобритании? Ответ Кобдена отрицательный. Он приводит двухуровневый аргумент:
1) если считать Россию европейским государством, то она принесет в Османскую империю христианство и «дух торговли», что
будет значительным улучшением;
70

Глава 4. Эпоха империй 1815–1918 гг. и ее критики

2) если считать Россию «полуварварской» страной, то установление контроля над Ближним Востоком и Восточным Средиземноморьем отвлечет ее от намного более важных дел в Европе [9,
с. 236–237].
В Великобритании того времени оправданием вмешательства
и войн служили разного рода моральные оправдания — например, тезисы о том, что вмешательство в каком-либо конкретном случае избавит население от страданий, причиняемых собственным или иностранным правительством. На это Кобден в своих выступлениях и письмах
возражал, что страдания других не налагают каких-либо обязательств
на другие страны, а попытки нести ответственность за справедливость
во всем мире непосильны для любой страны. Попытки нести ответственность частично — еще более губительны, потому как создают основания для злоупотреблений. Более того, по мнению Кобдена, каждое
общество должно было пройти свой путь развития, а любое внешнее
вмешательство скорее мешает этому развитию. Иными словами, политика вмешательства во внутренние дела государств вредит и тем, кто ее
осуществляет, и тем, кто стал ее объектом [2, с. 110–116].
В работе «Как ведут войны в Индии: истоки Бирманской войны» (1853)
Р. Кобден обобщил свою аргументацию против колониализма как такового. Во-первых, с моральной точки зрения столкновения европейских
государств с более слабыми и технически отсталыми государствами
Азии и Африки не были оправданными, поскольку нападение на слабых не делает чести сильному. Кобден пишет, что, например, у правителей Бирмы (сейчас — Мьянма) было столько же шансов противостоять британской армии, сколько у пони «в забеге против локомотива».
Во-вторых, колониализм не только отрицательно сказывается на репутации государств, но и имеет другие негативные последствия. Например,
покорение Нового Света Испанией привело к ее финансовому краху
(из-за переизбытка драгоценных металлов), а борьба Франции за Алжир обернулась тем, что бывшие солдаты потом активно участвовали
в революционных событиях внутри самой Франции. Самое неприятное
последствие — это невозможность для колонизатора остановиться: завоевание одной территории ведет к претензиям на соседние [15, с. 98–
99, 105–106]. Иными словами, государство-колонизатор могло утратить
контроль над собственным расширением, и это подразумевает контроль
в самой чувствительной сфере — в сфере применения насилия.
В отличие от Кобдена, Джон Брайт более последовательно пытался реализовать идеи свободной торговли применительно к британским
колониям. Если Кобден отказывался от формальных должностей в ис71

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

полнительной власти, то Брайт, по всей видимости, использовал почти любую возможность — участвовал в реформировании управлением
Британской Индией, затем продвигал свой вариант решения проблем
в Ирландии, дважды входил в состав правительства. В публикациях
и парламентских выступлениях Брайта более отчетливо был сформулирован еще один довод «манчестерской школы» против колониализма:
содержание колоний затратное и не окупает себя, поскольку требует
больших затрат на содержание армии, т.е. непроизводственного сектора
экономики [10, с. 33–36].
Таким образом, последовательные сторонники «свободной торговли» оценивали эпоху империй с точки зрения грядущих последствий.
Помимо несогласия с политикой колониальной экспансии по моральным основаниям, представители «манчестерской школы» видели в политике того времени причину грядущих потрясений. У любых действий
есть последствия — последствия чрезмерного расширения и жестокости не могут быть позитивными: за расширением, скорее всего, следует сжатие, за жестокостью — наказание. Экономический эффект от
колониальной экспансии также отрицательный: раздутые затраты на
вооруженные силы в совокупности с частым разрывом производственных связей из-за войн. Поэтому практические рекомендации Р. Кобдена и его последователей совпадали с позицией позитивистов — невмешательство во внутренние дела государств, переход от конфликтов
к сотрудничеству государств (табл. 4.2).
Несколько иной взгляд на эпоху империй и свойственную ему экспансию европейских государств предложили Карл Маркс (1818–1883),
Фридрих Энгельс (1820–1895) и их последователи — марксисты. Хотя
Маркс был воспитанником германских университетов и его взгляды во
многом были отражением дискуссий в немецкой философии, большую
часть жизни (1849–1883 гг.) он вынужденно прожил в Лондоне. Поэтому философ наблюдал за развитием международно-политической
мысли в Великобритании и был знаком со многими участниками этого
процесса — участвовал в мероприятиях по обсуждению свободной торговли, с позитивистом Э. Бизли даже поддерживал дружеские отношения. Вероятно, этим частично объясняется стремительное распространение марксизма: Маркс и его идеи оказались в нужном месте.
Необходимо отметить, что изначально марксизм, как и позитивизм, — это не теория о международной политике, а философское
учение об устройстве всего общества и всех социальных процессов. Причем не только о том устройстве, которое было и есть, но и о том, которое
будет. В марксизме, как и в некоторых других философских концепциях, образ желаемого будущего во многом определяет линию поведения
72

Глава 4. Эпоха империй 1815–1918 гг. и ее критики

Таблица 4.2
Соотношение понятий «колониализм/империализм» в позитивизме,
фритрейдерстве и марксизме
Колониализм/
Позитивизм
империализм
Основное
— несправедливость
отрицательное качество
Основные
— войны, падение
последствия и возвышение великих держав

Фритрейдерство
— неэффективность

— экономические
дисбалансы, неожиданные негативные последствия
— внедрение прин- — внедрение принОсновные
способы
ципа невмешатель- ципа невмешательства во внутренние
устранения/ ства во внутренние
дела;
предотвраще- дела;
ния
— реорганизация го- — устранение
сударств как таковых барьеров для тор(изменение границ) говли

Марксизм
— и то и другое

— концентрация
капитала, сращивание крупного бизнеса и государства
— переход к новому типу организации отношений
в обществе, устранение эксплуатации

его сторонников в настоящем. Этим отчасти объясняется сравнительно
небольшое внимание Маркса к международной проблематике, которая
в его видении мира занимала вторичное положение.
Марксистская характеристика эпохи империй во многом соответствовала популярным идеям того времени. Например, в «Манифесте
Коммунистической партии» (1848) К. Маркс отмечал, что колониальная экспансия прежде всего обусловлена экономическими причинами
и в ее основе лежит борьба за рынки сбыта: «Потребность в постоянно
увеличивающемся сбыте продуктов гонит буржуазию по всему земному шару» [4, с. 427]. Но, строго говоря, ровно то же самое утверждали
многие европейские ученые и политические деятели — сторонники
ограниченной «свободной торговли»1. В одном из выступлений Маркса содержится даже такое признание: «Мы принимаем все, что было
сказано о преимуществах свободы торговли. Производительные силы2
будут развиваться, налог, который ложится на страну вследствие суще1
В работах Маркса, например, есть ссылки и упоминания Н. Сениора — одного из
известнейших интеллектуалов того времени. Хотя Маркс критиковал его и называл «буржуазным экономистом», Сениор сформулировал тезис о гонке за рынки сбыта почти на
20 лет раньше.
2
Термин «производительные силы» Маркс заимствует у немецкого политэконома
Ф. Листа.

73

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

ствования покровительственных пошлин, исчезнет, все товары будут
продаваться по более дешевым ценам» [4, с. 266]. Это, по сути, согласие
с большинством тезисов сторонников «свободной торговли».
Если многие утверждения Маркса не были сами по себе новыми, новой можно назвать его аргументацию. Для Маркса и его последователей
анализ начинался не с торговли и не с обмена товарами, а с производства
и тех, кто производит. По его мнению, в основе социального развития
лежало противоречие между владельцами средств производства (лопат,
рыболовецких кораблей, фабричных станков) и теми, кто с помощью
этих средств что-то производит. Из-за прав собственности выгода от
проданного товара в большей степени достается именно владельцам
средств производства. Именно это противоречие разделяет общество на
две неравные части (классы-антагонисты): класс эксплуататоров и класс
эксплуатируемых (угнетатели и угнетенные). В прежние эпохи такими классами были рабы и рабовладельцы (человек сам по себе оказался средством производства), затем — феодальные собственники земли
и крестьяне. А в эпоху промышленности (капитализма) эксплуататорами
стали владельцы фабрик (буржуазия), а эксплуатируемыми — рабочие.
Из того факта, что определяющими в обществе были отношения
эксплуатации, Маркс делал два вывода. Во-первых, так не может продолжаться вечно, отношения эксплуатации будут рано или поздно отвергнуты рабочими, установится общество без эксплуатации (коммунистическое общество). Во-вторых, для буржуазии (класса эксплуататоров) эти
отношения очень выгодные, поэтому ее задача — всячески препятствовать борьбе рабочих за более справедливое положение дел в обществе.
Как именно буржуазия будет это делать? Во внутренней политике — путем усиления эксплуатации рабочих, во внешней — с помощью «завоевания новых рынков» [4, с. 430]. Таким образом, сама суть капитализма или эпохи промышленного бума заключалась в том, чтобы снижать
конфликтность внутри общества с помощью внешней экспансии. Но тем
самым расширяющиеся империи XIX столетия создавали совершенно
новое состояние в истории, в рамках которой формировалась «всесторонняя связь и всесторонняя зависимость наций друг от друга» [4, с. 428].
Внутри самого капитализма, по мнению марксистов, был заложен
механизм самоуничтожения. Дело в том, что расширение производства
и его технологическое обновление периодически создавали переизбыток товаров — их нельзя было продать, и хранить их тоже было затратно. Поэтому производителям (представителям буржуазии) оставалось
только одно — уничтожить часть произведенного и иногда часть производительных сил (оборудования), чтобы решить свои финансовые
проблемы. Такую ситуацию Ф. Энгельс назвал «торговым кризисом»:
74

Глава 4. Эпоха империй 1815–1918 гг. и ее критики

кризисы периодически повторяются и из-за роста связанности мира
становятся все более разрушительными [4, с. 328–329]. Именно поэтому у рабочих не останется другого выбора, кроме как предложить совершенно другую организацию мира, где не будет подобных кризисов
и решения внутренних проблем за счет внешней политики.
Такая логика достаточно убедительна. Но основанные на подобных
соображениях прогнозы Маркса и Энгельса в области международной
политики не сбывались. Например, в 1850 г. они предсказывали: «Священный союз (Россия, Пруссия, Австрия. — И. Л.) выступит еще в этом
году либо сперва против Швейцарии или Турции, либо прямо против Франции, и в обоих случаях судьба Союзного совета предрешена»
[5, с. 237]. Ничего подобного в 1850 г. не случилось. Лишь в 1853 г. началась Крымская война, где Россия действительно вступила в конфликт
с Турцией и затем с Францией, но ни Пруссия, ни Австрия в этой войне
не участвовали. Иначе говоря, Маркс и Энгельс не угадали ни время, ни
состав участников.
По всей видимости, поворотным моментом для Маркса в осмыслении международных отношений стал 1871 г. Весной этого года
в течение 72 дней в Париже у власти находились марксисты и близкие
к ним по духу политические деятели. Созданные ими органы управления получили название Парижской коммуны.
Маркса и его сторонников поразило то, что в подавлении Парижской коммуны участвовали не только войска «буржуазного» французского правительства, заседавшего в Версале, но и армия соседней страны — Пруссии. Поэтому в работе «Гражданская война во Франции» (1871)
К. Маркс сделал вывод, что государства могут сотрудничать с целью сохранения классовой эксплуатации, объединяться перед лицом угрозы
со стороны рабочих: «Классовое господство уже не может больше прикрываться национальным мундиром; против пролетариата национальные
правительства едины» [3, с. 365]. У государств, по мнению марксистов,
стало уже две классово обусловленные линии поведения — колониальная экспансия и вмешательство во внутренние дела других стран для
поддержания там власти эксплуататоров (по сути, определенного типа
политических или политико-экономических режимов).
Хотя Маркс уверял, что объективное развитие человечества подразумевает переход от капитализма к общественным отношениям без
эксплуатации, этот переход не наступал. Чтобы как-то объяснить происходившие «аномалии», в «Гражданской войне во Франции» он формулирует свое отношение к имперской форме государств: «империя была
единственно возможной формой правления в такое время, когда буржуазия уже потеряла способность управлять нацией, а рабочий класс еще не
75

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

приобрел этой способности» [3, с. 341]. Таким образом, капиталистические государства должны были, по всей видимости, дойти до стадии империи, а затем был бы тот самый переход к обществу без эксплуатации.
Такая трактовка мирового развития оставила больше вопросов,
чем ответов. Во-первых, Маркс и Энгельс исходили из того, что капитализм как последний вариант отношений эксплуатации распространится
по всему миру и все общества примут его без существенных возражений. Совершенно очевидно, что многие государства и территории Азии
и Африки оказали сопротивление движению капитализма: либо путем
сопротивления военной экспансии европейских держав (Афганистан,
Эфиопия), либо с помощью сохранения докапиталистических общественных отношений — например, различных форм рабства (Индия,
Мавритания). Нужно ли было «ждать» присоединения этих стран к капиталистическому «миру империй», чтобы все человечество могло двигаться дальше — к коммунистическому обществу? Конкретного ответа
Маркс не дал. Во-вторых, Маркс усложнил свою концепцию введением понятия империи как предположительно последней стадии развития
капиталистических государств: либо эта стадия предназначалась только
для европейских государств и, может быть, США, либо она предназначалась для всех государств. В первом случае получалось, что марксизм
предназначен только для некоторых государств, описывает только некоторые случаи развития обществ (европоцентризм). Во втором случае наступление коммунистического общества заметно откладывалось, пока
все 55–60 государств тогдашнего мира не пройдут стадию империи, что
особенно сложно было сделать докапиталистическим обществам.
Именно этим объяснялась необходимость разработки в рамках
марксизма отдельной теории империй, которая бы ответила на все
возникавшие вопросы. Такую теорию — теорию империализма — уже
в ходе Первой мировой войны сформулировали российские марксисты Николай Иванович Бухарин (1888–1838) и Владимир Ильич Ленин
(Ульянов, 1870–1924). В частности, Н. И. Бухарин в брошюре «Мировое
хозяйство и империализм» (1915) отмечал, что живучесть капитализма
вызвана в первую очередь тем, что формы взаимозависимости в мире
усложняются: эксплуатация проявляется не только в грубой и явной
форме, но и в форме запутанных финансовых и инвестиционных связей. Усиление взаимной связанности мира — интернационализация набирала обороты, как это утверждали политэкономы первой половины
XIX в. Но из-за этого набирал обороты и процесс сращивания различных отраслей, сращивания финансового и промышленного капитала.
В результате такого сращивания возникают международные (транснациональные) компании — тресты.
76

Глава 4. Эпоха империй 1815–1918 гг. и ее критики

Усиление конкуренции между трестами привело к тому, что их
уже не получалось вести только рыночными средствами — за счет снижения цен, совершенствования товара и так далее. Тресты, согласно
Н. И. Бухарину, стали вовлекать в свои дела государства, использовали
полномочия государственных органов в своих целях. Поэтому производственная связанность мира была дополнена налоговыми ограничениями, которые государства вводили или в интересах трестов, или для
защиты своих производств от конкуренции с трестами. В таких условиях интересом любого треста стало непосредственное расширение
территории «своих» государств, поскольку это открывало новые рынки сбыта. Получалось, что происходило и значительное сращивание
трестов с государствами — национализация капитала. Налицо было
противоречие: производство и обмен товарами интернационализировались, а капитал (грубо говоря, средства на производство и на торговлю) замыкался в национальных границах [1, с. 40–47, 51–57]. Именно
это противоречие до предела обостряло борьбу между трестами и, как
следствие, между государствами.
Н. И. Бухарин отмечал, что в обостряющейся борьбе у государств
различные шансы на успех, поскольку стартовые позиции различались. По его мнению, в мире можно было выделить:
1) мировые государства — страны, которые охватывают крупные
географические регионы (субконтиненты): США, Россия, Великобритания, Китай, Бразилия, Франция;
2) мировые государства среднего типа — достаточно большие государства с небольшими колониальными владениями или без
них: Германия, Турция, Аргентина;
3) сферы влияния государств двух первых категорий — некрупные
государства-метрополии (Нидерланды, Бельгия), формально
независимые страны (Иран/Персия) и колониальные владения
[Бухарин 62–63].
Обостряющаяся борьба государств развернется, таким образом,
между мировыми государствами за весь оставшийся участок суши.
Подталкиваемые трестами, государства будут расширять свою территорию, чтобы получить рынки сбыта, новые природные ресурсы или производства для инвестирования. Именно это состояние дел Н. И. Бухарин называл империализмом1 [1, с. 65–71].
1
Термин ввел британский экономист Джон А. Гобсон — сторонник свободной торговли, который категорически осуждал войну Англии против буров (потомков голландцев) в Южной Африке.

77

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

Из этих положений можно дать ответ на вопрос о дальнейшем развитии мира в марксистском прочтении. Н. И. Бухарин становится на
«расширенную» европоцентричную точку зрения, что к стадии империи перейдут лишь некоторые страны (мировые государства) — в его
списке помимо основных колониальных держав нашлось место для
России, Китая, Бразилии, Турции и Аргентины. Противоречие между
интернационализацией торговли и национализацией капитала приведет к жестокой борьбе между государствами, за которыми стоят тресты
(Бухарин даже называет их «общественно-государственными трестами»). Именно в ходе этой борьбы произойдет осознание рабочими необходимости перехода к обществу без эксплуатации [1, с. 90–93]. Видимо, остальной мир должен был последовать за этими рабочими из
нескольких экономически развитых стран — без перехода к состоянию
империи.
Проживавший на тот момент в эмиграции в Швейцарии В. И. Ленин во многом согласился с Бухариным в вопросе характеристики
империализма. В работе «Империализм как высшая стадия капитализма» (1916) Ленин также отмечал, что где-то к началу XX столетия мир
вступил в стадию усложнения мировых экономических взаимосвязей, в рамках которых происходило появление крупных межотраслевых компаний (трестов). По его мнению, конкуренция уступала место
монополиям, т.е. преобладанию на рынке одного производителя вместо
множества [7, с. 13–21]. Соглашаясь с Бухариным по поводу того, что
сращивание трестов и государств будет вести к учащению международных конфликтов, В. И. Ленин разбил мир на несколько иные группы
государств:
1) колониальные великие державы (Великобритания, Франция,
Россия, Германия, США, Япония);
2) колониальные маленькие государства (Нидерланды, Бельгия,
Испания, Португалия);
3) неколониальные государства и полуколонии — Персия (Иран),
Турция, Китай (в записях Ленина также была формулировка
«страны-добыча»);
4) другие государства (например, Аргентина);
5) колонии и колониальные владения [7, с. 70–72].
В чем основные расхождения Бухарина и Ленина? Во-первых, они
по-разному оценивали роль некоторых крупных государств, которые
в тот исторический период были не слишком влиятельными. Речь идет
о Китае, Японии, Турции, Бразилии и Аргентине. Н. И. Бухарин оттал78

Глава 4. Эпоха империй 1815–1918 гг. и ее критики

кивался в своих рассуждениях скорее от размера государств, а В. И. Ленин — от их экономического потенциала. Во-вторых, у Ленина появилась переходная категория государств Востока: в отличие от Бухарина
«Ильич» пытался определить не только то, какие государства будут вести борьбу за мировое доминирование, но и уточнить наиболее важные
объекты их притязаний.
Наконец, в-третьих, существенным различием между В. И. Лениным и Н. И. Бухариным стало осмысление роли рабочих в условиях империализма. Если Бухарин утверждал, что учащающиеся войны возмутят
рабочих, то Ленин предполагал, что в наиболее успешных империалистических государствах рабочих или какую-то их часть начнут «подкупать» [7, с. 92, 97]. Проще говоря, империалистические государства
могли отдавать своим рабочим часть «награбленного» и полученного
от эксплуатации других государств — не только в качестве повышения
зарплат, но и через расходы на больницы, школы, улучшение жилищных условий. В этом был определенный разрыв с Марксом: для Ленина
капитализм не стал одним лишь поступательным движением к новому
обществу, вызреванием проблем. Поскольку Ленин все-таки занимался
политической деятельностью, то для него было важно особенно обосновать роль политических сил внутри каждого государства: сторонники империализма могли оттягивать его падение, а задача противников
империализма — все-таки этот конец приближать.
В целом разработанная марксистами теория империализма была
одной из первых теорий, где давалась достаточно логичная классификация государств, объяснялись их интересы, а также перспективы
отношений между ними. В этом было определенное преимущество
по сравнению с теориями «манчестерской школы» и позитивистов
о международных отношениях. В то же время только позитивисты
подошли к тому, чтобы признать специфику международных взаимодействий и анализировать международную проблематику отдельно
от всех остальных вопросов. В целом критики эпохи империй достаточно подробно изучили причины колониальной экспансии и войн
между государствами, но им очень мешал «образ будущего» — потенциальные, желательные или реальные последствия от тех или иных
действий государств. Ощущение грядущей катастрофы, крупного
военного конфликта в конечном счете их не обмануло. Но с аналитической точки зрения, отделив настоящее от прошлого, марксисты,
позитивисты и фритрейдеры не смогли отделить настоящее еще и от
будущего.
79

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

Список литературы
1. Бухарин Н. И. Проблемы теории и практики социализма. М.: Политиздат, 1989.
2. Доусон У. Манчестерский либерализм и международные отношения:
принципы внешней политики Ричарда Кобдена / Пер. с англ. А. А. Столярова.
М.; Челябинск: Социум, 2019.
3. Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 17. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1960.
4. Они же. Т. 4. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1955.
5. Они же. Т. 7. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1956.
6. Кеннеди П. Взлеты и падения великих держав: Экономические изменения и военные конфликты в формировании мировых центров власти с 1500 по
2000 г. / Пер. с англ. Е. Калугина, М. Леоновича. Екатеринбург: Гонзо, 2018.
7. Ленин В. И. Империализм как высшая стадия капитализма (популярный
очерк). М.: Политиздат, 1989.
8. Мэддисон Э. Контуры мировой экономики в 1–2030 гг. Очерки по макроэкономической истории / Пер. с англ. Ю. Каптуревского; под ред. О. Филаточевой. М.: Изд. Института Гайдара, 2012.
9. Cain P. Capitalism, war and internationalism in the thought of Richard Cobden // Review of International Studies. 1979. Vol. 5. No. 3. P. 229–247.
10. Claeys G. Imperial Sceptics: British Critics of Empire, 1850–1920. Cambridge:
Cambridge University Press, 2010.
11. Comte A. System of positive polity, or treatise on sociology, instituting the religion of humanity. Vol. IV. L.: Longmans, Green, and Co., 1877. URL: https://archive.
org/details/systempositivep01comtgoog/page/n6/mode/2up.
12. Diplomacy and World Power: Studies in British Foreign Policy, 1890–1950 /
Ed. by M. Dockrill, B. McKerche. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.
13. International policy. Essays on the foreign relations of England. L.: Chapman
and Hall, 1866. URL: https://archive.org/details/internationalpo00huttgoog/page/
n9/mode/2up.
14. Sarkees M. R., Wayman F. W., Singer J. D. Inter-state, intra-state, and extrastate wars: A comprehensive look at their distribution over time, 1816–1997 //
International Studies Quarterly. 2003. Vol. 47. No. 1. P. 49–70.
15. The political writings of Richard Cobden. Vol. 2. L.: William Ridgway, 1867.
URL: https://archive.org/details/politicalwritin06cobdgoog/page/n3/mode/2up.

80

5

Либеральный
интернационализм:
от освоения мира
к его просвещению

Основные персоналии: Альфред Циммерн, Вудро Вильсон, Голдуорси Лоус Дикинсон, Норман Энджелл, Пол Сэмуэль Рейнш, Рэмси Мьюир.
Основные
понятия: «14 пунктов», взаимозависимость, либеральный
интернационализм, Лига Наций, международная анархия, международные
межправительственные организации, международные неправительственные
организации, «мозговые центры», партикуляризм, просвещение.

В

«век империй» активно размывались различные разделительные
линии — между местным и глобальным, между варварством и цивилизацией, между подчинением и иными формами зависимости.
Имперский интернационализм второй половины XIX столетия — идеи,
институты и практики покорения «неосвоенного» мира — не только позволил консолидировать мир в политическом смысле слова, но
и дал импульс интернационализмам другого рода. Различные торговые, профсоюзные, религиозные, женские, научные объединения стали «осваивать» мир по-своему, формулировать другую повестку дня
и новый образ желательного будущего. Например, к 1914 г. действовало более 190 организаций в поддержку мира, причем они возникали не
только в Европе, но и в остальных уголках мира — в США (1879), Японии (1889), Австралии (1900), Канаде (1904). За период 1815–1914 гг.
прошло более 75 международных конференций общественных организаций по вопросам мира [7, c. 19].
Не менее активны были некоторые политические партии и движения, прежде всего социалисты и анархисты. В 1864 г. социалистымарксисты и анархисты сформировали Международное товарищество
трудящихся («Первый Интернационал») — общую площадку диалога
организаций левого толка. В 1872 г. это товарищество распалось, и левые организации стали создавать узкоидеологические международные
структуры. Международное объединение социалистов (марксистов) —
81

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

«Второй Интернационал» (1889–1920) — до 1914 г. успело провести
9 крупных конференций, в которых участвовали не только европейские политические деятели, но и делегаты от Аргентины, Индии, США
[1, c. 44–50, 78–82, 86–94]. В свою очередь, хотя анархисты не смогли
создать устойчивую международную организацию, им удалось провести около пяти крупных международных конференций.
От политических партий не отставало профсоюзное движение —
создавались как общие организационные структуры на национальном
уровне, так и международные отраслевые объединения профсоюзов.
Количество международных отраслевых профсоюзных объединений до
1914 г. составляло более 30, в том числе включало федерации работников табачной отрасли (1889), шахтеров (1890), кожевенников и деревообработчиков (1891) и так далее. В 1901 г. национальные профсоюзные
организации создали Международный секретариат1, который раз в три
года проводил международные конференции [11, c. 5–9].
Борьба женщин за свои права (прежде всего избирательные, имущественные, образовательные) обусловила появление нескольких крупных
национальных и международных женских организаций. На глобальном
уровне наиболее заметными были Международный совет женщин (1888)
и Международный альянс женщин (1904). Хотя деятельность этих организаций преимущественно затрагивала страны Европы, США и англоязычные колонии, в руководящие органы организаций старались хотя
бы «для галочки» включать женщин-мусульманок и иудеек, чтобы расширить социальную основу женского движения [15, c. 1573–1579].
Несмотря на то что вышеперечисленные международные неправительственные организации и движения охватывали сотни тысяч
и даже миллионы человек, их деятельность и идейные предпочтения
не были преобладающими в «мире империй». Но эти организации
сформировали более многообразный идейно-политический фон к началу XX столетия, поспособствовали более активному участию в политике некоторых слоев населения, ранее не затронутых подобными
общественными задачами. В рамках имперского интернационализма как доминировавшего направления политической мысли постепенно сформировалась точка зрения, которая обращала внимание на
особую ценность плюрализма мнений и общественных организаций.
Это направление общественно-политической мысли — либеральный
интернационализм — придавало серьезное значение более широкому
представительству населения в органах власти (противопоставление
1

Предшественник современной Всемирной федерации профсоюзов.

82

Глава 5. Либеральный интернационализм...

демократии и аристократии в вопросах формирования органов власти), урегулированию споров путем переговоров (вместо войн) и постепенному формированию наднациональных институтов. По мнению
либеральных интернационалистов, именно такие политические рекомендации могли обеспечить движение обществ к более совершенным
формам существования — другими словами, прогресс. Поскольку тезисы о мире без войн или о рациональном представительстве в органах
власти во многом оставались недостижимым идеалом, либеральный
интернационализм стремился найти баланс между ограничениями политических реалий того времени и движением к прогрессу, отдавая легкое предпочтение последнему [14, c. 27–32].
В отличие от социалистического интернационализма или международного движения за мир (пацифистский интернационализм) либеральные интернационалисты не спешили c провозглашением идей полного
равенства. В международных отношениях это означало, что движение
к прогрессу доступно далеко не всем государствам. Прогресс, выражающийся в рационализации политических отношений, требовал определенного уровня развития человеческого сознания. До этого уровня
дошли далеко не все общества, а только «цивилизованная» часть человечества [16, c. 270–272]. По сути, либеральный интернационализм
ограничивался равенством экономически развитых и политически
влиятельных государств, большинство из которых было колониальными империями. Как отмечал крупный либеральный мыслитель Леонард Трелони Хобхаус (1864–1929), либерализм обязательно находится
в конфликте с имперской идеей, но это не значит, что либерализм невосприимчив к имперской идее [8, c. 239].
Уже до завершения Первой мировой войны либеральные интернационалисты активно включились в обсуждение вопросов внешней
политики государств и перспектив развития международных отношений. Среди наиболее заметных работ того времени обычно выделяют
«Великое заблуждение» (1910) британского публициста и общественника Нормана Энджелла, «Международные объединения» (1911) американского ученого и дипломата Пола Сэмуэля Рейнша и «Европейскую анархию» (1916) британского философа Голдуорси Лоуса Дикинсона.
Норман Энджелл (1872–1967) в своей работе «Великое заблуждение» стремился осмыслить соперничество Великобритании и Германии — и найти пути взаимовыгодного выхода из него. По его мнению,
в изучении международных отношений преобладала неверная теория
о прямой взаимосвязи между военными возможностями государств
и их экономическим благосостоянием: чем сильнее государство, тем
83

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

легче ему обеспечить рост экономики (в том числе путем захвата территорий). На самом деле эта теория неверна, уверял Н. Энджелл. В доказательство своей позиции он приводил такие аргументы:
1) в основе оценки внешней политики государств лежат полученные результаты — причем для каждого гражданина или подданного;
2) исходя из этого, весьма сложно доказать пользу войн и завоеваний, потому что они не могут изменить в лучшую сторону
благосостояние каждого человека в государстве: польза войн
и завоеваний ограниченна;
3) завоевание территории не означает приобретение богатства завоеванных в полном объеме: локальная экономика в новых условиях работает хуже, а значит, завоеватель приобретает меньше богатств, чем было на завоеванной территории;
4) из-за взаимосвязанности и интернационализации торговли
и банковского сектора бизнес может компенсировать убытки,
возникшие в результате войны и завоевания, за счет победителя;
5) завоевание территорий далеко не единственный способ достичь высокого уровня благосостояния (иначе не было бы малых экономически развитых государств);
6) таким образом, применение силы имеет альтернативы и, строго
говоря, не всегда дает нужный результат [2, c. 12, 30–34, 237–238].
Отсюда Н. Энджелл делал вывод, что теория о связке завоевание–
благосостояние неверна, а значит, ни Германия, ни Великобритания не
смогут приобрести какие-либо существенные экономические выгоды
от войны. Иными словами, реальную гонку вооружений между государствами («соревнование кошельков»), противоборство Берлина и Лондона лучше остановить. Это можно сделать тогда и только тогда, когда
изменится отношение к войнам и к тому, как определяются интересы
государства. По мнению Н. Энджелла, «прогресс мысли» составлял самую
важнейшую часть прогресса в международных делах. А чтобы этот прогресс не оставался идеалом, в «Великом заблуждении» рекомендовалось
объединить политические силы, которые не считают рациональным
продолжение гонки вооружений [2, c. 290–299, 324–338]. Иными словами, Норманн Энджелл призывал к широкой пропагандистской кампании в пользу мира, которая бы закрыла очевидный разрыв между нерациональностью войн и тем, что войны все-таки происходят.
Если Энджелл видел причины войн прежде всего в когнитивных искажениях, в неправильном восприятии экономической выгоды войн
84

Глава 5. Либеральный интернационализм...

и в стремлении переоценивать значимость размеров в межгосударственных отношениях, то Голдуорси Лоус Дикинсон (1862–1932) выделил структурные причины войн. Широко известно, что он читал лекции
в Кембриджском университете по политической философии и специализировался на произведениях Платона и его последователей. Поэтому неудивительно, что в своем анализе международных отношений
(как отчасти и Огюст Конт) Дикинсон исходил из идеи Платона о том,
что при отсутствии упорядоченности в обществе происходит больше
войн между различными группами населения. В таких условиях у людей формируются ложные цели, их стремятся добиться любым путем,
в том числе силой1. В работе «Европейская анархия» Г. Д. Дикинсон
предположил, что ровно то же самое происходит и с государствами —
множество стран пытается реализовать свои интересы. Важнейшие
цели государств, пусть и ложные, — это богатство и влияние. До тех
пор пока государства будут бороться за богатство и влияние, войны
неизбежны — поскольку другие способы добиться целей (воровство,
эксплуатация, захват) рано или поздно становятся неэффективными.
Но причины войн заключены в самой системе межгосударственных
отношений — в отсутствии упорядоченности, или анархии [6, c. 129–
132]. При переиздании книги в 1926 г. Дикинсон изменил название на
«Международная анархия» — этот термин прижился настолько, что используется до сих пор.
Г. Л. Дикинсон подчеркивал, что состояние международной анархии нельзя считать естественным, это состояние стало результатом
недоверия и недостаточной уверенности в безопасности. В таком состоянии постоянно меняются позиции государств по различным вопросам, конфигурации союзников, и те, кто временно добился успеха — богатства и влияния. Поэтому каждое государство внесло вклад
в формирование анархии и несет ответственность за это. Соответственно, ограничение войн подразумевает изменение поведения всех
государств, т.е. упорядочивание их отношений с помощью международной организации — политико-правовой «машины» по устранению
агрессии. Для этого потребуется изменить и сами государства — искоренить в них «ложные теории», привить им новую культуру поведения
[6, c. 13–17, 136–137, 142–143].
Поскольку в либеральном интернационализме существовал запрос
на формирование международных институтов, понадобился и анализ
1
Эти рассуждения встречаются прежде всего в 8-й книге «Государства» Платона,
где речь идет о различных типах политических режимов. Каждый из этих режимов губит
«ненасытное стремление к одному и пренебрежение к остальному».

85

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

того, как именно они будут функционировать. Американец Пол Рейнш
(1869–1923) провел одно из первых исследований международных межправительственных организаций. В начале XX столетия таких организаций — экономических, научных, правовых — насчитывалось более 30
(табл. 5.1). П. Рейнш пришел к выводу, что создание этих организаций
стало возможным благодаря осмыслению собственно международных
интересов, а не интересов государств. Прогресс в реализации международных интересов напрямую связан с наличием или отсутствием
единых норм в той или иной сфере: по мере перехода к универсальным
нормам прогресс нарастает. Несмотря на значительные сложности
в формировании международных норм поведения, само их появление
и создание соответствующих отраслевых международных организаций
в долгосрочной перспективе ведет к возникновению глобального политического сознания и мощной международной структуры, которая
разделит властные полномочия с государствами. Но и в этом случае
государства останутся основными акторами в международных отношениях — поскольку международные организации просто упорядочивают
связи между государствами, но не заменяют их [13, c. 126–132, 135–
136]. В какой-то степени это касается и войн, поскольку войны не могут
означать полное прекращение отношений между государствами — нередко сохраняются некоторые линии коммуникации, экономические
(в том числе имущественные) контакты. П. Рейнш подчеркивал, что
объем сохраняющихся отношений между воюющими государствами,
по всей видимости, будет расти, так что и ведение войн будет со временем охвачено едиными международными нормами [13, c. 169–178].
Таблица 5.1
Ключевые международные межправительственные
организации в начале XX столетия
Дата создания
Название
1815
Центральная комиссия по судоходству на р. Рейн
1865
Международный телеграфный союз (сейчас — Международный союз электросвязи)
1872
Международная комиссия по тюрьмам (сейчас — Международный фонд по наказаниям и пенитенциарной системе)
1874
Всемирный почтовый союз
1875
Международное бюро мер и весов
1905
Международная конференция по аэронавтике (сейчас —
Международная авиационная федерация)
1909
Международная комиссия по опиуму

86

Глава 5. Либеральный интернационализм...

Таким образом, ранний либеральный интернационализм делал акцент на идейной борьбе с фатализмом (например, утверждение о неизбежности войн) и на постепенном переносе ответственности за реализацию международных интересов на наднациональный уровень.
Первая мировая война в значительной степени повлияла на либеральных интернационалистов, вынудила их более тщательно относиться
к практическим вопросам и к сопротивлению политической среды их
идеям.
Какие выводы были сделаны из опыта мировой войны? Во-первых,
либеральные интернационалисты осознали, что государства не могут
быть надежными проводниками международной безопасности и не могут сами себя удерживать от войн. Соответственно, тезисы о постепенном созревании международной организации в сфере безопасности трансформировались в идею немедленного формирования такой организации
на основе имевшихся политических возможностей. Во-вторых, либеральные интернационалисты заняли более активную позицию в вопросе пропаганды собственных идей. Вместо пассивного воздействия
на общественное мнение и размеренной дискуссии с оппонентами
стали предлагать просвещение — целенаправленное внедрение соответствующих идей в образовательный процесс [16, c. 274–282]. Именно
просвещение позволило бы изменить общественное мнение в сторону
более мирной и рациональной политики в каждом государстве — или,
по крайней мере, в «цивилизованной» части человечества. Таким образом, давление на государства оказывалось бы извне и изнутри, что
обеспечило бы снижение международной конфликтности. Как остроумно выразился писатель-фантаст Герберт Уэллс (1866–1946), началась
«гонка между образованием и катастрофой».
В вопросе создания международной организации в сфере безопасности либеральные интернационалисты получили поддержку влиятельных политиков, прежде всего президента США Вудро Вильсона
(1856–1924). Вильсон до прихода в политику продвигался по научной
карьере, возглавлял Принстонский университет, участвовал в работе
Американского общества мира. В январе 1918 г. американский президент в своей речи перед обеими палатами Конгресса прокомментировал переговоры России и Германии о перемирии, предложив свое
видение принципов мирного урегулирования и мироустройства. Эта
речь стала известна как «14 пунктов» — почти в каждом пункте содержались рекомендации по территориальному переустройству Европы,
а в последнем было сформулировано предложение создать международную организацию «для обеспечения политической независимости
и территориальной целостности как крупных, так и малых государств».
87

Powered by TCPDF (www.tcpdf.org)

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

Эта организация получила позднее название Лиги Наций. Ее сущность
виделась Вильсону прежде всего как юридическое обязательство государств не применять силовые меры в отношении друг друга. Более того,
американские переговорщики приложили немало усилий, чтобы не
наделять Лигу Наций собственно силовыми инструментами влияния
(международные военные подразделения или контингент быстрого реагирования) — только политическими. Наличие юридических обязательств по ненападению и международного «общественного мнения»
в лице Лиги Наций Вудро Вильсон считал достаточным для укрепления
международной безопасности — при условии частичного сокращения
вооружений [3, c. 52–58].
Предложения американского президента разрабатывала «Группа
исследований», включавшая около 150 ученых — историков, географов, юристов. Помимо принципов разоружения и правового упорядочивания применения силы, советники Вудро Вильсона много
внимания уделяли территориальному переустройству Европы. Вслед
за позитивистами и «манчестерской школой» XIX столетия, «Группа исследований» не считала границы в Европе оптимальными. Но
ими двигал не столько идеализм — в данном случае стремление найти
«правильные» границы, — сколько стремление расформировать «старые государства», разобрать на части восточноевропейские империи
(Австро-Венгрию, «Блистательную Порту», в меньшей степени —
Россию и Германию). Вместо крупных «старых государств» американские ученые рекомендовали Вильсону максимально использовать
националистические настроения в регионе и создать некрупные государства, враждующие друг с другом и, самое главное, с Германией
[17, c. 59–71]. Поскольку Вильсон не предлагал ничего подобного
в отношении некоторых других империй того времени — Великобритании, Франции, Италии, — можно считать еще одним принципом либерального интернационализма демонтаж «старых» империй.
Это позволяло более четко выделить группу влиятельных государств
в мире, которая бы и взяла на себя основную ответственность за сохранение мира и безопасности.
Формирование Лиги Наций (1919) имело огромное значение для
либерального интернационализма, поскольку теоретические положения наконец-то получили свое институциональное оформление. Так как
это сопровождалось частичным отказом от имперской формы государств
в Европе, можно утверждать, что именно либеральный интернационализм стал с этого времени доминирующей теоретической рамкой анализа международных отношений (табл. 5.2).
88

Глава 5. Либеральный интернационализм...

Таблица 5.2
Сравнительный анализ идейных положений имперского
интернационализма и либерального интернационализма
Имперский
интернационализм

Либеральный
интернационализм

Оптимальная форма
государства

Империя

Демократия

Наилучшее устройство международных
отношений

Несколько империй:
«Общество государств»:
чем меньше число — тем совместное управление
проще решать проблемы производством общих благ

Отношение к войнам

Неизбежность

Исторически сложившееся
ошибочное поведение

Основной способ
долгосрочного прекращения войн

Отсутствует
и не требуется

Деятельность международных институтов, частичное
разоружение

Отношение к международным организациям

Нейтральное

Восторженное

Основной способ изменения в международных отношениях

Войны, переговоры

Войны, переговоры, международные институты,
просвещение

Отношение к колони- Положительное
ализму

Частично положительное

Не менее важной была практика легитимации либерального интернационализма, особенно через образовательные и научные проекты. Первый в истории профессор международной политики Альфред
Циммерн (1879–1957) отмечал, что интернационализм — это не столько
контакты между финансовыми воротилами, профсоюзными лидерами
или политическими деятелями, сколько встречи «между Шекспиром,
Мольером и Гёте». Именно культурное и образовательное сближение
должно было содействовать формированию сети интеллектуалов и политически влиятельных игроков, которые бы содействовали либерально-интернационалистским целям в каждом из государств [20, c. 126].
Первым шагом в этом направлении было учреждение кафедры
международной политики в Университете Аберсуита (Уэльс) в 1919 г.
Это нередко считается датой рождения теории международных отношений — по крайней мере, в качестве образовательной дисциплины.
Затем подобные же кафедры или профессорские должности возникли
в других университетах — Лондонском, Джорджтаунском, Чикагском.
89

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

В 30-е годы XX столетия программы по международным отношениям
открыли Университет Тафтса, Принстонский университет, Оксфордский университет и Университет Джона Хопкинса. В совокупности
до Второй мировой войны в центре тогдашнего либерального мира —
в Западной Европе и Северной Америке — преподавалось несколько
сотен курсов по международным отношениям.
Помимо образовательных организаций, либеральные интернационалисты озаботились созданием экспертных организаций — «мозговых
центров»1. Британские эксперты, участвовавшие в создании Лиги Наций,
создали в 1920 г. Королевский институт международных отношений (Чаттам-хаус). Многие американские ученые, работавшие в «Группе исследований», организовали в 1921 г. Совет по международным отношениям.
Тогда же в Германии возник Архив мирного договора (позднее — Институт внешней политики), ставший активным проводником интернационалистской точки зрения в стране. Наконец, в 1924 г. в Париже при
содействии французских властей возник Международный институт интеллектуального сотрудничества, который готовил экспертные заключения для Лиги Наций и проводил крупные ежегодные конференции
специалистов по международной проблематике [9, c. 199–205]. Деятельность этих организаций дала старт профессионализации исследований
в области международных отношений — во многих государствах возникли подобные экспертные или экспертно-образовательные структуры,
пусть и не всегда с той же идейной ориентацией (табл. 5.3).
С какими практическими и теоретическими проблемами столкнулся либеральный интернационализм? Первая и самая очевидная
проблема — выяснение отношений с имперским интернационализмом и империализмом как таковым. В условиях, когда новое мировое
устройство предполагало частичный отказ от имперских форм государственности (по крайней мере, в Восточной Европе), встал вопрос, что делать с подобными формами в принципе. Альфред Циммерн
предложил дарвинистский аргумент: если империя смогла выжить,
значит, она доказала свою жизнеспособность — с такими империями
необходимо считаться, такие империи остаются легитимными участниками международных отношений. Против колониальных империй
играл фактор удаленности зависимых территорий, роста самосознания местного населения и подвижности иерархии управления. Но
Циммерн полагал, что эти эффекты сглаживает наличие Лиги Наций,
в которую входили как метрополии, так и некоторые колониальные
1
Первым «мозговым центром» в истории считается Королевский объединенный
оборонный институт, созданный в 1831 г. для изучения опыта Наполеоновских войн.

90

Глава 5. Либеральный интернационализм...

территории1. С помощью Лиги Наций Великобритания, например,
могла более эффективно защищать свои колонии, разрешать противоречия с ними на равных и на внешней нейтральной площадке
[19, c. 41–44, 60–63]. Таким образом, в либеральном интернационализме сохранялась возможность для многообразия государств: участниками международных отношений могли быть практически любые
страны — при соблюдении базовых обязательств по ненападению.
В то же время такая трактовка не давала однозначного ответа в отношении колониальных империй Франции, Бельгии, Нидерландов.
Таблица 5.3
«Мозговые центры» и образовательные организации
по международной проблематике в межвоенный период (по Т. Кнутсену)
Страна
Румыния
СССР
США
Польша
Дания
Канада
Чехословакия
Норвегия
Австралия
Италия
Южная
Африка
Франция
Индия
Дания
Новая
Зеландия

Дата
Название
создания
1921
Румынский социальный институт
1925
Институт мирового хозяйства и мировой
политики
1925
Институт тихоокеанских отношений
1926
Общество международных исследований
1927
Институт истории и социальной экономики
1927
Канадский институт международных отношений
1928
Свободная школа политических наук
1930
Институт Кристиана Михельсена
1933
Австралийский институт международных отношений
1933
Институт международных политических
исследований
1934
Южноафриканский институт международных
отношений
1935
Центр внешнеполитических исследований
1936
Индийский институт международных отношений
1937
Институт внешней политики
1939
Новозеландский институт международных
отношений

1
Членами Лиги Наций были британские колонии, обладавшие значительной самостоятельностью в управлении, — Австралия, Канада, Новая Зеландия, Индия, Южноафриканский Союз.

91

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

Другая практическая проблема заключалась в многообразии мира,
в котором нашлось место государствам с официальной коммунистической идеологией (СССР, Монголия, Тува) и государствам с ярко
выраженной нелиберальной идеологией (Германия, Италия, Япония). Дополнительная тенденция к политической дезинтеграции
мира была связана с пробуждением национального самосознания
населения колониальных территорий в Азии и Африке, постепенно
это самосознание приобретало организационные очертания. Ответом
на эти многочисленные вызовы были призывы к усилению образовательной пропаганды. Норман Энджелл подчеркивал, что объединение
усилий для решения совместных проблем — по-прежнему эффективнее других альтернатив: «цивилизация может продолжить существование … только с помощью процессов международного характера».
Энджелл настаивал, что только с помощью образования можно разрушить неправильные представления о мире и внушить обывателям,
что обособление в какой-либо форме (партикуляризм) всегда ведет
к анархии [4, c. 321, 333–335]. Молодой чикагский профессор Гарольд
Лассуэлл (1902–1978) — один основателей современной политической науки — с юмором подметил на этот счет: если обывателям рассказывать «страшилки» об анархии и войнах, от этого применение
силы станет только престижнее [10, c. 72].
Третья проблема логически вытекала из предыдущей. Поскольку
мир был далек от единодушного одобрения либерального интернационализма, постепенно накопились проблемы в отношениях между
государствами — некоторые из них вылились в вооруженные конфликты. Явные примеры этого — оккупация Маньчжурии японскими
войсками (1931) и завоевание Италией Эфиопии (1936). Маньчжурия
была частью Китая — Китай, как и Эфиопия, входил в Лигу Наций.
Однако прописанные в международных документах меры по противодействию агрессии не сработали. Альфред Циммерн предложил
оценивать не результаты с точки зрения пострадавших государств,
а результаты в рамках самой Лиги Наций. В отношении Италии Лига
приняла четыре протокола по санкциям, к которым присоединилось
85–95% государств-членов: иными словами, за нарушение правил
последовало наказание. Эти санкции никак не изменили линию поведения Рима, но, по мнению Циммерна, доставили итальянцам значительные неудобства. Другими словами, механизм международного
сдерживания агрессии сработал, насколько он мог сработать, — возможно, при другом институциональном дизайне Лиги Наций результаты могли быть лучше. А. Циммерн отмечал: «Без сомнения, женев92

Глава 5. Либеральный интернационализм...

ская машина1 — это ржавый и тяжелый механизм, который двигается
с большим скрипом и треском. Ее трудно сдвинуть с места, но так же
трудно или, может быть, еще труднее повернуть ее назад» [18, c. 382–
383]. Таким образом, для либерального интернационализма была характерна скорее некритическая оценка деятельности международных
институтов.
Опыт межвоенного периода наглядно продемонстрировал, что политическая и экономическая взаимозависимость не только сужает свободу маневра государств, но и сама ограниченна. Британский историк
и мыслитель Рэмси Мьюир (1872–1941) выделил несколько наиболее
заметных ограничений. Во-первых, политическая взаимозависимость
не может быть сконцентрирована в рамках одного международного института, а значит, останется в ведении большого количества государств
(т.е. анархия в сфере взаимозависимости неустранима). Во-вторых,
политическая взаимозависимость подразумевает, что особенности одного государства (например, политический режим) могут негативно
повлиять на остальные страны. И это происходило главным образом
в демократических государствах (к ним Мьюир относил большинство
стран Западной Европы и США) — из-за партийной борьбы и регулярных выборов решение стратегических вопросов затягивалось, что тормозило общемировой прогресс — например, в области разоружения.
Наконец, в-третьих, оказалось, что экономическая взаимозависимость во многом обратима. В условиях Великой депрессии (1929–1933)
взаимозависимость отрицательно сказалась на государствах — они вынуждены были вводить торговые барьеры, чтобы снизить негативные
эффекты от кризиса [12, c. 114–120, 151–154, 185–191]. В итоге международные отношения того времени оставались «единством разобщенности», в котором долгожданный переход от конфликтности к полноформатному сотрудничеству государств не состоялся [12, c. 11–12].
В целом либеральный интернационализм вряд ли можно считать до
конца научной теорией по современным стандартам — это была скорее совокупность концепций на стыке научной теории и политической
идеологии. Для того времени это, по всей видимости, был наиболее
вероятный вариант существования теоретического знания. Несмотря
на то что между представителями либерального интернационализма
1
Образ международных институтов как нейтральной «машины» был характерен
для первых десятилетий XX столетия. Даже признавая, что международные организации
формируются государствами и конкретными людьми, либеральные интернационалисты
верили, что «правильные» принципы работы хотя бы частично превращают международные организации в нечто новое.

93

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ

(Н. Энджелл, А. Циммерн, Г. Л. Дикинсон и другие) существовало
много разногласий по оценке текущих событий и роли тех или иных
концептов, можно выделить общие характерные черты этого подхода:
1) стремление решать международные проблемы по аналогии
с внутриполитическими проблемами государств — с перспективой утраты различий между международными отношениями
и внутренней политикой;
2) отождествление институционального порядка и мира, а также
международной анархии и конфликтности;
3) смешение «цивилизованности» с демократией и с институциональным порядком;
4) уверенность в направленности развития международных отношений: прогресс существует, даже если развитие идет медленно;
5) представление об активной роли человека в формировании
международно-политического прогресса;
6) убежденность в необходимости предотвращения или хотя бы
оттягивания военных конфликтов как нерационального поведения;
7) вера в наличие рациональных вариантов внешнеполитического
поведения государств;
8) идея двустороннего сдерживания негативных наклонностей государств — через «образованное» общественное мнение и с помощью международных институтов.
Историческое значение либерального интернационализма состоит
в особом акценте на образовательной легитимации вышеизложенных
идей — благодаря этому изучение международных отношений стало
отдельной научной и образовательной дисциплиной, в значительной
степени отмежевалось от политэкономии, истории и права. Однако это
не отменяет того факта, что в либеральном интернационализме не уделялось большое внимание проблемам заинтересованности государств
в поддержании того или иного мирового порядка, преувеличивалось
значение Лиги Наций как эффективного инструмента разрешения
международных споров и общественного мнения как способа изменения стратегических предпочтений государств. Кроме того, в условиях
экономического кризиса 1929–1933 гг. актуализировался вопрос о том,
как должно распределяться бремя поддержания мирового порядка.
Оказалось, что в достаточной мере нести это бремя не было готово ни
одно ведущее государство из числа основателей Лиги Наций. А это зна94

Глава 5. Либеральный интернационализм...

чит, что и образовательные усилия либеральных интернационалистов
не имели успеха — общественное мнение и «образованный» избиратель поддержали другие политические идеи и проекты. Именно слабая
возможность как-либо использовать на практике идеи либерального
интернационализма обусловила его исчезновение с интеллектуальной
карты мира после Второй мировой войны: попытки построить мир без
войн или хотя бы рационально сдерживать войны провалились. В гонке образования и катастрофы выиграла последняя.
Список литературы
1. Датт Р. П. Интернационал. Очерк истории коммунистического движения (1848–1963). М.: Прогресс, 1966.
2. Энджелл Н. Великое заблуждение: Этюд об отношении военной мощи
наций к их экономическому и социальному прогрессу / Пер. с англ. Челябинск:
Социум, 2009.
3. Ambrosius L. E. Wilsonianism: Woodrow Wilson and His Legacy in American
Foreign Relations. N.Y.: Palgrave Macmillan, 2002.
4. Angell N. Popular Education and International Affairs // International Affairs
(Royal Institute of International Affairs, 1931–1939). 1932. Vol. 11. No. 3. P. 321–345.
5. Ashworth L. M. A History of International Thought: From the Origins of the
Modern State to Academic International Relations. L.; N.Y.: Routledge, 2014.
6. Dickinson G. L. The European anarchy. N.Y.: Macmillan Company, 1917.
URL: https://archive.org/details/europeananarchya00dick/mode/2up.
7. Fox M. A. Nonviolence and Pacifism in the Long Nineteenth Century //
The Routledge Handbook of Pacifism and Nonviolence / Ed. by A. Fiala. L.; N.Y.:
Routledge, 2018, P. 15–29.
8. Hobhouse L. T. Liberalism. L.: Williams & Norgate, 1919. URL: https://archive.org/details/liberalism00hobh.
9. Knutsen T. L. The Origins of International Relations: Idealists, Administrators
and the Institutionalization of a New Science // SAGE Handbook of the History, Philosophy and Sociology of International Relations / Ed. by A. Gofas, I. Hamati-Ataya,
N. Onuf. Los Angeles: Sage, 2018. P. 193–207.
10. Lasswell H. D. The problem of world-unity: In Quest of a myth // The International Journal of Ethics. 1933. Vol. 44. No. 1. P. 68–93.
11. Milner S. The International Labour Movement and the Limits of Internationalism: the International Secretariat of National Trade Union Centres, 1901–1913 //
International Review of Social History. 1988. Vol. 33. No. 1. P. 1–24.
12. Muir R. Interdependent world and its problems. Boston; N.Y.: Houghton
Mifflin Company, 1933. URL: https://archive.org/details/interdependentwo00muir/
mode/2up.
13. Reinsch P. S. Public international unions, their work and organization; a
study in international administrative law. Boston; L.: Ginn and Company, 1911. URL:
https://archive.org/details/publicinternatio00reinuoft/mode/2up.

95

Р а з д е л I . ОТ «БОЛЬШИХ ИДЕЙ» К НОВОМУ ЗНАНИЮ
14. Richmond O. P. Peace in international relations. L.; N.Y.: Routledge, 2008.
15. Rupp L. J. Constructing internationalism: The case of transnational women’s
organizations, 1888–1945 // The American Historical Review. 1994. Vol. 99. No. 5.
P. 1571–1600.
16. Sylvest C. Continuity and change in British liberal internationalism, c. 1900–
1930 // Review of International Studies. 2005. Vol. 32. No. 2. P. 263–283.
17. Wolf L. Woodrow Wilson and the reimagining of Eastern Europe. Stanford:
Stanford University Press, 2020.
18. Zimmern A. The Testing of the League // Foreign Affairs. 1936. Vol. 14. No.
3. P. 373–386.
19. Zimmern A. The Third British Empire. Being a Course of Lectures Delivered
at Columbia University, New York. L.: Oxford University Press, 1926. URL: https://
archive.org/details/in.ernet.dli.2015.225178/mode/2up.
20. Zimmern A. Nationalism and Internationalism // Foreign Affairs. 1923. Vol.
1. No. 4. P. 115–126.

96

Раздел II

ФОРМИРОВАНИЕ
НАУЧНОГО
КАНОНА

97

98

6

Появление реализма:
неизбежности
и неопределенности
международных
отношений

Основные персоналии: Джон Г. Херц, Джордж Ф. Кеннан, Ханс И. Моргентау,
Эдвард Х. Карр.
Основные понятия: анализ силы, антропологический пессимизм, баланс сил,
государственный деятель, доктрина сдерживания, конкуренция за третьи
страны, национальный интерес, относительность силы, проблема «мирных
перемен», прямое противопоставление, сила, «тест рассудка», «утописты»,
эмпирический тест.

И

нтеллектуальное преобладание либерального интернационализма
в межвоенный период столкнулось с понятным сопротивлением тех, кто осознавал очевидные недостатки сложившегося мирового
порядка. Среди таких политиков, ученых и публицистов было немало
тех, кто ратовал за возвращение к «миру империй» — упорядоченному, более простому с содержательной точки зрения и тем не менее
способному обеспечить прогресс (по крайней мере, технологический
и экономический). Однако подобный скептицизм в отношении Лиги
Наций, частичного разоружения и просветительских усилий столкнулся с очевидной проблемой: возврат в прошлое все-таки невозможен.
С 30-х годов XX столетия некоторые критики либерального интернационализма сфокусировались на идее, что в контексте накопленного
исторического опыта существовавший межвоенный миропорядок был
скорее отклонением от нормы, а «нормальное» состояние дел еще только предстоит достигнуть.
Немногочисленные оппоненты либерального интернационализма
не составляли какой-то единой группы. Протестантский пастор Рейнгольд Нибур (1892–1971), профессор Йельского университета Фредерик
Данн (1893–1962), британский эксперт-международник Чарльз Мэн99

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

нинг (1894–1978), британский юрист немецкого происхождения Георг
Шварценбергер (1908–1991) во многом не соглашались друг с другом. Но
в их работах нашла отражение одна и та же идея: в любом миропорядке существуют силы, которые довольны положением дел (статус-кво)
и которые им недовольны (англ. have-powers, have-not-powers). Поэтому
возникает проблема «мирных перемен»: иногда недовольные статус-кво
пытаются добиться преимуществ и не останавливаются ни перед чем,
чтобы достичь цели, в том числе прибегают к силовым методам решения проблем [5, c. 226–228]. В таких условиях любой миропорядок (или
система международных отношений) остается неустойчивым и нуждается в постоянной и нюансированной поддержке тех, кто его учредил
или установил. Однако исторический опыт (в том числе 30-х годов
XX в.) свидетельствует об обратном: создатели миропорядка не стремились его укреплять, а недовольные государства многократно изменяли
положение дел с помощью насилия, т.е. немирным путем.
Проблему «мирных перемен» можно переформулировать следующим образом: в сущности, некоторые международные игроки не готовы поддерживать само состояние мира и стоящий за ним миропорядок.
Причину этого оппоненты либерального интернационализма видели
в неправильных трактовках человеческой природы. Ставка либеральных
интернационалистов на просвещение и формирование вдумчивого общественного мнения подразумевала, что обычные граждане, равно как
и политическая элита, способны преодолеть когнитивные ограничения
и увидеть потенциальные выгоды от международного сотрудничества,
а не только краткосрочные и мнимые угрозы и риски. Но практика показала, что вместо коллективных интересов во многих случаях преобладают
личные или узкогрупповые интересы. Как подчеркивал Р. Нибур, «индивиды более настойчивы в своем эгоизме и использовании культурных
и духовных достижений в эгоистических целях, чем это принято считать
в современной культуре» [16, c. 103]. Более того, просто донести «правильные» идеи до людей недостаточно, поскольку эти идеи еще нужно
будет переформулировать в практические рекомендации, добиться взаимопонимания по их выполнению и мониторингу этого процесса — поддержка граждан нужна на каждом этапе, а удерживать внимание публики
на таких вопросах непросто [8, c. 4–10]. Проще говоря, одна из базовых
идей либерального интернационализма не сработала и не сможет сработать: переубедить или удержать внимание людей на благих целях миропорядка не удалось, причем именно из-за того, что люди нередко не
способны принести себя в жертву общим или коллективным интересам.
Хотя обсуждение эгоистических черт человеческой природы в науке
того времени находилось под сильным влиянием христианских пред100

Глава 6. Появление реализма: неизбежности и неопределенности...

ставлений о человеке, оппоненты либерального интернационализма
в основном старались обсуждать социальные и политические аспекты поведения людей — не биологические, духовные или антропологические.
Иначе говоря, дискуссия шла прежде всего о природе социальных взаимодействий — как человек сосуществует и общается с другими людьми.
Внутренне человек может быть мирным или агрессивным, но в условиях
социальных взаимодействий эти характеристики преображаются и становятся более заточенными на конфликт и на эгоистическое поведение
[9, c. 157]. Именно поэтому и основная цель либеральных интернационалистов недостижима: если из-за имеющихся социальных связей обычных граждан не получится переубедить по отдельности в постоянной
необходимости мирных способов решения споров, то и не получится
вынудить государства — где живут эти граждане — действовать мирными
средствами. А значит, миропорядок и желаемое состояние мира в нем
могут существовать не как воплощение консенсуса государств, а только
как навязанная каким-либо игроком конъюнктура.
Еще один элемент критики либерального интернационализма —
этический. С точки зрения либеральных интернационалистов, состояние навязанного миропорядка неустойчивое и с рациональной точки
зрения невыгодное, поскольку оно создает издержки и создателям такого политического порядка, и тем, кто в нем вынужденно пребывает.
Напротив, расширение разного рода связей между государствами, их
последующее согласие сотрудничать друг с другом не только создает
условия для более устойчивого мирового порядка, но и для более выгодного с точки зрения всех его участников. Самое главное, такой миропорядок представлялся либеральным интернационалистам результатом
естественного хода истории, неопровержимой характеристикой прогресса как такового. А значит, всякий, кто выступает против устойчивого, выгодного и обусловленного предыдущим развитием положения
дел не просто не прав, а выступает, по сути, против общего блага человечества как такового.
Противники либеральных интернационалистов критиковали эти
тезисы с нескольких позиций. Во-первых, понятие естественного хода
истории и прогресса, в сущности, означает, что состояние устойчивого миропорядка может достигаться само по себе — без значительных усилий1. Во-вторых, единственным обязательным условием достижения такого миропорядка считалось принесение в жертву своих
интересов — уступки всех участников (и это немного противоречит
1
Иными словами, предлагается разделение прогресса и его целей, прогрессизма как
такового и телеологизма.

101

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

первому пункту). В-третьих, в рамках подобного устройства мира
все участники должны иметь сравнительно равный интерес в его существовании — это необходимая предпосылка любого соглашения.
В-четвертых, устойчивый миропорядок подразумевает скорее длительный процесс, т.е. удаленную во времени цель, а не конкретные
преимущества для участников. Иными словами, миропорядок либеральных интернационалистов — отчасти статичный и автоматичный,
затратный для его участников, нечувствительный к индивидуальным
особенностям и специфике, не заинтересованный в конечных результатах для каждого из них (только в общей цели) [6, c. 102–107]. Таким
образом, такой миропорядок вряд ли можно назвать выгодным для
его участников, раз он не нацелен на их прямую выгоду. Такой миропорядок нельзя назвать абсолютно естественным, поскольку он предполагает статичное, «машинное» и нечувствительное к специфике политическое устройство. Наконец, такой миропорядок нельзя назвать
до конца этичным, так как происходит определенная манипуляция:
вместо обозначения конкретных результатов и целей государствам
и гражданам настойчиво предлагают поступиться своими интересами
в пользу абстрактного идеала.
Помимо общих этических возражений, критики либерального интернационализма обратились и к научной этике (этике исследований)
оппонентов, поставив под сомнение способы получения ими знания
(по сути, эпистемологию). С 20-х годов XX в. росла популярность работ социолога Макса Вебера (1864–1920), который призывал отделять
«оценочные суждения» (ценности) от фактов: наука все-таки стремится показать человеку, что он может делать, а не что должен делать.
С точки зрения Вебера, ученым необходимо, по мере возможности,
руководствоваться не совестью, чувствами, личным опытом, а лишь
упорядочивать эмпирические данные с помощью различных методов исследования [2, c. 346–354; 15, c. 56–61]. Разграничение фактов
и ценностей неминуемо показывало слабость либерального интернационализма, поскольку практика внешней политики государств и деятельность международных организаций заметно расходилась с идеалом. В этой связи Р. Нибур не без иронии отмечал, что рассуждения
либеральных интернационалистов (в широком смысле слова) стали
«источником замешательства в вопросах, требующих немедленных
действий, поскольку они (рассуждения. — И. Л.) делали упор на пороки, выявленные при сравнении с безупречностями, которых история не
знала и, вероятно, не узнает» [16, c. 79].
Вышеперечисленная критика постепенно оформилась в новую научную школу — реализм (классический реализм). Представители этого
102

Глава 6. Появление реализма: неизбежности и неопределенности...

направления научной мысли опирались на следующие аксиомы. Вопервых, реалисты настаивали на эгоистичной природе человека (антропологический пессимизм) и, как следствие, государств (как некой
совокупности людей, пусть и сложно организованной). Во-вторых,
реалисты подчеркивали разрыв между моралью и политической практикой, утверждая, что полное воплощение моральных идеалов, видимо,
недостижимо. В-третьих, основным объектом анализа реалистов было
государство, а не группы интересов, политические партии, международные союзы и организации. Государство как производное от человека также эгоистично по природе. В-четвертых, реалистская школа
настаивала, что эгоизм государств заставляет их искать оптимальные
размеры выгоды, т.е. делает их рациональными (возможно, с некоторыми ограничениями). Наконец, в-пятых, реалисты полагали, что между
государствами происходит постоянная конкуренция за различные материальные блага, а значит, любой мировой порядок в условиях такой
конкуренции обречен на неустойчивость [4, c. 17–25].
Таблица 6.1
Ключевые различия классического реализма
и либерального интернационализма

Человеческая природа
«Мирные перемены»
в международном политическом порядке
Мораль

Объект исследования

Международный порядок

Либеральный
интернационализм
Эгоистична, но исправима
Возможны при определенных усилиях
Представляет собой ориентиры для политики
и для анализа политики

Государства, международные организации,
зависимые территории,
крупные компании,
партии и общественные
движения, политические
лидеры
Можно сделать устойчивым

103

Классический реализм
Эгоистична и неисправима
Возможны, но чаще происходят немирные перемены (войны)
Мораль точно не связана
с анализом политики, но
может давать ориентиры
для политики (по корыстным мотивам)
Cила, государства, национальный интерес
(интерес государства),
государственные деятели
(политические лидеры)

Преимущественно неустойчив

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

Основателями реализма считаются британский историк и дипломат Эдвард Халлет Карр (1892–1982) и американский политолог немецкого происхождения Ханс Иоахим Моргентау (1904–1980). Схожесть
их взглядов можно отчасти объяснить жизненным опытом. И Карр,
и Моргентау происходили из состоятельных семей. В школе им обоим пришлось столкнуться с несправедливостью: Моргентау был единственным евреем в привилегированной баварской школе1, а Карр —
почти единственным выходцем из семьи либералов и сторонников
свободной торговли в учебном заведении для детей консервативной
элиты. Оба исследователя смогли пожить как в центрах мировой политики, так и на ее периферии: в качестве дипломата Карр проработал
долгое время в Париже и Риге, Моргентау трудился преподавателем
в Женеве и Мадриде (до переезда в США). Каждый из исследователей
в своих работах стремился опереться на европейскую интеллектуальную традицию, не замыкаясь на узких правовых и дипломатических
вопросах. Э. Карр был известен как знаток русской культуры, написавший вдумчивые очерки о писателях И. Тургеневе и Ф. Достоевском,
а также о политических деятелях — А. И. Герцене и Н. П. Огарёве,
М. Бакунине. В свою очередь, Х. Моргентау предпочитал античную
и немецкую философию.
Рубежной для реализма стала работа Э. Х. Карра «Двадцать лет кризиса» (1939). Карр пытался по-новому посмотреть на проблему «мирных перемен» и попытаться найти инструменты объяснения международных событий. По его мнению, отсутствие успехов либерального
интернационализма на практике было вызвано не недостатком усилий
или переменчивостью прогресса, а неправильными подходами к исследованию международных отношений. Либеральные интернационалисты (которых Карр назвал «утопистами») руководствуются логикой
«науки устремлений»: для них факты не отделены от целей развития,
сами цели развития считаются достижимыми. Конечно, поле для дискуссий остается: каковы должны быть устремления, что подразумевает
та или иная цель. В этом научность «утопизма», но в этом и его слабость: обычно цели развития мыслились как нечто масштабное и очень
выгодное, т.е. либеральные интернационалисты убеждали скорее соблазном, миражем, чем конкретными предложениями. Поэтому Карр
формулирует альтернативу «утопизму» — реализм. По его мнению, реализм должен отделять факты от целей развития (ценностей), выявлять
1
Одним из самых страшных в своей жизни Х. Моргентау считал день, когда ему как
первому ученику в классе доверили произнести речь в честь основателя школы — герцога
Саксен-Кобургского. Во время речи из толпы раздавались оскорбления [15, c. 40–41].

104

Глава 6. Появление реализма: неизбежности и неопределенности...

движущие механизмы и тенденции, которые предопределяют последовательность событий. Тогда проще сформулировать конкретные предложения: либо нужно следовать тенденции и укреплять ее, либо противодействовать ей. Но в таком случае возникает проблема спонтанных
событий, которые выбиваются из тенденций или меняют их траекторию. Что делать с ними? Э. Карр полагал, что именно «утопизм» (либеральный интернационализм) прекрасно работает со спонтанными эффектами, рассматривая их как часть чего-то большего и значительного.
А значит, по-настоящему научный подход должен учитывать и соблазны «утопизма», и конкретность реализма [7, c. 6–12]. Иными словами,
настоящий реализм состоит в том, чтобы исследовать причинно-следственные связи и выявлять тенденции развития явлений, но при этом
учитывать масштабные устремления, оценивать условную дистанцию
как до достижимых, так и до недостижимых целей.
Компромиссная позиция реализма заметна не только в вопросах
эпистемологии (путей, возможностей и способов познания международной реальности). Такая же линия на поиск компромисса наблюдается и в области этики. С точки зрения логики возможны три линии
рассуждений. Первая — международные отношения и международная
деятельность государств должны ориентироваться на моральные установки. Вторая — международные отношения и поведение государств
находятся вне сферы применения морали, почти не регулируются
моралью, но и не отрицают ее. И третья линия рассуждений — мораль и любая политика (в том числе международная) несовместимы
[1, c. 88–90]. Реалисты склонялись ко второй логике рассуждений, которая не считает мораль и политику чем-то несовместимым. Однако,
как отмечал Х. Моргентау, необходимо расставить приоритеты: если
международно-политическая наука описывает отдельную часть реальности, то она должна выработать отдельные принципы ее познания,
которые отличались бы от догм и норм религии, морали, права, экономики. Реалисты признавали, что индивиды, государства, мировая
политика многомерны и руководствуются сразу несколькими группами принципов, но предлагали четко установить предмет исследования
и временно игнорировать остальные факторы и явления [13, c. 13–16].
Таким образом, полное и неукоснительное применение моральных
стандартов вызывало возражения реалистов, прежде всего, по эпистемологическим причинам. Международные отношения отличались и отличаются динамизмом и богатством компромиссов, а мораль предполагает наличие негибких и абсолютных истин: весьма сложно измерить
линейкой червяка, который постоянно шевелится. Но это не значит,
что моралью можно полностью пренебречь — напротив, мораль вполне
105

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

может быть предметом и объектом исследования. Сами идеи морали —
это отражение политической борьбы, попытки навязать другим какието модели поведения. Под таким углом зрения идеи универсальной
(всеобщей) морали воплощают борьбу за доминирование на мировом
уровне, а потому международники просто обязаны их исследовать, выявлять в них потребности конкретных государств и практику их взаимодействия [7, c. 74–75].
Объединить цели и события, причины и следствия в такой компромиссной логике непросто. Реалисты полагали, что общим знаменателем для всех этих элементов международных отношений может быть
только сила. Э. Карр подчеркивал, что «в политике фатально игнорировать силу, как и игнорировать мораль» [7, c. 92]. Понимание силы
у реалистов многозначное. Во-первых, сила — это ключевой и определяющий фактор в политике и международных отношениях: любая политика подразумевает наличие силы или сил. Во-вторых, это совокупность
инструментов, с помощью которых государства добиваются своих целей: нет инструмента — нет смысла говорить о цели. В настоящее время
сила упорядочивается государствами, но такое состояние нельзя считать вечным или обязательным: реалисты, по крайней мере, в теории
допускали, что сила доступна и другим формам политической организации. В-третьих, сила — сама по себе цель государств. Если у государств существенный объем силы, то они стремятся сохранить свой
отрыв, пытаются сохранить статус-кво с помощью силы, навязывая
определенную линию поведения более слабым. Если у государства незначительный объем силы, то оно пытается его увеличить различными
способами — принимает программы перевооружения армии, проводит
экономические реформы, ведет соответствующую пропаганду среди
населения. В-четвертых, поскольку сила — это цель, то в каком-то
смысле силу можно считать и мерой измерения международных отношений: либо цель достигнута полностью, либо частично, либо не достигнута. Проще говоря, государства используют силу, чтобы получить силу:
причины действий государств кроются в цели (получение силы), следствие их действий — в событии (изменения объема силы) [7, c. 99–101].
Х. Моргентау в знаменитой работе «Международная политика»
(1948) попытался дать более широкое определение силе. По его мнению, сила — это не просто инструмент и сердцевина политики, а психологическое отношение подчиняющих и подчиненных, которое основано
на трех психологических особенностях (мотивах) людей: стремление
к выгоде, страх убытка, уважение (любовь) к людям или институтам.
Из этого можно сделать несколько выводов. Во-первых, сила необязательно подразумевает физическое насилие и вполне может включать
106

Глава 6. Появление реализма: неизбежности и неопределенности...

в себя только угрозы и иные способы психологического воздействия.
Во-вторых, далеко не всей силой государства могут воспользоваться,
пока есть страх масштабных убытков, которые сложно компенсировать1: сила как потенциал государств используется лишь отчасти (самый яркий пример — ядерное оружие). В-третьих, сила — институционально ограниченна, не может игнорировать сложившиеся процедуры
и модели поведения политических игроков [13, c. 99–101].
Тонкость трактовки силы у первых реалистов заключается в том,
что сама по себе сила — это не совсем материальное явление (психологическое, оценочное), но в то же время она, по сути, представляет
собой агрегированный показатель различных характеристик государств (табл. 6.2). И эти-то характеристики в значительной мере материальны. Э. Карр полагал, что можно выделить три аспекта силы —
военную и экономическую силу, а также «влияние на умы» (англ. power
over opinion). Если военная и экономическая сила определяются наличием определенных материальных индикаторов (например, количество солдат или пушек, объем выплавленной стали или добытого
угля), то «влияние на умы» достигается через убеждение и пропаганду, через систему образования и религиозные институты, т.е. подразумевает определенное идейное превосходство или отличие государств
[7, c. 102–106, 120–123]. Подобное «влияние на умы» могло быть точечным, воздействовать на определенные группы людей (а не на все
общество страны-цели) с помощью переубеждения, ощутимых стимулов, культурного обмена, поиска общих понятий для описания реальности, хотя обратной стороной точечности было скорее длительное ожидание результатов [8, c. 96–99]. Х. Моргентау выделил еще
больше элементов силы: географическое положение, обеспеченность
продовольствием, наличие редких природных ресурсов, промышленные мощности, готовность к боевым действиям (технологическая
и организационная), население, качество дипломатии, национальный характер (интеллектуальные и моральные особенности населения), качество управления и национальная мораль (легитимность,
поддержка населением органов власти) [13, c. 124–165]. Иначе говоря, совмещение материальных и нематериальных факторов — это
еще один компромисс, на который пошли основатели реализма, поскольку осознавали важность нестабильных и сложно определяемых
элементов силы. Однако этот аспект реализма достаточно быстро был
забыт, а последующие реалисты часто обращали свое внимание исключительно на материальные элементы силы.
1

На языке теории игр — государства вовсе не нейтральны к риску.

107

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

Таблица 6.2
Элементы силы в классической реалистской
теории международных отношений
Э. Карр
Материальные элементы

Х. Моргентау

Готовность к боевым действиям (в технологической
части)
Географическое положение
Обеспеченность продовольствием
Экономическая сила
Наличие редких природных ресурсов
Население (количество, размещение, возрастная
структура)
Нематериальные элементы
Готовность к боевым действиям (в организационной части)
Качество дипломатии
«Влияние на умы»
Национальный характер
Качество управления и национальная мораль
Военная сила

Поскольку сила подразумевает множество элементов, то ее анализ по определению не может быть простым. По мнению реалистов,
важно работать не над количеством фактов (по принципу «чем больше, тем лучше»), а над их качеством [14, c. 214–215]. Поэтому анализ
силы включает в себя несколько стадий. Во-первых, любая оценка силы
государства производится в сравнении с другими государствами — элемент за элементом. Это позволяет оценить, по каким показателям одна
страна превосходит другую, а по каким — отстает. Во-вторых, анализ
включает в себя и выявление исторического контекста (англ. assets and liabilities): в какие союзы входит государство, какие международные обязательства имеет, с какими крупными державами оно находится в натянутых отношениях, а с какими — в нейтральных или дружеских. Эти
показатели, как и элементы силы, постоянно меняются, что несколько
усложняет задачу. Союзы заключаются и нарушаются, договоренности
подписываются, утрачивают силу и содержательно обновляются. Более
того, если географические или, например, нематериальные факторы
преображаются сравнительно медленно, то другие факторы (обеспеченность ресурсами, характеристики вооружений) трансформируются
намного быстрее. Поэтому, в-третьих, любая оценка силы государства
включает в себя прогноз — продолжение траектории развития каждого
из элементов силы сравниваемых стран на небольшой период времени
108

Глава 6. Появление реализма: неизбежности и неопределенности...

(например, один-два года). Естественно, государственный деятель, заинтересованные граждане или ученые имеют ограничения по времени
и по ресурсам, поэтому важно хотя бы учесть все элементы силы и сделать предположения о тенденциях их развития — большего добиться
трудно, поскольку периодически необходимо повторять анализ, чтобы
добиться более точного совпадения анализа и реальности [13, c. 167–
179]. В этом еще один небольшой компромисс реалистов: сила познается в сравнении (т.е. сила относительна1), но при этом сила исчисляется
скорее в абсолютных показателях, когда используется как инструмент
или мера измерения политики государств: на достижение цели тратится вполне определенный объем силы, а при оценке достижений государств за основу берут что-то достаточно конкретное.
Итак, по предположению реалистов, ученые должны были формулировать рекомендации, а государства должны были принимать решения — исходя из анализа силы. В настоящее время мир жестко поделен
на государства, которые представляют собой суверенные политические
организации, распоряжающиеся силой. Однако не все граждане государств вовлечены в этот процесс: хотя к власти в обществе стремятся
многие, из-за юридических, этических и институциональных ограничений власть достается лишь некоторым. И поэтому только государственные деятели (лица, принимающие решения), по сути, распоряжаются
силой государств — представляют их на переговорах, определяют цели
и средства их политики. Именно государственным деятелям приходится заниматься анализом силы — искать пути ее сохранения, увеличения
и демонстрации [13, c. 116–117].
В каждый конкретный момент времени анализ силы позволяет
определить национальный интерес — сравнительно объективный набор
действий, необходимых в конкретной ситуации. Национальный интерес обычно представляет собой не слишком конкретный набор предписаний, что требует от государственных деятелей определенных усилий
по толкованию, т.е. национальный интерес можно описать как необходимый минимум действий c вариативным компонентом. Во-первых, национальный интерес отражает ожидания и примерный образ действий,
принятый в данном обществе, — это внутренний аспект необходимого
минимума. Во-вторых, государство и его население могут многого желать от других стран, но доступные элементы силы обеспечивают лишь
некоторые возможности — это внешний аспект минимума. И при этом
1
Данную идею реалистов также сложно назвать новаторской — все-таки они хорошо знали европейскую политическую философию. Например, у Ш. Монтескье эта идея
звучала весьма прямолинейно: «всякое величие, всякая сила, всякое могущество — явления относительные» (9-я книга «О духе законов»).

109

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

в национальном интересе сохраняется «творческий» компонент — то,
что предстоит додумать государственным деятелям. Несмотря на этот
недостаток, Х. Моргентау отмечает, что другой, более крайней и более
конкретной формы отображения силы нет, поскольку мир пока разделен на государства (национальные государства) [12, c. 972–976]. Таким
образом, национальный интерес выступает, с одной стороны, основой
для любого анализа политики государств, а с другой стороны, базируется на расстановке сил и на специфике отдельных элементов силы.
Чтобы добиться каких-либо целей в международных отношениях
для каждого государства, на самом деле необходимо больше, чем просто анализ силы и определение национального интереса. Дело в том,
что все государства действуют приблизительно одинаково, стремятся
сохранить и нарастить силу. Поскольку сила, по крайней мере отчасти,
относительна, то усилия одного государства в какой-либо сфере международных отношений заставляют другие страны тоже действовать
в этой же сфере или в каких-либо других сферах, результаты в которых
могут компенсировать изменение текущей расстановки сил. Иными
словами, попытки одних стран защититься от нападения, подчинения
или уничтожения ведут к каким-либо приготовлениям остальных государств: возникает бесконечный цикл подготовки всех к наихудшим
сценариям [9, c. 157]. Видный реалист Джон Герман Херц (1908–2005)
назвал такую ситуацию «дилеммой безопасности»: улучшая свое положение, государства ухудшают положение других стран.
Существование дилеммы безопасности, по сути, означает, что государства не смогут долго удерживать существенный отрыв по силовому
потенциалу от ближайших соперников. Поэтому государства традиционно выбирают не максимизировать свои преимущества, а сохранять определенное равновесие между своим силовым потенциалом и потенциалом
оппонентов. Если проводить аналогию, то человек потенциально может
допрыгнуть до Солнца, но, скорее всего, никто не будет заключать на это
пари: спор будет касаться нескольких метров или, может быть, десятков
метров в высоту1. Подобное самоограничение присутствует и в международных отношениях (рис. 6.1). Это обусловлено, во-первых, тем, что
весьма проблематично бесконечно наращивать все ресурсы силы. Например, воспроизводство населения или изобретение технологий требует времени, а качество управления и легитимность власти падают
в условиях постоянного напряжения общественного и политического
потенциала. Во-вторых, равновесие — это один из социальных механиз1
Рекорд пока составляет 2,45 м в высоту без шеста и 6,18 м с шестом при средней
длине шеста 3–4 м.

110

Глава 6. Появление реализма: неизбежности и неопределенности...

Рис. 6.1. Соотношение понятий «национальный интерес» и «баланс сил»

мов самосохранения, который обеспечивает выживание большего числа
акторов или людей, чем его отсутствие. Без равновесия весь социальный
мир утратил бы свое многообразие и множество функционально важных
элементов, т.е. утратил бы социальность как таковую. Данное состояние
равновесия обычно называют балансом сил [13, c. 183–185].
Поскольку понятие силы многозначно («учредитель политического», цель, инструмент, мерило успеха), то и понятие баланса сил имеет
несколько смыслов. Во-первых, баланс сил означает состояние — определенная расстановка сил в конкретный момент времени. Во-вторых,
баланс сил может быть осознанной линией поведения государства, направленной на поддержание некоторого соотношения сил между
странами. Наконец, в-третьих, баланс сил может быть балансом, т.е.
подразумевает сравнительно равное распределение силы между ключевыми участниками международных отношений. В качестве состояния
баланс сил характеризуется относительной стабильностью. Баланс сил
можно также считать предпочтительной и рациональной формой поведения государств. В то же время баланс сил с точки зрения сбалансированности и относительного равенства мощи и потенциала крупных государств, наоборот, неустойчив, поскольку страны (не только крупные)
не оставляют попыток изменить соотношение сил.
Баланс сил между государствами можно поддерживать по одной из
двух моделей поведения — прямым противопоставлением и конкуренцией за третьи страны. Прямое противопоставление сходно со третьим
законом Ньютона: сила действия равна силе противодействия. Если
одно государство стремится изменить статус-кво с помощью военных,
экономических или культурных инструментов, то другое государство
может сделать то же самое или противостоять политике изменения
статус-кво, применяя те же инструменты. В любом случае баланс сил
сохранится до тех пор, пока одна из сторон не сдастся или не разрешит
противоречия военным путем. Обычно при случаях прямого противо111

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

поставления на кону стоит нечто большее, нежели просто отношения
двух стран — речь идет об установлении доминирования в регионе, на
континенте или даже во всем мире, поэтому этот способ изменения
баланса сил применяется преимущественно крупными государствами
или великими державами. Государства малого и среднего размера напрямую применяют скорее другую модель поддержания баланса сил.
Такие страны могут искать покровительства великих держав, поддерживать равноудаленные отношения с ними или же не привлекать их
внимания. Например, если малое государство равноудалено от двух великих держав, они могут изменить баланс сил путем включения этого
малого государства в свою орбиту влияния или же путем завоевания.
Напротив, если малое государство уже находится под влиянием какого-либо крупного игрока, то изменение баланса сил будет заключаться
в отрыве такого малого государства от патрона, «старшего брата», основного союзника. Наконец, крупные государства могут, по сути, расширить предмет торга — совершать «размены» государств-клиентов,
отвлекать внимание конкурентов действиями в других сферах и регионах мира и так далее [13, c. 67–69, 188–192].
Идеи реалистов о балансе сил почти сразу же стали частью политической практики — во всяком случае, в США. Еще в 1946 г. американский дипломат и историк Джордж Фрост Кеннан (1904–2005) направил руководству страны так называемую «Длинную телеграмму», где
сформулировал доктрину сдерживания1 (англ. deterrence). Его рекомендации были приняты руководством США и включали в себя следующие меры в отношении СССР: демонстрацию готовности применять
силу, контрпропаганду в условном «западном мире», использование
слабостей советского режима и разобщение его с гражданами Советского Союза, помощь странам, которые ослабли после войны, в том
числе в сфере безопасности [3]. Позднее Кеннан объяснил идею сдерживания таким образом. Военная победа над СССР не гарантировала
установления мирового порядка с необходимыми США параметрами:
даже после ослабления России и демонтажа правившего режима у России останутся свои интересы и национальные особенности. С войной
или без войны, любые изменения в СССР/России в сторону более кооперативной внешней политики, по мнению Дж. Кеннана, заняли бы
продолжительный период времени. Поэтому Кеннан рекомендовал
активно ожидать перемен в СССР, но при этом сохранять статус-кво:
1
Позднее в США было выработано несколько концепций ядерного сдерживания.
В настоящее время появление новых типов вооружения позволило говорить и о так называемом неядерном сдерживании. Кеннан в своих работах больше упирал на экономические и пропагандистские варианты сдерживания.

112

Глава 6. Появление реализма: неизбежности и неопределенности...

без необходимости не ставить под угрозу советскую сферу влияния
и политический режим, не позволять этой сфере влияния расширяться
и создавать благоприятные условия для ослабления советского блока
изнутри [10, c. 351–352, 355–362].
Таким образом, с одной стороны, баланс сил представляет собой
структурную характеристику международных отношений, которая
свидетельствует об определенном упорядочивании и стабилизации.
На какой-то период времени равновесие между государствами сохраняется, что позволяет им перестроиться, накопить силы и готовиться
к изменению баланса сил. С другой стороны, баланс сил ограничивается не только объективной динамикой силы между государствами, но
и субъективными процессами — появлением новых политических идей
и идеологий, трансформацией государственных институтов и политических режимов. Поэтому в некоторые исторические периоды баланс
сил был ближе к максимизации силы и имел больше сторонников среди государственных деятелей, в другие периоды — наоборот, воспринимался как ущемление интересов государств. Более того, у баланса
сил не только различные временные характеристики, но и региональные:
в зависимости от региона или более широкого географического ареала,
местные нормы права, морали и религии могут в какой-то мере корректировать равновесие между государствами [11, c. 138–141].
Подобные попытки реалистов выбрать нечто среднее (между
«утопизмом» и силовой предопределенностью, между материальным
и нематериальным, между относительным и абсолютным, между объективным и субъективным, между структурным и единичным) дают
представление об онтологических основаниях реализма, о том, как им
виделось устройство социального «мира» (табл. 6.3). С точки зрения
Х. Моргентау, между физической и социальной реальностью существует огромное различие: как бы люди ни старалась, их действия неточны и несовершенны — в отличие от движения тел по траектории
или изменения свойств металла при определенной температуре. Более
того, в физической реальности возможно изолировать какую-либо ситуацию, изучать ее в отрыве от остальной реальности (на траекторию
полета одного тела, например, никак не влияет полет другого тела из
той же самой точки в противоположном направлении). В социальном
«мире», уверял Х. Моргентау, такого быть не может, а это значит, что
причинно-следственные связи в социальных науках более размыты.
Кроме того, чаще всего исследователи имеют дело с разветвляющимися цепочками причин и следствий. В результате и сами причинно-следственные связи, и те, кто в них участвует (объекты исследования), имеют
двойственную, размытую природу. В их отношении понятия четкости,
113

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

Таблица 6.3
Дуализм классического реализма: основные измерения
Факты
Четко определены, так как отделены Размыты, как и социальный мир
от ценностей
Мораль
Не может быть частью научного исДолжна быть частью научного исслеследования из-за претензий на унидования для детализации целей и как
версальность
объект исследования
Сила
Материальная/абсолютная
Нематериальная/относительная
Баланс сил
Структурный, универсальный
Единичный, специфический
Национальный интерес
Предопределен силой
«Творческий» компонент

выраженности и определенности неприменимы, а значит, в социальных науках (в том числе в международно-политической науке) высока
степень неопределенности получаемых результатов — и это неизбежная и неустранимая данность [14, c. 125–139].
В конечном cчете подобный дуализм отражается и на процедуре
реалистского исследования. Анализ сил, национального интереса и баланса сил — это лишь первый этап («эмпирический тест»), не более чем
сбор фактов о положении дел в конкретный момент времени. Второй
этап — «тест рассудка» — придает смысл этим фактам и позволяет выстроить полноценную теорию. «Тест рассудка» (или прагматический
тест) подразумевает, что исследователь (студент или всякий желающий разобраться во внешней политике какого-либо государства) ставит
себя на место государственного деятеля, который принял или которому
предстоит принять решение в отдельно взятой ситуации. Это позволит
оценить, какие варианты действий были у того или иного государства,
какие решения были или остаются более вероятными, нежели другие.
Два этих «теста» в совокупности позволяют утверждать, какие элементы силы оказались востребованными, какие факторы сыграли в пользу
того или иного решения, а какие — нет [13, c. 4–7].
У современных специалистов по социальным наукам такие требования к теории (табл. 6.4) и к процедуре исследования могут вызывать
вопросы. Но для классических реалистов планка научности теории
была, возможно, не столь высокой. Как отмечал Х. Моргентау, «науч114

Глава 6. Появление реализма: неизбежности и неопределенности...

Таблица 6.4
Принципы политического реализма по Х. Моргентау
1. Политический реализм предполагает, что политика, как и общество
в целом, управляется объективными законами, которые берут истоки
в человеческой природе.
2. При анализе международной политики ориентиром для политического
реализма является категория интереса, определяемого в терминах силы.
3. Реализм полагает, что ключевая категория интереса, выраженная через
силу, — объективна и универсальна, хотя содержание этой категории
может меняться.
4. Политический реализм признает моральное значение политических
действий. […] Реализм утверждает, что всеобщие моральные принципы
неприменимы к действиям государств в своей абстрактной формулировке — их нужно уточнить применительно к конкретным обстоятельствам
в пространстве и времени.
5. Политический реализм не признает, что моральные устремления отдельных государств совпадают с моральными законами Вселенной.
6. Различия реализма и иных подходов реальны и существенны. Однако
вполне возможно, что значительную часть политического реализма понимают и трактуют неправильно…

ная теория есть попытка упорядочить и придать смысл массе явлений,
которые в противном случае остались бы несвязанными и непонятными» [12, c. 963]. Несмотря на возможные методологические пробелы,
классический реализм после Второй мировой войны стал доминирующей теорией в международно-политических исследованиях, как минимум, до 70-х годов XX столетия. Это совпало с перемещением центра притяжения в западном мире из Великобритании в США: новому
государству-лидеру понадобилась новая теория — и реализм занял эту
свободную нишу. В пользу реализма говорили его теоретическая пластичность и способность учиться на ошибках, стремление выявить
объективные закономерности, четкое разграничение вопросов политики и морали, сравнительная интеллектуальная простота.
Дальнейшее ослабление позиций реализма было предопределено,
поскольку это была последняя «крупная» теория международных отношений с европейскими интеллектуальными корнями. Основатели реализма — Э. Карр1, Х. Моргентау, Дж. Херц (также А. Уолферс,
Г. Киссинджер) — прожили значительную часть жизни в Европе, в бук1
В 1948 г. Эдвард Х. Карр прочитал серию лекций в различных американских университетах.

115

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

вальном смысле «завезли» вместе с собой реализм в США. Большинство последующих «крупных» теорий было выработано уже в американских реалиях — и они постепенно вытеснили реализм. Тем не менее
о забвении классического реализма говорить не приходится, поскольку
он положил начало влиятельным направлениям современной теории,
в том числе структурному реализму.
Список литературы
1. Баталов Э. Я. О философии международных отношений. М.: Научнообразовательный форум по международным отношениям, 2005.
2. Вебер М. Избранные произведения / Пер. с нем.; сост., общ. ред. и послесл. Ю. Н. Давыдова; предисл. П. П. Гайденко. М.: Прогресс, 1990.
3. «Длинная телеграмма» Джорджа Кеннана. URL: https://statehistory.
ru/5168/Dlinnaya-telegramma-Dzhordzha-Kennana/.
4. Сетов Н. Р. Политический реализм: теория и метод. М.: Изд-во Московского ун-та, 2013.
5. Ashworth L. M. A History of International Thought: From the Origins of the
Modern State to Academic International Relations. L.; N.Y.: Routledge, 2014.
6. Carr E. H. Conditions Of Peace. L.: Macmillan, 1944. URL: https://archive.
org/details/in.ernet.dli.2015.12258.
7. Carr E. H. The Twenty Years’ Crisis, 1919–1939 /With new preface by M. Cox.
L.: Palgrave Macmillan, 2016.
8. Dunn F. S. War and the Minds of Men. N.Y.: Harper&Brothers, 1950. URL:
https://archive.org/details/warmindsofmen00dunn/mode/2up.
9. Herz J. H. Idealist Internationalism and the Security Dilemma // World
Politics. 1950. Vol. 2. No. 2. P. 157–180.
10. Kennan G. F. America and the Russian future // Foreign Affairs. 1951. Vol. 29.
No. 3. P. 351–370.
11. Little R. The balance of power in Politics Among Nations // Realism
reconsidered: the legacy of Hans Morgenthau in international relations / Ed. by M. C.
Williams. Oxford: Oxford University Press, 2007. P. 137–165.
12. Morgenthau H. J. Another “great debate”: the national interest of the United
States // American Political Science Review. 1952. Vol. 46. No. 4. P. 961–988.
13. Morgenthau H. J. Politics among nations: the struggle for power and peace /
Revised by K. W. Thompson. Boston: McCraw-Hill, 1993.
14. Morgenthau H. J. Scientific man vs. power politics. Chicago: The University
of Chicago Press, 1946. URL: https://archive.org/details/scientificmanvsp0000morg/
page/n1/mode/2up.
15. Neacsu M. Hans J. Morgenthau’s Theory of International Relations: Disenchantment and Re-Enchantment. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2009.
16. Niebuhr R. Christianity and Power Politics. N.Y.: Charles Shribner’s Sons,
1952.

116

Powered by TCPDF (www.tcpdf.org)

7

Бихевиорализм
в международных
исследованиях:
системы, процессы,
функции

Основные персоналии: Карл В. Дойч, Мортон А. Каплан.
Основные понятия: бихевиоралистская революция, дезинтеграционные
процессы, деколонизация, доступная информация, интеграционные процессы,
ключевые нормы системы, международная система, моделирование, нормы
изменения системы, политическая система, полюс системы, потенциал
акторов, регуляторные процессы, системное изменение (бихевиорализм),
системный подход, способы классификации акторов, универсальный актор,
шкала (шкалирование).

Р

еализм с самого начала не был единой и стройной теорией международных отношений — в нем оставалось место для дискуссий,
двузначности, разных трактовок одних и тех же понятий. Его упрекали
в аморальности, недостаточном внимании к экономике, в размытости
понятий — и не все эти упреки были безосновательными. Постепенно
в теории международных отношений стали вызревать подходы, которые критиковали не столько результаты анализа реалистов или их фундаментальные аксиомы (например, принципы реализма по Г. Моргентау), сколько саму процедуру исследования и статус реализма как теории.
Проще говоря, классический реализм столкнулся практически с теми
же обвинениями, что и его предшественники. В частности, критики
реализма отмечали, что теория не просто должна содействовать поиску истин, но и обязана подталкивать исследователей к новым вопросам,
обязана этими вопросами формировать единство теории международных отношений как научной дисциплины. Вместо этого применение
реалистских идей приводило к разделению между «большой» теорией
(о силе, морали, природе человека и государств) и теориями среднего
уровня (об империализме, международных организациях, внешнеполитических решениях, причинах войн): на каждом из уровней теории
117

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

преобладали свои исследовательские вопросы и даже «свои» факты.
Помимо этого, критики классического реализма отмечали, что требования к теории выше, чем полагали Э. Карр и Х. Моргентау: теории
должны подталкивать к обобщениям, должны объяснять, какие факты
и явления можно игнорировать, а что следует считать существенным.
Сама процедура исследования реалистов позволяет сформулировать ряд наблюдений, но, констатировали критики, теория должна
обеспечивать общество чем-то большим — проверяемыми закономерностями и надежными данными. То, что подходило для одних периодов
истории, может не сработать в последующие годы — но реализм не способен этого предугадать до того, как что-то случится, поскольку недостаточно точен для выявления закономерностей. В сущности, уверяли
критики, реализм также не cмог выработать полноценное объяснение
изменений и сосредоточился на статичных элементах реальности —
силе как единственном факторе международной политики, стремлении
к максимизации силы или «силовой политике» (англ. power politics) как
единственной модели поведения государств, балансе сил как равновесии
между потенциалами государств [15, c, 347–354; 22, c. 325–326]. Таким
образом, критики утверждали, что реализм недотягивает до статуса теории по нескольким признакам и не имеет четкой процедуры для получения необходимых науке знаний, так что в результате в реализме —
«много мнения и мало знания».
Несмотря на то что далеко не все эти аргументы критиков реализма
можно назвать обоснованными, появление этих аргументов было вызвано двумя важнейшими группами обстоятельств. Первая группа обстоятельств была связана с событиями холодной войны. Появление на
карте мира после 1946 (1949) г. двух противостоящих идеологических
блоков стран и конкурирующих социально-экономических сил привело к неожиданным последствиям. Казалось бы, угроза ядерной войны
должна была сдерживать государства из двух блоков от резких шагов
в отношении оппонентов, но это происходило только на уровне великих держав (или даже сверхдержав) того времени — США и СССР. А вот
весь остальной мир скорее столкнулся с ростом политического насилия: число вооруженных конфликтов между государствами выросло
как по сравнению с межвоенным периодом, так и с периодом противоборствующих империй до 1918 г. почти в 2 раза. До окончания Первой
мировой войны (1870–1918) великие державы участвовали в 60% вооруженных конфликтов, до завершения Второй мировой войны (1919–
1945) — в 72%. Но в период холодной войны (1946–1976) доля участия
великих держав в конфликтах упала до 34%: очевидно, что появление
118

Глава 7. Бихевиорализм в международных исследованиях...

множества новых независимых государств обусловило рост вооруженного насилия. Свыше половины межгосударственных конфликтов
происходило в Азии и Африке, где произошла основная часть деколонизации (предоставление колониям независимости). Cущественно
выросло число и значение гражданских войн (вооруженные противостояния между политическими силами внутри государств): доля гражданских войн в общем числе вооруженных конфликтов подскочила
до трети, а количество погибших только за 1950–1969 гг. стало исчисляться 2–3 млн человек [10, с. 361–363; 13, с. 592, 605]. Проще говоря,
в условиях отсутствия прямого военного противоборства между ключевыми великими державами (сверхдержавами), в период холодной войны силовые конфликты стали более обыденным явлением для малых
и средних государств. Это отчасти объяснялось тем, что соперничество
отношений между наиболее могущественными державами происходило теперь не cтолько напрямую, сколько на территории третьих стран.
Данная динамика нашла отражение в бурных спорах Х. Моргентау
и его учеников относительно войны США во Вьетнаме1. Моргентау аргументировал свою позицию с помощью анализа глобального баланса
сил и межстранового баланса сил. Он выступал против этой войны, полагая, что для Вашингтона важнее внести раскол в социалистический
блок — между СССР и Китаем, чему операция во Въетнаме не способствовала. Другими словами, в глобальном балансе сил разногласия Пекина и Москвы были выгоднее для Вашингтона, чем попытки добиться
чего-то в угрожающей близости от Китая. Кроме того, Моргентау полагал, что США в этом конфликте однозначно проигрывали по одному
элементу силы — «национальному характеру». Ученый подчеркивал,
что пробуждение самосознания вьетнамцев и их борьба за независимость — слишком интенсивные и эмоционально обостренные явления,
чтобы что-то им противопоставить, т.е. в балансе сил между США и Северным Вьетнамом (был дружественным СССР) по одному показателю
Вашингтон точно проигрывал, что могло отразиться и на остальных
элементах силы. В это же время многие ученики и коллеги Моргентау
оправдывали операцию во Вьетнаме соображениями о региональном
балансе сил между советским и западным блоками [23, c. 1341–1344].
Иными словами, в условиях многообразия конфликтов, регионального
1
С начала 50-х годов XX в. США косвенно участвовали в конфликте, помогая сначала французским колониальным подразделениям, а затем — местному «прозападному»
политическому режиму на юге Вьетнама. В 1965 г. Вашингтон перешел к прямому военному вмешательству, которое закончилось поражением американцев и объединением
Вьетнама через 10 лет.

119

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

и других разновидностей баланса сил, активизации роли малых и средних государств реалисты приходили к прямо противоположным выводам.
Была и вторая группа обстоятельств, которая поставила под сомнение научную ценность реализма. Во всей политической науке
в 50–60 годах XX в. происходила так называемая «бихевиоралистская
революция» — бурный рост популярности обновленного позитивизма
(см. гл. 4). Бихевиоралисты выдвинули три основных предложения.
Во-первых, необходимо было сместить фокус исследования с государств
и формальных институтов (законов, партий, президентов и монархов)
на группы, системы и процессы. Конечно, в таком переносе тяжести
политического исследования оставалось место идеалам, убеждениям
и смыслам, но только в рамках и в контексте политического поведения — процесса, который выстраивает группы и системы. Во-вторых,
бихевиоралисты подчеркивали значение новых методов исследования —
создания шкал и индексов, применения статистических приемов, вовлечение в анализ данных опросов. Это позволило бы сместить баланс
между качественными и количественными методами в пользу последних. Наконец, в-третьих, бихеовиорализм делал особый акцент на
плюрализме — множестве одновременно существующих моделей политического поведения [3, с. 70–73; 11, с. 202–204]. В совокупности «бихевиоралистская революция» изменила очень многое — сместила в политической науке соотношение методов и смыслов (в пользу первых)1,
обеспечила преобладание индуктивного изложения проблем («снизу
вверх»), дала импульс созданию большого числа количественных исследований, сравнительных индексов и баз данных.
Безусловно, «бихевиоралистская революция» выходила за рамки
спора о методах и исследовательских приемах. По сути, речь шла о том,
чтобы пересмотреть онтологические представления ученых и убрать
разделение на «точные» и «социальные» науки. Поворот к количественным методам был призван наглядно продемонстрировать, что социальная реальность не отличается от физической, что эту реальность
можно разложить на наблюдаемые явления и выявить повторяющиеся
процессы (закономерности). Вместе с этим «бихевиоралистская революция» имела целью упростить и подход ученых к эпистемологии: вместо неявных, двойственных и сложно фиксируемых связей бихевиора1
Это открыто признал один из основателей бихевиорализма, Дэвид Истон. В 1969 г.
в президентском обращении к Американской ассоциации политической науки Д. Истон
подчеркивал, что в исследованиях после отхода от бихевиорализма «содержание должно
предшествовать исследовательской технике».

120

Глава 7. Бихевиорализм в международных исследованиях...

листы предлагали постепенно делать неявное явным — замечать только
четкие и объективные цепочки связей, накапливать данные для выдвижения гипотез, расширять объем имеющихся данных, избегая смелых
теоретических предположений [1, c. 411–420]. В этом состояло явное
наследие позитивизма XIX в., который рассматривал мир как сложную,
но познаваемую «машину».
Таким образом, бихевиорализм стал реализацией запроса со стороны практиков и некоторых ученых. В условиях холодной войны потребовалась повышенная точность теории, ее способность учитывать
множество факторов и разнонаправленных процессов. С одной стороны, возникла необходимость «очистить» теорию международных
отношений от громоздких философских построений, в том числе значительной части наследия европейской политической мысли (нередко
все стало сводиться к триаде Фукидид–Гоббс–Макиавелли). С другой
стороны, понадобилась выработка собственного категориального аппарата международно-политических исследований, особенно разработка понятий «среднего уровня» — что позволило бы точнее описать
международные отношения как сложное и нелинейное состояние реальности. Как отмечал К. Дойч, «экономика отошла от теории, которая
отождествляла богатство с золотом, — к более сложным теориям инвестирования капитала, разделения труда, экономического роста и производственного развития. Почти так же наша политическая теория может отойти от теории силы …» [9, c. 46].
В теорию международных отношений «бихевиоралистская революция» ворвалась после работы чикагского профессора Мортона Каплана (1921–2017) «Система и процесс в международной политике» (1957)1.
В этом издании единицами анализа стали процессы или системы, а не
государства и формальные институты. Но главным было то, что Каплан впервые попытался комплексно ответить на вопрос об изменениях в международных отношениях: что и как именно меняется, каковы
закономерности изменений и относительного отсутствия изменений
(стабильности), каковы оптимальные условия для различных типов
изменений. В отечественной науке эти идеи стали основой так называемого системного подхода — направления в исследованиях, которое
рассматривает международные отношения как целостность со своими
закономерностями развития [4, c. 34–35].

1
Иногда ссылаются на более раннюю работу Куинси Райта «Исследование международных отношений» (The Study of International Relations, 1955).

121

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

Мортон Каплан утверждал, что анализ социальной реальности
должен подразумевать изучение явных и востребованных с точки зрения практики взаимосвязей между отдельными единицами реальности.
Определив произвольным образом такие взаимосвязи, исследователь
рассматривает их как систему — последовательность сменяющих друг
друга состояний каждой единицы реальности в отдельности и совокупности их взаимосвязей. Эти состояния четко отделяют элементы от
остального мира — среды взаимодействий (внешней среды). При этом
абсолютно нормально, что система состоит из других, менее масштабных систем — подсистем. Разделение систем на подсистемы — в большинстве случаев функция отдельной подсистемы, которая обеспечивает разграничение сфер ответственности подсистем и гарантирует их
согласованное функционирование. Данная разграничивающая и согласующая подсистема (система) называется политической.
Особенность международной системы заключается в том, что в ней
отсутствует политическая подсистема (рис. 7.1): решения принимаются не в рамках какой-то одной подсистемы, а внутри государств —
системных единиц (нескольких подсистем). Столь сложное описание
международной анархии необходимо М. Каплану для того, чтобы утверждать, что основное взаимодействие в рамках международной системы — это не борьба за силу, а коммуникация. Каплан полагал, что
«сила кажется удобным инструментом [исследования] для социальных
наук до тех пор, пока ее не анализируют более внимательно». Поэтому
вместо определения политики и международных отношений в терминах силы системный анализ делает акцент на коммуникации элементов
системы, их включенности или исключенности из каких-либо взаимодействий [16, c. 5–14, 18–20].
Изучение любой системы как нескольких последовательных состояний взаимосвязанных элементов подразумевает анализ следующих
переменных:
1) ключевые нормы системы — общие принципы взаимоотношений акторов (элементов) и распределение между ними функций
в системе («внешние нормы»);
2) нормы изменения системы — правила, по которым ключевые
нормы системы соотносятся с ее отдельным параметром или
функцией актора (элемента) в системе («внутренние нормы»);
3) способы классификации акторов (элементов) — характеристики, которые обусловливают различие в поведении акторов
(элементов);
122

Глава 7. Бихевиорализм в международных исследованиях...

Рис. 7.1. Обычная социальная система и международная система

4) потенциал акторов (элементов) — физическая возможность актора (элемента) совершить определенную последовательность/
совокупность действий в заданных рамках;
5) доступная информация — знание долгосрочных и краткосрочных потребностей, имеющегося и возможного потенциала,
имеющихся и возможных средств удовлетворения потребностей. Цели акторов (элементов) во многом достигаются в зависимости от точности имеющейся информации и ее обновления
в результате взаимодействий.
С помощью данных переменных анализируется ключевая характеристика системы — состояние равновесия. Системное равновесие —
это колебание вышеперечисленных переменных, их изменение в ходе
взаимодействий. Если это изменение и колебание происходит в какомлибо коридоре значений (рамки снизу и сверху), то такое равновесие
считается стабильным. Периодически системы переходят от одного
равновесия к другому — по мере накопления отклонений. Однако, если
система не вернулась к более раннему состоянию равновесия или если
объем отклонений дошел до критического уровня без последующей
корректировки равновесия, происходит системное изменение. Другими
словами, в повседневном взаимодействии в системе меняются отдельные характеристики равновесия, что ведет к накоплению отклонений
и иногда может переходить в изменение (обновление характеристик)
состояния самой системы [16, c. 6–11].
В анализе международной системы основными элементами выступают политические акторы — государства, военные и экономические
союзы, международные организации. Если какой-то актор поддержи123

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

Степень интегрированности

Система
всеобщего
вето

Универсальная
(бесполюсная)
система

Система
баланса сил

Центры
силы – все

Общая
площадка
вместо центра
силы

Центров
силы –
несколько

«Слабая»
биполярная
система

«Сильная»
биполярная
система

Два центра силы

Иерархическая
(однополярная)
система
Один центр
силы

Степень конфликтности
Рис. 7.2. Типы международных систем по М. Каплану

вает связи со всеми или почти всеми акторами в системе, такой актор
называется универсальным. Универсальный актор может быть либо доминирующим элементом в системе (сверхдержавой), либо посредником
между различными группами (блоками) акторов, т.е. государством-медиатором, международным форумом или организацией. Акторы имеют
сложную структуру — в них могут преобладать какие-то подсистемы
(например, партийная или клановая) или, наоборот, их многосоставная
структура остается внутренне однородной. В зависимости от внутренней однородности акторы могут по-разному распределять получаемую
выгоду, выбирать союзников, формулировать цели своих действий. Однако свобода маневра акторов ограничена типом равновесия в системе,
т.е. типом международной системы (рис. 7.2). В международной системе
Мортон Каплан выделил 6 основных типов равновесия:
 равновесие между всеми элементами системы — система всеобщего вето и универсальная (бесполюсная) система;
 равновесие между двумя элементами системы — «слабая»
и «сильная» биполярные системы (разница — в наличии или отсутствии самостоятельных нейтральных игроков);
 равновесие между несколькими элементами системы — система
баланса сил;
 равновесие через доминирование одного элемента системы —
иерархическая (однополярная) система [16, c. 25–52, 54–57, 74–85].
Данные типы систем различаются прежде всего по своим ключевым
нормам и способам классификации акторов. В ряде систем наднацио124

Глава 7. Бихевиорализм в международных исследованиях...

нальные акторы становятся основными элементами системы (военно-политические блоки в биполярных системах), в других — значение
наднациональных акторов минимально (иерархическая, баланса сил,
всеобщего вето). В одних системах государства нацелены на получение
преимуществ и доступа к общим благам (универсальная, иерархическая), в других типах систем акторы, прежде всего, стараются увеличить свой потенциал с помощью ослабления оппонентов и накопления
ресурсов (биполярные, баланса сил). Одни системы более стабильны
(универсальная, иерархическая), другие — крайне нестабильны (всеобщего вето, «слабая» биполярная). Соответственно, и нормы изменения
в таких системах различаются: например, военно-политические блоки выполняют функцию упорядочивания в биполярной системе, но,
чтобы это сделать, им приходится снижать неопределенность в отношении действий блока-противника. Одновременно странам-лидерам
нужно поддерживать порядок в блоке, обеспечивать подчинение его
участников. Поэтому нормы изменения в этом типе системы будут связаны с поиском равновесия между растущими запросами подчиненных
членов военного блока и сохранением возможности нанести удар по
противнику [16, c. 25–52].
С учетом разнообразия акторов и взаимоотношений между ними,
по мнению бихевиоралистов, существует не только влияние системы
и ее характеристик на акторов и их поведение, есть и обратная связь —
влияние поведения акторов на системные характеристики. Упрощенно
говоря, система включает в себя не только все элементы, но и все закономерности коммуникации (повторяющиеся действия и явления) —
системный анализ подразумевает учет как элементов, так и особенностей коммуникации. Если анализ элементов во многом сводится к их
классификации и выяснению положения в системе, то анализ коммуникации подразумевает разбор по секторам (каналам) — торговые отношения, миграционные связи, дипломатический обмен. Интенсивность
этой коммуникации изменяется с течением времени, при применении
тех или иных правил поведения в системе и в зависимости от акторов,
что, в сущности, дает возможность функционировать нормам изменения
системы [7, c. 880–882, 887].
В целом в рамках политических систем о характере коммуникации
свидетельствуют три разновидности процессов — регуляторные, интеграционные и дезинтеграционные (рис. 7.3). Регуляторные процессы могут включать удовлетворение базовых потребностей, изменение
функций (сфер деятельности) акторов и подсистем, подавление, замещение или блокирование каких-либо действий акторов, заимствова125

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

Рис. 7.3. Процессы различных типов в международной системе

ние каких-либо норм или целей у других систем или подсистем нижнего порядка, изоляцию акторов и так далее. С помощью регуляторных
процесс система компенсирует явные или потенциальные отклонения
в равновесии, обеспечивает, по сути, самосохранение. В свою очередь,
интеграционные процессы — это объединение усилий ранее не связанных акторов или (под)систем. В таких процессах возникают новые
формы деятельности и коммуникации акторов. Напротив, дезинтеграционные процессы возникают между связанными акторами или (под)
системами в условиях, когда общие действия не дают результата, т.е.
цель объединения усилий не достигается. Способ проявления этих
процессов обычно связан с конфликтами между акторами (например,
войны).
В биполярной системе и системе баланса сил присутствует хрупкое
равновесие интеграционных и дезинтеграционных процессов. Многое в этих системах связано с действием военно-политических союзов
и временных альянсов, которые тем не менее разделены общим стремлением увеличить свой потенциал. Напротив, в системе всеобщего вето
преобладают дезинтеграционные процессы, противоречия нередко
нарастают не только между акторами, но и внутри них. В иерархической системе происходит сближение регуляторных и интеграционных
процессов, поскольку разногласия и разнонаправленные интересы согласовываются под угрозой замены нефункциональных элементов —
последние «учатся жить» по правилам, установленным универсальным
актором (сверхдержавой). Наконец, в универсальной (бесполюсной)
126

Глава 7. Бихевиорализм в международных исследованиях...

системе регуляторные процессы имеют весьма слабую силу, а равновесие между дезинтеграционными и интеграционными процессами напрямую зависит от внешних вызовов: если система сталкивается с серьезными проблемами, то преобладают дезинтеграционные процессы,
если такие проблемы перед системой не стоят, то — интеграционные
[16, c. 89–98, 113–128, 256–265].
Поскольку в биполярной системе и системе баланса сил наблюдается равновесие интеграционных и дезинтеграционных процессов,
может показаться, что системы такого типа будут существовать бесконечно долго, поскольку основные их элементы конкурируют друг
с другом и настроены исправлять системные отклонения. Однако
естественные временные рамки износа таких систем все-таки есть.
Во-первых, сами государства как элементы системы существуют ограниченный промежуток времени — это касается и великих держав,
центров притяжения или полюсов системы. Если хоть один полюс исчезнет, то система не сможет восстановить прежнее равновесие при
накоплении отклонений. Иными словами, появится новое состояние и, значит, новая система. Во-вторых, в долгосрочной перспективе в любой системе отклонения имеют свойство накапливаться, что
приводит к изменению ключевых норм системы и потенциала ее элементов. Проще говоря, отклонения в социальных системах накапливаются подобно энтропии во Вселенной (второй закон термодинамики) — и в какой-то момент проходят точку невозврата к прежним
состояниям [8 , c. 404–406].
В сущности, Мортон Каплан перевернул теорию международных
отношений с ног на голову в вопросах системного равновесия: для реалистов равновесие между великими державами или региональными
центрами силы было способом объяснения происходивших процессов.
Напротив, в теории систем М. Каплана само равновесие нуждалось
в объяснении с помощью системных категорий (в том числе типов
систем и процессов). Для чего же, в действительности, системам равновесие? На этот вопрос попытался ответить американский ученый
и уроженец г. Праги Карл Вольфганг Дойч (1912–1992). По его мнению,
важнейшая характеристика системы — это попытка воспроизвести или
сохранить себя как можно дольше. К. Дойч развил идеи Каплана о коммуникации как основе деятельности акторов и включил в свой анализ
некоторые социологические теории. По его мнению, любая система
должна выполнять, как минимум, несколько функций — сохранение
упорядоченности, адаптация к внешней среде, целеполагание, координация внутренних элементов, самообучение и самоизменение [9, c. 14–17].
127

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

Анализ данных функций в международной системе привел К. Дойча к необычным результатам. Например, с точки зрения теории способность государств как (под)систем добиться четко поставленных
целей свидетельствует о том, что внутри них действуют почти совершенные механизмы целеполагания и адаптации к внешней среде. Однако в реальности государства редко добиваются поставленных целей
в полном объеме и с желанной точностью, поскольку они вынуждены
часто менять свою линию поведения и не могут быстро перебрасывать
ресурсы из одного набора действий (пусть и неоконченного) в другой.
Иначе говоря, угроза совершения ошибок постоянно нависает над государствами из-за сравнительно слабого умения адаптироваться и продуманно выстраивать цели, а значит, во всей международной системе
нарастает риск утраты контроля над ситуацией [9, c. 27–28]. Иными
словами, дефекты в реализации функций подсистемами/элементами
международной системы могут вести к ее саморазрушению: нескоординированные элементы ошибаются, не успевают адаптироваться,
выбирают неверные цели и в итоге не могут устранить стоящие перед
ними проблемы. Именно в этом кроется причина тяготения международной системы к «слабым», мало упорядоченным формам, которые за
счет утраты части системных функций все-таки позволяют сохранить
саму систему, т.е. отсутствие всеобщего суверена или политической
подсистемы в международных отношениях — это, можно сказать, вынужденная конфигурация системы, а не какое-то отклонение или, наоборот, естественное состояние МО.
Бихеовиоралистский подход можно продемонстрировать на следующем примере. В постсоветской системе (подсистеме) международных
отношений1 самое крупное государство — это Россия. Казалось бы, РФ
должна в таких условиях строить иерархическую систему и навязывать
свои правила через регуляторные процессы. Именно в таком ключе
можно рассматривать появление ОДКБ (2002) и ЕАЭС (2014) — организаций, в которых Россия является универсальным актором в силу
своего географического положения и ресурсного потенциала2. Однако
даже в рамках ОДКБ и ЕАЭС решения принимаются консенсусом —
Москва не может в одиночку осуществлять регуляторные функции.
Более того, в составе этих организаций находится 6 и 5 государств со1
Для этого примера автор намеренно игнорирует внешних игроков — наднациональных, национальных, субнациональных (внутригосударственных).
2
ОДКБ — Организация Договора о коллективной безопасности (военно-политический союз), ЕАЭС — Евразийский экономический союз (торгово-экономический блок).

128

Глава 7. Бихевиорализм в международных исследованиях...

ответственно, т.е. только половина от государств-элементов постсоветского пространства. Это говорит о том, что в постсоветской системе
(подсистеме) международных отношений сильны дезинтеграционные
процессы, а значит, равновесие устанавливается не через доминирование одного элемента.
Многие постсоветские государства ведут самостоятельную внешнюю политику, нередко подрывают регуляторные усилия России. Это
указывает на то, что постсоветская система ближе к системе баланса сил,
несмотря на наличие очень крупного элемента. Более того, на роль антироссийского альянса претендует организация ГУАМ (1999)1. Но и эта
характеристика, скорее всего, неточная — в системе баланса сил все или
большинство акторов объединяются против наиболее сильного игрока,
стремятся его ослабить, в том числе через конфликты. Поскольку прямых войн или вооруженных конфликтов между постсоветскими государствами и Россией нет и поскольку в ГУАМ входит менее половины
государств-элементов системы, о балансе сил говорить не приходится.
Поэтому получается парадоксальный вывод. С одной стороны, постсоветская система МО может считаться «слабой» биполярной системой,
так как сравнительно большое число государств находится вне центров
притяжения в виде ГУАМ или ОДКБ/ЕАЭС. С другой стороны, эта система пока сохраняет равновесие между дезинтеграционными и интеграционными процессами, хотя бы потому, что есть и ОДКБ, и ГУАМ.
Иными словами, такая система может быть только бесполюсной (другую
систему с равновесием между этими процессами — систему баланса
силы — мы ранее отвергли). В таком случае роль площадки для коммуникации и запуска регуляторных процессов (пусть и со слабым внедрением в практику), вероятно, выполняет Содружество Независимых
Государств (СНГ), которое включает в себя почти все постсоветские
страны (кроме государств Прибалтики и Грузии).
Примерно так и работает системная теория в социальных науках:
системную организацию на пространстве бывшего СССР можно охарактеризовать, как минимум, четырьмя различными способами в соответствии с классификацией М. Каплана — и только от точного указания
взаимосвязей, которые исследователь сочтет приоритетными (именно
в этом моменте остается место для субъективизма, вкусовщины, личных предпочтений), зависит, какой способ описания подойдет точнее.
1
ГУАМ — Организация за демократию и экономическое развитие, в которую входят
Грузия, Украина, Азербайджан и Молдавия.

129

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

Понятия системной теории (система, процесс, равновесие, универсальный актор) закладывают базовые координаты для исследования
и позволяют учесть опыт прошлого. Однако для работы с настоящим
и будущим необходимо применить исследовательские методы и добавить в описание ситуации более узкие понятия, которые описывают
конкретные состояния подсистем и акторов, точные характеристики
их действий и уникальные особенности их взаимосвязей [9, c. 13].
С этой целью в 60–70-х годах прошлого столетия анализ международной системы и ее подсистем, по сути, развивался в трех направлениях. Во-первых, ученые изучали конкретные значения характеристик
системы, чтобы понять, какие процессы в ней развиваются (интеграционные или дезинтеграционные) и в какой пропорции. Поскольку
требовалась какая-то практическая отдача, в этом блоке исследований много внимания уделялось условиям возникновения и усиления тех или иных процессов, а также пределам их распространения
в системе. Во-вторых, внимание уделялось тенденциям развития акторов — их технологическому и экономическому прогрессу, внутреннему устройству, общему направлению развития их характеристик
и расслоению среди них. Наконец, в-третьих, ученые пытались использовать характеристики системы для поиска способов усиления
или корректировки тенденций развития — в частности, с целью снижения конфликтности, социальной напряженности, идеологической
поляризации [12].
Один из простейших бихевиоралистских методов, как указано
выше, — это создание разного рода индексов и шкал. Этот метод использовался преимущественно для выявления состояния международной
системы или ее отдельных подсистем, позволял приписывать характеристикам этого состояния количественные значения. Яркий пример —
это предложенный в 1967 г. Индекс локализации принятия решений в Европейских Сообществах (табл. 7.1). Эксперты оценили взаимодействие
государств по шкале от 1 до 7 и подсчитали, в какой степени и в каких
сферах государства передают наднациональным органам управления
различные функции. Оказалось, что государства с большой охотой
передавали на наднациональный уровень заботу о сельском хозяйстве,
но в «серьезных» отраслях экономики и внешней торговли делать этого не спешили (водные ресурсы, обращение валюты). Иными словами,
6 государств–членов Европейских Сообществ1 (сейчас — Европей1
Европейские Сообщества до объединения в 1992 г. состояли из: Европейского объединения угля и стали (1951), Европейского сообщества по атомной энергии и Европейского экономического сообщества (1957).

130

Глава 7. Бихевиорализм в международных исследованиях...

Таблица 7.1
Индекс локализации принятия решений в Европейских Сообществах/ЕС
(1966, 1970, 2020): выборка по некоторым отраслям
Шкала
1 — решения полностью принимаются на наднациональном
уровне;
2 — решения почти полностью
принимаются на наднациональном уровне;
3 — решения в большей части
принимаются на наднациональном уровне, но при участии государств;
4 — решения принимаются в
равной степени на наднациональном и национальном уровнях;
5 — решения в большей части
принимаются на национальном уровне, но при участии
наднациональных органов;
6 — решения почти полностью
принимаются на национальном
уровне;
7 — решения полностью принимаются на национальном уровне.

Сферы (отрасли)
принятия решений
Внешняя политика
Сельское хозяйство
Транспорт и связь
Права человека
В среднем по 17 сферам (отраслям)

1966 1970 2020*
7
3
6
7
6

6
3
4
7
5,37

5
3
3
4
≈4,5

* Реконструировано автором.
Источник: [17].

ский союз) не испытывали уверенности в надежности наднациональных органов управления. Иными словами, интеграционные процессы
в подсистеме, основанные на взаимной выгоде, не могли подтолкнуть
ее элементы (страны) к более серьезному сотрудничеству — для этого
требовался внешний шок1 [17]. К 2020 г. внешние шоки сильно способствовали укреплению наднациональной подсистемы, но отдельные
важные отрасли в ведение государства по-прежнему не передают.
1

И этот шок наступил в 1970-е годы сначала в виде валютного и затем «нефтяного»
кризиса.

131

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

Таблица 7.2
Некоторые крупные бихевиоралистские базы данных
Наименование

Корреляты войн

Обзор мировых
взаимосвязей
и событий
Проект сравнительного исследования событий
в государствах
База данных по
мирным состояниям и конфликтам

Оригинальное
Создатель
название, дата
создания или
начала проекта
The Correlates of War Дэвид Сингер
Project (CoW), 1963 (Университет
Мичигана)
Чарльз Макклелланд
World Events /
(Университет
Interaction Survey
(WEIS), 1966
Южной Каролины)
Comparative Research Чарльз Херманн (Униon the Events
верситет
of Nations (CREON) штата Огайо)
Project, 1969
Conflict and Peace
Эдвард Азар
Data Bank
(Университет
(COPDAB), 1970
Северной Каролины)

Временной
охват

С 1816 г.

1966–1978

1959–1968

1948–1978

Другой частый методологический прием бихевиоралистов — это
создание баз данных (табл. 7.2). В 60–70-х годах XX в. было создано несколько крупных баз данных, в которых события международной жизни кодировались как конфликтные (часть дезинтеграционных процессов) или, наоборот, приближающие к миру и/или равновесию (часть
интеграционных процессов). Во многих базах события объединялись
в несколько групп в зависимости от интенсивности системного процесса. Например, конфликтное поведение могло включать в себя не
только войны, но и группы событий со следующим содержанием: понижение уровня отношений, высылка официальных представителей,
угроза, завышенное требование и так далее. В зависимости от базы данных события конфликтного или неконфликтного характера могли одинаково учитываться при построении линии событий за какой-то период, или же их учитывали с какими-либо коэффициентами (взвешенные
значения) — например, войну считали с коэффициентом 1, а дипломатическую угрозу или протест — с коэффициентом 0,6 [14, c. 369–374].
Наличие множества баз данных объяснялось тем, что исследователи по-разному определяли, какие акторы и типы событий должны
учитываться в их базах, как правильно классифицировать (кодировать)
имеющиеся данные, какими источниками пользоваться для получения информации. В основе многих баз лежали принципы кодировки
132

Глава 7. Бихевиорализм в международных исследованиях...

проекта WEIS, однако для каждой новой базы данных эти принципы
модифицировались, уточнялись и иногда упрощались. Одной из самых
существенных проблем в процессе создания этих баз данных стала неравномерность доступной информации, т.е. «перенасыщение» данными или «недобор» необходимой информации [6; 18; 20; 21]. Подобные
базы данных основывались на допущении об обязательной взаимосвязанности событий, что не позволяло учитывать уникальные и единичные события, появлявшиеся и развивавшиеся вне или вопреки логике
системных процессов.
Несмотря на все сложности при их создании, бихевиоралистские
базы данных позволяли автоматизировать анализ большого количества
информации, включать или исключать из анализа те или иные параметры, в том числе на разных уровнях анализа — национальном, наднациональном, системном [2, c. 139–149]. Все это позволяло оценивать
тенденции в рамках международной системы или ее подсистем, предсказывать примерные значения характеристик системы в среднесрочной и даже долгосрочной перспективе (например, рис. 7.4). Причем
выявлять тенденции оказалось возможным не только для будущего, но
и для прошлого, что было важно для анализа истории международных
отношений и уточнения содержания тех исторических примеров, которые обычно использовались для теоретических построений реалистов
и либералов.
Наконец, для поиска способов влияния на тенденции развития
международной системы бихевиоралисты применяли моделирование —
создание аналитической конструкции, которая воспроизводила наиболее существенные характеристики объекта исследования. Иными
словами, в моделировании реальный объект замещается схематичным
отображением, которое может иметь физический, словесный, визуальный и математический вид. Поскольку бихевиоралисты ориентировались на повышение точности результатов своих исследований, ближе
всего им были математические модели различных международных подсистем и процессов. Такие модели можно тестировать не только с опорой на здравый смысл или через проверку на практике, но и с помощью
математического аппарата теории множеств, теории вероятности, геометрии.
Одна из наиболее известных моделей — модель гонки вооружений —
была описана в посмертной работе британского математика и метеоролога Л. Ф. Ричардсона (1960). Его модель базировалась на следующих
допущениях. Во-первых, страна–участница гонки вооружений стремится наращивать свои вооружения пропорционально размеру воору133

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА
Число начавшихся войн
12
10
8
6
4
2
0

Рис. 7.4. Интенсивность и тенденции развития конфликтных
(дезинтеграционных) процессов в международной системе:
межгосударственное измерение
Источник: [20, c. 190].

жений противника. Во-вторых, экономический потенциал государств
сдерживает рост вооружений — и уменьшается пропорционально размеру существующих затрат на вооружение. В-третьих, каждое государство развивает свой военный потенциал вне зависимости от целей —
миролюбивых или агрессивных.
Первое допущение Л. Ричардсона в отношении уровня вооружений
двух стран в условном размере x и y в период времени t можно математически записать так:
1) Δx / Δt = a × y;
2) Δy / Δt = b × x,
где a и b — это коэффициенты реакции на действия оппонента, Δ — это
изменение показателя за время подсчета.
Второе допущение Л. Ричардсона добавляет в формулу коэффициенты затрат на оборону m и n. Например, одна сторона может тратить
20% бюджета на военные нужды, а другая — всего 10%. Или наоборот.
134

Глава 7. Бихевиорализм в международных исследованиях...

Текущие затраты на оборону, очевидно, уменьшают возможности потратить средства на новые виды вооружений и увеличение уже имеющегося потенциала. В итоге получаются такие формулы:
1) Δx / Δt = a × y – m × x;
2) Δy / Δt = b × x – n × y.
Наконец, третье допущение Л. Ричардсона означает, что у государств с затратами на вооружение x и y существуют определенные ожидания от своих действий, от своей внешней политики. Эти ожидания
можно обозначить как коэффициенты r и s. В результате получится
окончательная формула модели:
1) Δx / Δt = a × y – m× x + r;
2) Δy / Δt = b × x – n × y + s.
Как известно, важнейшей характеристикой систем остается равновесие. Аналогично гонка вооружений между двумя странами дает нам
систему, в которой есть экономическая подсистема, подсистема ожиданий общества и лидеров и подсистема вооружений. Состояние равновесия в такой системе описывается так (левые и правые части формулы равны 0):
1) Δx / Δt = Δy / Δt = 0,
2) т.е. a × y – m × x + r = b × x – n × y + s = 0.
Исходя из того, что нам известно, в каких точках пересекаются
функции гонки вооружений для двух государств, возникает пара взаимосвязанных уравнений (= модель) для описания их поведения в подобной международной системе постоянной конкуренции:
1) y 

m
r
n
s
x  ; 2) x  y  .
a
a
b
b

Из данной пары уравнений можно сделать несколько любопытных
выводов. Например, что случится, если a > m, т.е. одна из стран тратит на оборону больше, чем следовало бы, исходя из затрат противника
на вооружения. Такая ситуация может означать длительную гонку вооружений, характерную для нестабильных систем. Такая система либо
сама достигнет нового равновесия, либо это может сделать второе государство с помощью изменения своих внешнеполитических ожиданий (s) и одностороннего, но опасного снижения расходов на оборону
(n). Напротив, если m > a, военные затраты одного государства, а затем
и другого государства имеют тенденцию к сокращению. В этом случае
135

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

государства имеют возможность постепенно перейти от откровенной
враждебности к более партнерским отношениям, которые позволили
бы им наращивать показатели m и n не рывками, а более равномерно,
что необходимо для невоенного сектора экономики. Однако в долгосрочной перспективе это сближение сменилось новым этапом соперничества, поскольку траектории x и y по определению расходящиеся
[5, c. 77–80; 19, c. 71–78].
В целом исследования бихевиоралистов закрепили самостоятельное положение международно-политической науки и теории международных отношений в системе социальных наук. Их эмпирические
исследования и анализ международных систем наглядно показали, что
у международных отношений есть определенная специфика, есть отличия и ограничения в применении методов и приемов других наук. В то
же время бихевиорализм зафиксировал междисциплинарную природу
исследования МО, привел к существенному заимствованию приемов
и понятий, прежде всего, из математики и экономики [3, c. 63–68].
Строго говоря, бихевиоралисты не смогли создать отдельную теорию международных отношений. Хотя в литературе того времени нередко использовалось словосочетание «системная теория», Мортон
Каплан любил повторять: «Первое, что следует сказать о системной
теории, — это не теория». Во многом бихевиоралисты остались либо
либералами, либо реалистами и лишь использовали другие методы
и иные понятия для обоснования собственных тезисов. Проще говоря, несмотря на определенный пафос и претензии на исключительную
научность, бихевиорализм был скорее строительным материалом для
создания теорий, особенно в вопросах надгосударственной предопределенности действий международных акторов (т.е. на макроуровне
взаимодействий). Это же касается и того, что в отечественной науке называется системным подходом — этот набор представлений о социальных явлениях и процессах, по всей видимости, может работать только
в связке с «настоящей» теорией.
Главная проблема бихевиорализма в его международном варианте
заключалась в том, что системность на глобальном уровне провозглашалась, а не доказывалась. Допущения для теории (или почти-теории),
которая, в сущности, нетерпима к допущениям и настаивает на их проверке, можно считать неразрешенным парадоксом в эпистемологии
бихевиорализма. Кроме того, если историки и мемуаристы XIX–XX
столетий нередко обозначали словом «система» какой-то порядок вещей или представление о мире, то бихевиоралистское значение системы выставляло по отношению к международным отношениям более
136

Глава 7. Бихевиорализм в международных исследованиях...

высокие требования — непрерывность, неслучайность, многоуровневость, наличие процессов обратной связи, функциональная и иерархическая целостность и так далее. Вполне вероятно, что эти требования
были завышенными, поскольку бихевиорализм уже в 70-е годы XX в.
стал уступать свое место другим научным школам, которые были менее
строгими к своему предмету исследования. В общем, если в теориях до
бихевиорализма было «много мнения и мало знания», то в бихевиорализме, наоборот, выработалось «много знания», не отрегулированного
мнением.
Список литературы
1. Алексеева Т. А. Теория международных отношений как политическая
философия и наука: Учеб. пособие для вузов. М.: Аспект Пресс, 2019.
2. Дегтерев Д. А. Прикладной количественный анализ и моделирование
международных отношений. М.: РУДН, 2016.
3. Современные буржуазные теории международных отношений (критический анализ) / Отв. ред. В. И. Гантман. М.: Наука, 1976.
4. Цыганков П. А. Мортон Каплан и системное исследование международной политики // Вестник Московского ун-та. Серия 25: Международные отношения и мировая политика. 2012. №. 1. С. 25–40.
5. Вовк Р. В. Моделювання міжнародних відносин: Навч. посіб. К.: Знання,
2012.
6. Azar E. E. The Conflict and Peace Data Bank (COPDAB) Project // The Journal of Conflict Resolution. 1980. Vol. 24. No. 1. P. 143–152.
7. Brams S. J. Transaction flows in the international system // The American Political Science Review. 1966. Vol. 60. No. 4. P. 880–898.
8. Deutsch K. W., Singer J. D. Multipolar power systems and international stability // World Politics: A Quarterly Journal of International Relations. 1964. Vol. 16.
No. 3. P. 390–406.
9. Deutsch K. W. The analysis of international relations. Englewood Cliffs: Prentice-Hall, 1968. URL: https://archive.org/details/analysisofintern00deut/mode/2up.
10. Eckhardt W., Köhler G. Structural and armed violence in the 20th century:
magnitudes and trends // International Interactions. 1980. Vol. 6. No. 4. P. 347–375.
11. Farr J. Remembering the revolution: Behavioralism in American political science // Political science in history: Research programs and political traditions / Ed. by
J. Farr, J. S. Dryzek, S. L. Leonard. Cambridge: Cambridge University Press, 1995.
P. 198–224.
12. Galtung J. On the future of the international system // Journal of Peace Research. 1967. Vol. 4. No. 4. P. 305–333.
13. Gochman C. S., Maoz Z. Militarized interstate disputes, 1816–1976: Procedures,
patterns, and insights // Journal of Conflict Resolution. 1984. Vol. 28. No. 4. P. 585–616.
14. Goldstein J. S. A conflict-cooperation scale for WEIS events data // Journal of
Conflict Resolution. 1992. Vol. 36. No. 2. P. 369–385.

137

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА
15. Hoffmann S. H. International Relations: The Long Road to Theory // World
Politics: A Quarterly Journal of International Relations. 1959. Vol. 11. No. 3. P. 346–
377.
16. Kaplan M. System and Process in International Politics. N.Y.: John Wiley
&Sons, 1957.
17. Lindberg L. N. The European Community as a political system: notes toward
the construction of a model // Journal of Common Market Studies. 1966. Vol. 5.
No. 4. P. 344–387.
18. McClelland C. A. Let the User Beware // International Studies Quarterly. 1983.
Vol. 27. No. 2. P. 169–177.
19. Rappoport A. Mathematical Models in the Social and Behavioral Sciences.
N.Y.: John Wiley &Sons, 1983.
20. Sarkees M. R., Wayman F. W. Resort to war: a data guide to inter-state, extrastate, intra-state, and non-state wars, 1816–2007. Washingthon, DC: CQ Press, 2010.
21. Singer J. D. The Correlates of War project: interim report and rationale //
World Politics. 1971. Vol. 24. No. 2. P. 243–270.
22. Singer J. D. The relevance of the behavioral sciences to the study of international relations // Behavioral Science. 1961. Vol. 6. No. 4. P. 324–335.
23. Zambernardi L. The impotence of power: Morgenthau’s critique of American intervention in Vietnam // Review of International Studies. 2011. Vol. 37. No. 3.
P. 1335–1356.

138

8

Неореализм
или структурный
реализм:
(не)стабильные
(не)стабильности

Основные персоналии: Кеннет Н. Уолц, Роберт Гилпин, Джон Дж. Миршаймер.
Основные понятия: баланс оборонительных и наступательных возможностей,
выживание, дедукция, индукция, малые государства, мировой гегемон,
обобщенный показатель силы, потенциальный гегемон, принцип «помоги
себе сам», принципы упорядочивания, разнообразие функций элементов,
региональный гегемон, системные изменения (неореализм), «средние
державы», структура международной системы.

Ф

ормирование неореализма (или структурного реализма) как отдельной теоретической школы связано с выходом книг Кеннета Нила Уолца (1924–2013) «Теория международной политики» (1979)
и Роберта Гилпина (1930–2018) «Война и изменение в мировой политике»
(1981)1. Кеннет Уолц сформулировал основную дилемму международных исследований 60–70-х годов XX столетия таким образом: «Кажется, что знание предшествует теории, но знание можно вывести только
из теории» [17, c. 8]. Из этого следовало, что индуктивная логика бихевиоралистов сама по себе не могла дать нужных для теории результатов:
накопление данных вело не к теории, а к еще большему накоплению
данных. С другой стороны, и классические реалистские рассуждения
«сверху вниз» (от силы и баланса сил к конкретной ситуации) — дедуктивные рассуждения — не могли дать что-то намного большее, чем теория. Исходя из этого К. Уолц делал вывод, что есть какая-то ошибка
на уровне эпистемологии — путей, возможностей и способов познания
1
В начале 1980-х годов к группе основных текстов неореализма также относили работу Гленна Г. Снайдера и Пола Дизинга «Конфликт между нациями: торги, принятие
решений и международная структура в ходе международных кризисов» (англ. Conflict
Among Nations: Bargaining, Decision Making, and System Structure in International Crises, 1977).

139

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

международной реальности: совместить теорию и данные не получается, поскольку неправильно трактуются и теория, и данные.
Напомним, что для реалистов теория была процессом — «поиском
истины» и упорядочиванием имеющейся информации, точность которого в отношении реальности напрямую зависела от длительности
самого процесса. Для бихевиоралистов теория была набором или совокупностью доказанных закономерностей: эти доказанные утверждения отражали реальность настолько, насколько хватало имеющихся данных. В обоих случаях проблема заключалась в привязке теории
к фактам, которая уходила корнями к работам М. Вебера, к разделению
фактов и ценностей. Безусловно, в теориях присутствуют описательные характеристики — то, что непосредственно связано с фактами. Но
в теориях есть также упрощения, допущения и концепты, которые могут
вступать в противоречие с фактами или не иметь фактического подтверждения, группировать факты по тому или иному произвольному (нефактическому) принципу. Именно в упрощениях, допущениях
и концептах реализуется личность исследователя, которую нередко
сложно отделить от теории — и столь же сложно «вместить» в идеал
объективного и проверяемого фактами исследования.
Поэтому К. Уолц предложил отказаться от эпистемологии М. Вебера с ее разделением на факты и ценности, выбрав взамен идеи французского социолога Эмиля Дюркгейма (1858–1917). Вопреки распространенному убеждению Э. Дюркгейм не был сторонником «чистой
науки», одержимой поиском абсолютной истины1. Познание у Дюркгейма было связано с противопоставлением индивидуального опыта
и понятий (коллективно разделяемые отображения реальности в языке). По его мнению, любое логическое утверждение (включая теорию)
состояло из субъективных, но стабильных во времени понятий. Наличие в таком утверждении понятий — это залог определенной истинности утверждения, поскольку понятия отражают коллективный опыт,
который намного ближе к истине, чем индивидуальный [1, c. 709–719].
Соответственно, любая теория, выраженная в понятиях, претендует на
истинность: если теория формирует новые понятия, то ее истинность
может расти по мере того, как понятия находят признание в научном
сообществе и в обществе в целом.
С точки зрения Уолца, теории прежде всего объясняют реальность
или придают смысл фактам. Сами по себе факты не имеют практиче1
Чего стоит хотя бы эта фраза Э. Дюркгейма: «Все в общественной жизни, включая
науку, основано на мнении».

140

Глава 8. Неореализм или структурный реализм...

ской пользы, их накопление не ведет к изменению жизни людей. Чтобы факты о чем-либо «заработали», необходимо снизить неопределенность в отношении этого чего-либо — предсказать развитие, выделить
основные движущие силы, попытаться поискать аналогии среди других объектов реальности. Именно это и позволяет сделать объяснение
фактов — вместо абстрактной информации получается конкретное
знание («знание, выраженное в понятиях»). В каждой сфере человеческой деятельности теории позволяют сделать «ментальный снимок»
реальности — не просто упорядочить эту сферу деятельности, но и воспринимать ее как целое. Но поскольку этот снимок «ментальный»,
поскольку личность исследователя из теоретизирования исключить
нельзя, теории не полностью объясняют факты, а под один и тот же
набор фактов может подойти несколько теорий. Полного совпадения
реальности (фактов и закономерностей) и теории добиться нельзя,
возможно лишь частичное совпадение. Поэтому наука развивается так:
теории приходят и уходят, закономерности остаются. Таким образом,
у неореалистов достаточно скромные требования к теории как таковой.
Более того, и задачи теории виделись неореалистам весьма неамбициозно: «указать, почему есть ограниченное число ожидаемых вариантов
развития событий; определить, почему некоторые модели поведения
повторяются и почему повторяются события — даже те, которые не
нравятся акторам» [17, c. 2–11, 69].
Для неореализма абсолютно естественно определенное расхождение теории и реальности. Во-первых, в любой теории есть неучтенные факторы, которые намеренно или ненамеренно исключаются из
объяснения реальности. Теории, согласно неореалистам, не обязаны
отвечать на все вопросы и придавать смысл всем фактам — в их фокусе только существенные вопросы и факты. Во-вторых, объектом
исследования теорий остаются сложные социальные единицы — например, государства. И государства (как и другие акторы) вполне могут действовать вопреки рекомендациям теории и выбирать не самые
рациональные альтернативы из имеющихся, что делает расхождение
теории и политической практики неизбежным. Однако качественная
и добротно проработанная теория расходится с практикой сравнительно редко и позволяет давать ответы даже на вопросы, которые лишь
косвенно затрагиваются в ее формулировках [10, c. 10–11].
Изменение теоретической основы эпистемологии позволило
К. Уолцу уйти от дискуссии по трем существенным проблемам в международных исследованиях. Во-первых, описание теорий через понятия, в сущности, означало, что все теории функционально одинаковы,
141

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

т.е. какого-либо заметного и ощутимого различия теорий в социальных
и естественных науках нет. Тем самым, К. Уолц избавил себя от необходимости объяснять различия этих наук и конструировать особые
характеристики социальных наук, в том числе международно-политической [11, c. 116–119]. Таким образом, эпистемологическая позиция
повлияла на осмысление онтологии (устройства социального и физического мира): и мир неодушевленных предметов, и мир одушевленных
предметов организованы и функционируют одинаково, обладают похожим набором закономерностей. В этом состоял определенный разрыв с классическим реализмом (табл. 8.1).
Таблица 8.1
Основные различия классического реализма и неореализма
(структурного реализма)
Классический реализм

Неореализм
(структурный реализм)
Существуют и имеют зна- Не существуют
чение

Различия между
социальным
и физическим миром
Познание направле- Фактов, отделенных от
но на получение
ценностей (М. Вебер)
Логика рассуждений Дедукция («сверху вниз»)

Человеческая
природа

Эгоистична и неисправима

Основной способ
изменения в международном политическом порядке
«Мирные перемены»
в международном
политическом
порядке

Скорее немирный

Мораль

Мораль точно не связана
с анализом политики, но
может давать ориентиры
для политики (по корыстным мотивам)

Возможны, но чаще происходят немирные перемены (войны)

142

Теорий, состоящих из понятий (Э. Дюркгейм)
Попытка совместить дедукцию и индукцию, но
преобладает дедукция
Скорее эгоистична, но это
не отражается на системном уровне
Скорее немирный

Возможны при изменении количества великих
держав или при появлении наднационального
управления
Мораль точно не связана
с анализом политики

Глава 8. Неореализм или структурный реализм...

Окончание табл. 8.1
Классический реализм

Неореализм
(структурный реализм)
Объект исследования Сила государства, нацио- Международная система,
нальный интерес (интерес структура международгосударства), государных отношений, сила
ственные деятели (поли- государства, поведение
тические лидеры)
государств
Международный по- Преимущественно неПреимущественно устойрядок
устойчив
чив (системные изменения редки)

Во-вторых, К. Уолц отказался от необходимости доказывать, что международные отношения — это, ни много ни мало, система. В бихевиорализме тезис о системном характере МО не оспаривался и воспринимался
как основа для дальнейших рассуждений. Между тем с научной точки
зрения возникала путаница, поскольку международные отношения как
особый тип политических отношений включают в себя все государства,
которые одновременно оказывались и системой, и средой системы (коль
скоро в мире не оставалось ничего, кроме всех государств). Более того,
было очевидно, что международные отношения как система затрагивают не все сферы жизни, а только политику, дипломатию, отчасти право
и торговлю. Но не существовало четкого разделения, какие процессы
и явления входят в систему, а какие — нет. Из-за нечеткого различения
системы и среды системы, системных и несистемных взаимодействий не
было понятно, что можно было считать самой системой и ее характеристиками, а что — взаимодействием в ее рамках [17, c. 53–59].
В-третьих, К. Уолц фактически отказался от обсуждения вопросов
внутренней политики и человеческой природы в международных исследованиях. По его мнению, компромисс между бихевиорализмом и классическим реализмом состоял в одновременном учете функционирования
международной системы и деятельности ее компонентов. Как это можно
было сделать? Взять из бихевиорализма идею, что компоненты системы
подвержены влиянию внешних факторов — это объясняет, почему компоненты действуют сходным образом. А в остальном К. Уолц предлагал положиться на экономическую теорию рационального выбора — эта
теория объясняет, почему множество похожих элементов ведут себя
по-разному. В результате теория международных отношений должна
анализировать политику и дипломатию государств — но только в части,
которая связана с действием внешних факторов [17, c. 71–72]. В принципе, необходимость компромисса различных научных течений — это
143

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

недостаточный аргумент для ухода от дискуссии. Но поскольку Кеннет
Уолц выстроил свою теорию из субъективных понятий, ему было достаточно заложить соответствующее требование на уровне понятия «теория». Так как теория у К. Уолца должна выявлять только повторения
и ограничения, предложенный им компромисс обретает дополнительный смысл: элементы системы, как и фирмы, совершают повторения,
внешние факторы, как и системы в целом, формируют ограничения.
Вместо обсуждения вышеперечисленных проблем К. Уолц сформулировал свою концептуальную сетку — набор понятий, которые логически выстраивались в теорию (рис. 8.1). Ключевое понятие для него —
это структура международных отношений (международной системы).
По К. Уолцу, структура — это ненаблюдаемые и не поддающиеся
изучению сдерживающие механизмы (условия), которые могут поощрять
или затруднять определенное поведение государств. Структура представляет собой сравнительно стабильное промежуточное звено между
элементами системы и системой, поскольку именно структура придает целостность системе путем упорядочивания ее элементов. Хотя сама
структура не может выступать как активное начало в международных
отношениях («влияет, но не определяет»), она подталкивает элементы
системы (государства) к конкуренции и социализации (определение себя
в контексте других элементов). С этой точки зрения структура подобна
электромагнитному полю — влияет на положение и направление движения элементов (частиц), но не на их исходные характеристики (например, заряд) [17, c. 53–59].
С учетом особенностей понятия «структура» основная идея неореализма заключается в том, что ключевую роль в принятии внешнеполитических решений играют не отдельные особенности государств и их
лидеров. Эта роль принадлежит структуре международной системы,
которая с помощью материальных факторов задает координаты для
всех государств. Структурное принуждение к определенным действиям преобладает при принятии решений, хотя преобладание не означает
полное вытеснение остальных факторов [2, c. 59–61]. Такая формулировка позволяет неореалистам существенно сократить перечень основных мотивов поведения государств. Напомним, что Ханс Моргентау
выделял три основных мотива — страх убытка, стремление к выгоде
и уважение к людям или институтам. В свою очередь, Кеннет Уолц, по
сути, отказался от использования последнего мотива и свел два первых
мотива к одному — стремление выжить или выживание (англ. survival).
Такое упрощение неореалисты лишь отчасти компенсируют идеей, что
у международных акторов могут быть и вторичные мотивы поведения,
помимо основного [17, c. 91–92].
144

Глава 8. Неореализм или структурный реализм...

Рис. 8.1. Взаимосвязь основных понятий неореализма
(структурного реализма)

Хотя структура МО остается ненаблюдаемой, последствия ее существования вполне реальны и ощутимы — в этом К. Уолц соглашался
с бихевиоралистами. Эти последствия можно проследить не по характеристикам самой структуры, а по «входящим данным» — характеристикам системы и ее элементов. Эти данные можно разделить на три
группы или категории1:
1) принципы упорядочивания — что именно считается элементом
системы, какие модели поведения дают положительные результаты, какова степень иерархичности отношений между
элементами;
2) разнообразие функций элементов — насколько сильно разделение на «главные» и «второстепенные» элементы, есть ли какиелибо нишевые элементы системы — монополии или «картельный сговор» в какой-либо сфере деятельности;
3) распределение потенциала — как распределены различные компоненты силы у элементов системы, в какое положение относительно друг друга попадают элементы из-за наличия у них
какого-то «количества» силы [17, c. 88–101].

1

Сравните с переменными, которые предлагал М. Каплан для анализа систем.

145

Powered by TCPDF (www.tcpdf.org)

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

После включения в свою теорию этих понятий К. Уолц обращается
непосредственно к реалистской логике рассуждений. По его мнению,
принципом упорядочивания в международной системе остается международная анархия — отсутствие общепризнанной властной инстанции,
которая могла бы навязывать определенное поведение элементам системы. Международная анархия подразумевает три важных последствия. Во-первых, структура c таким упорядочиванием подталкивает
элементы к конкуренции в большей степени, чем к социализации. А это
значит, во-вторых, в этой конкуренции будут преобладать те, у кого есть
возможность совершать организованное насилие, и те, чей жизненный
цикл длится дольше. Поскольку основная линия конкуренции связана
с насилием, задача элементов системы — выжить путем применения
насилия или уклонения от насильственных акций других. Выполнение
этой задачи воплощает принцип «помоги себе сам» (англ. self-help) — не
приходится надеяться, что другой элемент системы защитит от насилия. Поэтому, в-третьих, выдержать длительное соревнование в применении насилия и уклонении от него могут немногие — прежде всего,
государства (пусть даже экономически слабые). Именно их и следует
считать элементами международной системы.
Разнообразие функций в международной системе достаточно слабое,
поскольку государства стремятся охватить все функции и не попасть
в зависимость от других государств по какому-либо направлению деятельности. Конечно же, в мире есть место деятельности международных организаций, сотрудничеству в рамках военно-политических
союзов и взаимовыгодной торговли — все эти процессы способствуют
разнообразию элементов системы. Например, одно государство состоит членом организации или военно-политического союза, а другое — не
состоит. Одни страны учреждают новые организации, другие — вступают в уже устоявшиеся. Но подобная дифференциация государств не
отменяет и не подрывает международную анархию, поскольку длительность и охват «нишевых» видов деятельности по-прежнему определяются конкуренцией государств и господством принципа «помоги себе
сам» [17, c. 93–95, 102–107].
Так как международная анархия все-таки остается своеобразным
механизмом упорядочивания, то некоторое распределение функций
в международных отношениях все-таки существует. Государства, согласно неореалистам, осознают, что в рамках принципа «помоги себе
сам» лучшей помощью может быть только получение большего объема
силы — либо максимума из возможного, либо максимума с учетом ограничений внешней среды (структуры международных отношений и/или
других государств). В любом случае речь идет о максимизации силы. Те
146

Глава 8. Неореализм или структурный реализм...

государства, которые добились отрыва по силе от подавляющего большинства остальных стран, называются великими державами. Важно, что
великие державы традиционно обладают развитым военным потенциалом. При этом точные критерии выделения таких государств не существуют, поскольку сила достаточно нестабильна и нельзя объективно
определить, какой отрыв по силе можно считать достаточным. Исходя
из этого, возможны такие функциональные роли государств в международных отношениях1:
 мировой (глобальный) гегемон — государство, чей силовой потенциал превосходит потенциал нескольких ближайших соперников и которое в равной степени доминирует над всеми странами
в международной системе (единственная великая держава, сверхдержава);
 региональный гегемон — государство, чей силовой потенциал
превосходит потенциал нескольких ближайших соперников
в определенном географическом ареале и которое в равной степени доминирует над всеми странами в этом ареале (чаще всего — великая держава);
 потенциальный гегемон — государство, чей силовой потенциал
достаточен, чтобы бросить вызов действующему региональному
или глобальному гегемону (чаще всего — великая держава);
 средние державы — государства с ощутимым отрывом по одному
из показателей силы в странах региона, которые по рациональным причинам поддерживают гегемонию и при этом пытаются
расширить свое влияние на третьи страны в регионе дипломатическим путем;
 малые государства — государства, которые в наибольшей степени ощущают структурные эффекты международной анархии
и которые не способны обеспечить собственное выживание
военным путем, что вынуждает их использовать противоречия
более крупных государств и/или вступать с ними в долгосрочные союзнические (подчиненные) отношения [9, c. 457–463;
10, c. 33–37; 12, c. 217–227].
Таким образом, международная анархия не подразумевает отсутствие какой-либо иерархии (табл. 8.2). В условиях анархии уровень
рисков остается высоким, а издержки на поддержание международных
связей — сравнительно низкими. Многие государства вполне готовы
1
Подобную классификацию одним из первых предложил священник-иезуит Джованни Ботеро (1533–1617).

147

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

снизить уровень рисков, повышая при этом издержки на упорядочивание отношений с другими странами. Это позволяет расширить пространство противостояния — в иерархиях много времени уделяется
борьбе за контроль над соблюдением обязательств, что позволяет немного отвлечь внимание непосредственных оппонентов от конкуренции за силу и выживание [17, c. 111–114]. Снижение рисков ведет
к сокращению насилия, к вовлечению малых и средних государств
в невоенные сферы деятельности, к формированию устойчивых связей
государств [7, c. 10–16].
Таблица 8.2
Различия анархии и иерархии в международных отношениях
(по Д. Лейку)
Анархия
Принцип «помоги себе сам»
Нельзя усиливать и без того сильное
государство
Особый акцент на обороне государств
Слабое разнообразие функций государств в системе
Поощряется максимизация силы
Ограничения в торговле государств

Иерархия
Взаимная помощь
Можно вступить в кооперативные отношения с сильным государством
Смещение приоритетов в невоенную
сферу
Сильное разнообразие функций государств в системе
Запрос на ограничение злоупотреблений силой
Поощрение торгового и иного обмена при соблюдении правил

Однако основу поведения государств составляет их конкуренция
друг с другом, что делает иерархичные взаимосвязи между ними неустойчивыми. Объяснение этому такое: государства стремятся, как
минимум, сохранить свое положение в системе, а как максимум —
улучшить его. Иерархичные международные системы (например,
биполярная или однополярная) фактически лишают большинство
государств возможности претворить в жизнь значительную часть их
предпочтений. Отсюда — значительная степень недовольства статускво (рис. 8.2) не только со стороны великих держав, которые стремятся
встать во главе иерархии, но и со стороны формально невлиятельных
стран. Как ни парадоксально, для малых государств и средних держав
установление иерархии в международных отношениях может означать ограничение конкуренции и невозможность использовать свои
скромные возможности в максимальном объеме. «Бунт снизу» остается
148

Глава 8. Неореализм или структурный реализм...
Примерная доля
недовольных статус-кво
Гегемон
Великие
державы
Средние
державы
Малые
государства

Рис. 8.2. Глобальная иерархия и степень удовлетворенности существующим
положением дел (по Я. Куглеру и Р. Таммену)

угрозой для любой иерархической системы международных отношений — по крайней мере, с теоретической точки зрения. Этот эффект
в значительной степени поглощается при наличии географической разобщенности и региональных иерархий, которые вписаны в глобальный
миропорядок. Тем не менее в иерархиях возникает достаточно разрушительный обмен: сверху вниз проецируется сила (в том числе через
вооруженные конфликты), снизу вверх транслируется недовольство
статус-кво. Другими словами, в любой международной иерархии возникает особый тип угроз, связанный со структурной неустойчивостью
ее основания [14, c. 161–162].
Наличие иерархичности в условиях международной анархии позволяет неореалистам выделить несколько основных типов международных систем. К. Уолц отмечал, что в мировой истории за глобальную
гегемонию одновременно боролось не более восьми государств, а значит, типы систем можно определять с учетом небольшого количества
стран [17, c. 129–138]. Типы систем можно сравнить с различными видами конкуренции на рынке. Однополярная система аналогична монополии на рынке: одна фирма диктует покупателям цену товара — одна
держава определяет поведение государств в системе. В такой системе
для безопасности и основных компонентов силы гегемона (лидера системы) не существует фундаментальных угроз — против такой системы
работают только время, ресурсозатратность поддержания лидерства
149

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

и собственный эгоизм гегемона, который воспроизводит принцип «помоги себе сам». Биполярная система подобна олигополии или картельному сговору: две фирмы с помощью низких цен или дополнительных
услуг устраняют конкурентов с рынка — две великие державы сохраняют свое влияние в системе, подчиняя конкурентов или заставляя их
тратить ресурсы на маловыгодные проекты. Как и однополярная система, биполярная система сравнительно стабильна, потому что у государств в системе не так много вариантов поведения: весь мир разделен
на две группы, прогресс одной группы в каком-либо вопросе немедленно уравновешивается действиями другой группы. При этом цена
ошибки для великих держав настолько высока (возможность потерять
статус в системе), что любое действие тщательно просчитывается. Наконец, многополярная система напоминает отношения совершенной
конкуренции (особенно если количество великих держав равно или превышает 4): фирмы на рынке борются за нишу и долю в отрасли — великие державы ревностно отслеживают, чтобы кто-то из конкурентов не
накопил силы больше, чем остальные. В многополярной системе, как
и в условиях жестокой рыночной конкуренции, игрокам сложно уследить за всеми оппонентами и всеми важными факторами, так что это
самый нестабильный тип международной системы [3, c. 29; 5, c. 190–
194; 16, c. 99–103, 213–214; 17, c. 162–163].
Последний фактор, влияющий на международную структуру — распределение потенциала в структуре международной системы, — связан
с тем фактом, что государства располагают различными компонентами
силы и в разной пропорции. Эти компоненты силы во многом напоминали показатели, которыми пользовались реалисты: размер населения
и территории, обеспеченность ресурсами, военный потенциал, экономическое благополучие, политическая стабильность и профессионализм политического класса. Но в отличие от Х. Моргентау К. Уолц предостерегал
от сравнения каждого компонента или аспекта силы по отдельности —
по его мнению, только обобщенный (валовой) показатель силы имел
значение. Только по обобщенному показателю силы можно судить
о положении государства в международной системе, о его возможностях в ближайшем будущем. Поскольку подобные показатели у разных
государств распределяются крайне неравномерно, именно это делает
их внешнюю политику отличной от других: государства как элементы
системы похожи, но не идентичны [17, c. 131–132].
В то же время для неореалистов большим значением обладают не
все компоненты силы, а прежде всего военный потенциал. Как отмечал
известный чикагский профессор Джон Джозеф Миршаймер (р. 1947),
150

Глава 8. Неореализм или структурный реализм...

в конечном счете уничтожить государства можно только с помощью
вооруженных сил. Для этого, безусловно, потребуются финансовые
средства, технологии, людской ресурс — но это скорее для долгосрочного ведения войн. В краткосрочной перспективе для нанесения решающего удара нередко хватает и имеющихся у государств регулярных подразделений. Иными словами, с помощью вооруженных сил
государства вполне могут не дать противнику воспользоваться своим
преимуществом по всем компонентам силы. Даже у слабых государств
остается шанс добиться своих целей и в отношении более сильных государств: слабые государства могут существенно отставать по экономическим и демографическим показателям от своих оппонентов, но направлять имеющиеся ресурсы на военные нужды. При определенной
эффективности затрат и при выборе оптимальных типов вооружения
у экономически и демографически слабых государств вполне остается возможность выровнять баланс сил [10, c. 55–76]. В целом это означает, что у военного потенциала, по всей видимости, повышенный
коэффициент при расчете показателей силы государств — хотя точное
значение подобного коэффициента установить сложно.
Как и реалисты, неореалисты много внимания уделяют категории
баланса сил. Однако, по их мнению, принцип баланса сил не имеет
универсального характера и может использоваться только в некоторых
типах международных систем [17, c. 124–125]. Главным образом баланс
сил как характеристика системы и как инструмент внешней политики скорее характерен для конкурентного типа международных систем,
т.е. для многополярной системы. В биполярной и однополярной системах у государств заведомо меньше выбора, поскольку великих держав
или сверхдержав сравнительно немного, а значит, остальным странам
сложнее играть на их противоречиях и оставаться равноудаленными от
их противостояния. В целом неореалисты выделяют три модели поведения государств, которые используются для достижения баланса сил:
1) балансирование (англ. balancing) — объединение усилий с более
слабым государством для противодействия более сильному государству;
2) примыкание (англ. bandwagoning) — объединение усилий с более
сильным государством для обеспечения собственной безопасности;
3) уклонение от ответственности (англ. buck-passing) — стремление
поддерживать равноудаленные отношения с ключевыми государствами в условиях обострения конкуренции за силу. Такая
линия поведения эффективна главным образом при наличии
151

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

географических барьеров (океанов, гор, удаленность от места
событий) и в условиях, когда нет вероятности установления
глобальной гегемонии [10. c. 162–164, 264–272; 17, c. 126–127].
Балансирование в международной системе позволяет государствам
объединиться против потенциального гегемона до того, как его силовой потенциал станет слишком большим. Кроме того, присоединение
государства к слабой стороне в противостоянии открывает большие
возможности для торга, поскольку слабая сторона больше нуждается в помощи, чем сильная. В свою очередь, примыкание обусловлено
стремлением более слабых стран «задобрить» более сильные государства, переключить их внимание на других игроков, которые не выказывают такого же дружелюбия. Вдобавок в случае войны нахождение на
стороне сильного дает примыкающему государству право на некоторую
долю в тех преимуществах, которые получают победители. Безусловно,
основная часть таких преимуществ отходит сильному государству, однако отдельные преимущества вполне могут достаться примыкающему
государству — и это лучше, чем отсутствие каких-либо выгод. В целом
балансирование встречается в поведении государств намного чаще, чем
примыкание. Так происходит потому, что от примыкания до поглощения недлинная дистанция, а задача любого государства — выживание.
Однако государства охотнее обращаются к модели примыкания, когда
их силовой потенциал незначителен, когда более сильное государство
находится в непосредственной географической близости или когда более сильное государство выстраивает преимущественно оборонительный потенциал (а не наступательный) [15, c. 17–33].
Однополярная
Примыкание +
мягкое балансирование

Биполярная
+ балансирование

Многополярная
+ уклонение от ответственности

Рис. 8.3. Разнообразие моделей достижения баланса сил
в различных типах международных систем

152

Глава 8. Неореализм или структурный реализм...

Безусловно, в неконкурентных международных системах (однополярной или биполярной) государства также могут применять некоторые
из этих моделей, прежде всего примыкание (рис. 8.3). Также в подобных
системах возможны «мягкие» или необязывающие формы балансирования, включающие в себя эпизодическое экономическое сотрудничество, непостоянные военные контакты (включая, например, учения),
согласованные позиции в региональных или международных организациях. Основная цель таких форм балансирования — растянуть по
времени достижение целей сверхдержав и исподволь подорвать усилия
сверхдержав на каком-либо направлении, т.е. продемонстрировать, что
у лидера системы существуют проблемы с проецированием силы. При
этом особенность «мягкого» балансирования в том, что государство
может от него в любой момент отказаться, особенно при наличии угрозы со стороны великой державы или сверхдержавы [13, c. 10, 15–18].
Поскольку достижение баланса сил в полной мере возможно лишь
в некоторых типах международных систем и поскольку максимизация
силы и выработка стратегии государств во многом сосредоточена на военной сфере, баланс сил нередко заменяет другая категория, которая
описывает логику рассуждений государств при принятии ими решений. Речь идет о балансе оборонительных и наступательных возможностей (англ. offense-defense balance)1. Чтобы обеспечить свое выживание
в международной системе, государства могут направить ресурсы на
развитие оборонительного потенциала, который позволит защитить
территорию и ресурсы от оппонентов. Основная идея такой стратегии — сделать невозможным захват территории или сделать его катастрофически затратным для противника. Другой вариант стратегии:
«лучшая защита — это нападение». Иными словами, чтобы обеспечить
свое выживание, государство может завоевать или подчинить своих
потенциальных противников, устранив тем самым угрозы. Наличие
этих двух стратегий подразумевает, что для гарантированного обеспечения собственного выживания одно государство должно увеличить
свой оборонный потенциал ровно настолько, насколько другое государство нарастило свой наступательный потенциал, и наоборот (при
росте оборонительного потенциала одного игрока должен увеличиться
и наступательный потенциал другого игрока). Таким образом, государства могут регулировать степень, с которой силовой потенциал может
трансформироваться в угрозу безопасности.
1
Здесь и далее автор намеренно не раскрывает различия оборонительного и наступательного реализма — это задача курсов по теориям среднего уровня в международных
отношениях.

153

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

Баланс оборонительных и наступательных возможностей косвенно подразумевает, что при непреодолимой обороне одних государств
другие государства будут более склонны к уступкам и диалогу, поскольку не смогут добиться своих целей силой. Наоборот, прогресс
в наступательных технологиях ведет к усилению конфронтации и неуступчивости государств в вопросах, представляющих взаимный интерес. Поэтому государства, которые выступают за статус-кво и которые довольны текущим положением в международной системе, будут
более склонны к взаимным обязательствам по ограничению вооружений и разоружению [4, c. 60–67; 8. c. 664–871]. Выбор тех или иных
моделей поведения в данном случае зависит не столько от желания
государств, сколько от технологического прогресса: например, появление в Европе пороха и артиллерии сделало маловероятной эффективную оборону средневековых замков, а изобретение ядерного оружия,
наоборот, заставило государства опасаться ответного ядерного удара
[2, c. 162–166]. Иначе говоря, помимо общего анализа компонентов
силы, неореалисты иногда обращаются к соотношению характеристик некоторых компонентов силы, поскольку это также может влиять на упорядочивание и функции элементов в системе — при сохранении международной анархии или до тех пор, пока не появится
глобальный гегемон.
Из вышеперечисленных тезисов можно сделать вывод, что сила (в
том числе военная) необходима государствам не просто так. Наличие
силы в виде обобщенного показателя формирует стимулы для конкуренции государств. На базовом уровне сила позволяет государствам сохранить себя в международной системе, обеспечить свою суверенность
или, по крайней мере, автономность. Кроме того, сила увеличивает
число доступных вариантов поведения, расширяет перечень возможных альтернатив внешней политики. На «продвинутом» уровне сила
обеспечивает защищенность от угроз и способность сопротивляться
давлению структуры. Наконец, развитый силовой потенциал обусловливает более серьезные амбиции государств, ведение активной и отчасти агрессивной внешней политики [17, c. 194–195].
Как и у классических реалистов, обобщенный показатель силы
у неореалистов необходим не сам по себе, а только в сравнении с подобными показателями других стран, поскольку сила относительна. Более того, неореалисты отдавали себе отчет, что поддержание силового
потенциала требует издержек, особенно если это касается разработки
и внедрения различных типов вооружений, контроля враждебных территорий и так далее. Поэтому функция относительных преимуществ
154

Глава 8. Неореализм или структурный реализм...

для государства i с обобщенным показателем силы m — при наличии n
стран в мире — будет выглядеть примерно так:
ui (m) =

mi

− yi × mi ,

n

∑m

j

j =1

где yi — это издержки государства i на поддержание силового потенциала [6, c. 31–32].
Исходя из такой характеристики международной системы и ее элементов, в неореализме возникла весьма узкая трактовка того, что можно считать изменением. Неореалистов интересуют не любые изменения,
а только системные. Поэтому дипломатические демарши, расширение
международных организаций или снятие нетарифных ограничений
в торговле не считаются в реализме «настоящими» изменениями. К системным изменениям реалисты относят изменение принципов упорядочивания системы (соотношение иерархии и анархии) и изменение функций
элементов (увеличение или уменьшение количества великих держав)
[17, c. 161–163]. В целом международная анархия, как ни парадоксально,
потенциально приводит к большей устойчивости международной системы, поскольку важные изменения, очевидно, происходят не так часто.
В классическом реализме существовал термин «державы, выступающие против статус-кво» (англ. have-not powers) — в неореализме аналогичное явление нередко обозначают как «потенциальные гегемоны»
(глобальные или региональные)1. При каких условиях подобные государства предпринимают попытки изменить международную систему
(свои и чужие функции в системе)? Как подчеркивал Роберт Гилпин,
такая стратегия вероятна, когда такое поведение становится выгодным — даже с учетом возможных затрат на противостояние с другими
великими державами и/или действующим гегемоном. Государство,
выбрав подобную стратегию, постарается довести дело до конца, чтобы затраты на борьбу с конкурентами, как минимум, окупились. Если
государство добивается успеха в этом трудном деле, то формируется
новое состояние системы: либо государство присоединяется к клубу
великих держав, либо становится полноправным гегемоном в системе.
После изменения своего положения в системе государство сталкивается с новым типом затрат — издержками на поддержание статускво. Поскольку оставшиеся страны также могут и будут пытаться из1
В подобном значении в 60-е гг. XX в. с подачи Генри Киссинджера нередко использовался термин «революционные государства».

155

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

Рис. 8.4. Цикл системных изменений (по Р. Гилпину)

менить международную систему, то издержки на сохранение текущего
положения дел имеют свойство расти1. Пока одни государства тратят
ресурсы на поддержание статус-кво, другие используют свой потенциал для развития технологий, совершенствования политических институтов и формирования новых отраслей экономики. В конце концов
какое-то из государств второй категории нарастит свой силовой потенциал настолько, что встанет перед необходимостью взвешивать свои
«за» и «против» по вопросу трансформации международной системы
[3, c. 10–15]. Иными словами, любое системное изменение связано
с возможностями и склонностью к просчитанному риску у государств,
которые несколько отстают (опережают) по обобщенному показателю
силы от лидирующих держав в международной системе и которые могут
устранить это отставание (или соответственно закрепить отрыв) дипломатическим или насильственным путем (рис. 8.4). Важно, что предпосылкой для системных изменений остаются постепенные несистемные
изменения — прогресс в технологиях, бурный экономический рост, формирование эффективных политических институтов и так далее.
Безусловно, для международных отношений значение имеют не
только системные изменения, но и некоторые другие формы политической трансформации. Р. Гилпин отмечал, что со временем трансформируется не только структура системы, но и ее элементы — государ1
Существует точка зрения, что разрыв между издержками на поддержание статускво и выгодами от нахождения на вершине иерархии не столь существенный и что выгоды могут даже превышать издержки, если в системе создаются так называемые общие
блага.

156

Глава 8. Неореализм или структурный реализм...

ства. Современные государства по целому ряду параметров не похожи
на средневековые империи или античные города-государства. Такое
изменение вполне вероятно и в будущем, что приведет к изменению самой системы. Кроме того, могут трансформироваться способы взаимодействия элементов — с учетом технологического прогресса, внедрения
новых финансовых практик и стандартов поведения, лингвистических
новаций. Подобные трансформации обычно влияют не столько на саму
международную систему, сколько на возможности и обязательства ее
элементов — что может изменить масштаб и/или темп других политических изменений [3, c. 39–44].
Таблица 8.3
Базовые допущения неореализма
(по Дж. Миршаймеру)
1. Международная система анархична, в ней не существует высшего органа
власти.
2. Потенциально все государства представляют опасность друг для друга, но
некоторые государства — великие державы — обладают более значительным военным потенциалом и потому более опасны.
3. Государства не могут быть уверены в отношении намерений других государств, особенно в том, что касается использования вооруженных сил
для нападения.
4. Государства стремятся поддерживать свою территориальную целостность
и автономию внутриполитического устройства — это для них вопрос выживания.
5. Государства ведут себя как рациональные акторы — анализируют внешнюю среду и ищут пути выживания.

Вышеизложенная концептуальная сетка составляет основу неореалистской (структурно-реалистской) теории международных отношений (табл. 8.3) [10, c. 30–31]. Сосредоточившись на вопросах доминирования и стабильности, неореалисты смогли стабильно доминировать
в международных исследованиях в 80–90-х годах XX в. В актив неореализма можно записать его логическую последовательность, стремление
совместить эмпирические данные («закономерности») и теоретические
формулировки, акцент на выявлении ключевых аспектов международно-политической реальности. В то же время неореализм существенно
проигрывает классическому реализму в том, что касается охвата реальности теорией, пластичности теории, многогранности и многофункциональности понятий. Из-за этого, в частности, в неореализме
не совсем понятно, откуда и как появилась структура международной
157

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

системы, как государства (или не только государства) повлияли на ее
становление и как воздействуют на нее в настоящее время. Кроме того,
неореализм тяготеет к упрощениям, а потому в его теоретических построениях не хватает политико-философской глубины — особенно это
касается вопросов эпистемологии и социальной онтологии (устройства
социального мира).
Список литературы
1. Дюркгейм Э. Элементарные формы религиозной жизни: тотемическая
система в Австралии /Пер. с фр. А. Апполонова и Т. Котельниковой; под науч.
ред. А. Апполонова. М. : Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2018.
2. Истомин И. А. Логика поведения государств в международной политике.
2-е изд., испр. и перераб. М.: Аспект Пресс, 2021.
3. Gilpin R. War and Change in World Politics. Cambridge: Cambridge University
Press, 1981.
4. Glaser C. L. Realists as optimists: Cooperation as self-help // International Security. 1994. Vol. 19. No. 3. P. 50–90.
5. Jervis R. Unipolarity // World Politics. 2009. Vol. 61. No. 1. P. 188–213.
6. Kydd A. H. International Relations Theory: The Game-Theoretic Approach.
Cambridge: Cambridge University Press, 2015.
7. Lake D. A. Hierarchy in International Relations. Ithaca: Cornell University
Press, 2009.
8. Lynn-Jones S. M. Offense-defense theory and its critics // Security Studies.
1995. Vol. 4. No. 4. P. 660–691.
9. Mares D. R. Middle powers under regional hegemony: To challenge or acquiesce
in hegemonic enforcement // International Studies Quarterly. 1988. Vol. 32. No. 4.
P. 453–471.
10. Mearsheimer J. J. The Tragedy of Great Power politics. N.Y.; L.:
W. W. Nanon & Company, 2001.
11. Molloy S. The hidden history of realism: a genealogy of power politics. N.Y.;
Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2006.
12. Mouritzen H. Tension between the Strong and the Strategies of the Weak //
Journal of Peace Research. 1991. Vol. 28. No. 2. P. 217–230.
13. Pape R. A. Soft balancing against the United States // International Security.
2005. Vol. 30. No. 1. P. 7–45.
14. Systemic transitions: past, present, and future / Ed. by W. R. Thompson.
Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2009.
15. Walt St. The Origins of Alliances. Ithaca: Cornell University Press, 1987.
16. Waltz K. N. Realism and International Politics. N.Y.; L.: Routledge, 2008.
17. Waltz K. N. Theory of International Politics. Long Grove: Waveland Press,
2010.

158

9

Вместо «вечного мира»:
неолиберализм
или неолиберализмы
в международных
исследованиях

Основные персоналии: Джозеф С. Най, Джон Дж. Рагги, Дин У. Бабст,
Оран Р. Янг, Роберт М. Аксельрод, Роберт О. Кохейн, Стивен Д. Краснер.
Основные понятия: автократизация, взаимная уязвимость, взаимная
чувствительность, демократизация, демократизирующиеся государства,
комплексная взаимозависимость, международный режим, мировая
(глобальная) политика, навязанный режим, переговорный режим, правило
«око за око, зуб за зуб», предпочтения государств, спонтанный режим, теория
демократического мира.

П

реобладание в международных исследованиях 50–90-х годов
XX столетия реализма в различных его видах было во многом обусловлено событиями холодной войны. В условиях противостояния
США и СССР ученым-международникам и политическим практикам
понадобилось отбросить некоторые темы и проблемы, чтобы сосредоточиться на главном — обеспечении национальных интересов в условиях угрозы ядерной войны. Далеко не все исследователи были готовы
следовать этой логике, и далеко не все полагали, что ядерная угроза,
при всей своей серьезности, была константой в постоянно меняющемся мире международной политики. Большим стимулом для оппонентов
реализма стало установление ядерного паритета между США и СССР
в середине 1970-х годов: стороны могли уничтожить друг друга примерно равное количество раз, хотя хватило бы и первого удара (рис. 9.1).
В таких условиях прямое военное противостояние перестало быть наиболее вероятной альтернативой при принятии внешнеполитических
решений двух великих держав или сверхдержав, а роль переговоров
и дипломатии существенно выросла.
Необходимо отметить, что противостояние в ходе холодной войны
никогда не сводилось только к военным аспектам, еще Джордж Кеннан
159

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

Рис. 9.1. Количество ядерных боезарядов в США и СССР/России
в 1950–2000 гг.
Источник: URL: https://ourworldindata.org/nuclear-weapons.

(см. раздел 6) отмечал, что не менее остро противоречия Вашингтона
и Москвы проявлялись в экономической и идеологической сферах.
И хотя реалисты и неореалисты упоминали в своих работах подобные
темы, их анализ нередко зацикливался на переопределении экономических и идеологических реалий «в терминах силы». Возвышение реализма и его более поздних разновидностей в международных исследованиях во многом было результатом неубедительности рекомендаций
либерального интернационализма, но это, строго говоря, не было гарантией истинности или оптимальности самого (нео)реализма как теории МО. Соответственно, с научной точки зрения переопределение
всего и вся в «терминах силы» необходимо было доказывать, а не принимать как данность.
Более того, после Второй мировой войны либерально-институционалистские инструменты регулирования глобальной повестки дня не
только не исчезли, но и выросли количественно, увеличили тематический охват и приобрели дополнительные функции. Например, вполне
успешно существует до наших дней Международная организация труда
(МОТ), которая в 1919–1939 гг. приняла 67 конвенций по широкому
спектру вопросов — от лимитов рабочего времени до защиты материнства и пожилых людей. В 1926 г. МОТ установила первый в истории мониторинговый механизм, т.е. стала оценивать, насколько добросовестно
и как тщательно государства-члены соблюдают принятые обязательства. C 1945 г. Международная организация труда способствовала подписанию еще около 140 конвенций в сфере своей ответственности.
160

Глава 9. Вместо «вечного мира»...

Рис. 9.2. Рост численности межправительственных и неправительственных
международных организаций в 1909–2009 гг.
Источник: [14, c. 15].

Кроме того, после Второй мировой войны вместо Лиги Наций с исключительно юридическими инструментами предотвращения агрессии появилась Организация Объединенных Наций, которая обладает
и некоторым силовым потенциалом — прежде всего, возможностью
проводить миротворческие операции. Постепенно ООН стала вмешиваться в конфликты не только между государствами, но и внутри государств — в Демократической Республике Конго (1960–1964), Камбодже (1992–1993), Сомали (1992–1995) и так далее. Вдобавок ООН
через институты специализированных учреждений, программ и фондов,
связанных органов существенно расширила само понимание международного. В повестке международных организаций оказались не только
вопросы контроля над вооружениями и прав человека, но и проблемы
самоопределения наций, социально-экономического развития, изменения окружающей среды [9, c. 69–82, 96–98].
C 80-х годов XX столетия также отмечается бурный рост международных неправительственных организаций (МНПО). Добровольные
объединения граждан разных государств выступают с требованиями
по ключевым вопросам глобальной повестки дня (мир, защита окружающей среды, соблюдение религиозных прав и свобод), проводят политические кампании с привлечением общественного внимания, организуют гуманитарную помощь и программы по точечной поддержке
нуждающихся (образовательные курсы, содействие беженцам и жертвам природных катастроф), повышают информированность общества
с помощью сбора данных, распространения их в доступной форме.
161

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

Хотя МНПО не способны полноценно конкурировать с государствами и легитимность их деятельности нередко подвергается сомнению,
эти организации сумели перехватить часть функций на международной
арене, их услугами нередко пользуются межправительственные организации и государства [20, c. 14–16].
Тематическая избирательность реализма и неореализма, а также
новое качество международных институтов обусловили постепенное
формирование неолиберализма в 70–80-х годах XX в. Особенность неолиберализма заключается в отказе от дискуссии с неореализмом по
эпистемологическим и отчасти онтологическим вопросам: представители неолиберализма в целом не подвергают сомнению цели и задачи теории в изложении неореалистов, их представления об универсальности
закономерностей для социального и физического мира. В то же время неолиберализм предполагал более широкое и тщательное использование достижений европейской либеральной философской мысли
XVII–XIX вв. В результате в дополнение к фрагментарной сетке понятий неореализма сторонники неолиберализма предложили несколько
фундаментальных концептов, которые позволили по-новому оценить
целостность и направленность развития международных отношений,
вариативность поведения основных акторов, новые сферы сотрудничества и соперничества в глобальной повестке дня (космос, окружающая
среда, человеческий капитал). Именно поэтому неолиберализм можно
назвать скорее совокупностью теорий среднего уровня, а не монолитной
теорией c устоявшейся терминологией.
Хотя представители неолиберализма часто не придерживаются всех
неолиберальных теорий среднего уровня, их объединяют некоторые
общие допущения (табл. 9.1). В основе их рассуждений лежит идея расширения международных отношений как в качественном, так и в количественном измерении. Экстенсивность МО проявляется в увеличении разнообразия акторов, в появлении новых форматов и способов
взаимодействия, в возникновении новых типов угроз и возможностей.
Соответственно, в неолиберальной теории внимание реалистов и неореалистов к военно-политической проблематике дополняется обращением к различным экономическим и гуманитарным темам, которые
считаются не менее важными. Более того, неолибералы не отрицают
структурные характеристики международных отношений, но стремятся дополнить их анализом горизонтальных связей, что делает их исследования не столько дедуктивными («сверху вниз»), сколько индуктивными («снизу вверх»). В конечном счете это ведет к размыванию
границы между внутренней и международной политикой, хотя размы162

Глава 9. Вместо «вечного мира»...

вание ни в коей мере не подразумевает окончательную и бесповоротную ликвидацию. Именно поэтому некоторые неолибералы склонны
определять объект своих исследований немного иначе — не международные (межгосударственные) отношения, а глобальная или мировая политика [1, c. 106–108; 15, c. 329–334].
Таблица 9.1
Базовые допущения неолиберализма
1.

2.

3.
4.

5.

Понятие международной анархии, помимо прочего, подразумевает, что
акторами в международных отношениях могут быть не только государства, но и негосударственные единицы.
Все государства потенциально не только представляют опасность друг
для друга, но и обеспечивают возможность получения взаимной выгоды.
Взаимная выгода имеет свойство нарастать при длительных взаимодействиях.
Взаимосвязанность государств можно считать таким же сдерживающим
механизмом в международных отношениях, как и их конкуренцию.
Мотивы поведения акторов разнообразны и несводимы к узкому набору
критериев, т.е. характеристики акторов имеют значение в международной (мировой) целостности.
Акторы в международных отношениях ведут себя ограниченно рациональным образом — анализируют внешнюю среду и используют имеющиеся возможности в той степени, в какой позволяют временные рамки
и доступная информация.

Теории среднего уровня, предложенные неолибералами, выделяют
следующие недоработки и спорные моменты в неореализме. Во-первых,
неолибералы критикуют анализ международных отношений с помощью обобщенного (валового) показателя силы. Если последовательно
применять этот инструмент, получается, что различные компоненты
(элементы) силы взаимозаменяемы: условно говоря, с точки зрения теории государства с 200 винтовками столь же могущественно, как и государство с 200 еженедельными газетами. Во-вторых, концепция баланса сил как системной характеристики в неореализме далека от идеала.
Неореалисты признают, что некоторые государства (в том числе великие державы) в прошлом и настоящем могли и могут действовать не
самым рациональным образом. А это подразумевает, что такие государства осуществляли балансирование неоптимальным образом, формировали нерациональные коалиции с другими странами. С одной стороны, у государств формируются не совсем рациональные предпочтения
(поскольку структура МО отражает нерациональный выбор «ошиба163

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

ющихся» держав), а с другой стороны, само наличие нерациональных
действий говорит о множественности (неоднородности) мотивов поведения государств. В-третьих, из этого следует, что государства далеко
не всегда заботятся о выживании: при отсутствии непосредственных
угроз мотивы поведения государств могут быть связаны с применением
своего потенциала несиловым образом. В-четвертых, в неореализме
уделяется недостаточное внимание нормам, институтам и механизмам
изменений. Напомним, что из всех видов политических трансформаций
неореалистов интересуют только системные изменения, из всех видов норм и институтов — только те, которые связаны с определенным
типом международных систем (однополярная, биполярная, многополярная). Такое упрощенное восприятие норм, институтов и изменений
игнорирует тот факт, что международные отношения — по меньшей
мере, сложная система. Поэтому, в-пятых, неолибералы оспаривают
статус неореализма как теории. По их мнению, теория должна вырабатывать ответы на новые вопросы, должна уточнять и разъяснять внутренние неточности (теоретические «аномалии»). Однако неореалисты
просто констатируют, что их теория описывает часть реальности, даже
если эта часть постепенно сокращается [10, c. 167–175, 182–187].
Ключевые разногласия неолибералов и неореалистов касаются
трех проблем. Во-первых, речь идет о роли предпочтений государств
в условиях международной анархии. Для неореалистов отсутствие
суверена или управляющей единицы на международном уровне подразумевало наличие у государств четких предпочтений по поводу желательной линии поведения: структура извне подталкивает к определенным действиям. Но, строго говоря, желательная линия поведения не
равносильна ожидаемому результату: можно выбрать лучший набор
действий из имеющихся и не достигнуть результата, можно выбрать
некую совокупность действий и прийти к противоположному результату. Поскольку государства заинтересованы прежде всего в результате — науке необходим анализ предпочтений по поводу результата,
о которых неореалисты скромно умалчивают. Неолибералы полагают, что предпочтения по поводу результата не столь зависимы от
международной анархии — в этих предпочтениях есть место для нематериальных факторов (идеалы, политическая культура). Во-вторых,
речь идет о соотношении абсолютных и относительных преимуществ.
Неореалисты утверждали, что государства интересует прежде всего
положение в системе, определяемое соотношением сил между игроками, т.е. целью государства считалось изменение этого соотношения
164

Глава 9. Вместо «вечного мира»...

(относительные преимущества) в каждой конкретной ситуации. Но
как оценить преимущества, получаемые государством за какой-либо
период времени? В каждой конкретной ситуации государство получало разный объем преимуществ — вычислить среднее арифметическое
или построить некую функцию преимуществ было бы упрощением,
поскольку какие-то преимущества стали основой для новых преимуществ, а какие-то быстро утратили актуальность. Таким образом, точная доля/объем относительных преимуществ остаются неизвестными
в том числе самим государствам. Неолибералы отмечают, что в подобных условиях государства упрощают для себя подсчет — и используют
абсолютные преимущества, что делает международную среду менее
конкурентной1. Наконец, в-третьих, разногласия касаются функций
международных институтов — организаций и режимов, в которых участвуют государства. Международные институты, в самом упрощенном виде, способствуют появлению некоторых общих благ — благ, которыми могут пользоваться все государства. Неореалисты полагают,
что наличие таких благ и договоренностей по их производству, никак
не сковывает инициативу государств, что возможное нарушение договоренностей не имеет для государств последствий. Но в таком случае
эффективность международных институтов была бы намного ниже,
чем в реальности [16, c. 314–321, 329–434].
В числе неолиберальных теорий среднего уровня наиболее важными считаются теории:




демократического мира;
комплексной взаимозависимости;
международных режимов.

Первая теория во многом касается характеристик государств и их
значения для международных отношений, в том числе затрагивает проблему различий в предпочтениях государств в зависимости от политического режима. Теория комплексной взаимозависимости во многом
устраняет различия между относительными и абсолютными преимуществами в поведении международных акторов, поскольку в условиях
сложности МО относительные преимущества сами по себе «относительны». Наконец, теория международных режимов, в сущности, воскрешает классическую либеральную идею децентрализованного сотрудничества применительно к современным реалиям.
1
Есть сферы деятельности, где силу государств в принципе сложно измерить или
даже концептуализировать. Например, что считать силой в киберпространстве?

165

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

Теория демократического мира восходит к идеям Ш. Монтескьё
и И Канта, однако ее заново «открыли» бихевиоралисты в 60–70-х годах XX столетия. Родоначальником бихеовиоралистской версии этой
теории в 1964 г. стал Дин Уорис Бабст (1921–2006). Д. Бабст с помощью простейшей математики подсчитал, какова в 1789–1945 гг. была
возможность для войн между государствами вообще и государствами
с демократическими режимами, а затем определил, какова была вероятность войн для этих типов государств. Оказалось, что возможность
войн между демократическими государствами была ниже, поскольку
их количество было меньше и число потенциальных конфликтов было
ниже. Но и вероятность войн между ними была ниже, что не было связано с общим количеством государств с демократическим режимом [5].
Эта идея получила дальнейшее развитие в работах бихевиоралистовмеждународников Мелвина Смола, Дэвида Сингера и Брюса Рассета.
Теория демократического мира подразумевает три взаимосвязанных утверждения. Во-первых, демократические государства менее
склонны к войнам, чем недемократические. Во-вторых, демократические государства менее склонны к насилию в отношении себе подобных (других демократических государств). Наконец, в-третьих, увеличение числа демократических режимов в мире, скорее всего, приведет
к снижению конфликтности, т.е. внешнеполитическое поведение демократических государств стабилизируется с помощью внутриполитических институтов — и этот опыт можно воспроизвести. С точки зрения бихевиоралистов, эта теория не была полностью доказанной: хотя
существовали корреляции между конфликтным поведением и типом
режима в государствах, эти корреляции были разными для отдельных
исторических периодов и при разном подходе к определению конфликта и режима [6; 19]. Более того, выявленные факты могут свидетельствовать о предпочтениях государств, но не о мотивах и движущих
силах их поведения [3, c. 34–37].
Тем не менее теория демократического мира утверждает, что выявленные корреляции легко объясняются такими характеристиками
демократического режима, как направленность на компромисс основных политических сил, мирная передача власти после соответствующих процедур, опора на легальные средства воздействия на
оппонента. Согласно данной теории, демократические государства
перенаправляют свои внутренние нормы во внешний мир — обращаются с гражданами и политиками других стран по аналогии со своими гражданами и политическими деятелями. Это не означает, что
166

Глава 9. Вместо «вечного мира»...

демократические страны вообще не ведут войн — при определенных
условиях все-таки могут произойти даже войны между демократиями
(табл. 9.2). Однако теоретики демократического мира подчеркивали,
что это крайне редкие ситуации, чаще всего вызванные проблемами
внутри самого демократического режима. Среди возможных причин
такого поведения обычно называют политическую нестабильность
в странах или незавершенность перехода к демократии к моменту начала конфликта [17, c. 33–38].
Таблица 9.2
Возможные исключения из правила:
войны между демократическими государствами
Дата

Участники конфликта

1812–1815 Великобритания и США
1847

Католические и протестантские кантоны Швейцарии
(«Зондербундская война»)

1861

США («северяне») и Конфедерация штатов Америки («южане»)

1898

США и Испания

1899–1902 Великобритания и бурские государства (Республика Трансвааль
и Оранжевая республика)
1967

Израиль и Ливан («Шестидневная война»)

1971

Индия и Пакистан (война за независимость Бангладеш)

1974

Турция и Кипр (операция «Аттила»)

1981

Эквадор и Перу («война Пакиша»)

1995

Эквадор и Перу («война Альто-Сенепа»)

2001

Индия и Бангладеш

2006

Израиль и Ливан («Вторая Ливанская война»)

2019

Индия и Пакистан

Одним из самых сложных вопросов для теории демократического
мира остается объяснение временного аспекта демократического мира.
Всегда ли демократии были менее склонны к конфликтному поведению? Существует точка зрения, что эти характеристики в полной мере
закрепились только тогда, когда в мире появилось достаточное количество демократических государств (30–40 стран), т.е. приблизительно
в 70-е годы XX в. Другая позиция заключается в том, что миролюбие
можно считать исходной характеристикой демократий. Как бы то ни
было, установлению демократических режимов предшествовал переходный период — и в этом фрагменте теории все становится чрезвы167

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

чайно запутанным. Дело в том, что сам процесс перехода к демократическому режиму (демократизация) в среднем увеличивает вероятность
вооруженного конфликта на 10–12% по сравнению с переходом к авторитарному режиму (автократизация, авторитарный откат). Более того,
в среднем вероятность участия в вооруженном конфликте у демократизирующихся государств на 60% выше, чем у государств с неменяющимися характеристиками политического режима — особенно этот
эффект заметен в долгосрочной перспективе (5–10 лет). Причем эта
закономерность проявляется в увеличении вероятности как для межгосударственных войн, так и для внутренних (гражданских) конфликтов
[13, c. 12–19]. В современном мире около 50–60 демократизирующихся
государств [14, c. 11–12], так что само движение к демократическому
миру может представлять определенную угрозу глобальной безопасности. В этой связи важно понять, в какой момент демократизирующееся/демократическое государство «устает» от войн и начинает сдерживать агрессивные намерения. Иными словами, необходимо, чтобы
демократизирующиеся/демократические государства «навоевались»
и потом приобрели свои «миролюбивые» характеристики, так как путь
к менее конфликтной внешней политике, видимо, лежит через более
конфликтное поведение.
Хотя идеи демократического мира опираются на выявленные статистические корреляции, о наличии устойчивой причинно-следственной
связи между типом режима и поведением государств говорить все еще
рано. Более того, вполне вероятно, что отсутствие конфликта влияет
на демократию (а не наоборот). Может быть, демократический режим
и отсутствие конфликта оказываются последствиями какого-либо третьего фактора — укрепления рыночной экономики, изменения структуры обществ, трансформации самого насилия [7]. Несмотря на продолжающиеся дискуссии, теория демократического мира привнесла
в неолиберальный анализ международных отношений идею о том, что
постепенное увеличение числа государств с демократическим режимом
приведет к снижению конфликтов в мире, поскольку демократии могут решать конфликты не только силовым способом1 [17, c. 135–138].
Другими словами, единой логики поведения государств на международной арене, скорее всего, не существует: характеристики государств
важны для понимания их внешней политики (рис. 9.3). Привлекательность этой идеи заметно пошатнулась после военных операций США
в Афганистане (2001), Ираке (2003), Ливии (2011) и Сирии (2012). Исследователям стало понятно, что демократические государства вполне
1

Аналогичная идея заложена и в теории «конфуцианского мира».

168

Глава 9. Вместо «вечного мира»...

Рис. 9.3. Различия неореализма (слева) и неолиберализма (справа):
значение характеристик акторов для их внешнеполитического
(системного) поведения

могут вести себя агрессивно и предпринимать попытки навязать свой
тип режима другим странам.
Теория комплексной взаимозависимости была предложена Робертом Оэуном Кохейном (р. 1941) и Джозефом Сэмюэлем Наем (р. 1937)
в статье в 1973 г. В 1977 г. Р. Кохейн и Дж. Най расширили текст до
размера книги, которая получила название «Сила и взаимозависимость: мировая политика в переходный период». По их мнению, значение силового фактора в международных отношениях постепенно
снижается: применение силы по-прежнему дает результаты, но эти
результаты оказываются скорее краткосрочными. Хотя государства
все еще применяют военный компонент силы, их внимание все более обращено на невоенные способы воздействия на партнеров и оппонентов. Для увеличивающегося числа негосударственных акторов
военный потенциал в значительной степени недоступен, поэтому им
ничего не остается, кроме как использовать невоенные инструменты
влияния. Это обостряет борьбу за ресурсы и приводит к дроблению
силы между заинтересованными сторонами: сила в мировой политике «распыляется», становится более дисперсной и более специализированной. А это означает, что вместо жестких иерархий «сильных»
и «слабых» возникают взаимопереплетения отношений, т.е. размытый баланс сил диктует совершенно неясный набор политических
целей. В таких условиях акторы определяют свои цели не так, как
в классических системах баланса сил, меняется и характер целей
[11, c. 158–162].
По Р. Кохейну и Дж. Наю, новое состояние мировой политики связано с действием двух факторов — взаимной чувствительности
169

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

и взаимной уязвимости. Эти факторы характеризуют влияние изменения позиции одного актора на ресурсный потенциал другого актора. Взаимная чувствительность — это степень и скорость урона для
потенциала актора В от изменений у актора А. Например, введение
Россией санкций в отношении стран ЕС повлияло не только на сами
страны ЕС, но и на ближайших партнеров России — Беларусь, Армению, Казахстан. Другой пример — внедрение корпорациями из Китая, США, Финляндии, Швеции и Южной Кореи технологий передачи
данных на новых радиочастотах (5G) ставит в невыгодное положение
подавляющее большинство остальных акторов, поскольку все оставшиеся государства и коммуникационные предприятия в них вынуждены покупать эту технологию или же обрекать себя на существенное отставание в скорости передачи/получения данных, т.е. взаимная
чувствительность связана с затратами акторов, обусловленными самим фактом взаимодействия.
В то же время понятие взаимной уязвимости подразумевает оценку
затрат на альтернативные варианты поведения актора. Другими словами, взаимная уязвимость — это урон для актора В, который можно
было бы избежать без взаимодействия с актором А или при условии,
что взаимодействие произошло бы с актором С, а не с актором А. Проще говоря, взаимная уязвимость означает степень комфортности выхода из какого-либо взаимодействия: для продолжения отношений
между акторами необходимо, чтобы они видели в этом больше выгоды,
нежели вреда. Для этого требуется, помимо прочего, договориться не
использовать взаимную чувствительность, продумать возможные механизмы компенсации убытков, наладить устойчивую коммуникацию
между акторами относительно мотивов их поведения. Иными словами,
взаимная уязвимость на структурном уровне формирует предпосылки
для формирования норм и институтов международного общения. Однако эти предпосылки наиболее сильны в тех ситуациях, когда акторы
обмениваются редкими ресурсами. Проще говоря, это, скорее всего,
происходит при отсутствии действенных альтернативных вариантов
поведения акторов [12, c. 10–16].
Таким образом, различные типы акторов могут использовать
совершенно разные наборы дисбалансов в мировой политике для
продвижения своих интересов (табл. 9.3). Из-за этого степень асимметричности отношений в мировой политике только нарастает, концентрировать силу в ее неореалистcком или реалистском понимании
становится намного сложнее, если это вообще возможно. Если обра170

Глава 9. Вместо «вечного мира»...

щать против неореалистов их аргументацию, то можно одновременно говорить о нескольких структурах международного политического
устройства или о нескольких принципах упорядочивания (часто взаимоисключающих). В таких условиях по одному вопросу государство
А зависит от государства В, по какой-то другой проблеме не зависит.
И наоборот, есть вопрос из одной сферы, где В зависит от А, но в другой сфере такая зависимость отсутствует или выражена слабее. Когда становится много взаимосвязанных подобным образом элементов
(государств и негосударственных акторов), формируется комплексная
взаимозависимость — состояние мировой политики, в котором преобладает торг по поводу не связанных напрямую вопросов. Например,
одно государство может добиваться создания своей военной базы
в другой стране уступками в вопросах внешней торговли, а не силовым путем.
Таблица 9.3
Значимость факторов распределения силы в мировой политике
(по Р. Кохейну и Дж. Наю)
Название

Ранжирование /
Описание
степень важности
Военный способ
1
Используется, чтобы отнять что-то
распределения
у слабого и/или в чрезвычайных ситуациях — преимущественно в краткосрочный или среднесрочный период
Невоенная
2
Используется в условиях слабости правзаимная
вил в международной коммуникации
уязвимость
в отношении оппонентов и намного
реже в отношении партнеров (при интенсивных разногласиях)
3
Используется в условиях достаточноНевоенная
взаимная
сти правил в международной коммучувствительность
никации преимущественно в краткосрочный период

Появление комплексной взаимозависимости ведет к двум важнейшим последствиям. Во-первых, в мировой политике закрепляется
множественность каналов коммуникации между акторами — на разных
уровнях взаимодействий, с разной степенью формализованности. С одной стороны, акторы становятся более свободны в выборе не только
предмета политического торга, но и формата торга. С другой стороны,
это означает, что окончательно выйти из запутанного клубка взаимо171

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

Рис. 9.4. Различия неореализма (слева) и неолиберализма (справа):
характер взаимосвязей акторов

связей становится намного сложнее — взаимозависимость комплексная, комплекс так или иначе охватывает почти все или все важные политические проблемы. Во-вторых, в повестке дня акторов все вопросы
остаются важными: не получается сформировать жесткую и понятную
иерархию приоритетов. Иными словами, акторы в условиях комплексной взаимозависимости склонны объять необъятное. Поэтому важность приобретают уникальные характеристики отдельных акторов,
прежде всего их способность повлиять на формирование повестки дня,
привлечь внимание к тому или иному вопросу, вовремя подключиться
к его обсуждению [12, c. 20–28].
Множественность каналов коммуникации и размытость повестки
дня акторов постепенно приводит к формированию сети взаимодействий с глобальным охватом. Как и в «правиле шести рукопожатий»,
через взаимодействие с одним актором приобретаются косвенные
связи и с другими его партнерами (рис. 9.4). Взаимосвязи по разным
проблемам накладываются друг на друга, что увеличивает плотность
подобных сетей — акторы связаны через различные каналы с неодинаковой интенсивностью обмена. Конечно, плотность и охват таких
сетей нарастают неравномерно, многое в этом процессе обусловлено
краткосрочными внешними факторами и даже случаем. Однако направленность процесса очевидна, так что одна из основных характеристик комплексной взаимозависимости — высокий темп изменения
характеристик самих акторов, а также принципов и конфигурации их
взаимоотношений [12, c. 225–240]. Таким образом, в теории комплексной взаимозависимости мировая политика подобна поезду, который
на растущей скорости цепляет новые вагоны, меняет колеса, сцепления и внутренний интерьер вагонов — и каким-то чудом удерживается
на рельсах.
172

Глава 9. Вместо «вечного мира»...

Итак, с точки зрения теории комплексной взаимозависимости политическая организация мира все больше приобретает сетевые, а не
иерархические характеристики. Это ведет к появлению как комплекса
связей, так и комплекса противоречий. Например, связей между акторами становится больше, но связи эти в целом оказываются слабее.
Возрастает специализация акторов, но с учетом постоянных изменений границы специализации остаются гибкими. Важнейшей ценностью становится репутация, но заслужить ее все сложнее, поскольку
ресурсный потенциал распыляется, что снижает вероятность получения конкретных и ожидаемых результатов. Автономия акторов растет,
но вместе с тем сокращаются стимулы для соблюдения ими каких-либо установленных норм и правил. С онтологической точки зрения это
означает, что физический и социальный мир не столько разделен на
отдельные единицы, сколько соединен связями и/или противоречиями (это предполагали еще некоторые бихевиоралисты). В этом тезисе
есть и нормативный аспект, поскольку в мире соединенности вовлечение эффективнее и важнее принуждения, соучастие предпочтительнее
автономии, общий доступ — более рационален, чем поиск индивидуальной выгоды [18, c. 51–55, 67–72]. В конечном счете в условиях комплексной взаимозависимости нарушение норм, вероломство и обман
по-прежнему доступны для акторов, но подобные способы ведения
дел оказываются не только неприемлемыми с точки зрения правил, но
и неэффективными.
Помимо зависимых (или взаимозависимых) и независимых переменных неолиберальный анализ международных отношений нередко
включает в себя промежуточные переменные. Во многом именно для
этой группы переменных в конце 70-х годов XX столетия была сформулирована теория международных режимов. Эта теория обратилась к старой проблеме международного сотрудничества: напомним, что в основе
критики либерального интернационализма лежал тезис об «утопичности» или недостижимости централизованного международного сотрудничества, т.е. реалисты и их преемники вполне убедительно доказывали, что «общество обществ» Ш. Монтескье или «федерация свободных
государств» И. Канта — это неосуществимые проекты, на пути которых
стоят международная анархия и рациональный эгоизм акторов. Примеры неэффективности Лиги Наций, а в некоторых случаях и ООН
позволяли сделать такие выводы. В то же время идея международного
сотрудничества — децентрализованного и мягкого с точки зрения обязательств — опровергалась во многом «за компанию», вместе с идеей
173

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

централизованного сотрудничества. Именно эту лакуну попыталась заполнить теория международных режимов.
Основной тезис данной теории заключался в том, что сотрудничество не только возможно в условиях международной анархии — оно,
при определенных условиях, становится выгодным как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе. В начале 80-х годов XX в.
Роберт Маршалл Аксельрод (р. 1943) провел компьютерное моделирование различных вариантов поведения государств и пришел к выводу,
что наиболее оптимальной стратегией поведения было правило «око
за око, зуб за зуб» (англ. TIT for TAT), т.е. зеркальное воспроизводство
действий оппонента в долгосрочном взаимодействии. Р. Аксельрод отмечал, что политические акторы склонны повторять успешный опыт,
поэтому стратегия «око за око» применялась многими в течение человеческой истории. Если небольшая группа акторов начнет сотрудничать, то поведение в духе «око за око» быстро заменит принцип «помоги себе сам». Для этой группы не потребуется централизованного или
наднационального управления, вполне достаточно собирать информацию о выполнении обязательств и наказывать тех, кто уклоняется от
выполнения своей доли обязательств1. Другими словами, применение
стратегии «око за око» позволит запустить сотрудничество, а формирование общей выгоды заставит участников защищать форматы сотрудничества от игроков с недружественными намерениями как внутри,
так и вне формата. Такое сотрудничество основано на рациональном
эгоизме и понимании общей выгоды — а потому вполне совместимо
с международной анархией. А поскольку данное сотрудничество остается децентрализованным, то устойчивость ему придают, прежде всего,
временные факторы: чем дольше длится сотрудничество, тем длительнее продолжаются циклы «око за око», тем сильнее их инерция и тем
больше у акторов ожидание возможной выгоды в ближайшем будущем
[4, c. 169–183].
Ключевыми теоретиками международных режимов были Оран
Янг (р. 1941), Джон Джерард Рагги (р. 1944) и неореалист Стивен Дэвид
Краснер (р. 1942). По их мнению, анализ взаимоотношений между государствами (и отчасти между негосударственными акторами) подразумевает изучение норм и принципов таких взаимоотношений (рис. 9.5).
В частности, если акторы что-то осуществляют в отношении друг
1
Р. Аксельрод употребляет термин «самостоятельное поддержание порядка» (англ.
self-policing).

174

Powered by TCPDF (www.tcpdf.org)

Глава 9. Вместо «вечного мира»...

Рис. 9.5. Различия неореализма (слева) и неолиберализма (справа):
международные режимы как промежуточные переменные

друга один раз, достаточно соглашения, в котором четко распределены обязанности каждой стороны. Но если акторы что-то делают друг
с другом более одного раза, то некоторые обязательства просто продлеваются, а другие возникают неожиданно из-за непредвиденных обстоятельств — сторонам приходится договариваться насчет «новых правил»
и возможных обстоятельств их появления. Именно так появляются
нормы и принципы — при повторяющихся взаимодействиях сторонам
выгодно о каких-то проблемах и дефинициях условиться один раз, а не
договариваться каждый раз вновь. В условиях комплексной (или почти
комплексной) взаимозависимости и неясности по поводу относительных преимуществ наличие разделяемых акторами норм и правил ведет
к максимизации абсолютных преимуществ. Стороны точно получают
больший выигрыш при наличии норм повторяющихся взаимодействий, чем при их отсутствии, поскольку снижается неопределенность
в отношении будущих событий, отпадают затраты на согласование
каких-либо обязательств для каждого взаимодействия, открывается
возможность производить общие блага — нечто, что нельзя произвести
в одиночку. Однако если расклад по относительным преимуществам
снова прояснится, то сами нормы и принципы взаимоотношений могут претерпеть серьезные изменения [8, c. 2–10].
Наиболее распространенное определение международного режима
строится вокруг долгосрочных норм и принципов в мировой политике и международных отношениях. Режимы определяются как набор
принципов, норм, конкретных правил и процедур принятия решений, вокруг которых выстраиваются ожидания акторов. В анализе внутренней
политики, экономики и социологии сходное определение дается для
политического/социального института. Важнейшая задача междуна175

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

родного режима, как и политического института, — это придать смысл
действиям акторов, обеспечить четкие стандарты оценки их поведения
и сформировать удовлетворение от соответствующих правилам действий. Именно поэтому международные режимы отчасти имеют субъективную природу, поскольку включают в себя ожидания и убеждения
акторов по поводу уместного образа действий.
В этом основное отличие режимов от международных организаций, которые обладают уставом, четким местонахождением (штабквартира) и персоналом. Международные режимы включают в себя
разнообразные нормы, в том числе односторонние обязательства,
обычаи, незафиксированные договоренности, «джентльменские соглашения». Международный режим определяется не по местонахождению, а по проблемной отрасли, где происходит повторяющееся взаимодействие акторов. Поскольку одни проблемы могут быть частью
более широкого вопроса — для режимов вполне нормальна ситуация
взаимного проникновения, в то время как международные организации достаточно жестко разграничивают предметы своего ведения.
Международный режим функционирует с помощью норм и детализирующих их правил поведения, в то время как международная организация — это, прежде всего, ее персонал, а также различные форматы
встреч и мероприятий функционеров и экспертов. Наконец, в международных организациях провозглашается равенство всех участников,
а международные режимы изначально основаны на неравном и несправедливом распределении преимуществ. Это распределение может
постепенно выравниваться, если участники заинтересованы в длительном существовании режима, а может и не выравниваться, если
наиболее сильные акторы не осознают выгоды от режима и способны
навязать свое мнение даже в ограниченных условиях правил и процедур принятия решений [8, c. 61–66].
В условиях существующих норм и принципов повторяющихся взаимодействий государства вполне могут не доверять друг другу и даже
придерживаться принципа «помоги себе сам». Однако основная идея
теории международных режимов заключается в том, что постепенно
площадки и форматы взаимодействия, их нормы и принципы приобретают самостоятельную логику развития. С точки зрения международной
анархии речь идет о группе ситуаций спонтанного упорядочивания — такие ситуации возникают не в результате каких-либо закономерностей
(структурных факторов), а просто потому, что мировая политика обладает разнообразным составом участников и последствия от одних
176

Глава 9. Вместо «вечного мира»...

и тех же процессов могут в значительной степени различаться. Иногда
такое упорядочивание можно объяснить наличием крупных международно-политических проблем, которые просто невозможно решить
без координации общих усилий (например, проблемы космического
мусора, загрязнения окружающей среды, использования ресурсов Мирового океана, преодоления бедности). Однако в других ситуациях наблюдается просто желание акторов говорить на одном языке, выяснить
возможные варианты действий партнеров и оппонентов [2, c. 44–45].
В этой связи Оран Янг предлагал выделять спонтанные, переговорные
и навязанные режимы — в зависимости от наличия или отсутствия явного согласия участников режима с установленными принципами и нормами. В спонтанных режимах преобладают «мягкие» нормы, явного
согласия с которыми от акторов не требуется. В навязанном режиме
нормы изначально устанавливаются жестко, но постепенно становятся
предметом торга — по мере развития отношений в рамках принципов
и норм. Наконец, в переговорных режимах нормы прописываются детально, закрепляются формально и требуют явно выраженного согласия участников [8, c. 99–101].
Международные режимы возникают прежде всего в так называемых «технических» отраслях, в которых у государств и иных акторов
нет четкой политической позиции или же многие (в частности, силовые) варианты действий для них недоступны (табл. 9.4). В подобных условиях обычно отсутствует достаточный уровень доверия друг
к другу. Поэтому акторам необходима информация, чтобы понять,
как ограничить маневр остальных игроков с помощью норм и как
отслеживать их поведение. При отсутствии достаточного доверия
мощным компонентом режима становятся правила разрешения споров и толкования ситуаций применительно к действующим нормам.
В таких ситуациях появляются сравнительно автономные единицы —
секретариаты, экспертные комиссии, международные организации,
цель которых заключается в установлении фактов соблюдения или
несоблюдения обязательств. Мониторинг в «технических» отраслях
обычно требует знания профессиональных тонкостей проблем, для
решения которых формируется международный режим. Этот профессиональный ресурс в рамках режима постепенно распространяется
не только на мониторинг, но и на вопросы согласования противоречащих друг другу норм и принципов, разграничения их толкований,
поддержания существования режима как такового. Таким образом,
внутри режима возникает тенденция к увеличению согласованности
177

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

Таблица 9.4
Некоторые ключевые международные режимы
Сфера ведения
режима

Организационные
формы (основные)

Дата
формирования

Борьба с рабством
и принудительным
трудом
(права человека)

— Международная организация 1890 г.
труда;
(Акт Брюссельской
— Верховный Комиссар ООН по конференции)
правам человека;
— Специальный докладчик по
современным формам рабства
Совета по правам человека ООН

Использование ресурсов приполярных пространств (вопросы
территории)

— Секретариат Договора об Антарктике;
— Комиссия ООН по континентальному шельфу;
— Международная морская организация;
— Комиссия Конвенции по
защите морской среды СевероВосточной Атлантики;
— Арктический Совет;
— Совет Баренцева / Евроарктического региона

1959 г.
(Договор об Антарктике) / 1996 (Оттавская декларация)

Нераспространение
ядерного оружия
(безопасность)

— МАГАТЭ;
— Комитет Цангера;
— Группа ядерных поставщиков;
— Подготовительная комиссия
Организации ДВЗЯИ;
— Конференция по разоружению;
— Глобальное партнерство против распространения оружия
и материалов массового уничтожения «Большой семерки»

1968 г.
(Договор
о нераспространении ядерного оружия)

Борьба с изменением
климата (экология
и развитие)

— Всемирная метеорологическая
организация;
— Международная экспертная
панель по изменению климата;
— Конференция ООН по изменению климата

1992 г.
(Рамочная конвенция ООН об изменении климата)

178

Глава 9. Вместо «вечного мира»...

Окончание табл. 9.4
Сфера ведения
режима

Организационные
формы (основные)

Борьба с междуна— Контртеррористический
родным терроризмом Комитет Совета Безопасности
(безопасность)
ООН;
— Контртеррористический офис
ООН;
— Группа разработки финансовых мер борьбы с отмыванием
денег (ФАТФ);
— Глобальный контртеррористический форум;
— Управление ООН по наркотикам и преступности;
— Глобальная инициатива по
борьбе с актами ядерного терроризма (ГИБАЯТ)

Дата
формирования
1994 (Декларация
ГА ООН о мерах по
ликвидации международного терроризма)

действий участников на основе норм и принципов, а каждый участник встает перед выбором — либо утрата преимуществ от нахождения
в режиме, либо вовлечение в процесс уточнения норм и ужесточения ответственности за их несоблюдение. Безусловно, эта тенденция
нелинейная, в конкретных режимах она может как ослабевать, так
и усиливаться [20, c. 344–351].
Хотя международные режимы различаются по охвату, внутреннему устройству и способности внедрять нормы в жизнь, результаты их
деятельности обычно прослеживаются достаточно отчетливо. Международные режимы собирают и упорядочивают информацию, делают ее
доступной не только для органов государственной власти, но и для
более широкого круга лиц. Некоторые режимы вполне успешно удерживают государства от ряда действий с негативными последствиями, другие режимы не способны пока преодолеть существующие
проблемы (например, изменение климата, бедность, терроризм), но
их прогресс можно оценить по тем нормам и правилам, которые появились в ходе их деятельности. Результаты деятельности международных режимов необязательно положительные с точки зрения норм:
например, создание режима по сохранению биоразнообразия привело
к появлению черного рынка редких растений и животных. В этом особенность сотрудничества на международном уровне — применение
норм не гарантирует достижение целей, неопределенность снижает179

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

ся, но не исчезает. Однако результаты деятельности международных
режимов оказывают определенное воздействие на мировую политику — создают условия и обстоятельства, которые подталкивают акторов к сотрудничеству, превращают возможности сотрудничества
в использованные возможности [22, c. 5–11]. Таким образом, основная
функция международных режимов в отношении поведения их участников — скорее направляющая и корректирующая, а не предопределяющая.
В целом неолиберальные теории среднего уровня предполагали
определенную корректировку представлений относительно социальной
онтологии. Неолибералы не оспаривали единство социального и физического мира, но искали источник вдохновения для исследований
международных отношений и мировой политики не столько в физике
(столкновение, притяжение, отталкивание), сколько в эволюционной
биологии [4, c. 90–91]. По их мнению, международные акторы и среда
их деятельности развивались по принципу «от простого к сложному»,
уже в ходе своего существования формировали новые механизмы саморегулирования и воспроизводства. Именно поэтому неореалистское
видение международных отношений неолибералы считали статичным,
негибким, упрощенным, что на фоне разнообразия акторов и форм их
деятельности кажется опрометчивой исследовательской стратегией.
Оспаривая базовые допущения неореализма, представители неолиберализма допустили, как минимум, два серьезных просчета.
Во-первых, сформированные ими понятия — «демократический мир»,
«международный режим», «комплексная взаимозависимость» и некоторые другие — оставались достаточно размытыми и нередко внутренне
противоречивыми. Совершенно очевидно, что от калибровки этих понятий (например, демократии) зависят эмпирические данные — то, что
может подтвердить или опровергнуть неолиберальные теории среднего
уровня. В таких условиях исследование легко может не продвинуться
дальше стадии определения понятий, перечисления или исключения
каких-либо их признаков.
Во-вторых, в работах неолибералов остается недоработанным главный вопрос: что все-таки больше влияет на поведение акторов — системные эффекты или механизмы взаимозависимости, формирования внутренних и внешних норм? Можно предположить, например,
что системные эффекты будут определяющими до какого-то момента,
а потом вступит в силу политическое устройство, описанное неолиберальными теориями среднего уровня. Наступил ли этот момент? Или
нам еще предстоит его дождаться? Поскольку вышеперечисленные те180

Глава 9. Вместо «вечного мира»...

ории делают акцент на сложности и двойственности описываемых процессов — вполне естественно, их ответы на эти вопросы нельзя назвать
точными. А пока сохраняется возможность, что системные (обусловленные структурно) характеристики в большей степени влияют на поведение международных акторов — неолибералы фактически рискуют
проиграть теоретическую войну с неореалистами, одержав победу в нескольких важных битвах.
Список литературы
1. Лебедева М. М. Проблемы развития мировой политики // Полис. Политические исследования. 2004. №. 5. С. 106–113.
2. Лошкарев И. Д. Связка «миграция–развитие» в рамках глобального режима в сфере миграции // Человек. Сообщество. Управление. (В настоящее время — Южно-российский журнал социальных наук). 2018. Т. 19. № 1. С. 42–59.
3. Цыганков А. П., Цыганков П. А. Кризис идеи «демократического мира» //
Международные процессы. 2005. Т. 3. № 3. С. 33–44.
4. Axelrod R. M. Evolution of cooperation. N.Y.: Basic Books, 1984.
5. Babst D. V. Elective governments: a force for peace // The Wisconsin Sociologist. 1964. Vol. 3. No. 1. P. 9–14.
6. Garnham D. War-proneness, war-weariness, and regime type: 1816–1980 //
Journal of Peace Research. 1986. Vol. 23. No. 3. P. 279–289.
7. Hegre H. Democracy and armed conflict // Journal of Peace Research. 2014.
Vol. 51. No. 2. P. 159–172.
8. International regimes / Ed. by S. D. Krasner. Ithaca; L.: Cornell University
Press, 1983.
9. Kams M. P., Mingst K. A. International Organizations: The Politics and Processes of Global Governance. 2nd ed. Boulder: Lynne Rienner Publishers, 2010.
10. Keohane R. O. Theory of world politics: structural realism and beyond // Neorealism and its Critics / Ed. by R. O. Keohane. N.Y.: Columbia University Press, 1986.
P. 158–203.
11. Keohane R. O., Nye J. S. Power and interdependence // Survival. 1973. Vol. 15.
No. 4. P. 158–165.
12. Keohane R. O., Nye J. S. Power and Interdependence. 4th ed. Boston: Longman, 2012.
13. Mansfield E. D., Snyder J. Democratization and the Danger of War // International Security. 1995. Vol. 20. No. 1. P. 5–38.
14. Marshall M. G., Cole B. R. Global Report 2011. Conflict, Governance, and.
State Fragility. Center for Systemic Peace, 2011. URL: http://www.systemicpeace.
org/vlibrary/GlobalReport2011.pdf.
15. Nye J. S., Keohane R. O. Transnational Relations and World Politics: An
Introduction // International Organization. 1971. Vol. 25. No. 3. P. 329–349.
16. Powell R. Anarchy in international relations theory: the neorealist-neoliberal
debate // International Organization. 1994. Vol. 48. No. 2. P. 313–344.

181

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА
17. Russett B. M. Grasping the Democratic Peace: Principles for a Post-Cold War
World. Princeton: Princeton University Press, 1993.
18. Slaughter A.-M. The Chessboard and the Web: Strategies of Connection in a
Netwo rked World. New Haven: Yale University Press, 2017.
19. Small M., Singer J. D. The war-proneness of democratic regimes, 1816–1965
// Jerusalem Journal of International Relations. 1976. Vol. 1. No. 4. P. 50–69.
20. Tarrow S. Transnational Politics: Contention and Institutions in International
Politics // Annual review of Political Science. 2001. Vol. 4. No. 1. P. 1–20.
21. Young O. R. International Regimes: Problems of Concept Formation // World
Politics. 1980. Vol. 32. No. 3. P. 331–356.
22. Young O. R. The consequences of international regimes. A framework
for analysis // Regime Consequences: Methodological Challenges and Research
Strategies / Ed. A. Underdal, O. Young. SpringerScience, 2004. P. 3–24.

182

10

Социальный
конструктивизм:
международные
отношения
как общение

Основные персоналии: Александр Э. Вендт, Марта Финнимор, Николас
Г. Онуф, Питер И. Катценштайн, Фридрих В. Кратохвил.
Основные понятия: «возникновение нормы», иллокутивный акт, интернализация
нормы, интерсубъективное явление, «каскад нормы», классический
конструктивизм, конститутивные нормы, логика уместности, натуралистский
конструктивизм, норма, перлокутивный акт, правила гегемонии, правила
гетерономии, правила иерархии, проблема очеловечивания, регулятивные
нормы, речевой акт, сила Протея, экстернализация нормы.

В

отличие от многих других теоретических школ международных отношений конструктивизм развивался не только из соответствующих идей в политической философии, теории права и смежных научных
дисциплинах. Это одна из немногих «больших теорий» или теоретических школ, которая во многом обязана своим появлением искусству.
Первым конструктивистом можно считать итальянского архитектора,
выходца из Венеции Джованни Батисту Пиранези (1720–1778). За свою
жизнь Пиранези построил всего одно здание, но прославился многочисленными проектами, многие из которых изображали фантастические и физически неосуществимые конструкции зданий. Эти проекты,
по сути, показывали, что человеческое воображение и восприятие могут сильно расширить границы реальности, продемонстрировать новые возможности и альтернативы.
«Бумажная архитектура» Пиранези получила большую популярность в 20–30-е годы XX в. в РСФСР (затем — СССР), где художники, архитекторы, декораторы активно пытались определить и создать
искусство будущего — искусство, которое бы отражало новые реалии
советского общества и его стремление ускоренно развиваться. Это
разнородное направление в искусстве получило название конструкти183

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

визм — его представители в буквальном смысле конструировали или заново собирали мир в соответствии с ценностями и запросами «первого пролетарского государства». Большинство конструктивистов были
романтиками1, их привлекала идея нового и в этом смысле открытого
для трактовок общества, а партийно-идеологические установки не воспринимались ими как догма.
В сущности, идея конструктивизма в искусстве заключалась в воздействии на человека с помощью изменения или переопределения каких-либо материальных объектов. В советском исполнении отдельное внимание уделялось формированию коллективных представлений
и корректировке направленности коллективных действий с помощью
материального воплощения идей. Проще говоря, продумав тот или
иной проект, сконструировав в его рамках какое-то новое измерение
реальности, конструктивисты полагали, что смогут преобразовать
большие группы (рабочих, военнослужащих, советских чиновников) и,
в конечном счете, все общество. За этой простой идеей в искусстве стояло огромное наследие европейской философии (прежде всего немецкой) XVIII–XIX вв., но в искусстве, по всей видимости, эта идея проявилась ярче и смогла привлечь больше внимания (рис. 10.1). В целом
значение конструктивизма в искусстве для формирования конструктивистской мысли в психологии и социальной философии сложно переоценить [1, c. 566–569].
Социальный конструктивизм как относительно единый набор
представлений об онтологии и эпистемологии появился несколько позже — в 50–60-х годах XX в. Основополагающей работой в этот
период стала работа Питера Бергера (1929–2017) и Томаса Лукмана
(1927–2016) «Социальное конструирование реальности. Трактат по
социологии знания» (1966). Основная идея данной книги достаточно
простая — граница между реальностью и знанием размыта, поскольку знание на коллективном уровне нередко становится реальностью.
В различных обществах знание переходит в реальность вне зависимости от его обоснованности — именно так оно развивается, передается и хранится. Иными словами, по мере того как меняется подобное
социальное знание, происходят и трансформации реальности — такое
знание «конструирует» реальность. При этом объективные характеристики реальности также влияют на то, что считается и становится реальностью — в конечном счете знание не может существовать само по
1
«Советским Пиранези» называли Якова Георгиевича Чернихова (1889–1952) — ленинградского архитектора и художника.

184

Глава 10. Социальный конструктивизм...

Рис. 10.1. Графический набросок Дж. Б. Пиранези

себе. Другими словами, с одной стороны, знание, безусловно, остается
отражением реальности, но, с другой стороны, это не пассивное отражение, а активный «преобразователь» реальности. Знание не пассивно, поскольку находит выражение в крайне подвижных составляющих
человеческого сознания — языке, пространственном восприятии, повышенном внимании к чему-либо, стереотипах и шаблонах поведения
(«само собой разумеющиеся вещи») [2, c. 12–13, 38–42]. Если проводить аналогию, то можно сказать, что информацию о реальности записывают разными языками программирования на флеш-накопитель
(флешку), некоторые чипы памяти которого перегорают, меняют положение в разрядной линии или не признают команду об удалении
прежде записанных данных.
Другая важная идея П. Бергера и Т. Лукмана заключается в том, что
«систем знания» или возможных отображений реальности становится
больше. По мере развития обществ количество институтов, ответственных за производство знания, увеличивается — сегодня нет монополии
на знание, которая была в Средневековье у церкви, немногочисленных
университетов и профессиональных цехов. Вместо этого знание распределяется по нескольким группам институтов, становится менее свя185

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

занным в пределах общества. Это создает условия для одновременного
существования нескольких автономных или даже изолированных друг
от друга отображений реальности. Проще говоря, вместо консолидации знания в виде единственно верного учения (религиозного, партийного, научного) происходит распределение знания и обособление его
компонентов [2, c. 135–136, 139–142].
Важнейший элемент процесса производства знания — это связь
действия и его смысла. Классический пример — кивание в Болгарии
и в России. Широко известно, что кивок головы в России означает согласие с чем-либо, но в Болгарии — все наоборот, это сигнал отказа или
несогласия. Само действие — абсолютно ничем не отличается, но смысл
его в двух обществах противоположен. Разобраться в связи действия
и смысла помогает теория речевых актов, которую разработали британский философ Джон Лэнгшоу Остин (1911–1960) и американский
мыслитель Джон Сёрль (р. 1932). Cогласно теории речевых актов, любое
общение и, как следствие, формирование общего смысла подразумевает наличие у участников общения определенных намерений. Эти намерения позволяют участникам постепенно формировать обозначения
тех или иных ситуаций, вводить правила реагирования на них — при их
повторном проявлении. Именно так возникают значения или смыслы
действия (Сёрль, по сути, отождествляет их с языком общения в лингвистическом смысле) [12, c. 16–17].
Исходя из намерений одного из участников общения, можно выделить такие типы речевых актов:
 введение в обращение, или акт изложения (англ. utterance act).
Например, высказывание: курение вредит;
 утверждение или упоминание о собеседнике — пропозиционный
акт (англ. propositional act). В частности: курение вредит Андрею;
 совершение действия через высказывание, или иллокутивный
акт1. Например: Я против, чтобы Андрей курил;
 реагирование на высказывание, или перлокутивный акт. Возможный ответ Андрея: я согласен с тем, что ты сказал(а) о моей
привычке.
Для формирования правил поведения наибольшее значение имеют два последних типа речевых актов — иллокутивные и перлокутивные.
Акты изложения и упоминания позволяют запустить процесс коммуникации, обозначить перечень обсуждаемых вопросов — но для про1

От англ. locution — выражение, оборот речи.

186

Глава 10. Социальный конструктивизм...

должения общения нужны правила поведения, иначе процесс может
оборваться из-за непонимания и неправильной трактовки действий
собеседника (оппонента). Сначала1 возникают конститутивные нормы,
которые упорядочивают новые формы поведения и в значительной
степени создают саму возможность такого поведения. Например, для
того чтобы создать угрозу королю в шахматах, нужно знать правила
того, как ходит каждая из фигур. Другой вид правил — регулятивные
нормы сдерживают и структурируют уже существующее поведение. Например, всем известно, что во время дождя желательно взять с собой
зонт — за несколько десятков тысячелетий люди поняли, что можно не
намокнуть, если прикрыться от дождя. Регулятивные правила охватывают более крупные классы ситуаций, тогда как конститутивные относятся к узким группам событий и требуют существенной детализации.
Другими словами, если конститутивные правила сложны в описании
и часто имеют форму «А значит В только при контексте С», то регулятивные правила обычно можно сформулировать просто — «сделай А»
или «если А, то В» [12, c. 23–38]. Вместе эти правила, выражающиеся
во взаимосвязанных речевых актах, формируют пространство общего
смысла — институты или, точнее, их состояния — институциональные
факты.
Особенность теории речевых актов заключается в установлении
приоритета онтологии над эпистемологией. Дж. Сёрль подчеркивал,
что социальные науки слишком озабочены проблемами получения
знания — что и как мы можем узнать. В то же время вопросы о самом
мире — что и как существует — остаются оттесненными на второй
план. Теория речевых актов призвана вернуть онтологические вопросы
на первое место в исследованиях, а вопросы эпистемологии — решать
при необходимости. Описание мира через речевые акты способно не
только ответить на подобные онтологические вопросы, но и показать
через описание знания и реальности сущностное единство мира, в котором ментальные, культурные и материальные явления тесно переплетены [13, c. 20–21].
Тезисы социальных конструктивистов и теории речевых актов применительно к международным отношениям попытался раскрыть Николас Гринвуд Онуф (р. 1941) в работе «Мир, который мы создаем» (1989).
Онуф подчеркивал, что «акт конструирования, со-формирования людей и общества, движет историей». Биологически различные индиви1
По степени формализации можно разделить нормы на неявные и явные. Неявные
нормы, нормы на уровне ожиданий, видимо, появляются раньше.

187

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

ды материальны, но вместе они формируют в процессе общения нечто
большее, чем совокупность материальных единиц, — они формируют
общество, пространство значений и смыслов. Из-за этой целостности
только взятые вместе — действие и значение — могут быть проанализированы в научном исследовании. Тем самым социальные науки, ограниченные вроде бы узким предметом исследования, снова сближаются
с философией и обращаются к первоочередным вопросам — что есть
общество и в чем его значение (смысл) [10, c. 40–43].
В социальном (субъективном) измерении мира акты конструирования напрямую связаны с появлением норм. Возвращаясь к теории
речевых актов, Н. Онуф отмечал, что высказывание чего-либо Другому
запускает социальную ситуацию и именно в ее рамках ищется значение высказывания: оно может быть воспринято Другим как угроза, как
предложение обмена, как необязывающее ни к чему приветствие или
иным образом, т.е. не язык как средство общения определяет значение, а, скорее, наоборот, общение как средство выявления значений
формирует язык. Иными словами, значение не объективно и не субъективно, а интерсубъективно — существует только в рамках конкретного общения и только пока оно продолжается (рис. 10.2).
Интерсубъективное значение может стать нормой — разделяемым
представлением о надлежащем поведении для какого-либо актора или
категории акторов. Для этого нужно достигнуть определенных условий. Во-первых, стороны общения (Я и Другой) должны согласиться по
поводу содержания нормы. Это подразумевает, помимо прочего, обозначения того класса ситуаций, к которым применима данная норма
или высказывание. Во-вторых, сторонам необходимо дать друг другу
определенные гарантии в виде соответствующих речевых актов (которые, как известно, могут включать в себя не просто высказывание, но
и действие через высказывание). И вопрос достаточности гарантий во
многом зависит от каждой стороны общения и от того, насколько те
или иные пожелания признаются другой стороной как обоснованные
в рамках ситуации нормотворчества. Наконец, в-третьих, участникам общения необходимо закрепить достигнутое обязательствами по
поводу последующих ситуаций из числа включенных в норму (также
действие через высказывание). Безусловно, на выходе получаются
«слабые» нормы, которые можно нарушить или пересмотреть. Однако
все последующее общение выстраивается не заново, а отталкивается
от уже имеющихся норм и отношения сторон к ним, т.е. даже самые
«слабые» нормы создают определенный контекст для дальнейших действий [10, c. 84–85].
188

Глава 10. Социальный конструктивизм...

Рис. 10.2. Примерная схема появления норм
в социальном конструктивизме

Между конструктивистами нет согласия по поводу того, как именно речевые акты влияют на действия акторов и когда возникают нормы. Н. Онуф полагал, что некоторые речевые акты сами по себе ведут
к каким-либо действиям: например, просьба что-то признать ведет
к признанию или непризнанию, требование что-то сделать — к действию или бездействию, обещание выполнить что-либо — к возможности Другого проверить, исполнено обещание или нет, т.е. существует
прямая причинно-следственная связь между основными иллокутивными речевыми актами и действием [10, c. 86–89]. В такой трактовке
нормы создаются скорее до проверки действием. Другой конструктивист — Фридрих Виктор Кратохвил (р. 1944) — возражал против такой
трактовки. По мнению Кратохвила, речевой акт может только запустить процесс производства смыслов, внутри которого — через дискуссию и аргументацию — возникает действие. Понадобится несколько
обменов иллокутивными и перлокутивными актами, чтобы сформировались нормы общения и обоснования тех или иных требований. Только затем акторы смогут отреагировать осмысленно и совершить действие. Проще говоря, воздействие речевых актов на действия акторов
нелинейно и включает множество промежуточных стадий и переменных
[9, c. 29–33]. В варианте Кратохвила нормы могут возникать как в процессе первичного общения участников, так и после совершения ими
действий.
Актор может осуществить два основных действия по отношению
к нормам — экстернализировать (вынуждать или убеждать других придерживаться норм) и интернализировать (сделать норму частью себя,
189

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

включить ее в то, что означает быть собой). Если интернализация обычно связана с комфортом от соблюдения норм, экстернализация требует
существенных усилий. Во-первых, сила норм напрямую зависит от их
формального закрепления — чем четче и подробнее зафиксированы
нормы, чем выше статус коммуникативной ситуации нормотворчества,
тем лучше. Во-вторых, экстернализация нуждается в специальных институтах — нужны дополнительные правила и специальные исполнители,
которые с помощью правил способны наказывать и поощрять поведение, связанное с нормами. Наконец, в-третьих, необходимы люди —
материальное воплощение норм, которые выполняют функции в рамках
специальных институтов-исполнителей [10, c. 129–144].
На международном уровне недостаточно, чтобы несколько акторов сформировали норму — чтобы стать нормой международного поведения, норме нужно достигнуть определенного порога признания,
т.е. норма должна стать интерсубъективно разделяемым смыслом для
многих акторов. Американская исследовательница Марта Финнимор
(р. 1959) предложила такую схему «жизненного цикла» международных норм. На первом этапе («возникновение нормы») небольшая группа
акторов продвигает какую-либо норму в своих интересах: договорившись друг с другом, такие участники международных взаимодействий
пытаются договориться с другими политическими единицами. Такие
инициативные группы привлекают внимание к каким-либо проблемам
или даже формулируют ранее не существовавшие проблемы, чтобы повысить спрос на предлагаемую норму. В основе мотивации таких групп
акторов, помимо частного интереса, может быть сочувствие, идейные
соображения. Постепенно такая активность может давать результат,
приводить к признанию нормы, прежде всего, государствами. Как
только норма находит поддержку у заметного числа государств (примерно треть от общего числа) и признание у части тех акторов, чьи
интересы она непосредственно затрагивает, происходит второй этап
в жизни норм — «каскад нормы». На втором этапе акторы следуют примеру сторонников норм и тоже принимают их в отношении себя, поскольку это позволяет увеличить престиж, воспроизвести успех других
политических единиц. Это долгий процесс, отчасти похожий на детский сад: над какими-то детьми издеваются и ругают их, если они делают что-то неправильно, — хотя такие дети могут просто не понимать,
за что их ругают. Точно так же международных акторов, не признающих нормы, могут подвергать различным формам социального давления (осуждение, осмеивание), что может подтолкнуть их к изменению
190

Глава 10. Социальный конструктивизм...

своих позиций. Международные акторы, как и дети, могут просто соблюдать нормы, чтобы их не подвергали социальному давлению, без
глубокого понимания, зачем нужна норма и каковы ее последствия.
Поэтому количественное распространение нормы лишь постепенно
переходит в качественное — начинается третий этап («интернализация
нормы»). С течением времени возникает «привычка» соблюдать норму, расширяется диалог по поводу ее детализации — именно так норма
становится частью самого актора, часть Я-концепции [6, c. 893–905].
Совершенно очевидно, что и после третьего этапа «жизненный цикл»
нормы может продолжаться — нормы отторгаются с течением времени, лишаются массовой поддержки, меняются существенным образом
и даже прекращают существование.
По мнению конструктивистов, в международных отношениях уже
сформировалось несколько устойчивых комплексов конститутивных
(формирующих) норм, т.е. несколько моделей «правильного» поведения. Н. Онуф выделял три комплекса конститутивных правил. «Правила гегемонии» возникают, когда в общении акторов один из участников использует иллокутивные акты, в которых содержатся требования
и указания. Иными словами, один из участников оказывается более
настойчивым, чем остальные (табл. 10.1). Н. Онуф отмечает, что такие
правила построены на манипуляциях, односторонних действиях —
у участников международного общения не хватает аргументов, чтобы
предложить альтернативу. В логике «правил гегемонии» возникают
подчиненные и подчиняющие акторы, причем подчиненные постепенно начинают рассматривать такие неравноправные отношения как
естественные и неизбежные. Причина настойчивости в общении, скорее всего, происходит из выработки враждебного отношения к остальным сторонам коммуникации: Другой воспринимается как враг и постоянная угроза, с которой нельзя наладить взаимопонимание. В такой
сетке координат, где стороны могут не признавать право на существование друг друга, насилие (как в речевом акте, так и физическое) оказывается способом сдерживания угроз.
Напротив, «правила иерархии» связаны с наличием крайне формализованных правил и многоуровневым контролем за их соблюдением. Если
в гегемонии источник норм находится в руках узкого круга акторов, то
в мире иерархии нормы реализуются с помощью многочисленных дополнительных правил, составляющих «машину принуждения», т.е. международные акторы соглашаются с «правилами иерархии», поскольку
их конкретное содержание остается сложным для понимания и гораздо
191

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

проще доверить их трактовку специальным исполнителям. Появление
данного комплекса правил связано с признанием Другого не врагом, но
конкурентом. В отношениях конкуренции стороны признают за оппонентом право на существование и на наличие определенного потенциала (например, территории). Насилие в таких условиях остается способом решения споров — но не единственным и нередко ограниченным
(все-таки на этот случай тоже есть нормы). Гораздо чаще стороны полагаются на долгосрочное планирование, поддержание статус-кво и выяснение отношений через международные институты. Иными словами, «правила иерархии» во многом сходны с рыночным поведением:
для поддержания рыночного обмена нужны устойчивые курсы обмена
валют, надежная логистика для товаров, суды, полиция — в «правилах
иерархии» международные и региональные организации и режимы пытаются выполнить эти функции и задачи.
Наконец, «правила гетерономии» подразумевают значительную автономию акторов и их стремление минимизировать риски. Но сама
ситуация общения подталкивает их к иллокутивным актам, которые
содержат взаимные обязательства. В «правилах гетерономии» рациональное поведение неразрывно связано с отсутствием принуждения
и добровольным принятием обязательств, что считается «хорошим тоном». Истоки такого поведения восходят к признанию Другого другом,
а не врагом. Безусловно, такая дружба между международными игроками (в первую очередь государствами) может носить ограниченный
характер, не выходить за рамки военно-политического или экономического сотрудничества. Но поскольку сторонами движет взаимное
уважение и логика добровольно принятых обязательств, в их взаимодействии формируется сплоченность, дух команды [10, c. 208–219;
16, c. 259–268, 279–285, 297–302].
В международно-политической реальности вполне можно найти примеры взаимодействия по каждому из трех комплексов правил.
Например, НАТО во главе с США очевидно действуют по «правилам
гегемонии», в рамках которых сильнейшее государство навязывает
определенную точку зрения всем членам военно-политического союза.
Одновременно Европейский союз и его наднациональные институты
(в том числе солидный бюрократический аппарат) вполне можно считать отражением «правил иерархии». Наконец, «правила гетерономии»
остаются во многом недостижимым идеалом, к которому в наше время
приблизились, например, небольшие островные государства в Карибском море (Организация восточнокарибских государств).
192

Глава 10. Социальный конструктивизм...

Таблица 10.1
Логика основных комплексов конститутивных норм
в международных отношениях

Отношение
к Другому
Допустимость
насилия
Направление
развития
международных
отношений
Сотрудничество
возможно
Опорная идея

Условный девиз

«Правила
гегемонии»
Враг

«Правила
иерархии»
Конкурент

«Правила
гетерономии»
Друг

Высокая

Средняя

Низкая

Централизация

Частичная централизация (в тех
вопросах, где это
требуется)
Временно, пока
выгоды от него
превышают убытки
Децентрализованное сотрудничество
Даже дьявол должен быть выслушан в суде

Децентрализация

Временно, при
наличии общей
угрозы
Историческое
превосходство
Каждый сам за
себя

Неопределенно
долго
«Вечный мир»

Один за всех и все
за одного

Причина появления «правил гетерономии» и «правил иерархии»
кроется в недоверии, которое возникает между акторами в процессе коммуникации. Источником недоверия, прежде всего, выступает
само разделение Я/Другой, поскольку другой конструируется как не-Я,
как некто неизвестный и функционирующий по неясным принципам.
Кроме того, нередки случаи ошибок в коммуникации — ситуация, когда
намерение одной стороны истолковано неверно, что ведет к необоснованной реакции. Появление и повторение подобных ошибок в любом
общении неизбежно. Поскольку международно-политические взаимодействия в наибольшей степени удалены от человека, осуществляются
через разных политических акторов (от экспертных сетей до сверхдержав), в них накопление ошибок ведет к более масштабным последствиям. Наконец, отдельные конститутивные нормы групп государств или
негосударственных акторов вполне могут противоречить друг другу.
Например, обоснование существования независимого государства еврейского народа (Израиля) расходится с идеей об объедении всех территорий с арабским населением (панарабизм).
193

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

Напротив, «правила гетерономии» возникают, когда акторы считают друг друга «своими». Такая ситуация может достигаться за счет
культурной и исторической близости, которая нашла отражение в соответствующих нормах (например, «мягкая» норма панафриканизма — стремление выстроить общую судьбу Африки, дать континенту
«африканские решения»). Кроме того, к появлению «правил гетерономии» может подталкивать привлекательность акторов, которая не
базируется на каких-либо рациональных или как-то иначе обоснованных доводах. Наконец, данный тип конститутивных правил может
формироваться в политических сообществах акторов — коллективных механизмах формирования смыслов, которые описывают новые
типы одобряемого поведения [3, c. 407–412].
Постоянное изменение норм и их взаимовлияние ведет к тому,
что и сами международные проблемы приобретают новые смысловые
оттенки. Например, Ф. Кратохвил попытался понять, достаточно ли
существующих международных норм для решения старой проблемы
мирных перемен — упорядочивания через договоренность, а не применение силы. Попытки создать жесткие нормы сдерживания насилия, воплощенные в Лиге Наций и отчасти в ООН, не дали результата,
поскольку их исполнение зависело от ведущих государств. Хотя эти
жесткие нормы не дали прямого эффекта, они сформировали совершенно новые нормы в других сферах — например, неприятие завоевания как основания контроля над территорией, отказ от колониализма
(по крайней мере, политического). В результате вместо сдерживания
насилия в международных отношениях возникли нормы, регулирующие вопросы легитимности/нелегитимности того или иного действия.
К 70-м годам прошлого века стало формироваться новое поколение международных норм, связанное с тем, что государства уже не реагировали на одно лишь осуждение своих действий. Появился запрос
на нормы, детализирующие защиту легитимного устройства мира.
В то же время изменились и нормы, определяющие доступ к международным взаимодействиям: в сфере торговли государства перестали
быть основным игроком, эта роль перешла к многочисленным фирмам1. Поэтому, с одной стороны, выработка новых глобальных норм
(по легитимности и регулированию насилия) потребует больших уси1
Это согласуется с тезисами П. Бергера и Н. Лукмана. В основе современной экономики лежат инновации — идеи о том, как сделать продукт лучше, эффективнее, доступнее, дешевле. Фирмы все активнее включаются в процесс производства знания.

194

Глава 10. Социальный конструктивизм...

лий. С другой стороны, последние сто лет истории наглядно продемонстрировали поступательное развитие норм и некоторое сокращение сферы применения насилия. Поэтому, заключил Ф. Кратохвил,
само содержание мирных перемен будет несколько иным, чем это
мыслилось в первой половине XX в. [8, c. 207–218].
В целом анализ норм в конструктивизме демонстрирует, что все
основные теории международных отношений в какой-то степени правы — они описывают разные комплексы конституирующих правил.
В частности, реализм и марксизм анализируют «правила гегемонии»,
неореализм и неолиберализм — «правила иерархии». А «правила гетерономии» нашли свое отражение в нормативных теориях международных отношений (от «манчестерской школы» до либерального
интернационализма)1.
Более того, в конструктивизме просматривается несколько уровней реальности. На уровне наблюдаемых явлений преобладают четкие
причинно-следственные связи, а переменные — можно измерить.
На уровне психологических явлений можно выделять мотивы, намерения. В этой части реальности переменные сложно измерить —
их объясняют, обосновывают, дополняют, в их отношении делают
исключения. Наконец, на уровне общих смыслов, где основной единицей исследования становятся интерсубъективные явления, исследование сводится к трактовке намерений, к выявлению отсылок
к каким-либо нормам, к выдвижению предположений о действиях Другого [9, c. 21–27]. Если перенести это на международно-политическую реальность, то получится, что на уровне наблюдаемых
явлений преобладают объективные взаимосвязи, на уровне психологических явлений — субъективные, а третий уровень по определению включает в себя интерсубъективные отношения. Совмещая это
с основными конституирующими нормами международных отношений, можно получить определенное представление о том, какие теоретические школы и подходы наиболее применимы для различных
уровней (измерений) реальности (табл. 10.2). Очевидно, что за счет
онтологического охвата познавательная ценность конструктивизма
оказывается выше и/или шире, чем у некоторых других теоретических школ.

1
В работах А. Вендта данные комплексы правил называются политическими (международно-политическими) культурами. Вендт отождествляет их с тремя крупными политическими философами — Гоббсом, Локком и Кантом.

195

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

Таблица 10.2
Множественные измерения международной реальности:
применимые теории
Конститутивные международнополитические нормы
«Правила
«Правила
«Правила
гегемонии»
иерархии»
гетерономии»
Объективные
Реализм,
Либеральный
Реализм,
(материальные) отноше- неореализм,
интернационанеолиберализм
ния
бихевиорализм
лизм
Субъективные отношения
Либеральный
Реализм,
(намерения, интересы)
Неолиберализм интернационанеолиберализм
лизм
Интерсубъективные
отношения
Конструктивизм — во всех ячейках
(идентичности, нормы)
Международная
реальность

В 90-е годы XX в. внутри конструктивизма возникло несколько
новых течений, которые оспаривали базовые положения конструктивизма. Классический (когнитивный) конструктивизм1 Н. Онуфа, Ф. Кратохвила и некоторых других опирался на теорию речевых актов и выявлял различные ограничения для международно-политической науки,
обусловленные структурой коммуникации акторов, ее содержанием
и формой. Однако часть исследователей (радикальные или критические
конструктивисты) доводили логику теории речевых актов до утверждения, что сами по себе научные «системы знания» содержат настолько
разные нормы, так что идеалы объективного исследования на основе
существующих методов безосновательны. Другое течение — натуралистский конструктивизм — наоборот, настаивало, что, при всех различиях и множественности «систем знания», мир принципиально един
и потому познаваем с помощью научных методов [11, c, 35–36]. При
этом натуралистский конструктивизм предпринял попытку очистить
конструктивистское теоретизирование от теории речевых актов, сохраняя другие базовые положения. С этой целью потребовалось изменить фокус исследования — анализировать не то, что влияет на международных акторов (нормы, речевые акты, Другой), а самих акторов
[4, c. 503–504].
1
Дж. Рагги предлагал называть это течение неоклассическим конструктивизмом,
чтобы удобнее было сравнивать его с неореализмом и неолиберализмом.

196

Глава 10. Социальный конструктивизм...

Лидером натуралистского конструктивизма стал Александр Вендт
(р. 1958). Вместо изучения норм ученый предложил обратиться к более привычному для международников анализу интересов. Как и другие конструктивисты, А. Вендт признавал частичную правоту неореалистов и неолибералов. В логике неореалистов международная
анархия обусловливает действия государств — с помощью принципа
«помоги себе сам» формируется национальный интерес. В логике неолибералов на действия также влияют внутриполитические характеристики государств. Но эти тезисы, согласно Вендту, нуждаются в объяснении, поскольку принцип «помоги себе сам» и другие механизмы
формирования внешней политики государств не носят универсального характера — это всегда один из механизмов или один из множества
факторов [14, c. 395–403, 411–415]. Другая проблема заключается
в том, что предпочтения («то, что хотят акторы») оказываются «внутри» актора: подобно студентам и школьниками, акторы «обучаются»,
т.е. внешнее воздействие активизирует их предпочтения и заставляет
понять, что необходимо. Но на вопрос — кто и на каком уровне «обучает» — четкого ответа нет, поскольку часть «учителя», очевидно, находится внутри государств (центры принятия решений), а часть вне
его [5, c. 10–12].
Необходимое объяснение, согласно Вендту, дает понятие «идентичность». В самом общем виде идентичность — это то, что придает
содержание любому предмету. Однако в международных отношениях идентичность, прежде всего, подразумевает те значения и смыслы, с помощью которых актор определяет себя (идентичность = самопонимание, самокатегоризация). Отчасти идентичность актора1
связана с собственными представлениями о роли в мире, об имеющихся достоинствах и недостатках. Это внутренние характеристики
идентичности актора, от которых можно оттолкнуться при анализе
предпочтений. Внешние характеристики идентичности актора связаны с опытом взаимодействия и влиянием норм поведения. Так
же как и нормы, идентичность интерсубъективна — формируется во
время взаимодействия, хотя и с опорой на внутренние характеристики [14, c. 224]. Такое определение позволяет не оценивать конкретные значения идентичности и каждого взаимодействия идентичности с материальными и смысловыми явлениями: вместо содержания
определяющим становится сам факт взаимодействия, конфигурация
характеристик того или иного явления.
1

А. Вендт предпочитает использовать понятие «агент».

197

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

Рис. 10.3. Основные типы (уровни) идентичности международнополитического актора

А. Вендт выделил несколько разновидностей (уровней) идентичности международно-политических акторов (рис. 10.3):
1) персональный тип идентичности связан с осознанием своего существования. Например, когда говорят о государствах — прежде всего,
отмечают, что у них имеются определенные полномочия и территория,
на которой действуют разного рода законы. Если проводить аналогию
между человеком и государством, то на персональном уровне идентичности государство осознает себя именно через эти характеристики суверенности;
2) организационный тип идентичности (англ. corporate identity) отмечается у сложных человеческих коллективов и находит воплощение
в конкретных людях, которые представляют коллектив, а также в общих
коллективных убеждениях и правилах, которые позволяют определить,
кто будет представлять коллектив. Для государств организационная
идентичность находит воплощение во внутренней политике — в системе выборов и партий, в содержании концептуальных документов и неписаных общих представлений о мире (в частности, внешнеполитических доктрин), в способах отбора и обновления элиты;
3) родовой тип идентичности (англ. type identity) связан с приписыванием к большим категориям акторов. Для государств это может быть
связано с региональной принадлежностью (государства Азии), исполь198

Глава 10. Социальный конструктивизм...

зованием языка (франкофонные государства), идеологией (коммунистические государства), формой правления (государства-монархии)
и т.д.;
4) ролевой тип идентичности описывает достаточно абстрактные
характеристики актора, которые напрямую связаны с Другим. Если
предыдущие типы идентичности в основном опирались на внутренние характеристики актора, то ролевая идентичность напрямую соотносится с внешними факторами. Если в системных теориях МО роль
актора зависела от положения в системе, то в конструктивизме роль
актора и его представления о своей роли связаны с результатом взаимодействия, могут быть навязанными или выбранными добровольно.
В частности, ролевые идентичности друга, врага, посредника — одни
из базовых для современных международных акторов, в том числе государств;
5) коллективный тип идентичности обозначает точку размывания
границ между Я и Другим. Данный тип идентичности связан с формированием общей идентичности нескольких акторов — например,
в рамках интеграционных объединений или международных организаций [15, c. 48–51; 16, c. 202–230].
Хотя в современном мире коллективная идентичность пока окончательно не сформировалась у международных акторов, все типы
идентичности представлены в глобальной политике сравнительно
широко. Взаимодействие идентичностей друг с другом и с внешними
для актора явлениями формирует определенные потребности — осознание недостатка в чем-то, уверенность в перераспределении чегото, признание каких-либо ошибок в прошлых действиях и так далее.
По мере формирования потребностей у акторов идентичность вызревает, вбирает в себя или, наоборот, исключает какие-то варианты поведения и их альтернативы. Так действует основное уравнение
конструктивизма:«Представление о потребности + убеждения по поводу
себя = действие».
Проще говоря, потребности направляют идентичность на какойто конкретный объект — так возникает образ желаемого результата,
т.е. политический интерес [16, c. 230-–232]. Исходя из этого определения, неореализм действует в логике «интерес → действие» и игнорирует
в уравнении компонент убеждений, отдельно выделяя материальные
факторы. Как минимум, неореалисты не объясняют направленность
актора на конкретный объект. А неолиберализм воспроизводит урав199

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

нение более точно, но в неполной мере: «Потребности + некоторые
убеждения по поводу себя → действие», т.е. появление и осмысление
потребностей в неолиберализме неполное, как и оценка внутренних
характеристик акторов.
Вводя понятие идентичности, натуралистский конструктивизм
парадоксальным образом сближается с другими школами теории
международных отношений, поскольку задается вопросом о влиянии внешних факторов на идентичность (шире — на актора). Эти
внешние факторы объединены в понятие «структура». В неореализме структура описывалась как ненаблюдаемые сдерживающие механизмы, которые обеспечивают целостность всех взаимодействий
акторов. А. Вендт и его последователи не оспаривают сдерживающие
или ограничительные функции международной структуры, они иначе
трактуют природу и сам процесс функционирования структуры.
Во-первых, для конструктивистов важно объяснить, почему воздействие структуры на разные страны будет и должно приводить
к различным результатам (а не к одинаковым, как утверждали неореалисты). Другими словами, закономерности поведения не проистекают от структуры, хотя и могут подпадать под ее воздействие.
Во-вторых, для конструктивистов принципиален акцент на внутреннем плюрализме (пусть и относительном) структуры: многочисленные акторы вносят вклад в формирование структуры, поскольку их
характеристики (в том числе идентичность) разнообразны, то разнороден и итоговый продукт (вернее, процесс). Из этого можно сделать
два вывода. Первый — различие в реакции на воздействие структуры
можно объяснить вкладом актора в ее формирование и внутренними
особенностями самого актора. Второй — структур в международных
отношениях может быть несколько и необязательно только одна —
с поистине глобальным охватом [17, c. 337–349, 366–367].
Естественно, что конструктивисты дают новое определение и самой структуре: международная структура — это, прежде всего, разделяемые акторами значения или представления о международных
отношениях. Эти значения формируются действиями акторов и складывающимися на их основе нормами поведения. В то же время международная структура включает и материальные элементы, а также
интересы (направленные реакции идентичности). Значимость всех
компонентов или «ликов» структуры одинакова, а наличие непохожих
причинно-следственных и непричинно-формирующих механизмов
обеспечивает не только разнородность структуры, но и многообразие,
200

Глава 10. Социальный конструктивизм...

многоуровневость и многомерность той социальной реальности, которую структура упорядочивает [16, c. 139–244].
Исходя из такого определения структуры, можно четче сформулировать, кто или что такое актор (агент). По мнению А. Вендта, актор
обладает тремя основными характеристиками — способностью объяснить свои действия, отслеживать и изменять свое поведение, принимать решения [17, c. 359]. Еще одна косвенная черта актора — его
взаимодействие со структурой, которое намеренно и ненамеренно
трансформирует ее. Такое определение достаточно расплывчато —
может подразумевать как государства, так и негосударственные политические единицы. В целом конструктивисты (особенно натуралистские конструктивисты) скорее склонны исследовать государства
в качестве акторов, хотя это связано с общими тенденциями в теории
международных отношений, а не с какими-то специфическими положениями конструктивизма. В качестве аргумента в пользу такой
позиции нередко подчеркивают, что у государства по-прежнему сохраняется ведущая (пусть и не монопольная) роль в вопросах регулирования насилия [16, c. 8–9], но даже конструктивисты признают, что
насилие можно считать лишь одним из вариантов поведения.
В анализе взаимоотношений актора и структуры возникает важная онтологическая проблема. Описывая идентичность акторов как
самосознание, конструктивисты невольно сближают тех, кто действительно обладает сознанием (живых существ, прежде всего людей), и социальные явления. Проблема очеловечивания социальных
явлений заключается в том, что у коллективных единиц — государств,
организаций, политических движений — в принципе, может и не
быть сознания. В практике исследований перенос человеческих характеристик на коллективные единицы уместен — для упрощения,
описания явлений с помощью понятных аналогий. Cпор заключается в том, отражает ли очеловечивание свойство самих объектов исследования, или же оно используется исключительно для удобства.
А. Вендт отмечает, что все-таки нужно признать наличие у социальных явлений (акторов) сознания (пусть и в несколько расширительной трактовке). Во-первых, заметны и ощутимы последствия такого
сознания (точно так же, как в неореализме описывают структуру —
через последствия). Во-вторых, коллективные единицы — явно нечто
большее, чем совокупность своих частей. То, что определяет их как
коллектив, как целостность — это новые индивидуальные характеристики. И эти характеристики напрямую связаны со способностью
201

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

осознавать себя как коллектив, осознавать его изменения и определять его дальнейшие действия (через представителей — но от имени коллектива). Конечно, это не сознание в узком биологическом
смысле и не совокупность определенных химических реакций. Но,
в-третьих, одна из черт сознания как раз и заключается в необходимости внешнего воздействия — сознание формируется во взаимодействии с остальным миром, материальным и социальным. И отрицать
это внешнее воздействие не приходится, т.е. придание государствам
человеческих черт — ограниченной рациональности, персональных
убеждений и ценностей, идентичности — больше, чем аналогия [16,
c. 215–218; 18].
По мнению конструктивистов, поведение акторов в международной системе сложно описывать в терминах рациональности или нерациональности. Рациональность подразумевает оценку последствий
и выстраивание действий в соответствии с желаемыми последствиями.
Вместо рациональности конструктивисты предлагают логику уместности, т.е. соответствия поведения существующим нормам и правилам.
Рациональность — производное от акторов, а правила уместности
отражены в социальной структуре. Логика уместности содержит схожие предписания для различных акторов, а логика рациональности
предполагает специфические предписания для каждого актора в зависимости от его потенциала и имеющихся альтернатив поведения.
Наконец, логика уместности подразумевает учет культурных и исторических особенностей, а также требований морали. Рациональность
по определению все-таки сторонится этих соображений, сосредоточиваясь на лучшем доступном результате. В целом логика уместности необязательно иррациональна и противоречит базовым задачам
акторов (например, задача правозащитных организаций — отстаивать права человека), однако может существенно корректировать, что
именно рассматривается как рациональное поведение [5, c. 28–31].
Таким образом, интересы акторов связаны в первую очередь с тем,
какие варианты поведения им доступны, и лишь затем — с возможными результатами их поведения. Более того, ожидаемые результаты
в условиях логики уместности нередко расходятся с практикой, поскольку в процессе взаимодействия переопределяются и развиваются
в нечто новое.
В условиях, когда логика поведения акторов нелинейна, когда
структура неоднородна и представлена разными комплексами норм,
когда структура и актор постоянно трансформируются, важнейшим
202

Глава 10. Социальный конструктивизм...

преимуществом для акторов оказываются не столько материальные
возможности (хотя без них и не обойтись), сколько способность адаптироваться и предугадывать новые угрозы. Обращение к текущему потенциалу и предсказуемым рискам рутинизирует мышление акторов,
делает их невосприимчивыми к неожиданным возможностям. Конструктивист Питер Иоахим Катценштайн (р. 1945) назвал такую способность к действиям в условиях нарастающей неопределенности силой Протея. По легенде, сын Посейдона Протей менял свое обличье,
если его замечали люди. Исходя из этого образа, сила Протея заключается не в том, чтобы что-то иметь или компенсировать какой-то недостаток. Способность действовать в условиях неопределенности —
это способность переопределить возможное, вероятное, естественное
и нормальное. Переопределить эти характеристики реальности можно за счет творческого и неожиданного прочтения норм, применения
каких-либо принципов в новой трактовке, т.е. инноваций на уровне
структуры. Также актор может изменить что-то в себе и в своей идентичности, чтобы подпадать под действие норм, которые его ранее не
затрагивали или затрагивали в недостаточной степени. В отличие от
силы в традиционном понимании сила Протея не распределяется по
акторам в зависимости от каких-либо их характеристик — речь идет
скорее о циркуляции, поскольку всем акторам рано или поздно приходится импровизировать в непредвиденных ситуациях. Таким образом,
сила Протея призвана скорее использовать сложность и неисчислимость социальной реальности в интересах акторов, отвечать неожиданным поведением на непредсказуемые шоки [7, c. 4–12, 16–26].
В целом социальный конструктивизм внес много новшеств
в международно-политические исследования. Во-первых, конструктивизм вернул в международно-политическую науку философскую
проблематику, вывел на передний план вопросы о принципах научных исследований — в зависимости от свойств изучаемого объекта и исследователя. При этом конструктивизм не отверг остальные
теории, а попытался выявить их эпистемологические границы. Вовторых, конструктивисты сформулировали большое количество понятий и их трактовок, что позволило более отчетливо зафиксировать
сложность и многомерность международно-политической реальности (табл. 10.3). Важно, что при выдвижении этих концептов и их
интерпретаций конструктивисты вполне допускали дискуссию и несогласие со своими построениями. Более того, сами конструктивисты
нередко не согласны друг с другом в фундаментальных вопросах он203

Powered by TCPDF (www.tcpdf.org)

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА

тологии и эпистемологии [1, c. 600]. Это обезоруживает многих критиков и оппонентов. Наконец, в-третьих, конструктивизм представил свою версию динамики, а не «ментальных снимков» и отдельных
состояний международных отношений. Установка на анализ явлений
в их развитии и усложнении все-таки дает возможность выяснить
больше об объекте исследования.
Таблица 10.3
Базовые допущения конструктивизма
1.

Эпистемология: значение и, как следствие, знание — социально сконструированы. Это касается и знания о материальной части реальности:
«материальный мир» доступен только через знание.

2.

Онтология: социальная часть реальности («социальный мир») — также
сконструирована.

3.

Знание и «социальный мир» взаимно конструируют друг друга. Этот процесс формирует множество интерсубъективных явлений, в том числе
международных.

4.

Международная система (структура или международная упорядоченность) как часть «социального мира» — тоже социальный конструкт, состоящий из нескольких противоборствующих норм поведения.

5.

Международная упорядоченность — это скорее процесс, а не сущность.
Даже сравнительно стабильные упорядоченности испытывают колебания самого различного характера — от колебаний в собственной конфигурации и плотности до колебаний в поведении отдельных акторов.

6.

Любой международный актор в какой-то степени взаимодействует
с международной структурой — влияет на нее и подпадает под ее воздействие.

7.

Любой международный актор менее всего склонен менять свои исходные характеристики — персональную и/или организационную идентичность. Для государств элементами такой идентичности выступают
суверенитет, территория, уникальные полномочия, функционирование
законов.

8.

Неуверенность акторов в намерениях друг друга может как усиливаться,
так и сходить на нет в процессе взаимодействия. Рациональность акторов обусловлена самим взаимодействием, т.е. носит реляционистский
характер.

В то же время конструктивизм не лишен недостатков. В частности,
как отмечал А. Вендт, конструктивизм — по сути, не теория международных отношений [16, с. 193]. «Всеядность» конструктивизма, его
применимость к лингвистическим, социологическим, антропологиче204

Глава 10. Социальный конструктивизм...

ским и иным вопросам — откровенно затрудняет выработку хотя бы
минимального консенсуса по базовым понятиям. В одних областях
знания конструктивизм всегда немного не такой, как в других. Отсюда — заметная размытость базовых понятий конструктивизма и частая
путаница с объяснением механизмов взаимовлияния социальных явлений. В результате конструктивисты намного хуже справляются с работой на микроуровне и с эмпирическими изысканиями. Более того, им,
в сущности, приходится «замораживать» переменные и индикаторы
в исследовании, чтобы не допустить возможности их изменения в процессе исследования или в ходе непрерывно продолжающегося взаимодействия с другими переменными.
Главный недостаток современного конструктивизма заключается,
как ни парадоксально, в недостаточном осмыслении сложности социального измерения реальности. Конструктивизм охотно анализирует
социальные агрегаты — государства, культуру, коллективные идентичности (т.е. что-то состоящее из множества переменных, самостоятельных и автономных единиц). Но просто констатировать, что эти социальные агрегаты образуют целостность, недостаточно, нужен более
детальный анализ того, как именно появляется целостность, до какой
степени речь идет о целостности, как меняется целостность, в каких
аспектах и за счет каких факторов. На все эти вопросы конструктивизму еще только предстоит дать ответ.
Список литературы
1. Алексеева Т. А. Теория международных отношений как политическая
философия и наука: Учеб. пособие для вузов. М.: Аспект Пресс, 2019.
2. Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат
по социологии знания / Пер. Е. Д. Руткевич. М.: Медиум, 1995.
3. Barnett M. N. Identity and Alliances in the Middle East // The Culture of National Security: Norms and Identity in the World Politics / Ed. by P. J. Katzenstein.
N.Y.: Columbia University Press, 1996. P. 400–447.
4. Epstein C. Constructivism or the eternal return of universals in International
Relations. Why returning to language is vital to prolonging the owl’s flight // European
Journal of International Relations. 2013. Vol. 19. No. 3. P. 499–519.
5. Finnemore M. National Interests in International Society. Ithaca: Cornell University, 1996.
6. Finnemore M., Sikkink K. International Norm Dynamics and Political
Change // International Organization. 1998. Vol. 52. No. 4. P. 887–917.
7. Katzenstein P. J., Seybert L. A. Protean Power and Control Power: Conceptual
Analysis // Protean Power: Exploring the Uncertain and Unexpected in the World
Politics / Ed. by P. J. Katzenstein, L. A. Seybert. Cambridge: Cambridge University
Press, 2018. P. 3–26.

205

Р а з д е л I I . ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОГО КАНОНА
8. Kratochwil F. V. Politics, Norms and Peaceful Change // Review of International Studies. 1998. Vol. 24. No. 5. P. 193–218.
9. Kratochwil F. V. Rules, Norms, and Decisions: on the Conditions of Practical and Legal Reasoning in International Relations and Domestic Affairs. Cambridge:
Cambridge University Press, 1989.
10. Onuf N. G. World of Our Making: Rules and Rule in Social Theory and International Relations. Columbia: University of South Carolina, 1989.
11. Ruggie J. R. Constructing the World Polity: Essays on International Institutionalisation. L.; N.Y.: Routledge, 1998.
12. Searle J. L. Speech Acts. An Essay in the Philosophy of Language. Cambridge:
Cambridge University Press, 2011.
13. Speech Acts, Mind, and Social Reality Discussions with John R. Searle / Ed.
by G. Grewendorf, G. Meggle. Dordrecht: Springer, 2002.
14. Wendt A. Anarchy Is What States Make of It: The Social Construction of Power Politics // International Organization. 1992. Vol. 46. No. 2. P. 391–425.
15. Wendt A. Identity and Structural Change in International Politics // The Return of Culture and Identity in IR Theory / Ed. by Y. Lapid, F. Kratochwil. Boulder:
Lynne Rienner Publishers, 1996. P. 47–64.
16. Wendt A. Social Theory of International Relations. Cambridge: Cambridge
University Press, 1999.
17. Wendt A. The Agent-Structure Problem in International Relations Theory //
International Organization. 1987. Vol. 41. No. 3. P. 335–370.
18. Wendt A. The state as person in international theory // Review of International
Studies. 2004. Vol. 30. No. 2. P. 289–316.

206

Раздел III

ТЕОРИИ
НЕРАВЕНСТВА
В УСЛОВИЯХ
НЕРАВЕНСТВА
ТЕОРИЙ

207

208

11

Неомарксистский
анализ
международных
отношений:
мир-системный
подход

Основные персоналии: Иммануил Валлерстайн, Андре Гундер Франк, Джованни Арриги, Самир Амин.
Основные понятия: социальная система, мир-система, мир-империя, мирэкономика, мини-система, культура, существенный обмен, государство,
капитализм, гегемония, «длинные» циклы, центр, периферия, полупериферия,
производственные цепочки, «догоняющее развитие», «отсоединение».

В

70-е годы XX столетия в социальных науках оформилась школа мирсистемного анализа или мир-системный подход. Хотя представители
этого подхода работали в основном в американских университетах, они
были продолжателями идей европейской науки, в частности наработок
французских, советских и британских историков, экономистов, социологов. Более того, их объединял уникальный опыт работы в странах
третьего мира: Иммануил Валлерстайн (1930–2019) более 30 лет изучал
Африку и неоднократно посещал континент, Андре Гундер Франк (1929–
2005) почти 10 лет работал в Чили и консультировал местные власти,
Джованни Арриги (1937–2009) более 8 лет преподавал в современных
Зимбабве и Танзании, а египтянин Самир Амин (1931–2018) большую
часть жизни прожил в Сенегале. Этот опыт позволил данным ученым
задаться вопросом о том, какова роль стран Азии, Африки и Латинской
Америки в международных делах, каковы причины и механизмы их, по
сути, подчиненного и зависимого статуса. И самое главное — вопросом
о том, изменится ли что-либо в ближайшем будущем.
В основе подхода И. Валлерстайна и его единомышленников лежит
понятие мир-системы (мир как система). Однако определение понятия
в работах авторов мир-системного подхода достаточно размытое:
209

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ







«Мир-система — это такая социальная система, которая имеет
те или иные пределы, структуры, участвующие в ней группы,
правила легитимации и связность» [4, c. 427];
мир-система — «общность с единой системой разделения труда
и множественностью культурных систем» [2, c. 24];
мир-система — «система, в которой центральные и периферийные единицы связаны воедино — организационно и иерархически» [10, c. 23];
мир-система — «обладающая системными характеристиками
предельная совокупность человеческих обществ, заметным образом прямо или опосредованно связанных между собой» [7, c. 22].

Из этих определений на первый взгляд следует только то, что у мирсистемы есть границы, а внутри нее элементы упорядочены по какомулибо принципу. Однако мир-системный подход все-таки опирается на
наследие К. Маркса, поэтому любая социальная система для И. Валлерстайна и его единомышленников основана на разделении труда.
Другими словами, для любой социальной системы (в том числе мирсистемы) характерно наличие производственных цепочек, которые объединяют добычу ресурсов, их обработку, производство из них товаров
с последующей продажей или обменом на другую продукцию. Именно это делает систему самодостаточной [4, c. 427–428]. Проще говоря,
если система объединена по какому-либо другому принципу (географическому, культурному, политическому), то такая система — не социальная, а значит, и не мир-система.
Итак, связность мир-системы обеспечивается своеобразным распределением обязанностей внутри нее — одни территории и группы
производят что-то одно, другие — что-то иное, произведенные товары
обмениваются и нередко используются для изготовления более сложной продукции. А что же обеспечивает границы мир-системы? Как ни
парадоксально, то же самое разделение труда. Если группа или территория участвует в производственных цепочках, то, значит, она внутри
системы, если нет — то вне ее. На рис. 11.1 в первой ситуации производственные цепочки связывают группы А, Б и В: затем Б оказалось
выгоднее сотрудничать с группой Г и получать от нее сырье. Поэтому
во второй ситуации группа В оказалась исключенной из разделения
труда, т.е. вне социальной системы. Граница социальной системы изменилась — Г оказалась внутри, а В снаружи. В этом одна из основных
характеристик социальных систем — их состав постоянно меняется
и напрямую связан с научно-техническим прогрессом, т.е. с совершен210

Глава 11. Неомарксистский анализ международных отношений...

Рис. 11.1. Разделение труда и границы социальной системы

ствованием производства, появлением новых видов товаров и переходом от одного типа сырья к другому.
Особенность мир-системы и ее отличие от других социальных систем — в ее размере. Однако И. Валлерстайн достаточно интересно определяет размер социальных систем — не через численность людей, включенных в какие-либо отношения, не через площадь занятой территории
и не через какой-либо средний уровень благополучия. Его критерий —
наличие нескольких культур (поликультурность). Однако значение понятия «культура» в мир-системном подходе отличается от общепринятых
трактовок: культура — это механизм легитимации того или иного мироустройства, способ объяснения несправедливости, неопределенности
будущего и сложности общества, в котором живут люди [15, c. 38, 53].
С этой точки зрения культура — скорее инструмент сдерживания творческого потенциала людей, их не до конца осознанная «тюрьма». Но также
культура формирует различные общности — социальные группы, этносы, религиозные и расовые объединения, государства. Разнообразие
этих общностей достаточно велико, поэтому И. Валлерстайн использует более общий термин «культура»1. Именно эти общности и являются
строительными блоками мир-системы, поскольку между ними и происходит разделение труда. Если система состоит из одной подобной общности, но при этом она остается самодостаточной — это мини-система.
Значение культуры для мир-систем также заключается во влиянии
на восприятие того, что является важным с точки зрения производства,
а что нет. Этот аспект позволяет провести различие между связями внутри системы и между несколькими системами. Совершенно очевидно,
1
В мир-системном подходе различие между «экономикой», «политикой» и «культурой» вообще считается во многом искусственным — изобретением XIX столетия, частью
культуры капиталистической мир-системы.

211

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

что и между мир-системами был определенный обмен товарами и ресурсами — например, Великий Шелковый путь или соляная торговля из
Западной Африки в Средиземноморье в XIII столетии. И разумно было
бы предположить, что мир-системы в этом обмене входят в какую-то
общую мир-систему, но так в количестве и разграничении мир-систем
можно безнадежно запутаться. Поэтому И. Валлерстайн вводит критерий существенного обмена: если между двумя общностями происходит
обмен «безделушками» или чем-то маловажным для основных производственных процессов, то они не составляют одну социальную систему [2, c. 33]. Разграничение между существенным и несущественным
обменом — субъективное и изменчивое, определяется в каждой культуре по-разному. Поэтому культура также косвенно влияет на границы
социальных систем.
В целом мир-системы бывают двух типов — с политической надстройкой или без нее (рис. 11.2). Если в мир-системе с помощью механизмов принуждения какие-либо группы пытаются навязать всем
находящимся внутри какой-либо вид деятельности (производство
масла, а не пушек; хождение вокруг зданий по часовой стрелке, а не
в обратном направлении), то это и есть политическая надстройка. Такая мир-система называется мир-империя. Важно понимать, что миримперия не подразумевает полного контроля над всей территорией
с производственными цепочками — этот контроль остается ослабленным, с наличием разных и пересекающихся юрисдикций. В этом смысле мир-империя — это синоним крупных империй, которых в истории
человечества было предостаточно.
Второй тип мир-системы — мир-экономика — не имеет политической надстройки. Если мир-империя стремится объединить территории вокруг какого-либо вида деятельности, то мир-экономика
формирует общность через транспортную инфраструктуру и обмен
информацией. Поэтому мир-империя во многом зависит от вооруженной силы и устойчивости имперской культуры, а мир-экономика
опирается прежде всего на развитие технологий (в том числе средств
транспорта и передачи информации). Из-за этого мир-империи были
более стабильными, чем мир-экономики: даже в условиях ослабленного контроля был единый центр принятия решений, который мог реагировать на проблемы и вызовы. А мир-экономики в прошлом либо
распадались, либо превращались в мир-империи. Но где-то к XVI столетию (некоторые исследователи полагают, что раньше — уже в XIII–
XIV вв.) ситуация резко изменилась: европейская мир-экономика просуществовала несколько столетий и не превратилась в мир-империю,
а начала пространственное расширение — пока не охватила весь мир
212

Глава 11. Неомарксистский анализ международных отношений...

Рис. 11.2. Типы социальных систем (по И. Валлерстайну)

[2, c. 24–25; 4, c. 428–429]. Именно так сформировалась современная
мир-система.
Чем обусловлен такой успех современной мир-экономики? В чем ее
преимущество по сравнению с мир-экономиками прошлого? В ответах
на эти вопросы мир-системный подход наиболее близок к классическому марксизму. Причина устойчивости современной мир-экономики —
это наличие особого капиталистического способа производства. Особенность этого способа производства1 в том, что главная цель социальных
систем, которые сформированы при таком способе производства, —
это расширение и накопление капитала: «капитализм — это процесс,
целью которого является он сам». У капитализма как способа производства есть ограничения. Первое ограничение связано с расширением, оно обычно происходит двумя путями: либо что-то признается
товаром (чем-то, что продается), либо расширяется территория сбыта
товаров. Расширение не может быть бесконечным, поскольку территория планеты конечна и количество покупателей конечно. Второе ограничение связано с производством — на нем работают люди, которые
1
Способ производства в марксизме — исторически обусловленное единство доступных орудий труда, форм труда и экономических отношений, связанных с продвижением
товара от производства к потреблению. Проще говоря, способ производства — социальная и экономическая система превращения ресурсов в материальные блага.

213

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

получают часть прибыли от производства за свой труд, т.е. полностью
обратить капитал на накопление не получится. Особенность капитализма в том, что он по определению вынужден преодолевать эти ограничения — через нормы поведения в обществе, идеологию, рекламу (ту
самую культуру в широком смысле слова), а также через конкуренцию
производителей и снижение издержек на производство [3, c. 76–80].
Главное достижение капитализма состоит в том, что иногда эти ограничения все-таки удается обойти.
Таким образом, мир-экономики до XIV–XVI вв. сосредоточивались
на ограниченной группе товаров, а международная торговля в основном не была существенным обменом, поскольку подразумевала торговлю
прежде всего товарами престижного потребления. Подобный товарный
обмен осуществлялся на большие расстояния и иногда существовал длительное время, но получаемый капитал не обладал некоторыми важными
свойствами. Во-первых, такой капитал нередко не принадлежал кому-то
конкретно, это была собственность семьи, гильдии, общины. Соответственно, накопление нередко становилось распределением. Во-вторых,
само производство также часто было коллективным и иногда принудительным, а значит, получаемый капитал чаще направлялся на нужды
производства, а не на накопление. Наконец, в-третьих, капитал сложно
было посчитать в каких-либо конкретных единицах, поскольку устойчивого обменного эквивалента или «курса валют» либо не было, либо они
устанавливались произвольным образом [9, c. 139–141]. Понадобилось
осознание и упорядочивание индивидуальных прав собственности, обменных эквивалентов (прежде всего валют) и превращение большого
числа производимых вещей в товары, чтобы архаичный капитализм превратился в современный капитализм1.
Хотя в мир-экономике нет политической надстройки, в ней заложены
определенные политические механизмы. В любой цепочке производители
заинтересованы в том, чтобы сократить свои возможные потери и конъюнктуру к лучшему. Для этого каким-то производителям необходимо
ограничить конкуренцию, а каким-то, наоборот, поощрять ее, чтобы
получить доступ к новым рынкам. При этом сама мир-экономика как
система держится на диспропорции между различными территориями — именно неравномерное распределение ресурсов обеспечивает
разделение труда (у кого-то получается только добывать, а у кого-то —
1
Представители мир-системного подхода не достигли согласия, что было до капитализма — перечень способов производства, который предложил Маркс, или какой-то
сокращенный набор (например, без «азиатского способа производства»). А. Г. Франк
в середине 90-х годов XX столетия стал утверждать, что капитализм существовал уже
5 тыс. лет назад, а значит, и глобальная мир-система возникла в этот же период.

214

Глава 11. Неомарксистский анализ международных отношений...

обрабатывать и создавать весьма сложную продукцию). Поддержание
диспропорции и урегулирование противоречивых пожеланий производителей осуществляется особым видом общности — государством.
С точки зрения мир-системного подхода государства — это механизмы принуждения, которые действуют в частных интересах в самых
разных культурных контекстах. Государство обладает четырьмя важнейшими характеристиками:
1) способность устанавливать границы, в том числе присоединить
другое государство;
2) общепризнанное право устанавливать правила общественных
отношений (в том числе правила производства и правила перемещения товаров);
3) возможность облагать население налогами, т.е. перераспределять различные блага;
4) стремление монополизировать применение насилия.
Если упростить, то государство — это способ реализации интересов
некоторых производителей и навязывания этих интересов остальному
обществу. Почему этот способ оказывается действенным? Во-первых,
государство нередко предоставляет какие-либо блага населению, т.е.
выгода от производства частично перераспределяется. Во-вторых,
государства обеспечивают некоторый уровень определенности в социальных отношениях — всем приблизительно понятно, чего можно
ожидать в типичных ситуациях. В-третьих, производители реализуют
свои интересы таким образом, что их действия воспринимаются как
легитимные (оправданные). Иными словами, навязывание интересов
производителей сопровождается сложными культурными процессами,
оператором которых выступает государство. Чаще всего государства
стремятся сплотить людей вокруг какой-либо одной культуры («наша
страна — лучшая»), т.е. происходит гомогенизация культур [3, c. 100–
104]. В борьбе за подобные притягательные идеалы население более
спокойно воспринимает уступки в интересах отдельных производителей. Наконец, в-четвертых, с течением времени связь государства с какой-либо конкретной группой производителей ослабевает, государство
приобретает определенную автономию и собственную динамику развития: у различных групп производителей возникает стимул не бороться
с государством как инструментом реализации интересов конкурентов,
а попытаться изменить что-либо изнутри, заменить конкурентов у власти или хотя бы заблокировать их дальнейшие инициативы.
И. Валлерстайн приводит некоторые примеры того, как появление
государств было связано с экономическими интересами локальных элит.
215

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

Например, необходимость поиска новых рабов на продажу в Западной
Африке привела к появлению крупных прибрежных государств Дагомея
и Ашанти (XVII–XIX вв.). Логика событий была приблизительно такой:
поскольку спрос европейцев был стабильно высокий, приходилось обеспечивать постоянный приток рабов — их приходилось «добывать» силовым образом у соседей. Так возникли циклы «рабы–ружья»: чем больше местные элиты стремились обеспечить стабильные поставки рабов,
тем сильнее они выстраивали государственные институты, в том числе
стремились к монополии на насилие. И наоборот — когда работорговля практически прекратилась, необходимость в этих государствах отпала1 [5, c. 231–232]. Другой пример — Бельгия. Ее территория оказалась
в составе Нидерландов только в 1815 г., до этого управлялась династией
Габсбургов (испанских и австрийских) и непродолжительное время —
Францией. Местная элита не хотела участвовать в выплате существенных внешних долгов Нидерландов, а местная промышленная продукция
не имела широкого доступа к мировым рынкам. Этого оказалось достаточно, чтобы протесты против внедрения нидерландского языка вылились в успешное восстание в 1830 г. [6, c. 74–82]. Эти примеры хорошо
демонстрируют важный тезис мир-системного подхода: государства наряду с другими видами общностей (цивилизациями, этничностями, расовыми меньшинствами) «временно возникали тут и там из людей, живущих вперемешку» [11, c. 12].
Любая мир-экономика основана на диспропорции различных территорий в распределении выгод от производства — эта диспропорция
трехуровневая. В центре (англ. core) мир-экономики находятся те производители, которые получают наибольшую выгоду от товарного обмена.
Именно поэтому центр мир-экономики обычно связан с какими-либо
устойчивыми государствами, которые сравнительно эффективно контролируют границы и сохраняют монополию на применение насилия.
Напротив, те производители, которые обеспечивают мир-экономику
сырьем и получают наименьшую долю прибыли от товарного обмена,
формируют периферию мир-экономики. В периферийных зонах государства также могут существовать — но это так называемые «слабые» или
«хрупкие» государства, которые не могут эффективно защитить своих
производителей от внешней конкуренции и часто не обладают монополией на насилие. Чаще всего эти государства или безгосударственные
территории зависят от других политических или экономических игроков.
Наконец, в мир-экономике существует своеобразный структурный уро1
Сегодня на территории Дагомеи и Ашанти располагаются следующие государства:
Бенин, Того и Гана.

216

Глава 11. Неомарксистский анализ международных отношений...

Периферия
Центр

Полупериферия

Рис. 11.3. Структура современной мир-экономики

вень, который смягчает противоречия между периферией и центром, —
полупериферия. Нередко в полупериферийную зону попадают бывшие
части центра, которые технологически отстали от своих конкурентов,
или, наоборот, часть бывшей периферии, сделавшая значительный технологический рывок. Основная функция полупериферии именно политическая — обеспечение устойчивости мир-экономики как системы. Но,
помимо этого, у полупериферии и экономические функции — именно
в этой зоне (на этом уровне) сосредоточиваются необходимые в системе
навыки, которые в центре по экономическим или культурным причинам
считаются неприемлемыми [2, c. 39–44; 4, c. 430–431].
Таким образом, в современной мир-системе три основных элемента
(рис. 11.3) — глобальный рынок, трехуровневая структура распределения выгоды и государства, которые различаются по степени устойчивости и способности применять насилие [2, c. 82–83]. Именно потому что
современная мир-система — это мир-экономика, значение государств
как способа создания социальной общности намного выше, чем могло
быть. Если бы глобально расширилась какая-либо мир-империя, то
политическая организация состояла из одного конкретного образца —
с конкретным набором характеристик. А сейчас государств много, они
различаются с институциональной, культурной, территориальной точек зрения. Многообразие государств оказывается залогом экономической конкуренции на глобальном уровне: если какой-либо род экономической деятельности и стоящие за ним экономические интересы не
находят поддержки в одном государстве, они находят ее в другом.
Как и на рынке товаров и услуг, между государствами существует
конкуренция — но ее правила не совсем такие, как в борьбе произ217

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

водителей за рынки сбыта или дешевое сырье. Наличие трех уровней
распределения выгоды заранее предопределяет и контуры межгосударственной иерархии. Но все-таки не полностью. Если в экономике борьба разворачивается за место в производственной цепочке и в конечном
счете за прибыль, то в межгосударственных отношениях — за военный
потенциал. Зачем наращивание военной мощи государствам? Государства центра с помощью военной силы и разработанной ими идеологии
поддерживают диспропорцию в распределении выгод от производства,
а государства полупериферии и периферии с помощью военных акций
пытаются «попасть» на более высокий уровень экономической иерархии, чтобы увеличить долю своих преимуществ [3, c. 105–106].
При определенной комбинации экономических и политических
факторов современная мир-экономика (c XIV–XVI вв.) может приближаться к состоянию мир-империи. Иногда государства центра могут приобретать настолько существенный военный потенциал, что остальные
страны, даже экономически продвинутые, вынуждены занять подчиненное положение. Это неустойчивое явление называется гегемонией.
Экономической предпосылкой гегемонии считается одновременный
отрыв какого-либо государства центра от основных своих конкурентов
в сфере сельскохозяйственного производства, международной торговли
и финансов. Политическая предпосылка гегемонии — крупная («мировая») война, в которой экономический отрыв демонстрировался на
практике. Такие войны завершались победой претендента на гегемонию
и фиксировали межгосударственную иерархию в форме политических
союзов и военных альянсов [2, c. 96–101]. Однако «пик» обычно ненадолго сменял «плато» в межгосударственных отношениях, поскольку
гегемоны достаточно быстро утрачивали преимущества в одной из трех
сфер, что подталкивало производителей делать ставку и на другие государства (чтобы не терять прибыль). Более того, бизнес в долгосрочной
перспективе не заинтересован в усилении одного государства и одного
комплекса правил, поскольку, как известно, каждое государство формировалось для обеспечения интересов каких-либо отдельных производителей и его (государства) правила могут просто не подходить другим
предпринимателям [3, c. 106–107]. После изменения экономических условий политические опоры гегемонии в виде политических и военных
союзов ослабевают и постепенно исчезают (рис. 11.4).
Итак, важнейшее свойство гегемонии состоит в том, что она формирует четкую (а не размытую в условиях равновесия между несколькими державами центра) политическую иерархию в мире. Именно
поочередное наличие и отсутствие подобной иерархии — циклы гегемонии — можно считать основной формой политических изменений
218

Глава 11. Неомарксистский анализ международных отношений...

Рис. 11.4. Примерное соотношение долгосрочных экономических циклов
Кондратьева и установления гегемоний в межгосударственной системе

в истории. Представители мир-системного подхода подчеркивали, что
эти циклы связаны и отчасти зависят от экономических циклов — прежде всего, долгосрочных циклов1 (50–70 лет — циклы Кондратьева,
100–150 лет — циклы обновления технологий). Если долгосрочные
экономические циклы характеризуют процессы совершенствования
производства, роста прибыли, вовлечения в конкуренцию новых игроков, то циклы гегемонии характеризуют перераспределение прибыли
в центре системы и изменения в мировой иерархии распределения
прибыли [14, c. 119–129]. Иначе говоря, экономические циклы связаны с изменениями в производстве (получением богатства), а циклы
гегемонии — с распределением богатства. Но функция гегемона всегда
была несколько шире, чем просто доминирование над государствами:
упорядоченность межгосударственных отношений нередко отвечала
1

В экономической науке теории «длинных» циклов нередко не признаются.

219

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

интересам экономического развития, внедрения и распространения
производственных и торговых технологий, т.е. позволяла перераспределить ресурсы и переформулировать правила ведения бизнеса так,
чтобы увеличить темпы прироста прибыли [1, c. 68–75].
Взаимосвязь экономических и гегемонистских циклов демонстрирует А. Г. Франк на примере борьбы Великобритании и Франции за
преобладание в Европе и мире. В 60–90-х годах XVIII столетия в мире
наблюдалось длительное падение экономики (так называемая «фаза В»
в цикле Кондратьева), которое было связано с тем, что избыток добычи драгоценных металлов в колониях Нового Света в конечном счете
привел к падению стоимости сахара — ключевого товара для той эпохи.
Если Франция и некоторые другие европейские государства стремились
вдохнуть новую жизнь в плантационное производство сахара, то Великобритания попыталась изменить специализацию и расширить рынки
чая и текстильных товаров. К чему это привело? Например, из-за голода
в Бенгалии (сейчас часть Индии и Бангладеш) в 1770–1771 гг. упали продажи чая в регионе: англичанам пришлось обеспечить льготные условия
для продажи чая в других своих колониях, чтобы товар «не залеживался».
В частности, в североамериканских колониях британская Ост-Индская
компания получила фактическую монополию на поставки чая, что угрожало интересам местных поставщиков (в том числе контрабандистов).
Протест против этого — знаменитое «бостонское чаепитие» (1773) — положил начало борьбе североамериканских колоний за независимость,
что привело к появлению на карте мира современных США. Дальнейшее
падение экономики и сжатие сахарного рынка повлияли и на Францию:
именно эти причины обусловили революцию 1789 г. и последующие наполеоновские войны [12, c. 251–254; 13, c. 109–128]. Переход к новому
экономическому циклу совпал с тем, что после множества проб и ошибок Великобритания все-таки сумела «слезть с сахарной иглы» и переориентировать свою экономику (сначала на текстиль, затем на производство промышленного оборудования). На фоне военного поражения
наполеоновской Франции это обеспечило необходимые предпосылки
для формирования британской гегемонии в мире.
Итак, современная мир-экономика возникла благодаря расширению европейской мир-системы, основанной на капиталистическом
способе производства. Как в такой системе происходят изменения?
Первый и наиболее очевидный способ — расширение — сейчас становится ограниченно доступным. Сохраняется возможность создавать
новые товары и увеличивать число покупателей (из-за общего роста
численности населения мира). Однако территориальное расширение
уже невозможно. Второй способ связан с циклами гегемонии и нако220

Глава 11. Неомарксистский анализ международных отношений...

плением капитала в крупных государствах. При перетоке капитала из
одной страны в другую постепенно меняется конфигурация центра
мир-экономики, что может повлечь появление или исчезновение гегемонии, возникновение новых товаров или правил обращения капитала. Третий способ — это деятельность так называемых «антисистемных
движений». Подобные движения (коммунисты, националисты, «новые
левые», антиглобалисты) отражают позицию тех, кто получает меньшие выгоды от капиталистического способа производства: рабочих, этнических и расовых меньшинств, колонизированных народов. Борьба
людей за более справедливое распределение богатств вынуждает производителей и обладателей капитала делать уступки, постепенно повышать доходы неимущих и малоимущих, в том числе для укрепления
покупательной способности. Антисистемные движения ставят под сомнение статус-кво и тем самым оказывают некоторое влияние на распределение капитала [2, c. 115–122].
Такое устройство современной мир-экономики позволяет государствам искать способы улучшения своего положения в глобальной
иерархии и/или более справедливого распределения выгоды. Это достигается двумя путями. Первый путь — «догоняющее развитие», быстрое освоение страной уже существующих производственных процессов. Но скорее это способ сократить увеличивающийся разрыв
в доходах между центром и остальными компонентами современной мир-системы, но не способ устранить его [1, c. 420–425]. Второй
путь — это попытка переопределить, что такое капитал. Для этого нужно, по сути, «отменить» капитализм в отдельно взятой стране или группе стран и заново определить, как формируется стоимость товара, как
он производится на этой замкнутой территории и как распределяется
прибыль. С. Амин назвал эту стратегию «отсоединением» от мировой
системы [8]. Теоретики мир-системного подхода полагали, что СССР
и его союзники во многом реализовали эту стратегию в XX столетии.
На современном этапе мир-системный подход предполагает несколько сценариев развития межгосударственных отношений и современной мир-экономики. Первый вариант — перерастание мир-экономики
в мир-империю, вызванное стремлением части бизнеса монополизировать глобальный рынок. Второй вариант — переход гегемонии от США
к какой-либо другой стране (вероятнее всего, к Китаю) с последующим
переосмыслением преобладающей в мире либеральной идеологии и правил ведения торговли. Третий вариант — сохранение гегемонии США на
еще один «длинный» цикл (до второй половины XXI столетия) с обновлением торговой и военно-политической основы американского преобладания. Наконец, четвертый вариант — переход к миру без гегемонии,
221

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

в котором обостряется военная и идеологическая (шире — культурная)
конкуренция государств. Именно такие альтернативы будут определять
развитие мировой системы как целостного и сложного социального явления, существующего, по оценкам, от 500 до 5000 лет.
Список литературы
1. Арриги Дж. Долгий двадцатый век: Деньги, власть и истоки нашего времени / Пер. с англ. А. Смирнова и Н. Эдельмана. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2006.
2. Валлерстайн И. Анализ мировых систем и ситуация в современном мире /
Пер. с англ. П. М. Кудюкина; под общ. ред. Б. Ю. Кагарлицкого. СПб.: Изд-во
«Университетская книга», 2001.
3. Валлерстайн И. Исторический капитализм. Капиталистическая цивилизация. М.: Товарищество научных изданий КМК, 2008.
4. Валлерстайн И. Мир-система Модерна. Т. I: Капиталистическое сельское хозяйство и истоки европейского мира-экономики в XVI веке / Предисл.
Г. М. Дерлугьяна; пер. с англ., литер. ред., коммент. Н. Проценко, А. Черняева.
М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2015.
5. Валлерстайн И. Мир-система Модерна. Т. III: Вторая эпоха великой экспансии капиталистического мира-экономики, 1730–1840-е годы / Пер. с англ.,
литер. ред., коммент. Н. Проценко. М.: Русский фонд содействия образованию
и науке, 2016.
6. Валлерстайн И. Мир-система Модерна. Т. IV: Триумф центристского либерализма, 1789–1914 / Пер. с англ., литер. ред., коммент. Н. Проценко. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2016.
7. Гринин Л. Е., Коротаев А. В. Пролегомены к краткой истории МирСистемы // Философия и общество. 2008. №. 2. С. 22–50.
8. Amin S. A Note on the Concept of Delinking // Review (Fernand Braudel Center). 1987. Vol. 10. No. 3. P. 435–444.
9. Amin S. Accumulation on a World Scale. A Critique of the Theory of Underdevelopment. Translated by B. Pierce. N.Y.: Monthly Review Press, 1974.
10. Amin S. Unequal Development: An Essay on the Social Formations of Peripheral Capitalism / Translated by B. Pierce. N.Y.: Monthly Review Press, 1976.
11. Frank A. G. A Plea for World System History // Journal of World History. 1991.
Vol. 2. No. 1. P. 1–28.
12. Frank A. G. ReORIENT: Global Economy in the Asian Age. Berkeley: University of California Press, 1998.
13. Frank A. G. World Accumulation, 1492–1789. N.Y.: Algora Publishing, 1978.
14. Gills B. Hegemonic Transition in World History // The World System: Five
Hundred Years Or Five Thousand? / Ed. by A. G. Frank, B.K. Gills. L/; N.Y.: Routledge, 1996. P. 115–140.
15. Wallerstein I. Culture as the ideological battleground of the modern world-system // Theory, Culture & Society. 1990. No. 7 (2–3). P. 31–55.

222

12

Постмарксистский
анализ
международных
отношений:
неограмшианский
подход

Основные персоналии: Антонио Грамши, Роберт Кокс, Стивен Гилл, Крейг
Мерфи, Марк Руперт.
Основные понятия: социальные силы, гегемония (как несиловое лидерство),
связка «государство–общество», историческая структура, формы государства,
мировые порядки, контргегемония, негегемонистский мировой порядок,
паноптическая власть.

У

словной датой появления неограмшианского подхода считается
1981 г., когда в журнале «Миллениум» вышла публикация канадца Роберта Кокса «Социальные силы, государства и мировые порядки:
за пределами теории международных отношений». Историк по образованию, Р. Кокс (1926–2018) добился карьерных успехов в качестве
международного эксперта-бюрократа, долго служил в Международной
организации труда (1948–1972), а затем преподавал в Йоркском университете в г. Торонто (1977–1992). Изначально Кокс придерживался
реалистских взглядов и во многом стремился использовать наработки Э. Карра для анализа процесса принятия политических решений.
Однако анализ решений сразу на нескольких уровнях (внутригосударственный, межгосударственный и уровень международных организаций) в рамках одного лишь реализма не получался полноценным. Понимая это, Р. Кокс обратился к историческому контексту и попытался
пересмотреть саму единицу анализа (связка «государство–общество»
вместо одного лишь государства), что и привело к появлению нового
теоретического подхода [12, c. 12–19].
Интеллектуальные поиски в 60–70-х годах XX в. во многом были
связаны с так называемым критическим поворотом в социальных на223

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

уках. Эта тенденция выразилась в попытках ученых переосмыслить
наследие К. Маркса и его последователей, по-новому взглянуть на то,
что такое социальное изменение и как оно фиксирует или может преобразовать существующую несправедливость в мире [1, c. 543–544].
Вопрос отчасти заключался в том, какие идеи Маркса и его сторонников можно использовать. Представители мир-системного подхода
черпали вдохновение в первую очередь в марксистской теории империализма, а также в классических идеях марксизма о прибавочном
продукте и способе производства. Помимо этого, мир-системный
подход широко использовал идеи и достижения европейской социальной науки того времени — французской, британской, советской.
В свою очередь, Роберт Кокс и его единомышленники — Стивен Гилл
(р. 1950), Крейг Мерфи1 (р. 1953) и Марк Руперт (р. 1957) — попытались
опереться на то, что еще не было активно освоено англосаксонской
теорией международных отношений. Они обратились к теоретическому наследию итальянских ученых — Н. Макиавелли (1469–1527),
А. Джентили (1552–1606), Дж. Вико (1688–1744). А из марксистского наследия эти ученые взяли то, что было написано Антонио Грáмши
(1891–1937) — тоже итальянцем. Именно поэтому наработки Р. Кокса
и его последователей нередко называют неограмшианским (неограмшистским) подходом и реже — «итальянской школой» теории международных отношений.
Необходимо напомнить, в чем состояла новизна и «изюминка»
работ Грамши. Антонио Грамши в студенческие времена увлекся социалистическими идеями, причем был близок к группе сторонников
большевистского социализма и бескомпромиссного отношения к существующему строю. Какое-то время Грамши даже жил в Москве,
скрываясь от преследований властей (1922–1923). Но в 33 года его
заочно избрали депутатом в парламент — и он вернулся в Италию,
возглавив парламентскую фракцию коммунистов. В стране уже установился фашистский режим Б. Муссолини, так что через два года
Грамши был арестован и приговорен к 20 годам тюрьмы — за «военный заговор с целью насильственного свержения правительства»
[3, c. 56–57, 60–61, 148–154]. Именно в заключении Грамши написал свои знаменитые «Тюремные тетради», в которых обобщил свои
прежние идеи и заложил фундамент для кардинального пересмотра
марксизма.
1

Президент Ассоциации международных исследований (ISA) в 2000–2001 гг.

224

Глава 12. Постмарксистский анализ международных отношений...

В «Тюремных тетрадях» Грамши не согласился с марксистами своего времени в главном — в том, что экономика «в конечном счете служит движущей пружиной истории». Этот тезис он считал упрощением
и интеллектуальной уступкой либерализму — идеологии бизнеса и торговли. На развитие общества оказывают влияние как абсолютные величины (наличие эксплуатации, например), так и относительные (небольшое техническое усовершенствование или банкротство крупной
фирмы). Среди таких относительных величин в политической и международно-политической реальности определяющее значение имеет конфигурация основных политических игроков — тот самый баланс сил.
Но этот баланс сил включает в себя не только отдельные исторические
личности и элитные группы, но и соотношение сил между основными
социальными силами (условно — сколько в обществе крестьян и сколько дворян), между основными политическими силами (насколько организованна каждая из социальных сил, как распределяется поддержка
между основными партиями, движениями, клубами) и между военными
силами государств. Хотя производственные отношения (кто, кого и как
эксплуатирует) формируют основные социальные силы, т.е. некое
первичное деление в обществе, на остальных уровнях взаимодействий
действует своя неэкономическая логика развития. Более того, динамика
отношений на каждом уровне влияет на происходящее на других уровнях, т.е. влияние политики и экономики — в сущности, двустороннее.
На «неэкономических» уровнях общественных взаимодействий совершенно недостаточно надеяться на скорый приход коммунизма и полагать, что капитализм изживет себя сам: над желательным будущим
необходимо работать, «готовить» нужную политическую силу и менять
в ее пользу соотношение сил в обществе (рис. 12.1). Изменение баланса
между основными политическими силами — это, прежде всего, поиск
компромиссов между различными социальными силами, переубеждение «массы» населения, хотя этот процесс не подразумевает полный отказ от силового принуждения. Грамши противопоставил захват власти
или территории (подчинение) и последовательное изменение баланса
сил на трех уровнях общественных взаимодействий (гегемонию): подчинение может обеспечить только пересмотр относительных величин
(«работает» на каком-то одном уровне), гегемония формирует абсолютные величины (позволяет увязать все три уровня взаимодействий)
[4, c. 150–156, 162–174; 15, c. 25–37].
Итак, Антонио Грамши в «Тюремных тетрадях» во многом воскресил для европейской (континентальной) философии XX столетия
225

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

Рис. 12.1. Примерный анализ социальных и политических процессов
по А. Грамши

понятие гегемонии, которое активно употреблялось в Древней Греции.
В произведениях античных авторов гегемония использовалось как
синоним лидерства в какой-либо отдельной сфере — нечто основанное на взаимном согласии тех, кого направляют лидеры. С этой точки
зрения гегемония нередко противопоставлялась понятию «архэ», которое мыслилось как нечто всеобъемлющее (а не ограниченное конкретной сферой применения), основанное на принуждении и упорядочивании. Новизна трактовки Грамши заключалась в следующем.
Во-первых, гегемония стала рассматриваться как состояние, устанавливаемое социальными силами (классами), а не лидерами или государствами. Причем в отличие от советских коммунистов Грамши на
уровне теории допускал, что гегемония может быть и у «неправильной» социальной силы — например, у помещиков или рабовладельцев. Во-вторых, гегемония в «Тюремных тетрадях» стала означать не
просто согласие противоборствующих сторон, а добровольное подчинение социальных сил такому порядку, который может быть для них
содержательно враждебным, т.е. гегемония «немыслима без согласия,
неисполнима без силы» [2, c. 10–26, 36–43].
Канадский профессор Роберт Кокс сделал следующие выводы из
«Тюремных тетрадей». Во-первых, изменения на уровне межгосудар226

Глава 12. Постмарксистский анализ международных отношений...

ственных отношений вызваны изменениями на других уровнях взаимодействий — на уровне политических сил и уровне социальных
сил. Другими словами, государство, может быть, остается основным
субъектом международных отношений, но не само по себе государство, а государство с «социальным базисом». Социальные противоречия внутри государств обязательно должны учитываться в анализе
международных отношений. Во-вторых, влиятельные государства
обязаны своим статусом и возможностями прежде всего внутренним производственным изменениям и политической «проработке»
этих изменений. Без подобных изменений преобладания в международных делах не бывает. Иными словами, важен акцент на невоенных
аспектах международных отношений. В-третьих, международная гегемония является достоянием одного конкретного государства в той
мере, в которой оно добилось экономического и социального прогресса и использовало свои достижения для упорядочивания мировой
экономики. Но отождествление государства с гегемоном условно, на
самом деле гегемоном становятся конкретные социальные силы: гегемония внутри государств создает возможности для гегемонии над государствами. Поэтому, в-четвертых, гегемония на межгосударственном уровне (международная гегемония) предполагает взаимодействие
социальных сил из разных государств, их выход за рамки государств
и вовлечение в производственные цепочки, их согласие с действующим порядком, т.е. международная гегемония подразумевает появление сети тех, кто извлекает преимущества из сложившегося экономического и социального порядка — «глобального гражданского
общества». Наконец, в-пятых, утрата или смена гегемонии связана
с изменениями в коалициях социальных сил и с формированием новых коалиций и конфигураций [5, c. 169–174].
Эти выводы обусловили совершенно иное восприятие фундаментальных основ теории международных отношений, в частности
представлений о природе человека, о природе государств и о сущности
межгосударственной системы. Например, в неореализме считается
неоспоримым утверждение об эгоистической природе человека и, как
следствие, государств. Исходя из этого, поведение государств трактуется как соответствующее или не соответствующее логике эгоизма
(наращивание потенциала, устранение страхов, стремление к собственной безопасности). С точки зрения Грамши и неограмшианства,
это ошибочные рассуждения: поскольку государство и межгосударственная система являются продуктами конкретной конфигурации
социальных сил (четко привязанного ко времени соотношения между
227

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

классами), то постоянной единой природы государств и человека существовать не может. Проще говоря, в каждый момент истории мотивы действий людей и государств совершенно разные, поскольку
действуют разные социальные силы. «Природа человека и людские
институты, — писал Р. Кокс, — совпадают с человеческой историей»
[7, c. 131–133].
Более того, последовательное применение логики Грамши приводит к появлению не только горизонтального анализа международных
отношений (отношения между странами, военными блоками), но
и вертикального. Если какая-то проблема не находит объяснения на
одном уровне анализа (например, на межгосударственном), то ответ
следует искать на других уровнях анализа, а не пытаться вносить какие-либо уточнения, чтобы найти ответ на том же уровне. В этом отличие неограмшианства не только от реализма, но и мир-системного
подхода, где анализ событий и процессов проходит преимущественно
на одном уровне — в рамках мир-системы.
Из наличия горизонтального и вертикального анализа прямо
следует отсутствие одной базовой единицы анализа. Если неореализм
и неолиберализм настаивают на том, что государство остается основным актором международных отношений, то для неограмшианского
подхода это совершенно не так. Вместо акторов и единиц анализа
появляются комплексы отношений, которые включают меняющиеся группы и комбинации социальных сил. Такой подход, предположительно, позволяет анализировать более широкий круг стратегий
возможного поведения международных игроков, выйти за рамки доминирующих представлений о правильных и доступных вариантах
поведения [13, c. 28–30].
Как анализировать комплексы отношений с участием государств,
социальных сил, партий, отдельных предприятий? Для этого Р. Кокс
предлагает принять в качестве базовых допущений следующее.
Во-первых, экономики — по своей сути многоукладны, т.е. одновременно сосуществуют несколько способов производства. Это существенное расхождение с идеями К. Маркса, для которого доминирующий способ производства на определенном этапе вытеснял остальные
и тем самым определял социальные и политические отношения
(«надстройку»). Только для современных экономик Кокс предложил
12 основных способов производства, что дает более 479 млн возможных комбинаций (12!). Иными словами, чрезмерно многообразны
возможные комбинации социальных сил, а значит, и формы поли228

Глава 12. Постмарксистский анализ международных отношений...

Рис. 12.2. Историческая структура и три измерения (уровня) социальной
реальности по Р. Коксу

тической организации обществ [6, c. 32–34]. Во-вторых, конкретное
содержание социальной реальности предопределяется исторической
структурой, которая формирует стимулы и ограничения для социальных сил. Историческая структура — это конкретное сочетание взаимосвязанных между собой материальных условий, мыслительных
шаблонов и социальных институтов. Подобное сочетание оказывает
влияние на ожидания, привычки, страхи людей [7, c. 135]. Это очень
важно с точки зрения методов исследования, потому что любое исследование становится «исследованием через прошлое», ведь качественные
характеристики объекта исследования не появляются в один момент,
они накапливаются с разной скоростью и на основе разных правил
[10, c. 22–23].
Историческая структура состоит из трех групп факторов — материальных возможностей (или условий), институтов и идей (рис.
12.2). Материальные возможности — это и наличие природных ресурсов, и разработка технологий, и запас ресурсов и оборудования,
и организационные навыки, чтобы использовать ресурсы, запасы
и технологии. В свою очередь, идеи — это прежде всего представления о том, «как все устроено» и «как все должно быть устроено»,
т.е. осмысление существующей реальности и разработка идеального
видения мира или его отдельных частей. А институты — это правила,
по которым действует и самовоспроизводится существующий порядок [7, c. 136–137]. В исторической структуре материальные возможности позволяют выстроить некий порядок, институты — поддерживать его, а идеи дают само понимание порядка, легитимируют его
229

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

и закладывают основы для поиска альтернативных вариантов социального устройства.
Р. Кокс отмечал, что в основе любого социального устройства лежит действие — даже институты для него были скорее процессом, а не
зафиксированным состоянием. Исходя из этого, в его схеме размышлений историческая структура сама по себе не может быть объектом
исследования: объект исследования — это настоящее, та реальность,
с которой сталкивается исследователь. Соответственно, в настоящем
необходимо выявить приблизительное «отображение» исторической
структуры в трех основных измерениях — социальном, политическом
и международном. Подобные «отображения» Р. Кокс обозначает следующим образом (рис. 12.2):





социальные силы — способы производства и возникающие изза них социальные разграничительные линии;
формы государства — вариант взаимоотношения государства
и различных социальных сил, который формирует, помимо
прочего, особенности распределения благ в обществе и склонности государства к мирным или агрессивным действиям;
мировые порядки — конфигурации социальных сил, которые
могут определять вопросы войны и мира между государствами
на сравнительно долгий срок [7, c. 137–138].

Использование данных триад позволяет ответить на вопрос о том,
как будут развиваться существующие международные отношения, государства и ключевые социальные классы. В данной логике исследователь устанавливает, в каком состоянии в настоящий момент находятся три аспекта (измерения или уровня) реальности, оценивает истоки
этого состояния с помощью описания исторической структуры, выявляет основную тенденцию развития и мысленно продлевает ее в будущее — так получается новое знание об объекте исследования. Проще
говоря, в неограмшианском подходе объект исследования заключается
в «клетку» между двумя триадами — между исторической структурой
и основными измерениями социальной реальности. И в этой «клетке»
исследуются взаимосвязи между вершинами шестиугольника, хотя все
шесть вершин анализировать не приходится, поскольку реальность
в каждой из вершин все-таки остается «отображением» соответствующей вершины в плоскости исторической структуры.
С точки зрения изучения международных отношений объектом
исследования может быть главным образом мировой порядок. Ми230

Глава 12. Постмарксистский анализ международных отношений...

ровой порядок может развиваться в двух направлениях (по одной
из двух тенденций) — либо в направлении объединения и консенсуса государств и социальных сил, либо в направлении фрагментации и противостояния государств и социальных сил. Консолидация
и поиски консенсуса — это свидетельство гегемонистского мирового порядка, возникшего вокруг какого-либо крупного государства,
в котором преобладающие социальные силы добились наибольшего прогресса в организации производства и в получении доходов от
него. Для гегемонистского порядка характерны, как и предполагал
А. Грамши, постоянный диалог о распределении благ, формирование
и распространение общего видения мироустройства (появление представлений о правильном и неправильном направлении развития),
создание институтов, которые обеспечивают стабильность и снижают напряжение между странами и отчасти внутри них [6, c. 149–150;
12, c. 51–53]. Ключевой механизм распространения и укрепления
гегемонии — это подражание, попытки других государств и обществ
позаимствовать или воспроизвести какие-либо технологические, политические и экономические достижения лидирующего государства.
Это проявляется также на уровне отдельных идей и идеологий. Например, неолиберальные идеи свободы, современности (в противовес архаике), благополучия и «конца идеологии» стали популярными
в результате формирования американоцентричного мирового порядка [9, c. 47–49].
Любая попытка выстроить гегемонистский мировой порядок пробуждает противоположные социальные силы, т.е. создает возможности для появления контргегемонии. Пока гегемония устойчива,
контргегемония остается «альтернативной реальностью», которая
не оказывает существенного влияния на развитие событий. Однако
в момент кризиса мирового порядка может сформироваться коалиция
социальных сил в поддержку контргегемонии, которая будет оспаривать ключевые элементы гегемонии — глобальные институты, преобладающие идеи, устоявшиеся способы производства и накопления
капитала. Именно в такие моменты осуществляется переход от одного
мирового порядка к другому. Примечательно, что в отличие от представителей мир-системного подхода Р. Кокс и его единомышленники
не связывают эти процессы с экономическими циклами, в их представлении в основе изменения мирового порядка в большей степени
лежит распад коалиций социальных сил в поддержку той или иной
гегемонии [10, c. 41–44].
231

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

Рис. 12.3. Примерный анализ международных отношений по Р. Коксу

Если же каких-либо элементов гегемонии в наблюдаемой реальности нет (например, мировой порядок не стабилен или в доминирующем государстве нет ярко выраженных преобладающих коалиций
социальных сил), то такой порядок называется негегемонистским.
В таком мировом порядке силовые методы оказываются более частым
способом разрешения споров, чем использование существующих институтов (например, арбитража или посредничества международных
организаций). Причина этого в том, что возникают способы производства и формы государства, которые несовместимы друг с другом
(например, советский политический режим и западноевропейские
режимы в 20–30-х годах XX в.). Соответственно, обострение противоречий, фрагментация социальных сил, государств или их отдельных
ключевых компонентов — это признак того, что образуется негегемонистский мировой порядок.
Выяснить, какая на самом деле тенденция имеет место, можно по
четырем показателям (с некоторой натяжкой, рис. 12.3):
1) изменение в относительной силе государств;
2) изменение в производительных силах и в относительном потенциале каждого общества;
3) изменение в соотношении потенциала социальных сил в каждом обществе и формирование из них новых коалиций;
4) изменение в структуре и в механизмах накопления капитала (т.е.
изменение в соотношении темпов роста стран) [6, c. 209–210].
В каждом из этих показателей заложено определенное противоречие — между поддержкой существующего мирового порядка и сопро232

Powered by TCPDF (www.tcpdf.org)

Глава 12. Постмарксистский анализ международных отношений...

тивлением по отношению к господствующим в нем нормам, между
стремлением нарастить материальные возможности и необходимостью их распределить между социальными силами, между попытками
сохранить существующее устройство государств и появлением новых
социальных сил с новой повесткой дня, между старыми и новыми отраслями, технологиями и способами ведения бизнеса. Именно эти
противоречия и формируют, с одной стороны, изменение в каждом измерении (аспекте) социальной реальности и в исторической структуре, а с другой стороны, позволяют описать, что именно происходит.
Р. Кокс использует эту схему анализа (пусть и с корректировками), например, для анализа мирового порядка в начале XXI столетия.
С точки зрения изменения относительной силы государств с 1989 г. наблюдается резкое усиление США. Вашингтон укрепил свое лидерство
путем формирования небольшой группы тесно интегрированных государств («Большая семерка») и сформулировал идеологию «демократии и рыночных реформ» для остального мира. Чтобы сохранить сложившийся мировой порядок, США и стоящие за ними социальные
силы действуют по двум основным направлениям. Во-первых, идеология «демократии и рыночных реформ» активно продвигалась через международные институты (ООН, МВФ, Всемирный банк, ВТО)
в рамках конкретных программ сотрудничества с отдельными странами. Во-вторых, Вашингтон и «Большая семерка» активно борются
с бедностью с помощью программ помощи развитию и гуманитарной
помощи, чтобы мировая иерархия не разрушилась на низовых уровнях — в бедных государствах и среди ущемленных социальных слоев,
т.е. возникают противоречия в идеологической и распределительной
плоскости.
С точки зрения изменения в потенциале социальных сил существующие комбинации способов производства обусловили появление
нового типа социальных сил. Размывание национальных границ
для бизнеса и производства привело к резкому росту численности
тех социальных групп, которые находятся в «подвешенном» состоянии — их представителей могут в любой момент «оптимизировать»,
заменить на внешнего поставщика услуг, перевести на более низкую
должность. В любом мировом порядке будут так называемые исключаемые социальные силы — в них не нуждаются производители, их
интересы никто не отстаивает. Однако увеличение «подвешенных»
социальных групп1 создает потенциальную угрозу для мирового по1

В настоящее время такие социальные группы получили название «прекариат».

233

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

рядка — в момент, когда случится какой-либо серьезный экономический кризис, такие группы могут вступить в борьбу за ресурсы.
С точки зрения изменения в производительных силах возникло
мощное противоречие между экономическим развитием, логикой
производства и неспособностью окружающей среды выдержать заданные темпы развития. Иными словами, экологическая деградация
сдерживает экономический рост и, как следствие, косвенно снижает
устойчивость самого мирового порядка.
Наконец, с точки зрения накопления капитала обострилась борьба
сразу нескольких моделей накопления — англосаксонской индивидуалистической, европейской социально ориентированной и восточноазиатской торгово-патерналистской. Потенциально близки к появлению
исламская и китайская модели накопления капитала, а также «зеленая
экономика», основанная на поощрении определенных (экологически
приемлемых) способов производства. В условиях подобного плюрализма представлений о том, как зарабатывать и как распределять капитал,
многие общества и государства просто не могут воспринимать идеологию «демократии и рыночных реформ» (неолиберализм1), которую
продвигают США.
Р. Кокс полагал, что в коалицию в поддержку текущего порядка
входят, как минимум, следующие силы: формальные и неформальные
организации и сети принятия решений (Давосский экономический
форум, МВФ, «Большая семерка»), международные рейтинговые
агентства, трансграничный класс менеджеров, легальные и нелегальные силовые организации (спецслужбы, организованная преступность, отчасти террористы2). У этой коалиции все еще достаточно
сил, чтобы поддерживать существующий мировой порядок, но уже
не хватает сил, чтобы обеспечивать его воспроизводство с помощью
доминирующей идеологии, устойчивого экономического роста и поиска новых социальных сил для долговременного (а не ситуативного)
партнерства. Исходя из существующих противоречий, мировой порядок движется, с точки зрения Р. Кокса, к дальнейшему размыванию
1
Идеология неолиберализма не тождественна неолиберальной школе в теории
международных отношений, хотя их объединяют общие интеллектуальные истоки.
2
Р. Кокс отмечал, что террористов можно причислить к сторонникам статус-кво,
так как они используют те каналы коммуникации, которые существуют в рамках данного мирового порядка. Если бы они в полной мере выступали против мирового порядка, то придумали бы свои формы передачи информации, капитала и материальных
ресурсов.

234

Глава 12. Постмарксистский анализ международных отношений...

самого государства, к фрагментации институтов власти и институтов
протеста [8, c. 47–59]. А это значит, что намечается тенденция к формированию негегемонистского мирового порядка.
Представители неограмшианского подхода в основном разделяют
эту оценку тенденций развития мирового порядка. При этом отмечают три важных смысловых нюанса. Во-первых, многие теоретики МО
уже с 80-х годов XX столетия писали об упадке Запада или его ключевых государств (США, Великобритании). Казалось бы, в тезисах представителей неограмшианского подхода нет ничего нового. Однако это
не совсем так. Ключевое отличие от многочисленных произведений
«об упадке США» — в оценке масштаба и перспектив происходящего.
В условиях, когда коалиция социальных сил в поддержку существующего миропорядка распадается, отсутствует преобладающая идеология и растет неравенство, речь не может идти об упадке отдельного
государства или группы государств, это изменение мирового порядка
в целом [15, c. 206–207].
Во-вторых, представители неограмшианского подхода подчеркивают, что США не склонны спокойно наблюдать, как американский гегемонистский мировой порядок уходит в прошлое. Развитие
цифровой экономики, основанной на компьютеризации процессов
производства и потребления, стало формировать потенциально новый способ производства, что укрепляет позиции вроде бы ослабевающего гегемона. Помимо института интеллектуальных прав, мировой порядок поддерживается с помощью целой инфраструктуры
по наблюдению за людьми, организациями и государствами, которая увеличивает предсказуемость многих процессов, т.е. косвенно
стабилизирует мировой порядок (или, как минимум, соотношение
социальных сил в конкретных обществах). Сбор и систематизация
данных о людях позволяет поощрять определенные формы поведения или, наоборот, пресекать их, т.е. «нормализировать» поведение.
С помощью этого инструмента у крупного бизнеса и государств возникает возможность манипулировать социальными силами, сдерживать противоречия между накоплением капитала и воспроизводством
социальных сил, формировать социальный консенсус с помощью
«нормализации», а не диалога. По мнению Стивена Гилла, появление подобной паноптической власти должно учитываться при анализе
относительной силы государств. Поскольку у США наиболее развиты
материальная инфраструктура и институты наблюдения, то это ведет
к применению «нормализации» не только к собственным гражданам,
235

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

но и к остальному миру, в том числе к союзникам. Тем самым наличие у США значительной паноптической власти может привести
к замораживанию процессов перехода к негегемонистскому мировому порядку [11, c. 208–236].
Наконец, в-третьих, пока, по всей видимости, не сформировалась
глобальная контргегемония. В мире выделилось несколько основных
групп противников мирового порядка — реакционно-консервативные, левоцентристские, регионалистские. Эти группы различаются не
только по идеологическому признаку, но и по географическому, производственному, политическому (например, с точки зрения поддерживаемых политических партий и движений). Между ними пока не достигнуто согласие по ключевым вопросам современной повестки, еще
не выработана интеллектуальная альтернатива нынешнему мировому
порядку [11, c. 244–246, 257–260]. Это косвенный признак того, что
ослабление нынешнего гегемонистского порядка может быть все-таки
неокончательным.
Таблица 12.1
Сходства и различия мир-системного и неограмшианского подходов
Мир-системный подход

Неограмшианский подход

Основной метод

Дедукция («сверху вниз»)

Индукция («снизу
вверх»)

Основная единица
анализа

Мир-системы

Отсутствует

Истоки изменений

Расширение, изменение
состава центра современной мир-системы, деятельность антисистемных
движений

Формирование новой
коалиции социальных
сил (≈антисистемные
движения)

Гегемония

Основана на накоплении
Формируется из несколькапитала, преимуществен- ких факторов, преимущественно диалогичная
но силовая

Характеристики
развития экономики
и социальных групп

Цикличные, скорее разви- Нецикличные, механизмы развития исторически
ваются по определенной
стадиальной схеме (от
не повторяются
простого к сложному)

Перспективы
мир-системы/
мирового порядка
в наши дни

Кризис или стабилизация
мир-системы

236

Переход к негегемонистскому порядку (возможно, длительный)

Глава 12. Постмарксистский анализ международных отношений...

В целом неограмшианский подход многое заимствует из марксизма, но приходит к противоположным выводам. Как подчеркивал Крейг
Мерфи, «короткая история англоязычного грамшианского анализа
международных отношений подводит к мысли, что почти нет оснований опасаться, что применение идей Грамши затянет ученых все дальше в марксистские схемы — по мере того, как приходится давать ответы
на новые вопросы о международных отношениях» [14, c. 424]. С этой
точки зрения неограмшианский подход можно отнести скорее к постмарксизму, нежели к неомарксизму. Это заметно при сравнении его
с мир-системным подходом (табл. 12.1), в котором сохранились многие
элементы марксизма: упор на экономические причины международно-политических событий, на цикличность и повторяемость основных
процессов. При этом нельзя сказать, что представители неограмшианского подхода выхолостили или как-то поверхностно использовали
идеи коммуниста Антонио Грамши — они эти идеи просто довели до
логического конца и применили к конкретным историческим ситуациям, в которых пролетариат занимал гораздо более скромное место, чем
этого ожидал Маркс и его последователи.
Список литературы
1. Алексеева Т. А. Теория международных отношений как политическая
философия и наука: Учеб. пособие для вузов. М.: Аспект Пресс, 2019.
2. Андерсон П. Перипетии гегемонии / Пер. с англ· Д. Кралечкина; под науч.
ред. В. Софронова. М.: Изд-во Института Гайдара, 2018.
3. Големба А. С. Грамши. М.: Молодая гвардия, 1968.
4. Грамши А. Избранные произведения: В 3 т. Т. 3: Тюремные тетради. М.:
Изд-во иностранной литературы, 1959.
5. Cox R. W. Gramsci, Hegemony and International Relations: An Essay in Method // Millennium: Journal of International Studies. 1983. No. 12 (2). P. 162–175.
6. Cox R. W. Production, Power, and World Order. Social Forces in the Making of
History. N.Y.: Columbia University Press, 1987.
7. Cox R. W. Social forces, states and world orders: beyond international relations theory // Millennium: Journal of International Studies. 1981. No. 10 (2).
P. 126–155.
8. Cox R. W. The Way Ahead: Toward a New Ontology of World Order // Critical
Theory and World Politics / Ed. by R. W. Jones. Boulder: Lynne Rienner Publishers,
2001. P. 45–59.
9. Gill St. American Hegemony and the Trilateral Commission. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.
10. Gill St. Epistemology, ontology, and the ‘Italian School’ // Gramsci, Historical Materialism and International Relations / Ed. by St. Gill. Cambridge: Cambridge
University Press, 1993. P. 21–48.

237

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ
11. Gill St. Power and Resistance in the New World Order. 2nd ed. L.; N.Y.:
Macmillan-Palgrave, 2008.
12. Leysens A. The Critical Theory of Robert W. Cox: Fugitive or Guru?
Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2008.
13. Linklater A. Beyond Realism and Marxism: Critical Theory and International
Relations. N.Y.: St. Martin’s Press, 1990.
14. Murphy C. N. Understanding IR: Understanding Gramsci // Review of
International Studies. 1998. Vol. 24. No. 3. P. 417–425.
15. Rupert M. Producing Hegemony. The Politics of Mass Production and
American Global Power. Cambridge: Cambridge University Press, 1995.

238

13

Гендерный подход
в теории
международных
отношений

Основные персоналии: Джин Б. Эльштайн, Джудит Э. Тикнер, Кристин Сильвестр, Рейвин Коннелл, Синтия Энло, Спайк В. Питерсон.
Основные понятия: гегемонистская маскулинность, гендерная иерархия,
гендерная транснационализация международного, гендерный разрыв,
деконструкция ошибки, демаскулинизация международного, маскулинность,
персонализация международного, реконструкция теории, реконструкция факта,
скрытые формы властвования (власти), феминность, эпистемологический
релятивизм.

В

конце 80-х годов XX столетия некоторые исследователи предложили новый проект обновления теории международных отношений,
в основе которого лежало переосмысление человеческой природы. Напомним, что в классических версиях реализма и либерализма немалое
внимание уделялось исходным характеристикам человека — доброте
и злонамеренности, себялюбию и самопожертвованию. Классические
теории искали способ перенести исходные качества человека на анализ
действий политических акторов и государств: если человек обладает
какими-либо характеристиками, то эти характеристики задают траекторию и для чего-то созданного человеком. Поэтому некоторые ученые, прежде всего Синтия Энло (р. 1938), Джудит Энн Тикнер (р. 1937),
Спайк Питерсон (р. 1946), обратили внимание на многозначность самого понятия «человек». Что именно мы имеем в виду, когда говорим
о природе человека? О природе каких людей идет речь?
Условной датой рождения гендерного подхода в теории международных отношений обычно называют выход книги политического
философа Джин Беске Эльштайн «Женщины и война» (1987). Джин Эльштайн (1941–2013) задалась вопросом, почему коллективное насилие
(прежде всего войны) в общем-то остается социально одобряемым,
почему войны часто считают «справедливыми». Более того, нередко
239

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

любые политические действия (в том числе на международной арене)
рассматриваются ключевыми игроками как нечто военное («продолжение войны другими средствами»). Вывод Джин Эльштайн заключался
в том, что преобладает определенное восприятие войн и коллективного насилия и это восприятие отражает точку зрения мужчин. Сложившаяся ситуация воплощается в языке, с помощью которого описывается политическая реальность. Именно поэтому некоторые понятия
и действия получают положительную смысловую окраску, а некоторые — отрицательную. Бывает и так, что схожие действия описываются
по-разному: например, фактическое различие между «террористом»
и «борцом за свободу», «битвой» и «бойней» во многом зависит от контекста. Но в мужском восприятии политической реальности война
оказывается не просто совокупностью образов героизма и жертвенности: участие в войне становится высшей добродетелью, поскольку
оно рассматривается как защита государства (Отечества) и как способ
укрепления и поддержания политической организации как таковой.
По мнению Джин Эльштайн, все-таки война не может быть высшей
добродетелью, нужна какая-то этическая альтернатива. Хотя в этом
мире восприятия и образов точка зрения мужчин преобладает — в особенности в политической науке и в политической философии, — она
далеко не единственная, поскольку существует и точка зрения женщин.
В современном мире женщины все более активно участвуют в управлении и даже в войнах, а значит, их восприятие политической реальности
становится все более актуальным [9, c. 68–89; 10, c. 448–449, 454–456].
Таким образом, Джин Эльштайн, вслед за феминистским направлением в социальных науках, сделала выводы о процессе познания на основе этических соображений. Эльштайн одной из первых поставила
в ТМО вопрос о том, что производство знания может и не быть целостным: разный социальный опыт ведет к тому, что одна и та же информация обрабатывается неодинаково — получаются разные выводы. Такую
трактовку познания называют эпистемологическим релятивизмом.
Что именно делает опыт и восприятие мужчин и женщин разным?
Главным образом это не биологические различия, а социальные и культурные. В первую очередь речь идет о том, что положение женщин
и мужчин в обществе неравное. В частности, мужчины имеют широкий
доступ к политической деятельности и к рынку труда, напротив, женщины в большей степени занимаются домашним хозяйством и не представлены в политических партиях и органах власти пропорционально
своей доле в общей численности населения. Это имеет далекоидущие
последствия. Как отмечает исследовательница Спайк Питерсон, мужские «привилегии и предпочтения широко проникли в религиозные
240

Глава 13. Гендерный подход в теории международных отношений

доктрины и содержание современного образования, в политику государств и в юридические документы — это, в свою очередь, институционализирует иерархические отношения. Одно последствие состоит в том,
что воспитание привилегированных мужчин учит их переоценивать
свои физические особенности, идентичность и деятельность, в то время как женщины — бедные и не принимаемые обществом “другие” —
учатся недооценивать себя и жить с этим. Другое последствие — женщин как “других” […] дискриминируют, несмотря на их неоценимую
роль в современном капитализме»1 [15, c. 80].
Все же социальная реальность не разбивается на две четко фиксируемые части — женскую и мужскую — из-за появления иерархии.
Поскольку различия женщин и мужчин конструируются в социальной
и культурной сфере и с помощью определенных культурных механизмов (например, религия или образование), часто не получается разделить мир ровно на две части — возникают промежуточные и взаимно
пересекающиеся деления. Именно поэтому социальные и культурные
различия между женщинами и мужчинами (на уровне социальных ролей, социально одобряемого поведения), а также механизмы появления
таких различий называют не биологическим полом, а гендером. В отличие
от биологических различий социальные гендерные различия зафиксированы в меньшей степени [5, c. 10–13]. Поэтому направление международно-политической мысли, занимающееся проблематикой гендерных
иерархий, получило название гендерного или феминистского подхода2.
Эпистемологический релятивизм в гендерном подходе проявляется
в том, что условными становятся основные разделительные линии в современной науке: между объективным и субъективным, рациональностью и эмоциональностью, автономностью и связанностью, частным
и общественным, властвующим и подчиненным. Каждая из этих разделительных линий не воспроизводит в точности различия между женщинами и мужчинами, но в самом таком разделении эти различия так или
иначе проявляются. Например, понятия автономности и частного могут
оказаться механизмом распределения социальных ролей на «мужские»
и «женские» [20, c. 431–432]. Переосмысление этих разделительных линий позволило установить, что различие женского и мужского начал
нередко существует в скрытой форме, его почти не изучали из-за преобладания различных стереотипов и особенностей восприятия. Поэтому
ключевая задача науки — выявить, как проявляются гендерные разли1

Текст несколько упрощен по сравнению с оригиналом.
В образовательных целях автор не разграничивает различные направления феминистской мысли — либеральный феминизм, критический феминизм, феминизм различия и др.
2

241

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

чия, какие трактовки политической реальности преобладают и почему.
Это, безусловно, касается политической и международно-политической
науки. В связи с этим Синтия Энло отмечала, что любое гендерное исследование должно включать в себя следующие вопросы:
1. Какие формы власти существуют? Кто ей распоряжается?
2. Какие формы власти остаются скрытыми настолько, что они не
похожи на остальные формы? Насколько факт «сокрытия» зависит от
гендерной принадлежности тех, кто распоряжается властью?
3. Как распределяется выгода от гендерно-обусловленного властвования? Кто и что получает?
4. Какие есть противовесы или альтернативы гендерно-ориентированному властвованию?
5. При каких обстоятельствах эти альтернативы добиваются успеха,
при каких — нет? [11, c. 8–9].
Таким образом, в основе гендерного подхода лежит стремление
пройти, как минимум, три стадии исследования и добиться трех основных исследовательских целей. Во-первых, установить, насколько то
или иное знание стало гендерно-обусловленным: как именно формулируются те или иные причинно-следственные связи, где их наличие
отрицается, каково при этом соотношение представителей различных
гендерных групп в той или иной сфере деятельности и/или знания («деконструкция ошибки»). Во-вторых, выявить, что существующее знание
говорит нам о том, кто познает, кто имеет или приобретает статус субъекта познания. А также то, как изменится этот статус, если трансформируется понимание того, что считается знанием («реконструкция факта»). Наконец, в-третьих, определить, как именно некое знание стало
гендерно-обусловленным и можно ли его перегруппировать таким образом, чтобы снять эту обусловленность («реконструкция теории»). Подобные цели в скрытом виде подразумевают не только относительность
знания как такового (эпистемологический релятивизм), но и размытость разграничения объекта и субъекта исследования, а также взаимозависимость самих субъектов, находящихся в одинаковых или смежных контекстах (рис. 13.1) [14, c. 331–338; 17, c. 188–192].
С точки зрения гендерного подхода «ошибкой» можно считать любую несправедливость в обществе. Для международников проблема,
прежде всего, в количественном преобладании мужчин на руководящих
позициях в сфере международных отношений — в дипломатии, парламентских внешнеполитических структурах, органах разведки и национальной безопасности, международных организациях. Безусловно,
ситуация стала постепенно меняться в XX в. В 1922 г. впервые женщина — Александра Коллонтай (1872–1952) — была назначена послом (по242

Глава 13. Гендерный подход в теории международных отношений

Рис. 13.1. Основные стадии исследования в гендерном подходе

сол СССР в Швеции)1. В 1947 г. женщина впервые стала министром
иностранных дел — Анна Паукер (1893–1960) в Румынии. В 1960 г. на
Шри-Ланке впервые в мировой истории пост министра обороны также заняла женщина — Сиримаво Бандаранаике (1916–2000). В 1965 г.
бельгийский парламентарий Изабелла Блюм (1892–1975) стала первой
женщиной-руководителем международной организации — Всемирного Совета мира2. Но все-таки этот процесс происходит медленно, проблема гендерного разрыва сохраняется. Если учитывать данные по государствам–членам ООН, то к концу 2019 г. в мире только 20 государств
возглавляли женщины3. По данным американского Совета по международным отношениям, в тот же период женщины занимали пост министра обороны в 20 странах (почти 10%) и министра иностранных
дел — в 34 (18%). При этом женщины составили только 15% от общей
численности послов (дипломатических представителей) в государствах
мира [4, c. 4]. По имеющимся подсчетам, только к 2018 г. доля женщин
среди руководителей международных организаций достигла 30%. Причем в более чем 40% ключевых международных организаций никогда
не было женщин-руководителей [3, c. 10–12].
Соответственно, «фактом» в международных отношениях может быть описание процесса создания и воспроизводства «мужских»
и «женских» представлений об устройстве мира, а также выявление
связей между этими представлениями и господствующими теориями и практикой. Поскольку гендер — это, прежде всего, социальное
и культурное явление, то и гендерно-ориентированные представления
могут не совпадать с биологическими разделительными линиями: женщины нередко разделяют «мужское» видение мира, а мужчины — скло1
Въедливые историки отмечают, что еще в 1632 г. Швеция уполномочила Катарину Стопиа представлять интересы страны за рубежом — после смерти ее супруга-посла
в России.
2
В зарубежной литературе чаще называют Мари-Элен Дефрен, которая в 1981 г.
возглавила Международное бюро выставок.
3
Включая неформальное лидерство Аун Сан Су Чжи в должности государственного
советника в Мьянме (2016 — февраль 2021).

243

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

няются к «женскому». Поэтому для обозначения стереотипных «женских» представлений и механизмов их воспроизводства используется
понятие «феминность», а для аналогичных «мужских» характеристик —
«маскулинность». К маскулинным характеристикам (табл. 13.1) обычно
причисляют стремление доминировать, не проявлять слабости (включая эмоции), осваивать новые пространства и занятия. Отсюда — нацеленность на формирование солидарности (по профессиональному,
политическому признакам) и системы общих подходов к основным
общественным проблемам, которые поддерживают чувство «нормальности». Нередко чертой маскулинности называют агрессивность,
склонность решать противоречия силой. Противоположные характеристики — подчиненность, эмоциональность, методичность в доведении дел до конца, подвижность во взглядах и в социальных связях —
считаются феминными. Кроме того, феминность подразумевает заботу,
нацеленность на диалог и жертвенность. В глобальных взаимодействиях гендерный анализ относит к маскулинным характеристикам и процессам автономию, акторность, упорядоченность, предсказуемость,
цивилизованность и производство, а также любые формы «жесткого»
поведения. Напротив, к феминным характеристикам причисляют зависимость, пассивность, анархию, первозданность и воспроизводство — как и любые формы «мягких» действий, нацеленных на то, чтобы «выслушать», а не заставить. Исследования психологов и биологов
показали, что отчасти эти характеристики действительно свойственны
мужчинам и женщинам — это во многом связано с особенностями работы мозга, однако в большей степени эти характеристики также социальные, т.е. приписываемые и присваиваемые [1; 12, c. 49–51, 128–182].
Таблица 13.1
Примерные маскулинные и феминные характеристики
(по К. Гольдштейн)
Маскулинные характеристики

Феминные характеристики

Субъект познания / Автономия / Акторность

Объект познания / Зависимость /
Пассивность

Объективность / Рациональность
и опора на факты / Логичность

Субъективность / Опора на эмоциональную ценность / Нелогичность

Абстрактность / «Жесткие» формы
поведения

Конкретность / «Мягкие» формы поведения

Культура /публичное / цивилизован- Природа / частное / первозданное
ное
Производство

Воспроизводство

244

Глава 13. Гендерный подход в теории международных отношений

Большинство представителей гендерного подхода выделяют, как
минимум, четыре основных маскулинных образа в политической истории человечества (табл. 13.2). Первый — это «гражданин-воин», в котором воинственность увязывалась с правом на участие в делах государства. Второй — это иудео-христианский образ патриарха (в данном
случае мужчины-руководителя, а не религиозного лидера), который
распоряжается ресурсами и несет ответственность за подчиненных.
В этом образе очень важен акцент на воспроизводстве иерархических
отношений как семейных. Образ патрона ассоциируется с поведением аристократов: принятие рискованных решений как тест на мужественность, акцент на героизме и воинской доблести (необязательно разумной). Наконец, образ рационального буржуа подразумевает
расчетливость и рациональность, но при этом упор на конкуренцию
и индивидуализм (контроль над собой, опора на собственные силы).
Данные базовые маскулинные образы нередко смешиваются в политической практике: в какой-то мере это способствует воспроизводству
гендерной иерархии [13, c. 64–66].
Дж. Энн Тикнер приводит пример процесса реконструкции фактов
в рамках гендерного подхода. Одним из центральных понятий в теории
международных отношений остается понятие безопасности, которое
трактуется как защищенность границ, территориальной целостности
и ценностей государств от внешних неблагоприятных факторов. Это понятие отражает представление о том, что государства должны защищать
границы, что межгосударственные конфликты, которые всегда так или
иначе затрагивают вопрос границ, — важная (если не основная) форма
изменения в международных отношениях. В таких условиях возникает
противоречие. С одной стороны, ТМО необходимо в первую очередь заниматься изучением государств с наибольшим военным потенциалом
(великие державы), поскольку участие таких государств в межгосударственных конфликтах потенциально означает наиболее сильные изменения (именно так и полагают неореалисты). С другой стороны, с 1945 г.
основные межгосударственные конфликты происходят не между великими державами, а в так называемом третьем мире (условном Незападе),
который сравнительно слабо влияет на общую динамику международных отношений. Соответственно, либо теории международных отношений необходимо обратиться к изучению опыта группы незападных
и развивающихся государств — без перспективы анализа потенциально
сильных изменений, либо теории международных отношений придется
дальше заниматься великими державами, во многом игнорируя практику защиты границ — самую суть преобладающих трактовок безопасности. Поскольку оба этих варианта нелогичны и, по научным стандартам,
245

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

Таблица 13.2
Краткая характеристика основных маскулинных образов
Элементы образа
Ключевое понятие
Рациональность
Воинственность
Неуступчивость
Конкуренция
Индивидуализм

Гражданин-воин Патриарх
Долг
Порядок
+
+/–
+
+/–
+/–
+/–
+/–
–/+
–
–

Патрон
Честь
–/+
+
+
+/–
+

Буржуа
Выгода
+
–
–
+
+

неприемлемы1, необходим третий вариант. Дж. Энн Тикнер отмечает,
что проблема возникает из-за исходного определения безопасности —
если принять расширенную трактовку, то вышеперечисленных сложностей можно избежать. Соответственно, понятие безопасности должно включать в себя не только защиту от военных внешних факторов, но
и социальные, экономические и экологические вопросы — но для этого
нужно прояснить некоторые факты [2, c. 101–112].
Почему понятие безопасности увязывается преимущественно с защитой границ и территории, хотя это теоретически неоправданно?
Дж. Энн Тикнер отмечает, что большую роль в этом процессе сыграло
представление о мужчинах как о защитниках (образ «гражданин-воин»). При переносе на уровень государств это представление логически доходит до утверждения, что войны ведутся для защиты наиболее
уязвимых категорий населения — женщин, детей, пожилых. В реальности же войны сказываются на уязвимых категориях населения отрицательно — доля пострадавшего гражданского населения в войнах
растет. В свою очередь, миф о мужчинах как защитниках — это прямой
результат преобладания мужчин на властных позициях в государствах.
Более того, сами современные государства выстраивались мужчинами как маскулинные — во многом ненамеренно, в условиях отсутствия
альтернативы. Это повлияло и на теорию международных отношений, в которой долгое время отношения государств рассматривались
как соперничество, максимизация силы, опора на собственные силы, т.е.
как отношения с маскулинными характеристиками. Таким образом,
миф о мужчинах-защитниках привел к легитимации войн, к конструированию государств как акторов с определенной логикой поведения
и к формированию такой теории, которая не оставляла места альтер1
Представители неореализма утверждают, что никакого противоречия нет, поскольку великие державы просто перенесли свои конфликты на территории третьих
стран для минимизации собственных убытков. Но в этом есть потенциальная теоретическая угроза — размывание тезиса об одинаковости государств как акторов.

246

Глава 13. Гендерный подход в теории международных отношений

нативному видению положения дел. Исходя их этого, Дж. Энн Тикнер
полагает, что понятие безопасности необходимо пересмотреть, как минимум, в следующих фактических аспектах:
 участие женщин в боевых действиях — существует потенциальный образ «женщины-защитницы», который позволяет переосмыслить цели коллективного насилия;
 антивоенная деятельность женщин — сохраняется давний образ
матери как противовес мужчине-«защитнику», который ведет
к переоценке ценности войны как таковой;
 степень защищенности — расширенная трактовка безопасности подразумевает, что безопасность может быть неполной
и фрагментарной;
 многоуровневость — предпочтителен анализ не безопасности
государства, а безопасности общества и его отдельных представителей [2, c. 121–133, 138–151].
Эти фактические утверждения в целом разделяются большинством
представителей и представительниц гендерного подхода. Самое сложное — выстроить на их основе теоретическое знание. Синтия Энло оттолкнулась от двух первых утверждений и предложила концепцию
персонализации международного. По ее мнению, гендерный анализ международных отношений должен включать, во-первых, формы властвования, которые воспроизводятся и усиливаются через конструирование
личных отношений. Прежде всего, речь идет о положении жен дипломатов и военных, которые на добровольной основе оказывают мужьям помощь политического характера (например, участие в официальных мероприятиях). Без этой помощи не обходится ни одно государство — и эти
практики по-прежнему повторяются и воспроизводятся. Во-вторых,
гендерный анализ должен включать отражение гендерных иерархий во
внешней политике, колонизации и инвестиционных процессах, военных доктринах. Например, международная торговля бананами не только сформировала условно феминный образ стран третьего мира («банановые республики» — слабые, запутавшиеся в себе), но и упорядочила
определенным образом рынок труда (бананы собирают преимущественно мужчины) и спрос на продовольствие (бананы в большей степени покупают женщины из-за их питательной ценности) [11, c. 218–249, 348–
352]. В целом концепция персонализации международного во многом
близка к неограмшианскому подходу, поскольку рассматривает государства и торговые корпорации как проекции более сложных социальных
структур. Отличие в том, что неограмшианцы все-таки видят истоки
этих структур в способе производства и в экономически обусловленной
идеологии, а не в гендерно обусловленных различиях.
247

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

Далеко не все представители и представительницы гендерного
подхода готовы просто вынести государство за скобки путем отрицания какого-либо особого статуса государств в международных отношениях. По сути, это означает «деперсонализацию» государств — отказ
от учета их особенностей. Дж. Энн Тикнер отмечала, что государства
все-таки отличаются друг от друга, некоторые из них проводят гендерно сбалансированную политику. Более того, государство оказывается
несколько более нейтральным игроком в вопросе защиты социальных
прав женщин, чем крупные корпорации с преимущественно мужским
руководством [2, c. 259–267]. Это не отменяет того факта, что современное государство в глазах гендерных теоретиков во многом похоже
на рэкетира: создает угрозы, а потом от них защищает. Но поскольку
современное государство во многом построено на основе принципа
«подчинение в обмен на безопасность», пересмотр практик защиты каких-либо категорий или всего населения, а также переоценка понятия
безопасности — это путь к переосмыслению государства [16, c. 49–51].
Если попытаться как-то разделить государства на группы, то можно выделить, как минимум, четыре категории менее маскулинных и,
соответственно, более феминных государств (табл. 13.3). Во-первых,
социально ориентированные государства с высокой степенью перераспределения доходов — в них лучше налажен диалог в рамках гендерной иерархии. Во-вторых, государства с территориальной системой
обороны (Швейцария), а не постоянно действующими контрактными
или призывными армиями. Это позволяет на уровне институтов избежать героизации военной деятельности. В-третьих, это, как ни парадоксально, государства с протекционистской внешней торговлей, поскольку ограничение конкуренции в мировой торговле «без правил» не
позволяет полностью воспроизводить гендерную иерархию. Наконец,
в-четвертых, государства с гендерными квотами при формировании органов власти, которые постепенно утрачивают способность воспроизводить гендерную иерархию1. В целом раздел всего человечества на суверенные государства подобен отчуждению взрослеющих мальчиков от
матери — по мере взросления такое гендерное отчуждение может притихнуть или смягчиться [21, c. 26–30]. Такую позицию ряда теоретиков
гендерного подхода (Дж. Э. Тикнер, В. С. Питерсон) можно условно
назвать концепцией демаскулинизации международного (а не деперсонализации, к которой склоняются С. Энло и К. Сильвестр).
1
Другая трактовка может заключаться в том, что маскулинные по своей природе
государства могут использовать гендерные квоты и перераспределение доходов для легитимации существующего политического порядка.

248

Глава 13. Гендерный подход в теории международных отношений

Таблица 13.3
Примерный перечень наименее маскулинных государств
(по критериям Дж. Э. Тикнер)
Критерий
Перераспределение национального
дохода через социальные программы
Наличие территориальной системы
обороны
Протекционизм во внешней торговле
Введение гендерных квот при формировании органов власти
Несколько критериев сразу

Пример
Ирландия, Бельгия, Финляндия,
Словения
Швейцария, Бутан
США, КНР, Индия
Эфиопия, Танзания, Зимбабве,
Намибия, Австралия, Мексика
Швеция, Норвегия

Несколько иначе рассуждают те представители гендерного подхода, которые отталкиваются от идей иерархии и многоуровневости. Если
рассматривать безопасность как производное подчиненности, возникает вопрос — кому в конечном счете подчиняются? Какие структуры,
институты или акторы находятся на вершине иерархии? Для ответа на
этот вопрос используют понятие гегемонистской маскулинности, которое
ввела австралийский исследователь Рейвин Коннелл (р. 1944). Р. Коннелл
назвала гегемонистской маскулинностью те социальные практики, которые считались в наибольшей степени «мужскими». С одной стороны,
эти практики в какой-то момент выбирались мужчинами в качестве самых престижных, с другой стороны, они упорядочивали поведение мужчин — с помощью культуры, институтов и убеждения [7, c. 832].
Использовать понятие гегемонистской маскулинности для анализа
международной проблематики можно, как минимум, двумя способами. Во-первых, можно сделать акцент на том, что глобализация, в сущности, устранила локальные маскулинные культуры и дала возможность некоторым из них оперировать на глобальном уровне. Основным
актором в этом процессе стали транснациональные корпорации, которые
в последние десятилетия опередили жесткие милитаристские структуры в освоении мира. Соответственно, современная гегемонистская
маскулинность — это модель расчетливого, эгоцентричного и вместе
с тем гибкого поведения («рациональный буржуа»). В период холодной войны преобладала другая модель поведения, включавшая такие
качества, как непреклонность, зацикленность на контроле. Проще говоря, капитализм как образ мышления сменил конфронтационное противостояние государств и идеологических систем. A во-вторых, можно
вернуться к стадии деконструкции ошибки и определить, как сформировалась глобальная гегемонистская маскулинность. Совершенно
249

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

очевидно, что формирование этого типа маскулинности связано с институтами и культурой определенных государств, прежде всего Великобритании и США. Таким образом, речь не идет о влиянии любых
транснациональных корпораций на преобладающую в мире маскулинность — только о влиянии англо-американских (англосаксонских) компаний [6, c. 236–237; 13, c. 8–9]. Условно такую точку зрения можно
назвать концепцией гендерной транснационализации международного.
Таким образом, гендерный подход исходит из того, что под природой человека в теории международных отношений подразумевается природа мужчин. Хотя природные характеристики мужчин разнообразны,
их объединяет стремление доминировать и тем самым подавлять альтернативные взгляды (рис. 13.2). Это существенно деформирует отношения
между людьми, между потребителями и производителями, между политическими организациями и государствами, т.е. деформирует международные отношения на всех уровнях взаимодействий. Более того, такая
ситуация негативно сказывается и на изучении международных отношений — любое исследование без учета гендерной проблематики остается
неполным. Базовая идея гендерного подхода не в том, чтобы заменить
мужчин женщинами при анализе природы человека (или маскулинность — феминностью). Необходимо учитывать и мужчин, и женщин.
Однако, с учетом свойств маскулинности, требуется особое внимание
к социальному и историческому опыту женщин, к выявлению тех форм
поведения, которые им были навязаны или внушены. Таким образом,
чтобы рассуждать о природе человека в теории международных отношений, необходимо включить в обсуждение гендерную проблематику. Но
у этого шага есть своя теоретическая цена: придется отказаться, помимо
прочего, от и без того шаткого разделения между внутренней и внешней
политикой. Гендерный анализ международных отношений оказывается
невозможным без понимания, кто руководит государством, как в государстве относятся к существованию «гендерного разрыва» в процессах
политического участия и представительства, какой образ государство
транслирует вовне. Более того, если гендерная иерархия носит глобальный характер, то отношения между государствами во многом связаны
с этой иерархией: гендерные причины ведут к сближению государств и
к войнам между ними [8, c. 293–302; 18, c. 111–124].
Гендерный подход делает основной упор на выявление скрытых
форм доминирования и иерархий. Но для этого исследователям приходится учиться «слышать голоса» разных теоретических школ — по
сути, вступать в переговоры по поводу теоретического знания. Подобная открытость формирует определенное противоречие. Напомним,
что в основе гендерного подхода лежит эпистемологический релятивизм — убеждение, что существует множество «правильных» точек зре250

Глава 13. Гендерный подход в теории международных отношений

Рис. 13.2. Взаимосвязь мужчин и современных международных отношений
(по Ш. Хупер)

ния и эти точки зрения одинаково ценны. Это означает, что вроде бы
гендерный подход изначально и не нацелен на конструктивный диалог теоретических школ. Все-таки есть разница между фразами «И вы
правы, и мы правы» и «Вы правы в этом, мы правы в другом». Однако
это противоречие смягчается или даже разрешается за счет постоянных
междисциплинарных экспериментов и обращения к концептам конкурирующих школ — так возникают смежные сферы исследований:
гендер и войны, гендер и миротворчество, гендер и цифровая экономика. В общем-то один из основных методов гендерного подхода — это
создавать такие пограничные пространства знания, площадки диалога
с остальными теоретическими школами [19, c. 326–328].
Хотя гендерный подход обеспечивает целостную картину в отношении ряда теоретических и практических вопросов, его слабым местом
остается проблема влияния гендерных иерархий на поведение людей
и политических акторов. Недостаточно утверждать, что такие иерархии влияют — желательно определить, насколько влияют и постоянно
ли влияют. Только это поможет понять, как и в какой степени меняется ситуация с гендерным разрывом в современной мировой политике,
в какой степени эти изменения трансформируют социальные иерархии
и в конечном счете международные иерархии. С учетом подозрительного отношения гендерного подхода к количественным методам анализа и изначальным поиском «ошибки» в имеющейся информации ответить на подобные вопросы будет непросто.
Список литературы
1. Ильиных С. А. Множественная маскулинность // Социологические исследования. 2011. №. 7. С. 101–109.

251

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ
2. Тикнер Дж. Э. Мировая политика с гендерных позиций. Проблемы
и подходы эпохи, наступившей после «холодной войны» / Пер. с англ.; под ред.
Д. И. Полывянного. М.: Культурная революция, 2006.
3. Barraza Vargas C. Women in Command: The Impact of Female Leadership on
International Organisations // Global Society. 2019. Vol. 33. No. 4. P. 541–564.
4. Bigio J., Vogelstein R. Understanding Gender Equality in Foreign Policy. What
the United States Can Do. N.Y.: Council on Foreign Relations, 2020. URL: https://
cdn.cfr.org/sites/default/files/report_pdf/discussion-paper_bigio-and-vogelstein_
gender-equality_or_0.pdf.
5. Butler J. P. Gender trouble: feminism and the subversion of identity. L.; N.Y.:
Routledge, 1999.
6. Connell R. W. Masculinity politics on a world scale // Women in culture: An intersectional anthology for gender and women’s studies / Ed. by B. K. Scott, S. E. Cayleff, A. Donadey, I. Lara. 2nd ed. Malden: Wiley Blackwell, 2017. P. 234–238.
7. Connell R. W., Messerschmidt J. W. Hegemonic masculinity: Rethinking the
concept // Gender & Society. 2005. Vol. 19. No. 6. P. 829–859.
8. Elshtain J. B. Woman, the state, and war // International Relations. 2009.
Vol. 23. No. 2. P. 289–303.
9. Elshtain J. B. Women and War. N.Y.: Basic Books, 1987.
10. Elshtain J. B. Women and War: Ten Years On // Review of International Studies. 1998. Vol. 24. No. 4. P. 447–460.
11. Enloe C. H. Bananas, beaches and bases: making feminist sense of international politics. 2nd ed., completely revised and updated. Berkeley and Los Angeles:
University of California Press, 2014.
12. Goldstein J. S. War and Gender: How Gender Shapes the War System and Vice
Versa. Cambridge: Cambridge University Press, 2003.
13. Hooper C. Manly States: Masculinities, International Relations, and Gender
Politics. N.Y.: Columbia University Press, 2001.
14. Longino H. E. Feminist epistemology // The Blackwell guide to epistemology /
Ed. by J. Greco, E. Sosa. Maiden: Backwell Publishers, 2017. P. 325–353.
15. Peterson S. V. A critical rewriting of global political economy: integrating reproductive, productive, and virtual economies. L.; N.Y.: Routledge, 2003.
16. Peterson S. V. Security and sovereign states: what is at stake in taking feminism
seriously? // Gendered States: Feminist (Re)Visions of International Relations Theory
/ Ed. by V. S. Peterson. Boulder; L.: Lynne Rienner Publishers, 1992. P. 31–64.
17. Peterson S. V. Transgressing boundaries: Theories of knowledge, gender and
international relations // Millennium. 1992. Vol. 21. No. 2. P. 183–206.
18. Sjoberg L. Gender, the state, and war redux: Feminist international relations
across the ‘levels of analysis’ // International Relations. 2011. Vol. 25. No. 1. P. 108–134.
19. Sylvester C. Empathetic Cooperation: A Feminist Method for IR // Millennium. 1994. Vol. 23. No. 2. P. 315–334.
20. Tickner J. A. Hans Morgenthau’s principles of political realism: A feminist
reformulation // Millennium. 1988. Vol. 17. No. 3. P. 429–440.
21. Tickner J. A. Rethinking the State in International Relations: A Personal Reflection // Revisiting gendered states: feminist imaginings of the state in international
relations / Ed. by S. Parashar, J.A. Tickner, J. True. Oxford: Oxford University Press,
2018. P. 19–32.

252

14

Незападные теории
международных
отношений

Основные персоналии: Абу Ханифа, Амитав Ачария, Барри Бузан, ибн Хальдун,
Мустафа Паша, Цинь Яцин, Чжао Тиньян, Юсуф аль-Кардави, Ян Сюетун.
Основные понятия: Арабский халифат, асабийя, васатийя, Дар-аль-Ислам, Дараль-Харб, джихад, инклюзивность, подлинное лидерство, проблема «перевода»,
разрыв Запада и Незапада, реляционистский подход, реформисты, сифан,
тянься, умма, фундаменталисты.

В

XXI столетии отчетливо обозначилась следующая тенденция: по
многим параметрам разрыв между Западом и некоторыми странами Незапада сокращается, по отдельным параметрам незападные государства даже стали опережать конкурентов. В частности, объем ВВП
Китая в фиксированных ценах вырос почти в 6 раз, Индии — более чем
в 3 раза (рис. 14.1). По паритету покупательной способности динамика
еще более интересная: в 2014 г. ВВП КНР впервые за более чем полтора
столетия превысил ВВП США. Не менее впечатляющие цифры характеризуют соотношение численности населения коллективного Запада
(условно стран ОЭСР) и крупных стран Незапада. По данным Всемирного банка, население Китая к 2000 г. выросло до 1,26 млрд человек,
Индии — 1,06 млрд человек, всех стран Организации экономического
сотрудничества и развития в совокупности — до 1,2 млрд человек1.
Этот прогресс отдельных стран Незапада постепенно стал сказываться и на их военных возможностях — модернизации армии, создании
новых родов войск, развитии современных военных технологий. Хотя
сокращение разрыва между Западом и Незападом пока рано называть
устойчивым и необратимым, сам факт такого сокращения ставит вопрос о политической роли незападных стран и обществ в мире и о том,
как в современной теории международных отношений раскрывается
или не раскрывается эта роль.
1

В 2019 г. показатели были такими: КНР — 1,4 млрд человек, Индия — 1,37 млрд
человек, страны ОЭСР — 1,36 млрд человек. В 2000–2019 гг. в ОЭСР вошли еще 7 государств.

253

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

Рис. 14.1. Объем ВВП США, КНР и Индии по обменному курсу в ценах
2010 г. (в трлн долл. США): данные Всемирного банка

Социальные науки достаточно давно столкнулись с вызовом: незападные государства и общества нередко не получается описывать и анализировать в рамках имеющихся теорий и подходов. В чем причина?
Исследования показали, что ключевые политические институты в незападных обществах функционируют не совсем так, как в западных:
партии нередко не имеют ярко выраженной идеологии и иногда даже
не пытаются получить власть, политическая элита остается очень замкнутой, большое значение в политике имеет фактор смены поколений
и т.д. [4]. Поскольку международные отношения чаще всего анализируют с позиций государств, с государством в качестве точки отсчета, то
и в теории международных отношений эта проблема также существует:
можно, безусловно, утверждать, что по всему миру располагаются функционально одинаковые («вестфальские») государства, но ведь это не так
[28, c. 334–335]. Поэтому возникает вопрос, насколько адекватны для исследования международных процессов в незападных регионах мира современные теории МО, которые сформулированы преимущественно западными авторами и на основе исторического опыта западных государств?
Ответ на этот вопрос непростой. Во-первых, необходимо определиться, существуют ли некие общие законы развития международных отношений, или же подобные законы изначально ограничены каким-то географическим ареалом и/или историческим периодом. Если такие общие
законы развития существуют, то уже имеющиеся теории международных отношений достаточно дополнить «местным» компонентом, разработать более нюансированные схемы анализа, которые учитывали бы
254

Глава 14. Незападные теории международных отношений

незападную политическую специфику. Если же таких законов развития
не существует, то необходима полноценная незападная теория международных отношений — а лучше даже несколько таких теорий, которые позволяли бы исследовать различающиеся реалии в Юго-Восточной Азии,
в Западной Африке, Латинской Америке или на Ближнем Востоке. Вовторых, придется определиться с трактовкой самой науки и познания
как такового: либо наука воспринимается как целостный процесс производства знания, в котором допустим диалог разных теоретических школ,
либо придется признать, что культурно-исторические особенности
предопределяют возможности и пути формирования знаний [17, c. 329,
335–337]. В первом случае поиск незападных теорий МО означает всего
лишь поиск альтернатив, поиск способа описать исследуемые явления
по-новому. Во втором случае незападные теории превращаются в единственно возможный способ научного познания незападных международных отношений: «чтобы понять китайца, надо думать, как китаец; чтобы
понять индийца, нужно думать, как индиец» — и так далее.
Дискуссия о незападных (постзападных) школах ТМО началась
приблизительно в середине 2000-х годов. Одними из инициаторов этой
дискуссии стали британец Барри Бузан (р. 1946) и исследователь индийского происхождения Амитав Ачария1 (р. 1962). Бузан и Ачария примерно так обосновывали необходимость незападных теорий МО:
1) существует проблема представленности незападной науки
в мировой науке, а в теории международных отношений наблюдается преобладание англосаксонского теоретизирования,
т.е. появление незападных теорий МО — это отчасти вопрос
научной справедливости;
2) наука продвигается вперед именно в рамках диалога разных
теорий и подходов, но в специфических отраслях знания есть
место и исключительному положению отдельных теорий, т.е.
возможный исключительный статус незападных теорий в исследовании незападных стран — это не повод отказаться от поиска и разработки подобных теорий;
3) прогресс в изучении незападных теорий многое покажет и в отношении Запада — насколько верны разработанные там теории, какое влияние они оказывали и оказывают на исследователей из незападных стран, как различались условия при
выработке той или иной теории на Западе и в незападных странах [10, c. 291–301].
1

Президент Ассоциации международных исследований (ISA) в 2014–2015 гг.

255

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

Таким образом, незападные теории международных отношений изначально рассматривались скорее как группа альтернативных теорий по отношению к уже существующим, но при этом ответ
на вопрос о наличии общих законов развития (говоря философским
языком, о глобальном единстве социальной онтологии) фактически
откладывался, оставался непредрешенным. К этому добавилось важное дополнение в виде цели теоретизирования — согласно А. Ачарии,
у незападных теорий есть назначение, которое заключается в формировании или восстановлении теоретической субъектности Незапада
[8, c. 19–20].
Разработка и осмысление незападных теорий МО столкнулись
с рядом препятствий. Во-первых, отдельные идеи и концепты незападной науки и общественной мысли уже давно стали частью западных
исследований. В частности, популярное понятие «модернизм» было
впервые сформулировано поэтом из Никарагуа, а «постмодернизм» —
египетским арабом — сыном местного управленца средней руки. Более
того, на глубинном уровне сама идентичность европейских и, в меньшей степени, североамериканских государств возникла в результате
противопоставления Запада и Востока — со времен Крестовых походов и в последующую колониальную эпоху. Помимо противопоставления, средневековые европейцы позаимствовали на Востоке многое —
от первых форм инвестиционных соглашений и правил бухгалтерии
до основ алгебры и медицины [15, c. 683–686; 18, c. 3–6]. Во-вторых,
современная наука незападных стран — особенно в том, что касается
социальных наук, — давно уже не может считаться полностью аутентичной. Большинство незападных государств ранее находилось в колониальной зависимости от европейских стран (реже — от США или
Японии), местная интеллектуальная элита воспитывалась в университетах метрополий. Соответственно, незападная наука нередко оперирует «западными» понятиями и работает в «западных» теоретических
рамках. В то же время колонизация в разных уголках мира могла быть
номинальной или же достаточно жесткой, подразумевала «окультуривание» местного населения или же ограничивалась контролем над
местными элитами. Другими словами, колониальное влияние не было
в одинаковой степени устойчивым, так что есть дополнительная сложность — незападная наука, судя по всему, аутентична неравномерно
[28, c. 15–18].
Амитав Ачария предложил пять основных направлений анализа
незападной общественной мысли, с помощью которых можно определить контуры незападных теорий международных отношений:
256

Глава 14. Незападные теории международных отношений

1) расширительная трактовка того, что считается наукой, — с критическим учетом незападного религиозного опыта: пересмотр
соотношения между духовным и материальным, между измеряемым и неизмеримым;
2) выявление эволюции систем международных отношений вне
Европы;
3) возвращение в теоретические схемы международных регионов,
в рамках которых осуществляется значительная часть межгосударственных и людских взаимодействий;
4) определение акторов в незападных международных отношениях (например, с помощью переосмысления суверенитета, анализа его множественности и многоуровневости);
5) включение в анализ человека — путем переосмысления
его прав, безопасности, развития в незападных обществах
[9, c. 626–636].
Подобные предложения подразумевают ряд сложностей, которые
требуют отдельной научной дискуссии. Например, возвращение международных регионов в качестве базовой единицы теории МО потребует достаточно четкого определения географических границ тех или
иных регионов, выявления причин их выделения в географической науке. В частности, в современной науке Азиатско-Тихоокеанский регион
(АТР) стали активно выделять только в 70–80-е годы XX в. в связи с тем,
что необходимо было отвлечь внимание от поражения США в войне
во Вьетнаме и показать преимущества развития по западному образцу
соседних политических единиц — Южной Кореи, Тайваня, Сингапура
[14, c. 10–11]. Другой подобный пример — изменение классификации
ООН, окончательный перевод в 2016 г. стран Прибалтики (Балтии)
в состав Северной Европы (вместо Восточной Европы). Очевидно, что
этот переход вызван стремлением самих этих стран дистанцироваться
от своего советского прошлого, поскольку в англоязычной литературе Восточная Европа ассоциируется с бывшими коммунистическими
государствами. Что касается других направлений поиска конкретных
очертаний незападных теорий МО, потребуется большая дискуссия относительно приемлемых границ расширительного толкования науки,
отбора модельных международных систем (тех, которые будут рассматриваться в качестве образца), пересмотра перечня акторов и так далее.
Другая сложность заключается в том, что альтернативой универсализму западной теории МО может стать примитивное отчуждение
от достижений западной мысли, попытки заменить интеллектуальный
257

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

поиск некритическим воспроизводством идей прошлого [14, c. 16–17].
Это может сопровождаться формированием предвзятого образа Запада,
в котором могут преувеличиваться отдельные негативные стороны политики западных государств (ведение войн, прогресс в области оружия
массового уничтожения, несправедливая международная финансовая
архитектура). Тем самым, возникает риск, что вместо объективного анализа Незапада может получиться либо необъективный и ангажированный «разбор полетов» Запада, либо безудержное прославление Незапада.
Несмотря на данные сложности, незападные теории международных
отношений конкурентоспособны, как минимум, в нескольких измерениях. Во-первых, они позволяют более полно и нюансированно анализировать контекст действий незападных государств — системы убеждений
лидеров, господствующие в обществе нарративы о тех или иных странах, склонность к силовым или компромиссным действиям. Не менее
важно, что анализ контекста позволяет оценить нормы и идеи, которые
формируются незападными государствами и иными акторами на международной арене. Проще говоря, с помощью данных теорий можно
осмыслить, почему одни и те же проблемы в разных уголках мира решаются по-разному, как формируются подходы к пониманию вызовов
и рисков и какие альтернативы при принятии решений рассматриваются. Во-вторых, незападные теории МО позволяют более полно учесть
географическое и историческое разнообразие современного мира, подталкивают к переосмыслению роли и форм международно-политических
регионов. Наконец, в-третьих, данные теории позволяют исследовать
проблему «перевода» или трансформации различных форм деятельности,
идей и норм, которые возникли на Западе и распространились по всему
миру или, наоборот, появились в незападных обществах и были восприняты за их пределами [8, c. 20–23; 28, c. 331–332].
В качестве примера рассмотрим несколько незападных теорий
международных отношений — китайские и исламские. Это далеко не
полный перечень, который тем не менее демонстрирует специфику
незападных теорий и их потенциал (табл. 14.1). Хотя в условном исламском мире от 40 до 60 государств (в зависимости от особенностей
учета), отдельных страновых теорий или теоретических школ пока нет,
но в то же время болезненный колониальный опыт и общие проблемы (бедность, неравномерность развития, длительные международные
конфликты) обусловили наличие близких по смыслу подходов. Более
того, историческая роль ислама в регулировании общественной жизни
в широкой географической полосе от Мавритании до Индонезии предопределила появление общих для этого пространства представлений
о международных отношениях.
258

Глава 14. Незападные теории международных отношений

Таблица 14.1
Сравнение китайских и исламских теорий международных отношений
по критериям А. Ачарии
Критерий
Китайские
Расширение оснований Конфуцианской этики
научного за счет…
Модельная система
международных
отношений
Ключевые акторы

Международный
регион
Роль человека

«Тянься»

«Срединное» государство,
остальные государства
трансграничная —
преступность
(ранее — пираты)
Восточная Азия

Исламские
Священных текстов и общепризнанных комментариев к ним
Биполярная система (мусульмане–немусульмане)
Умма, государство, другие формы организации
уммы (партии, движения,
тарикаты)
Возможно, Дар-аль-Ислам

Почтительное и выгодное Соблюдение религиозных
подчинение
норм

В современном Китае (КНР) поиск собственных подходов к теории
международных отношений начался в 80-х годах XX столетия. Сначала стали выходить специализированные научные журналы по международной проблематике — «Мировая экономика и политика» (с 1979),
«Современный мир» и «Современные международные отношения»
(с 1981), «Международный обзор» (с 1984). Затем начались регулярные
конференции ученых КНР по вопросам теории международных отношений — первая состоялась в 1987 г. в Шанхае. Из-за особенностей политического режима в стране в этот процесс были вовлечены не только
ученые, но и правящая Коммунистическая партия Китая. На направление поиска новых теоретических подходов в общественных науках,
например, оказала влияние идеологическая кампания ЦК КПК «Китай должен идти собственным путем», начатая в 2014 г. В результате
нескольких десятилетий подобных призывов со стороны властей многие ученые страны стали работать над теориями «с китайской спецификой», попытались сочетать уже имеющиеся теории МО и элементы
традиционной китайской философии [1; 7].
Основным источником вдохновения китайских теорий международных отношений стало переосмысление прошлого Китая и его философского наследия. Центральным элементом социальных институтов страны (семья, образование, управление) в течение тысячелетий
259

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

оставалось конфуцианство и его этические нормы. Важнейшими элементами конфуцианства в повседневной практике были и остаются
внимание к процедурам, акцент на уместности тех или иных действий
и, самое главное, идея о снижении противоречий в обществе с помощью превращения любых отношений в этические. Иными словами, в конфуцианстве достаточно размыты границы между «как есть»
и «как надо», между реальной практикой и нормативным идеалом.
Более того, если эти границы в какой-то мере приобретают очертания, то такая ситуация рассматривается как ненормальная и кратковременная.
C исторической точки зрения Китай остается одним из древнейших из ныне существующих государств, которое уже в I тыс. до н.э.
создало свою региональную систему международных отношений.
По мнению сотрудника Института философии Китайской академии
общественных наук Чжао Тиньяна (р. 1961), во многом международные отношения на территории Китая сформировались даже раньше, чем собственно китайское государство: в период Сражающихся
Царств (V–III вв. до н.э.) основным процессом было превращение
внешней политики во внутреннюю, а не наоборот. В результате около 1000 небольших государств и княжеств постепенно объединились
в одно. Так сформировалось «поднебесное» пространство — «тянься».
Чтобы сохранять устойчивость этого пространства, китайским правителям достаточно рано пришлось обратиться к дипломатическому искусству — поиску взаимовыгодных интересов, формированию
взаимозависимости множества мелких государств. Соответственно,
в трактовке Чжао Тиньяна «тянься» — это политическое пространство, основанное на принципах взаимной выгоды, общего интереса
и постоянной проверки, насколько участники пространства готовы
в нем оставаться. В этом пространстве важнейшим благом была безопасность, которая обеспечивалась единым центром упорядочивания
и покровительством высших сил.
Наличие единого центра упорядочивания c достаточным силовым
потенциалом абсолютно не означало полного подчинения других государственных образований, поскольку на уровне практики сохранялась
весьма запутанная система подчиненности одних княжеств другим —
по сути, сформированная как сеть, а не иерархия. Соответственно,
основной функцией «тянься» всегда было скорее сосуществование,
а не подчинение. Это нашло отражение и на практике: китайским императорам номинально принадлежали основные ресурсы участников
«тянься», а проверка приверженности политическому порядку осу260

Глава 14. Незападные теории международных отношений

ществлялась в форме периодической дани и личных визитов ко двору
императоров1. При этом вопросы управления, экономики, культуры
оставались во многом на усмотрение правителей государств–участников «тянься».
Важный момент в понятии «тянься» заключается в том, что «поднебесное» пространство потенциально охватывает весь мир. Во-первых,
универсальность китайского политического упорядочивания в древности отождествлялась с волей высших сил — нечто подобное существовало во многих уголках мира. Но, во-вторых, основа универсальности
«тянься» в том, что вхождение в эту систему основано на выгоде — и не
только долгосрочной и неопределенно коллективной, но и индивидуальной и конкретной [31, c. 2–15]. В такой системе координат распространение норм «тянься» на какие-либо регионы не рассматривается
как экспансия или проникновение.
Все же концепция Чжао Тиньяна носит во многом идеалистический характер. В истории Китая помимо и в рамках «тянься» существовали и другие подходы к международному политическому порядку. Во-первых, даже система «тянься» подразумевала наличие центра
упорядочивания «ба»2 — политической структуры, которая выступает
от имени всех участников. Иначе говоря, многим участникам «тянься»
изначально приходилось принимать подчиненный статус. Во-вторых,
в древнекитайской истории достаточно популярным было понятие
«сифан» или «четыре стороны света» — упорядочивание через силу,
некий аналог центр-периферийных отношений. Наконец, в-третьих,
в китайской мысли укоренилась идея «срединного государства» или
чжунго3 — равноудаленного центра культуры, который, может быть,
и не доминирует напрямую, но точно является местом притяжения для
всех участников «тянься» [13, c. 30–35].
Президент Китайского университета международных отношений
Цинь Яцин (р. 1953) полагает, что система «тянься» и не была в чистом
виде системой международных отношений. В отношениях Китая с соседями в большей степени нашло отражение конфуцианское понимание семейных отношений, где отец семейства направляет действия членов семьи и пользуется почетом. С этой точки зрения «тянься» — это
«расширение эго», попытки Китая стереть границы между различными
государствами Восточной и Юго-Восточной Азии. Соответственно,
1

Критерии приверженности были сравнительно размытыми: «послушание», «благонадежность», «лояльность».
2
Старший сын в семье, в исторических работах переводится как «гегемон».
3
Именно так официально называется современный Китай.

261

Powered by TCPDF (www.tcpdf.org)

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

такой подход противоположен всему «международному»: вместо разграничения — слияние, вместо равновесия — концентрация, вместо
динамики — тысячелетняя статика [24, c. 322–324].
В целом условная система международных отношений, в которой
Китай существовал несколько тысячелетий, подразумевала как формальную иерархию во главе с центральным государством («сифан»), ту
неформальную сеть торговых, культурных и политических взаимоотношений («тянься»)1. Военная сила играла определенную роль в этой
системе: китайские правители иногда направляли войска в соседние
государства (Корею, Вьетнам, с натяжкой — в Японию). Однако многие периферийные государства системы — например, на территории
современных Малайзии, Лаоса, Таиланда, Камбоджи и Бангладеш —
никогда не сталкивались с проявлением силы «срединного государства». Как отмечал Д. Канг, в 1368–1841 гг. в китаецентричной системе
международных отношений произошло всего 6 крупных войн (включая завоевание маньчжурами Китая), что намного меньше европейских
показателей. Однако это не значит, что система была неконфликтной.
Но основные конфликты у государств происходили с негосударственными акторами — кочевниками и пиратами. В указанный период было
зафиксировано более 300 конфликтов с негосударственными акторами
и только 51 межгосударственный конфликт [16, c. 35–53, 83–92].
Ключевая проблема для системы «тянься» и ее исторического воплощения состояла в инклюзивности — способности признавать различия, а не подавлять их. В прошлом китайские правители и мыслители
всегда делали различие между этническими китайцами и некитайцами.
Система «тянься» во многом была фиксацией неравенства народов и отдельных людей, пусть и основанной на упорядоченности и выгоде. Это
нашло отражение и в конфуцианской этике, которая стала неотъемлемой частью китайской культуры: подчинение старшему рассматривалось не просто как уместное поведение, но и как необходимая добродетель. Проще говоря, в китаецентричном порядке иерархическое
распределение ролей во многом определяло структуру самой системы
«тянься», стало едва ли не главным принципом ее упорядочивания
[30, c. 28–32, 158–161].
Китайские теоретики предложили два способа устранения столь
явного неравенства между людьми и государствами в координатах
«тянься». Первый способ — концепция подлинного лидерства или «ван».
Профессор Университета Цинхуа в Пекине Ян Сюетун (р. 1952) стал
одним из основоположников этой концепции, попытался объединить
1

Нередко эту систему международных отношений называют «даннической системой».

262

Глава 14. Незападные теории международных отношений

некоторые положения конфуцианства с современным реализмом.
С точки зрения Ян Сюетуна, в конфуцианстве резко разделяется лидерство де-юре (статус лидера) и де-факто (объективное наличие лидерства). Эта логика работает и для международных отношений: «настоящее» — долгосрочное и устойчивое — лидерство не может быть
только статусным и базироваться на одном лишь силовом потенциале,
поскольку это вызовет откровенное недовольство тех, кого подчиняют.
Соответственно, долгосрочное лидерство возможно только при одновременном укреплении силового потенциала и формировании внешней политики на этической основе. Поскольку соотношение реальности
и этического идеала может быть разным, существуют три варианта отношений между претендентом на лидерство в мире и остальными государствами: авторитет, гегемония, тирания (табл. 14.2). Эти типы различаются главным образом по своему отношению к роли морали.
Таблица 14.2
Типы международного лидерства по Я. Сюетуну

Отношение
к морали
Силовой
потенциал
Степень
стабильности

Авторитет
Гегемония
Тирания
(подлинное лидерство)
Положительное
Компромиссное Непризнание
Значительный /
незначительный
Значительная

Значительный

Значительный

Средняя

Незначительная

По мнению Ян Сюетуна, авторитет как тип международного лидерства предоставляет дополнительные политические ресурсы, связанные
с формированием благоприятной внешней среды. Хотя неравенство
среди государств неустранимо (по размеру, местоположению, экономическому и военному потенциалу), но, строго говоря, и обязательства у государств неравные. Соответственно, авторитет или подлинное
лидерство может означать не борьбу с неравенством — а его рационализацию и обращение на пользу всем странам. Более того, возможные
эффекты от неравенства намного меньше потенциальных выгод иерархического порядка в условиях «ван». Во-первых, предрасположенность
подлинного лидера к моральным нормам обусловливает повышение
предсказуемости системы и определенное самоограничение государствалидера. Во-вторых, наличие этического иерархического порядка, как
показывает опыт «тянься», в целом снижает конфликтность в международных отношениях. Наконец, в-третьих, для обычных людей в ус263

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

ловиях «подлинного лидерства» формируются более комфортные условия для самосовершенствования, развития талантов [29, c. 70–73,
85–92, 99–106].
Второй способ как-то обойти проблему неравенства был предложен
теоретиками так называемого реляционистского подхода, прежде всего
уже упомянутым Цинь Яцином. В реляционистском подходе, как и в некоторых версиях бихевиорализма, основной единицей анализа становится не актор (государство, человек), а связи или отношения между
чем-либо. Это имеет несколько последствий с точки зрения приемов
и ограничений познания. Во-первых, оценивается длительность существования событий и связей, а не акторов или каких-либо социальных
и политических единиц. Проще говоря, весь мир рассматривается как
пересекающиеся «круги на воде» — многочисленные концентрические
круги на условной поверхности социальной реальности. Поэтому попытки анализировать акторов превращаются в выявление характеристик
других акторов («каждый является чем-то еще») и определение позиций
акторов относительно друга друга (центральность–периферийность,
близость–удаленность, плотность–изолированность). Во-вторых, социальная реальность рассматривается как процессы, а не как нечто зафиксированное. С этой точки зрения любые социальные и политические единицы постоянно чем-то становятся, приобретают и утрачивают
какие-либо характеристики. Соответственно, глобальное управление,
международное сотрудничество или великодержавную конкуренцию
также можно считать процессами, содержание которых определяют
способы поддержания связей, инструменты разрешения противоречий,
инерционные механизмы (ко-эволюция и со-изменение).
Реляционистский подход Цинь Яцина подводит к двум важным
выводам. Во-первых, включенность каждого государства как точки
в международной сети в те или иные взаимодействия создает уникальную конфигурацию связей — контекст, в котором формируется внешняя политика [22, c. 35–38]. Это завуалированный способ утверждать,
что единой науки о международных отношениях быть, скорее всего, не
может, а есть взаимосвязанные науки о международных отношениях,
каждая из которых функционирует в рамках того или иного контекста
межгосударственных связей. Во-вторых, размывается классическая
(европейская) логика рассуждений: в отношениях, где А — не В, А может включать не-А и В. Иными словами, включенность в отношения
государств и отдельных людей формирует совершенно иные связи по
линии «включение–исключение», которые подразумевают множество
промежуточных стадий и взаимопроникновение противоположностей
[23, c. 10]. Cоответственно, проблема неравенства не может рассматри264

Глава 14. Незападные теории международных отношений

ваться с позиции результата взаимодействия для каждого актора (государства, человека) только с точки зрения интенсивности связей, их
устойчивости и изменений в конфигурации. Проще говоря, государства бедны и слабы не потому, что с ними поступили несправедливо
колонизаторы или транснациональные корпорации, а потому, что эти
государства не смогли поддерживать или лишились каких-либо существенных связей в общемировом концентрическом «круге на воде».
Если китайские теории международных отношений приблизительно соотносятся с одним государством (при политически промежуточном статусе Гонконга, Макао, Тайваня), то исламские теории
международных отношений, в принципе, отражают наработки ученых
и мыслителей из более чем 40 государств (без учета Палестины и Косово). Это отчасти объясняет, почему исламская теория не настолько
далеко продвинулась в выработке собственных концептов и в осмыслении ключевых теоретических проблем по сравнению с китайской.
В КНР государство стимулирует выработку теории «с китайской спецификой», в то время как в государствах с преимущественно мусульманским населением такой политики пока не ведется, поскольку такому
количеству игроков договориться намного сложнее.
Стремительное распространение ислама в VII–VIII вв. имело несколько судьбоносных последствий. Во-первых, руководители религиозной общины в Мекке за очень непродолжительное время превратились в лидеров крупного государства с территорией от Гибралтара на
западе до р. Инд на востоке. Соответственно, в исламском мире и после распада этого государства в XI столетии не сложилось отдельного
института организованной религии (в Европе — церкви), а значит, не
возникло разделение между религией и государственностью [5, c. 12–13].
Именно поэтому в конечном счете любая политика (в том числе внешняя) в исламском обществе может анализироваться только с помощью
соответствующих религиозных положений. Во-вторых, на Ближнем
Востоке в период распространения ислама существовали другие влиятельные религии (христианство, зороастризм, иудаизм), так что ислам
изначально развивался в условиях плюрализма. Поэтому в священных
исламских текстах содержатся вполне благожелательные формулировки в отношении представителей других культур и стран. Например,
в Коране христиане названы теми, кто «ближе всех в любви к верующим (к мусульманам. — И. Л.)». В качестве примера такого отношения
обычно приводят следующий факт: приблизительно в 625 г. пророк
Мухаммед даровал монастырю Святой Екатерины на горе Синай в Египте значительные привилегии, которые с тех пор не нарушались — несмотря на частые изменения границ на Ближнем Востоке [11, c. 10–12].
265

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

В трактовке священных текстов и их практическом применении
в самом общем виде можно выделить два основных течения исламской
общественной и международно-политической мысли. Фундаменталисты (салафиты) полагают, что любые отклонения от положений Корана
недопустимы, а уже имеющиеся расхождения между реальностью и положениями священных текстов необходимо исправить. Для них теория
международных отношений если и существует, то сводится к дословному цитированию Корана и, может быть, отдельных его толкований
[2, c. 183–189]. Напротив, реформисты (модернисты) более склонны
к формированию теории международных отношений в научном смысле
слова. Они предлагают переосмыслить религиозные тексты и нормы, отчасти выйти за их рамки — освоить и обратить на пользу мусульманским
обществам достижения западной науки и мысли. В целом реформисты
отмечают, что новые вызовы для мусульманских государств и обществ
обусловливают и новые способы реагирования на них [5, c. 14–16].
Сложность заключается в том, что в самом Коране понятия «ересь»
и «новшество» передаются через одно и то же слово (бид’а).
С исторической точки зрения распространение ислама привело
к появлению необычной системы международных отношений на Ближнем Востоке и в Северной Африке. Вместо жестких централизованных
империй прошлого Арабский халифат (VII–XIII вв.) был теократической
федерацией территорий, которые обладали существенной автономией от центра и друг от друга. Более того, связность этой совокупности
государств поддерживалась прежде всего на уровне институтов (а не
силой) — с помощью религии и распространения арабского языка, использования в управлении местных практик. Конфликты возникали
главным образом на границах халифата (Ringmar 88–89). Именно поэтому правовед и богослов Абу Ханифа (699–767) ввел разделение между
Дар-аль-Ислам (земля мира, земля ислама) и Дар-аль-Харб (земля войны,
земля неверующих). По его мнению, мир (как отсутствие войн) может
установиться двумя путями: либо в Дар-аль-Харбе мусульманам дадут
возможность жить в безопасности и проповедовать свою религию, либо
Дар-аль-Ислам сломит сопротивление распространению заветов Пророка силой [19, c. 115–116]. Хотя это разделение не считается общепринятым, понимание отношений исламских территорий с неисламскими
неразрывно связано с разграничением внутреннего и внешнего.
Очевидная сложность заключается в том, что можно считать «внутренним» для исламской политической мысли. Главным способом социальной и политической организации в религиозных текстах названа
умма — община верующих. Это слово имело несколько значений —
266

Глава 14. Незападные теории международных отношений

и определенное положение дел, и поколение людей, и подчинение.
Изначально это понятие отождествлялось с территорией проживания
мусульман, которое реально, а затем номинально было объединено
в рамках единого государства — халифата. Однако впоследствии умма
стала означать и надгосударственное единство верующих, и, наоборот,
самоопределение верующих в рамках какой-либо территории в процессе образования государств [3, c. 270–276]. В конечном итоге в исламской политической мысли умма оказывается содержательно размытой
категорией и при этом чем-то первичным по отношению к государству:
это понятие обозначает нечто трансграничное и одновременно ограничиваемое, умма как общность учреждает государства и одновременно
может быть только частью государств (особенно мусульманские общины в немусульманских странах). В таком понимании отношения внутренний/внешний (включения/исключения) скорее связаны не с внутренними характеристиками Дар-аль-Ислама, а с незавершенностью
и неопределенностью границ как таковых [21]1.
Исходя из этого, в исламской теории международных отношений
государство не может считаться основной формой политической организации, а значит, не так важны понятия суверенитета и суверенного равенства государств. Пакистанский поэт и мыслитель-реформист
Мухаммад Икбал (1877–1938) отмечал, что в само разделение на государства в исламском мире («искусственные границы») принимается
людьми «только для удобства общения» [5, c. 95]. Поэтому в исламской
теории международных отношений акторами вполне могут выступать
не только государства, но и иные формы организации в рамках уммы —
партии, политические движения, религиозные братства (тарикаты),
в том числе радикального толка.
Главный смысловой узел размышлений международного характера
в современных исламских обществах касается войн и соглашений с немусульманскими государствами. С одной стороны, в Коране более 50 раз
упомянуты разного рода договоры — их рекомендуется соблюдать и не
нарушать первыми. Само по себе сотрудничество, безусловно, находится с этической точки зрения ниже единения в рамках уммы, но тем не менее вполне приветствуется — как между мусульманскими государствами
и организациями, так и между мусульманскими и немусульманскими.
Это утверждение включает в себя и процессы региональной интеграции —
экономическое и политическое сотрудничество между соседними стра1
В этом существенное отличие от европейской или «западной» логики рассуждений. Упрощенно, социальные нормы Запада вытесняют, подавляют или адаптируются
к каким-либо местным нормам, а исламские нормы как бы «расширяются в пустоту».

267

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

нами, которое, в сущности, воспроизводит исторический опыт Арабского халифата. С другой стороны, с самого начала существования ислама
в отношении немусульман нередко применялись силовые меры — «война против неверных» (джихад). Джихад и производные от этого слова упомянуты в Коране более 40 раз — эти положения священных текстов были
вдохновением для многих вооруженных конфликтов и позволили существенно расширить территории с преимущественно мусульманским населением. В то же время большинство исламских правоведов сходятся
на том, что объявление и ведение джихада предопределяется наличием
определенных условий, т.е. не каждая война с немусульманами может
быть джихадом [11, c. 12–14; 26, c. 146–147].
Современные мусульманские мыслители (прежде всего реформистского толка) предложили несколько концепций взаимоотношений Дар-аль-Ислама с остальным миром, которые сочетают традиции
богословия и современной общественно-политической науки. Вопервых, предлагается переосмыслить джихад, трактовать его не только
как «справедливую» войну, но и как любое усилие в выполнении религиозных норм в том числе, внутри самих мусульманских обществ. Это
важное направление общественно-политической мысли, поскольку
идея джихада нередко вызывает тревогу в немусульманских обществах.
Во-вторых, ведутся активные дебаты по поводу нормативного и реального: многие реформаторы (модернисты) склоняются к тому, чтобы
признать, что реальность вносит коррективы в религиозные представления о правильном: помимо джихада, есть обычные войны, причем
между мусульманами; помимо сотрудничества между мусульманскими
государствами иногда происходит намного более выгодное сотрудничество с немусульманскими государствами; вместо единой уммы есть
множество государств, организованных нередко по западному образцу.
К подобным реформистским предложениям относится и концепция «васатийя» («срединная», сбалансированная позиция) египтянина
Юсуфа аль-Кардави (р. 1926). Хотя аль-Кардави был близок к организации «Братья-мусульмане»1, его идеи в некоторых вопросах остаются достаточно умеренными. Концепция «васатийя» была предложена
в 90-е годы XX в. и предполагает выстроить иерархию политических приоритетов — упорядочить то, в какой последовательности и как реализуются нормы Корана. Один из высших приоритетов — это завоевание
симпатий людей по всему миру (особенно у молодежи), что позволит
консолидировать умму извне и изнутри. Соответственно, государства
и отдельные организации должны ориентироваться прежде всего на
1

В России и ряде других стран признана террористической.

268

Глава 14. Незападные теории международных отношений

диалог — использовать все возможности и все доступные форматы сотрудничества1. Например, аль-Кардави настаивал, что необходимо отказаться от наступательных форм джихада, чтобы в нужный момент
мобилизовать помощь по всему миру в поддержку оборонительного
джихада. Более того, эту борьбу можно вести не столько традиционными методами, сколько с использованием современных информационных технологий [12, c. 56–59]. Упрощенно можно утверждать, что концепция «васатийя» предлагает сформировать «глобальное гражданское
общество» на исламской основе — с акцентом на массовом характере
политики (в противовес западному, элитистскому) и продуманную
пропаганду соответствующих религиозных идей.
Попытки сформулировать исламскую теорию международных отношений нередко связаны не только с обращением к вызовам настоящего, но и к подходящим авторитетам прошлого. Наиболее популярным авторитетом с этой точки зрения остается выходец из Туниса
философ ибн Хальдун (1332–1406) и его произведение «Мукаддима»
(«Введение»). Ибн Хальдун2 во многом выступил предшественником
современного конструктивизма, поскольку предложил стройную теорию политического развития. По его мнению, в основе любой политической организации лежит асабийя — чувство связности, «спаянности».
Если в конструктивизме идентичность полностью возникает в процессе взаимодействия, то асабийя — только частично. Ибн Хальдун полагал, что связность формируют родственные связи и общие внешние
факторы (например, опасность, угроза гибели). Разумеется, связность
не существует просто так: люди, объединившиеся в рамках какой-либо связности, закладывают свои интересы в общее дело; связность
нуждается в постоянном подтверждении. Поэтому в наиболее полной
и стабильной форме асабийя/связность реализуется только в рамках
«владетельного преобладания» [6]. Проще говоря, логика развития социальной связности предполагает появление политической надстройки: асабийя — это конституирующий (учреждающий) механизм политической организации (у племен, государств, цивилизаций).
В этой связи возникает вопрос — почему некоторые политические
структуры в какой-то момент прекращают борьбу за «владетельное преобладание», хотя по мере их формирования возникают все новые и новые возможности расшириться или усилить контроль над чем-либо?
1
Исходя из текущего положения дел в Палестине, аль-Кардави делает исключение
для Израиля.
2
Полное имя — Абу Зейд Абдуррахман ибн Мухаммад ибн Хальдун аль-Хадрами
аль-Ашбили.

269

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ

Возможны два ответа. Во-первых, некоторые политические единицы
начинают внутренне ослабевать, а потому стремятся сохранить то, что
есть — зафиксировать статус-кво. Во-вторых, другие политические единицы оказываются в чьем-либо подчинении и утрачивают инициативу
в этой борьбе. В обоих случаях это негативно сказывается на асабийи —
способности социальных групп или обществ сохранять собственную
связность. С учетом того, что постепенно формируются новые механизмы связности (новая асабийя), а уже существующая связность проходит
испытания повседневной несправедливостью (как экономической, так
и политической), происходит периодическая смена асабийи и, как следствие, вытеснение одних политических надстроек другими [6].
Какие выводы можно сделать из концепции асабийи? Профессор
знаменитой кафедры международной политики в Университете Аберсиута Мустафа Паша предложил такую трактовку: текущую ситуацию
в исламском мире можно описать как кризис асабийи. Таким образом,
наличие расхождений между этическим идеалом ислама и реальностью
не только в том, что Запад в XIX–XX столетиях значительно ослабил
связи внутри Дар-аль-Ислама. Исламский мир, если применять концепцию асабийи, ослабевает изнутри — из-за несовершенства политического устройства государств, социальной несправедливости и бедности,
конкуренции со стороны других видов социальной связности. Соответственно, возможны две альтернативы — попытки реорганизовать
и усилить прежнюю асабийю в совершенно иных внешних условиях или
создать новую асабийю для исламского мира с опорой на достижения
прошлого. Первый вариант подразумевает либо активизацию внешних
факторов консолидации асабийи (опасность или угроза гибели, т.е. опора на конфликты), либо, в сущности, частичную вестернизацию (адаптацию западных институтов с упором на сглаживание социальных противоречий). Второй вариант пока слишком радикален, чтобы его всерьез
рассматривали ученые мусульманского мира [20, c. 64–67].
В целом изложенные выше незападные теории международных отношений пока не предлагают исследователям целостную картину мира,
ограничиваются отдельными (хотя нередко оригинальными) теориями
среднего уровня. Обращение к этическим и религиозным нормам незападных обществ ставит вопрос о соотношении научной логики и способов получения знания с неоспоримыми истинами соответствующих
религиозных и этических учений: слишком явный перекос в сторону
«вестернизированной» науки с четкими процедурами обработки информации вызывает отторжение внутри незападных обществ, чересчур
заметный отход от науки делает полученное знание недостаточно гибким для использования. Это осложняется тем, что в китайских реалиях
270

Глава 14. Незападные теории международных отношений

различие между реальным и идеальным во многом размыто из-за особенностей конфуцианской этики, а в мусульманском мире — нередко,
наоборот, гипертрофировано.
В то же время в незападных теориях международных отношений
отчетливо заметно стремление работать с разными единицами анализа — не только с государством, но и с другими акторами и другими категориями. Однако вопреки ожиданиям А. Ачарии незападные теории
международных отношений, будучи порождением исторического развития в отдельном географическом регионе мира, не ограничиваются
каким-либо ареалом, а претендуют на универсальность, на глобальный
охват. Соответственно, в них очень слабо проработана проблематика
международных регионов. Это, возможно, компенсируется тем, что отношения включения и исключения, внешнего и внутреннего, раскрываются в данных теориях с помощью концепций предопределенного
и отчасти рационализированного неравенства.
Список литературы
1. Грачиков Е. Н. Китайская теория международных отношений // Международные процессы. 2016. № 14 (3). С. 68–80.
2. Наумкин В. В. Исламский радикализм в зеркале новых концепций и подходов // Россия и мусульманский мир. 2006. № 7. С. 182–215.
3. Наумкин В. В. Концепция мусульманской уммы: от религии к национализму и глобализму // Арабский мир, ислам и Россия: прошлое и настоящее.
М.: Институт востоковедения, 2013. С. 270–286.
4. Пай Л. Незападный политический процесс // Политическая наука. 2003.
№. 2. C. 66–85.
5. Степанянц М. Т. Ислам в философской и общественной мысли зарубежного Востока (XIX–XX вв.). М.: Наука, 1974.
6. Хальдун Ибн. Введение (ал-Мукаддима) // Историко-философский ежегодник 2007. М.: Наука, 2008. С. 187–217.
7. Цыганков П. А., Грачиков Е. Н. Проблема мирового порядка в китайской
и российской политической науке: общее и особенное // Политическая наука.
2015. № 4. C. 22–39.
8. Acharya A. Constructing global order: agency and change in world politics.
Cambridge: Cambridge University Press, 2018.
9. Acharya A. Dialogue and discovery: In search of International Relations theories beyond the West // Millennium. 2011. No. 39(3). P. 619–637.
10. Acharya A., Buzan B. Why is there no non-Western international relations
theory? An introduction // International Relations of the Asia-Pacific. 2007. Vol. 7.
No. 3. P. 287–312.
11. Alikhani A. A. Fundamentals of Islam in International Relations // Islam and
International Relations Contributions to Theory and Practice / Ed. by D. Abdelkader,
N. M. Adiong, R. Mauriello. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2016. P. 7–31.

271

Р а з д е л I I I . ТЕОРИИ НЕРАВЕНСТВА В УСЛОВИЯХ НЕРАВЕНСТВА ТЕОРИЙ
12. Browers M. L. Political Ideology in the Arab World: Accommodation and
Transformation. Cambridge: Cambridge University Press, 2009.
13. Chang C. Tianxia system on a snail’s horns // Inter-Asia Cultural Studies.
2011. No. 12 (1). P. 28–42.
14. Chen C.-C. The Absence of Non-Western IR Theory in Asia Reconsidered //
International Relations of the Asia-Pacific. 2011. No. 11 (1). P. 1–23.
15. Hobson J. M. Provincializing Westphalia: The Eastern Origins of Sovereignty // International Politics. 2009. No. 46 (6). P. 671–690.
16. Kang D. East Asia Before the West: Five Centuries of Trade and Tribute. N.Y.:
Columbia University Press, 2012.
17. Makarychev A., Morozov V. Is “Non-Western Theory” Possible? The idea of
multipolarity and the trap of epistemological relativism in Russian IR // International
Studies Review. 2013. Vol. 15 (3). P. 328–350.
18. Mitchell T. The Stage of Modernity // Questions of Modernity / Ed. by
T. Mitchell. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2000. P. 1–34.
19. Nuruzzaman M. Western and Islamic international theories: A comparative
analysis // International Studies. 2018. No. 55 (2). P. 106–129.
20. Pasha M. K. Ibn Khaldun and world order // Innovation and Transformation
in International Studies / Ed. by S. Gill, J. H. Mittelman. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. P. 56–74.
21. Pasha M. K. Nihilism and the otherness of Islam // Millennium: Journal of
International Studies. 2013. No. 42 (1). P. 177–197.
22. Qin Y. A relational theory of world politics // International Studies Review.
2016. Vol. 18. No. 1. P. 33–47.
23. Qin Y. Relationality and processual construction: bringing Chinese ideas
into international relations theory // Social Sciences in China. 2009. Vol. 30. No. 4.
P. 5–20.
24. Qin Y. Why there is no Chinese International Relations Theory? // International Relations of the Asia-Pacific. 2007. Vol. 7. No. 3. P. 313–340.
25. Ringmar E. History of International Relations. A Non-European Perspective.
Cambridge: Open Book Publishers, 2019.
26. Sabet A. G. E. Islam and the Political Theory, Governance and International
Relations. L.: Pluto Press, 2008.
27. Shilliam R. The perilous but unavoidable terrain of the non-West // International relations and non-western thought: imperialism, colonialism, and investigations
of global modernity / Ed. by R. Shilliam. N.Y.: Routledge, 2011. P. 12–26.
28. Tickner A. B., Wæver O. Worlding where the West once was // International
relations scholarship around the world / Ed. by by A. B. Tickner, O. Wæver. L.; N.Y.:
Routledge, 2009.
29. Xuetong Y. Ancient Chinese Thought, Modem Chinese Power. Princeton, NJ:
Princeton University Рress, 2011.
30. Zhang F. Chinese hegemony: grand strategy and international institutions in
East Asian history. Stanford: Stanford University Press, 2015.
31. Zhao T. Redefining A Philosophy for World Governance / Translated by L.
Tao. Singapore: Palgrave Macmillan, 2019.

272

Приложение 1
Тексты для самостоятельной подготовки
Проанализируйте тексты, выделите в них главный тезис и основные
аргументы. Определите и объясните, к какой теоретической школе
(парадигме) может относиться текст.

№1
Мир, как и война, — это двигающаяся мишень. Люди в Средневековье
понимали мир совсем иначе, чем их потомки в XVII столетии. Наше понимание мира также, судя по всему, меняется: если война в скором времени может
пройти в форме взаимного заражения болезнями, значит ли это, что мир — это
«взаимная прививка»? И если, как я думаю, войны будущего будут вестись
в компьютерах и с помощью компьютеров, будет ли мир существовать только
в киберпространстве?
Опять же не идет ли речь о том, что мир всегда был «виртуальным» или
не существовал вовсе — с эпистемологической или онтологической точки зрения? Понятие мира развивалось со времен античности как «отсутствие войны»,
но в употреблении реалистов всех мастей это утратило смысл. Понятие «негативного мира» может обозначать ситуации в реальном мире, когда в течение
нескольких лет организованное насилие между политическими субъектами не
происходит. Однако с точки зрения эпистемологии мир в узком значении отсутствия войны — это оксюморон: мы не можем четко определить что-то, что
является противоположностью чего-то другого. Иными словами, мир, может,
и существует, но мы не можем точно это узнать.
«Позитивный мир», с другой стороны, не существует с онтологической
точки зрения; это цель, которую нельзя достигнуть в настоящем. Идеалисты
различного толка описывали мир как утопию, которая включает в себя совершенствование политической сферы и человеческой природы, социальной
справедливости, морали […] С этой точки зрения мир никогда не существовал,
сейчас не существует и, видимо, никогда не будет существовать. Иными словами, состояние мира не существует, хотя мы можем его представить и можем
определить, что нужно для его достижения.
[…] Мир — это не временное отсутствие войны или фантомная цель. Природа и качество отношений среди государств, которые имеют общие оценки
происходящего и доверяют друг другу, может привести и уже приводит к появлению транснациональных общностей, которые сохраняют взаимообусловленное ожидание мирных перемен.

273

Поскольку коллективные идентичности (и иные коллективные оценки
происходящего […]) воплощаются с помощью практик, мир — это, прежде всего, практика. Практики реальны не только потому, что их физическое и материальное воплощение можно эмпирически описать, но и потому, что с точки
зрения социальной онтологии они выражают коллективное значение, которое
люди присваивают реальности. Иными словами, мир, как он сегодня существует, можно проследить в когнитивных структурах или общих оценках происходящего — в коллективных идентичностях […].

№2
Господствующая в современной капиталистической системе олигархия
пытается восстановить систему в том виде, в котором та находилась до кризиса
2008 года. Для этого и предпринимаются попытки объединить людей вокруг
«консенсуса», который бы не позволил бросить вызов существующей власти.
Поэтому правящие классы готовы к риторическим уступкам […]
Участие в этой игре и стремление убедить людей в необходимости прийти
к «консенсусу» — пусть даже сформулированному в наиболее привлекательном
виде — обречено на неудачу. […] ответ на вызов современности требует, прежде
всего, изменения властных отношений в пользу трудящихся и, на международном уровне, в пользу народов периферии.
[…] История доказала, что это — требование необходимости. Ответ на первый длительный кризис старого капитализма в 1914—1950 годах выражался
в сопротивлении народов периферии господству империалистических держав
и, в определенной степени, в улучшении положения народных классов в {капиталистическом} центре. […]
В 2008 году второй длительный кризис капитализма вошел в новую стадию.
Жестокие международные конфликты уже разгорелись и перешли в открытую
фазу. Однако бросят ли они антиимпериалистический вызов господству глобальных монополий? […] Иными словами, смогут ли народы противопоставить
стратегии властей предержащих по «выходу из кризиса» стратегию «выхода из
капитализма в кризисе»?
Обслуживающие власть идеологи посвящают свои усилия описанию «мира
после кризиса»; ЦРУ не способно предложить ничего иного, кроме восстановления системы с более тесной интеграцией «развивающихся рынков» в либеральную глобальную систему […] Они не понимают, что углубляющийся
кризис нельзя «преодолеть» иначе как путем жестоких международных и социальных конфликтов […]
Только радикализация даст возможность определить ключевые задачи
долгого пути к социализму. Лишь она позволит «движениям» обрести реальную
власть (именно что «обрести права и расширить сферу их применения» — лучше и не скажешь).
Подобное расширение возможностей движений предполагает создание
определенных макрополитических и макроэкономических условий […] Как же
создать эти условия? Здесь мы подходим к центральному вопросу — вопросу
о государственной власти. Окажется ли обновленное государство, подлинно
народное и демократическое, способным проводить эффективную политику

274

в условиях глобализации современного мира? […] Единственный возможный
путь — это развитие на национальном уровне при поддержке движений на региональном уровне. Такое развитие должно иметь своей целью в первую очередь демонтаж мировой системы («отсоединение» от нее), а потом уже ее восстановление, исходя из новых общественных отношений, с перспективой на
преодоление капитализма.

№3
Какова будет политическая картина мира будущего? Часто при ответе на
этот, видимо, один из наиболее волнующих вопросов дается прогноз по конкретным странам: кто будет лидером, а кто — аутсайдером. Одним из примеров такого прогноза может служить исследование PricewaterhouseCoopers […].
Согласно этим данным, Китай через двадцать лет станет мировым экономическим лидером, США окажутся на втором месте, а Россия войдет в пятерку
ведущих держав, пропустив вперед Индию.
С этими прогнозами можно спорить. Но главная проблема, думается, не
в том, кто какое место займет, а в самой логике подобных прогнозов. Идея
сменяемости лидерства одних государств другими не нова. Эту идею довольно ярко сформулировал Пол Кеннеди двадцать пять лет назад в книге «Взлет
и падение великих держав». Он на исторических примерах показал, что мировое лидерство того или иного государства не бесконечно: одни государства
выходят на первый план, другие им уступают, за взлетом всегда следует падение. С исторической точки зрения здесь возразить сложно. Но будет ли данная
закономерность проявляться все время? Не стоим ли мы на пороге новой политической архитектуры мира, где лидерство государств будет не столь значимым, как прежде?
Представляется, что в настоящее время мы как раз переживаем новый этап
политического развития мира. Можно характеризовать его по-разному: глобализация, перестройка мировой политической системы, эрозия Вестфальской
системы и т.п. Важно, что современный мир находится на очень важной стадии
переходного периода своего развития. […]
Третье. Речь идет о политическом диалоге, т.е. о том, на основе чего будут разрабатываться и приниматься правила международного взаимодействия.
Очевидно, что мнений относительно того, как должна выстраиваться политическая организация мира, множество. Встает вопрос их согласования.
О политическом диалоге говорят и пишут много. Часто диалог цивилизаций противопоставляется столкновению цивилизаций. В принципе это верно.
Но что должен представлять собой международный диалог в будущем? Сегодня
диалог нередко фактически подменяется монологом. Но международный диалог не может быть односторонним, он всегда имеет «двухстороннее движение».
Удивительно, но на этот факт немногие обращают внимание. Даже те авторы,
которые подчеркивают необходимость не только силового воздействия, исходят из того, что воздействие является односторонним.
[…] Четвертое. Вряд ли сегодня стоит говорить о политической архитектуре
мира ХХII в. как о некоей целостной и завершенной конструкции и, соответственно, прогнозировать ее в законченном виде. Проект политической орга-

275

низации мира можно выстраивать только постепенно, разрабатывая правила
международного взаимодействия и создавая соответствующие структуры, которые позволяли бы двигаться шаг за шагом в желаемом направлении.

№4
Между тем ЯО (ядерное оружие. — И. Л.), строго говоря, пока не состоялось как оружие. После нанесения американцами атомных ударов по Хиросиме
и Нагасаки в 1945 г. в мире не было случаев его применения. Использование
ЯО против японских городов было скорее политической демонстрацией, чем
отработкой реальных военных возможностей. Мы не видели применения ЯО
в боевой обстановке и, соответственно, не можем оценить результаты: число
реально пораженных целей и степень их разрушения, воздействие на вооруженные силы противника и эффективность мер защиты, предпринятых им.
Оценки поражающей мощи ЯО опираются либо на неоднозначные материалы
ядерных испытаний, либо на теоретические расчеты. Все концепции «ядерного
сдерживания» являются, по сути, теорией, игрой ума […]
Но если это так, то тезис, что ЯО обеспечивает современный «долгий мир»,
сомнителен. Само по себе оружие не способно обеспечить ни мир, ни войну:
все решает намерение политических элит ведущих держав. Никто не может гарантировать, что отношение политиков к ЯО не изменится. […]
Исторический опыт позволяет смоделировать ситуацию, при которой заканчивается «долгий мир». Для этого необходимо не создание сверхнового оружия, а изменение политической мотивации элит. Для начала тотальной войны
необходимы:



разочарование элит в действующем мировом порядке;
появление ярко выраженных государств-ревизионистов, нацеленных
на слом существующих правил игры;
 согласие политических элит и общественности решить проблемы с помощью тотальной войны (т.е. появление «нации войны»);
 наличие технических возможностей для сокрушения противника, т.е.
уничтожения его вооруженных сил и оккупации его территории для
установления желанного для победителя порядка;
 наличие механизмов эскалации — кризисных пространств, где может
начаться война (как, например, Балканы накануне Первой мировой,
а Восточная Европа — накануне Второй мировой войны).
В современном мире еще не созрели предпосылки для распада «долгого
мира». Однако, как минимум, три из них уже присутствуют: разочарование
элит в действующем мировом порядке, растущее представление элит и общественности о том, что крупный военный конфликт возможен, а также появление механизмов эскалации в виде кризисных пространств. В мире пока нет
ярко выраженных ревизионистов («нации войны») и военно-технического
прорыва, способствующего тотальным войнам. Однако у ведущих игроков
(США, России, возможно КНР) накапливаются причины для крупного военного конфликта.

276

№5
Уильям Перри и Эштон Картер недавно выступили с идеей о том, что
нужно пересмотреть то, как мы понимаем риски для безопасности США. На
вершине иерархии приоритетов они поставили «Список А» — угрозы, сопоставимые с теми, что когда-то представлял Советский Союз для самого существования США. «Список В» перечислял неизбежные угрозы интересам
Вашингтона, которые не несут опасности для существования США, — такие,
как Северная Корея или Ирак. «Список С» включал отношения по касательной, которые не несли прямой угрозы интересам США […]
Удивительно следующее: как получилось, что «список С» стал доминировать в современной внешнеполитической повестке дня. Картер и Перри
предположили, что причина в исчезновении угроз из «списка А» после конца
холодной войны. Но другая причина — в том, что «перечень С» преимущественно привлекает внимание СМИ в условиях информационной эпохи. Поразительные кадры из зоны конфликтов и человеческих страданий в реальном времени проще завоевывают умы людей по сравнению с абстракциями
из «списка А» вроде вероятности «Веймарской России», роста гегемонизма
Китая, важности нашего союза с Японией или потенциального коллапса
международной системы торговли и инвестиций. Все же, если эти абстрактные и более масштабные стратегические проблемы станут реальностью, они
окажут куда более значительное влияние на жизни большинства американцев. […]
В информационную эпоху гуманитарные проблемы привлекают больше
внимания, чем раньше, — нередко за счет того, что внимание отвлекается от
стратегических проблем «списка А». Поскольку картинки сильнее слов, любая дискуссия об уступках становится эмоциональной. Конечно, действие из
гуманных соображений — чаще всего приемлемый вариант действия. Лишь
немногие американцы могут смотреть в телевизор на картинку с голодающими людьми или несчастными беженцами — и при этом не считать, что их
страна должна как-то помочь этим людям. […]
В таких ситуациях нет простых ответов. Мы не можем просто выключить телевизор или компьютер, даже если бы мы этого хотели. «Список С»
нельзя просто игнорировать. Но есть определенные правила благоразумного
поведения, которые могут помочь включить данные проблемы в стратегию
более высокого уровня […] Во-первых, есть разные степени озабоченности
гуманитарными проблемами и разные степени вмешательства в них, такие
как осуждение, индивидуальные санкции, полномасштабные санкции и различные способы применения силы. Нужно сохранить опцию применения
насилия только для вопиющих нарушений. Когда мы применяем силу, хорошо бы вспомнить некоторые принципы доктрины «справедливой войны»:
видение причин произошедшего глазами других, сдержанность в действиях
во избежание причинения ущерба невинным, пропорциональность действий
и целей, ожидаемая высокая вероятность позитивных результатов (вместо попыток выдавать желаемое за действительное).

277

№6
Значительная часть критики ЕС включает в себя положение о недостатке
транспарентности в процедурах и неподчетности демократической общественности. Многие граждане стран Европы мало знают о работе институтов ЕС. Нехватка «сопричастности» обычных граждан к ЕС заставила ученых попытаться
понять, почему так медленно формируются европейская идентичность (аналог
национальной идентичности), европейское «гражданское общество» и общеевропейская политика. Главное, что пытались выяснить, почему в общественном мнении в странах Европы так мало чувства солидарности.
Я считаю, что ученые пока не смогли понять, почему некоторые люди в Европе с большей вероятностью принимают европейскую идентичность, а некоторые — нет. Я полагаю, что главный источник этой идентичности — это
возможность получить положительный опыт от взаимодействия с людьми из
других европейских стран, с которыми формируется общий базис для солидарности. Поскольку такая возможность малодоступна для части населения, далеко не все в Европе, скорее всего, примут европейскую идентичность. Более
того, те, у кого такая возможность есть, чаще всего принадлежат к привилегированным группам в обществе, менеджеры, интеллигенты, бюрократы, люди
с высшим образованием и молодежь. […]
Это подразумевает несколько ключевых последствий в политической сфере. Во-первых, общенациональные политические партии откликнулись на
проевропейские взгляды среднего класса (и его верхней прослойки) и с течением времени заняли более проевропейские позиции. […] левоцентристские
и правоцентристские партии в Англии, Франции и Германии сошлись на проевропейских взглядах. Это отражает их стремление избежать отчуждения ключевой социальной группы, для которой европейская интеграция принесла благо. С этой точки зрения «европейцы» (средний класс в каждом из государств»)
значительно повлияли на политику государств. Но крайне левые и крайне правые партии полны людей, для которых интеграция не принесла благ. […]
Во-вторых, решение многих политических вопросов в европейских странах зависит от того, что предпочитают или не предпочитают «ситуативные европейцы» (те, кто иногда думает о себе как о европейцах). Часто такие группы
рассматривают решение вопросов, исходя из собственных интересов и интересов общества. Они подталкивают правительства действовать в их интересах
и тем самым отдаляют возможность более широкой европейской интеграции.
Но если «ситуативные европейцы» признают, что отдельные политические вопросы нужно решать на общеевропейском уровне, они будут сильнее поддерживать сотрудничество в Европе.

№7
Причина всего — скоротечный триумф капитала укрупнившихся и глобализировавшихся монополий, которые заразили людей «либеральным вирусом» […] по всему миру. Этот вирус убеждает свои жертвы в ложном тезисе, что
«капитализм — это конец истории», а в это время система развивается дальше.

278

Этот вирус стал синонимом множества варварских вторжений, у него уже нет
необходимой легитимности, чтобы обеспечить воспроизводство [капитализма]. Если подчиняться запросам этого хаотического воспроизводства, то приходится компенсировать [бессвязность] с помощью архаичных форм, сформулированных с позиций религии, этноса или иной общности, в зависимости от
обстоятельств. Все обратились в «религию денег» (англ. moneytheism), и США
показывают в этом пример — но все это сопровождается возвратом к архаичным формам. […] В арабском и исламским мире подобное сочетание взаимосвязанных противоположностей, т.е. поддержка рыночной экономики и проектов теократического государства («исламизация политики и общества»),
представляет собой смертельную угрозу всему прогрессу в сфере демократизации общества, социальному прогрессу и формированию антиимпериалистических взглядов.
Упадок старческого капитализма или «осень капитализма» не означают
автоматического продвижения к лучшим альтернативам, к «весне людей». Две
эти реальности могут быть двумя сторонами одной медали — или нет. Но это
точно будет больше, чем совпадение в той мере, в какой народы на Юге и Севере преуспеют в созидании своего сближения […]. Только так они сумеют разгромить попытки капитала бороться с собственным упадком, который, в свою
очередь, ведет к всеобщему варварству. История не написана, пока ее не прожили.
Что касается стран региона, то есть несколько кандидатов на роль «восходящих» держав: Египет, Турция, Иран и Алжир. Но этот статус краткосрочный,
если только не будут сформированы альтернативные системы, основанные на
текущей борьбе и выходящие за рамки простой риторики и антиимпериалистских заявлений. В этих системах нужно по-настоящему «отсоединиться» от
империалистской глобализации и работать над социальным прогрессом и демократизацией в обществе. Подобный многотрудный вызов, если его так называть, может развиваться в разных направлениях — благоприятных и неблагоприятных для затронутых народов и государств. […]
Враг — глобальный монополистический капитал — выработал различные
формулы для периферии (для Юга), но они не слишком различаются: полицейская диктатура без проекта мироустройства (модель преобладала последние
40 лет) или консервативная теократическая или этнократическая диктатура
(нынешняя наработка Вашингтона). При благоприятном стечении обстоятельств у этих моделей бывает бессильный фасад электоральной демократии.

№8
Конечно, не находят поддержки пацифистские разговоры с подобным
моральным аргументом: мы не имеем права брать что-то силой. Снова здравый смысл обычного человека расходится с пацифистской аргументацией.
Если отдельный производитель имеет право использовать против своего менее состоятельного конкурента все преимущества, которые ему могут дать финансовые ресурсы и производственные мощности, если он имеет право (а по
существующим правилам это так) […] избавляться от конкуренции с помо-

279

щью затратной и совершенствующейся организации производства, рекламы,
продаж, то почему государство не должно иметь права на преодоление соперничества других государств с использованием всех сил, имеющихся в распоряжении органов власти? В производственной конкуренции стало общим
местом, что «большие фирмы» используют все слабости малых — недостаток
ресурсов и даже болезни руководителей — для снижения доходов малых фирм
и их ухода с рынка. Но мы знаем точно, что это не так […], так как обычный
человек полагает, что он вынужден принять мир таким, каков он есть, что
война и борьба в той или иной форме являются жизненными обстоятельствами — обстоятельствами, созданными кем-то или чем-то другим. Он далек от
убеждения, что вооруженная борьба — наиболее тяжкая и жестокая форма
борьбы во Вселенной. В любом случае он принимает на себя риски, поскольку военное преобладание дает реальное и ощутимое преимущество, которое
можно перевести в общее социальное благополучие — с помощью увеличения
коммерческих возможностей, расширения рынков, защиты от натиска конкурентов и так далее. […]
И именно поэтому пропаганда мира почти провалилась, а общественное
мнение в странах Европы не очень активно удерживает правительства от увеличения вооружений, что ведет к увеличению, а не снижению государственных
расходов. Люди повсюду полагают, что сила государства подразумевает богатство, преимущество, что увеличение территории дает новые возможности для
производства; что сильное государство может предоставить гражданам больше
возможностей, чем слабое. […]
Я обосновывал, что корень всех проблем с вооружением заключается
в том, что теория экономических фирм применяется для силовых взаимодействий, что, другими словами, вооружение логически выводится из иллюзии […]. Я оспорил принятые взгляды о поведении государств и попытался
показать, что технический прогресс последних тридцати или сорока лет, особенно в сфере средств связи, дал толчок для экономического феномена, наиболее важными чертами которого, наверно, являются усиление бирж и синхронизация банковских курсов в мире. Это делает современное богатство
и торговлю недоступными в том смысле, что их нельзя захватить или повлиять на них с помощью военной силы. С моральной точки зрения не самозащита устарела, а агрессия: когда агрессия прекращается, самозащита больше
не нужна.

№9
Большая часть крупных корректировок управления в ЕС произошла после
чрезвычайных мер 2008–2009 гг., в ходе которых с кризисом суверенного долга
и падения доходности боролись с помощью мер «фискальной бережливости».
Эти меры были внедрены быстро, без какого-либо содержательного обсуждения в парламентах или на общественных площадках. Причины кризиса отличались от страны к стране: в каких-то случаях частные долги привели к утрате
платежеспособности частного сектора и «схлопыванию пузырей» на рынке недвижимости (Испания, Ирландия) — а скупка частных долговых обязательств

280

повлияла на суверенный долг; в Греции обязательства по выплатам государственным служащим и по пенсиям оказались неподъемными — это выяснилось, когда были обнародованы правдивые данные о бюджете […].
Такое развитие событий углубило неолиберальный парадокс: значительной частью суверенного долга владеют частные банки, но кризис суверенного
долга и соответствующие неолиберальные способы его разрешить […] также
вызвали и до сих пор вызывают сомнения по поводу устойчивости европейской
и глобальной банковской системы.
«Тихая революция» подразумевает более централизованное регулирование
и надзор за государственными финансами, что зафиксировано в серии правовых и конституционных документов. […] «Налоговый пакт» (Договор о стабильности, координации и управлении в экономическом и валютном союзе)
был подписан 2 марта 2012 г. (Чехия и Великобритания воздержались) […] Этот
документ требовал от ратифицирующих государств принять конституционные
поправки или законы о сбалансированности или профиците государственных
бюджетов.[…]
Такие результаты в основном соответствуют интересам банковского и корпоративного капитала. Например, «6 пунктов» по сокращению государственных расходов и макроэкономической стабилизации можно рассматривать
с позиции держателей облигаций […] настолько, насколько они подтверждали
приоритетное и оттого полное выполнение обязательств перед держателями
облигаций в ходе расходования государственных средств. […]
Также эти результаты, связанные с «тихой революцией», продемонстрировали, как европейские политические, бюрократические и корпоративные
элиты увидели в кризисе возможность — возможность углубить и расширить
неолиберальную модель европейской интеграции. С этой точки зрения «тихая
революция» может теоретически рассматриваться как неолиберальная идея
управления через кризис — с целью изменить структуру ЕС (особенно его периферии) путем мер финансовой сдержанности и смежных решений по продвижению «конкурентоспособности» (либерализация рынка труда, дерегулирование и приватизация).

№10
Политическая напряженность современного мира возникла из-за агрессивного восприятия так называемых «неимущих» стран — жаждущих силы держав […]. Защитники статус-кво — это государства, которые все более или менее
устраивает. На поверку — такие государства также отстаивают демократию.
История не знает простых моральных истин. Можно считать демократические государства «хорошими», потому что они стремятся сохранить мир, но эти
же государства можно считать виноватыми в тех циклах жестокости, которые
составляют современную историю. Ярость жаждущих силы держав — отчасти
негативный результат мстительности держав-победителей. Тот факт, что сторонники статус-кво также выступают и за демократию, раскрывает двойственный характер противостояния. Тем не менее забудем на минутку о прошлом
и зафиксируем очевидный факт: […] у («жаждущих». — И. Л.) держав форма

281

правления основана на угрозах и агрессии. Вся их экономика подчинена военным целям […].
Все же ни одно из этих государств («жаждущих держав». — И. Л.) не хочет
большой войны. Они слишком бедны, чтобы вынести ношу длительного конфликта. Чего эти страны хотели? Того, чтобы влиятельные державы оставили
их в покое и позволили истязать слабые соседние государства. […]
Экономическая слабость […] держав предопределила их дипломатию. Они
добиваются уступок великих держав с помощью блефа, используют свои все
еще небольшие военные возможности, чтобы создать угрозу войны во всем
мире, если их условия не будут выполнены. Им позволительно так блефовать,
потому что нет необходимости учитывать страх войны в обществе — а это сдерживающий фактор для государственных деятелей в демократических странах.
[…] Конечно, будет наивным слишком сильно проводить различие между традиционным типом дипломатии, к которому прибегают все страны, и этим.
В дипломатии никогда не было недостатка в блефе. Тем не менее правительства, которые были сформированы не в такое отчаянное время и которые хоть
немного чувствуют свою ответственность за будущее, […] — сильно бы смутились из-за полного отсутствия каких-либо запретов для этих новых диктатур.
[…]
Демократия — сама по себе помеха в отношениях с диктаторами. Нелегко
убедить общественное мнение, что вывести блефующего диктатора на чистую
воду — это оправданный риск. От обычных избирателей едва ли стоит ожидать
четкого понимания судьбоности тех или иных действий страны в рамках проблем всего мира. В Америке, например, любой проект по коллективной безопасности встретит больше яростного отторжения у фермера со Среднего Запада, чем у банкира с восточного побережья.

282

Приложение 2
Примерные задания для контрольной работы
№1
ДАНО: в 1960–1973 гг. в Лаосе происходила гражданская война или так называемая «Секретная война». С одной стороны, при поддержке США и Таиланда действовали королевская армия и подразделения этнической группы
хмонги (общая численность — 50–70 тыс. человек). С другой стороны, на
севере страны преобладали отряды коммунистического фронта «ПатетЛао» и подразделения Демократической Республики Вьетнам (общая численность 30–40 тыс. человек). В 1973 г. было подписано Парижское соглашение о восстановлении мира во Вьетнаме, согласно которому США
прекратили помощь властям Лаоса и вывели своих консультантов и вспомогательные подразделения из страны. Аналогичных обязательств у Демократической Республики Вьетнам не было.
ЗАДАЧА: объясните, почему было принято это решение, с помощью ответов на
следующие вопросы (можно заполнить пустые ячейки):
1. Как распределялась сила между основными участниками МО — «великими державами»? (какова собственная сила держав? какие были комбинации союзов?)
2. Каковы были характеристики силы государств–участников конфликта (потенциальная и актуальная, состояние видов
вооруженных сил — сухопутные войска,
флот, авиация, основные вооружения)?
3. Какой тип поведения США выбрали (страх, самопомощь, максимизация
силы)? Что удержало ситуацию от военного решения (или не удержало)?
4. Что США приобрели — в относительном выражении? Как изменился региональный и глобальный баланс сил?
5. В чем США ошиблись относительно
намерений других держав и государств?

283

№2
ЗАДАЧА: ознакомьтесь с таблицей и ответьте на вопросы.
Соотношение экспорта и импорта (Э/И) во взаимной торговле
стран БРИКС за 2019 год (млрд долл.).

Бразилия

Бразилия
(Э/И)

Россия
(Э/И)

Индия
(Э/И)

Китай
(Э/И)

ЮАР
(Э/И)

—

3,68/1,60

4,26/2,76

35,2/62,8

0,75/1,12

Россия

1,60/3,68

—

2,8/6,1

49,4/60,2

0,83/0,28

Индия

2,76/4,26

6,1/2,8

—

68,1/16,9

6,9/3,6

Китай

62,8/35,2

60,2/49,4

16,9/68,1

—

25,9/16,56

ЮАР

1,12/0,75

0,28/0,83

3,6/6,9

16,56/25,9

—

1. Для каких государств внешняя торговля со странами БРИКС происходит в основном с дефицитом торгового баланса?
2. Подсчитайте общий профицит торговли для каждого из государств. У какого
государства этот показатель самый высокий?
3. Исходя из данных таблицы, для какого
из государств БРИКС взаимная уязвимость является самой низкой?
4. Какое государство БРИКС обладает
наибольшей взаимной чувствительностью
в этих торговых взаимоотношениях, исходя из общего объема торговли со странами БРИКС?

№3
ДАНО: в русском языке понятие «Родина» — одно из самых эмоционально сильных по отношению к государству. Это понятие объединяет в себе и конкретное место рождения, и чувство принадлежности, и всю территорию
государства. Исторически Родина тесно связана с понятием «мать сыра
земля» в древнерусских былинах. Иногда в качестве Родины может выступать не только суша, но и крупные реки — прежде всего, Волга («Волга,
Волга, мать родная, Волга — русская река»). Вместе с религиозным образом Богородицы Родина составляет важную часть представлений россиян
о себе и своей стране.
С помощью образа Родины власти в современной России осуществляют
следующие функции (список неокончательный):

284

а)

б)

в)

г)

д)

объясняют границы российского/русского пространства (например, слова известной песни: «С чего начинается Родина? С картинки
в твоем букваре, с хороших и верных товарищей, живущих в соседнем дворе»);
указывают принадлежность к коллективной российской культурной/
политической общности (например: россияне — это те, кто считает
Россию своей исторической Родиной);
объясняют уникальность и непохожесть страны на другие государства (например: наша Родина прошла такие испытания, которые не
выдержала бы ни одна другая страна);
подчеркивают участие всех слоев населения в важных мероприятиях
или каком-то серьезном противостоянии (например: защита Родины — дело всех ее сыновей и дочерей, каждый должен внести свой
вклад);
подчеркивают необходимость смириться с какими либо-трудностями в текущем положении дел (например, высказывание В. В. Путина:
«Наша родина больна, но от кровати больной матери не уезжают»).

1. Какие еще феминные образы есть у России? Приведите примеры.
2. Как вы полагаете, какое из этих событий в российской истории в большей
степени содержит феминный образ государства?
— месть княгини Ольги древлянам (945);
— подписание Георгиевского трактата
с царством Картли-Кахети (1783);
— оборона Москвы (1941–1942);
— воссоединение Крыма с Россией (2014)
Свою позицию аргументируйте.
3. Приведите примеры маскулинных образов России, опираясь на ее внешнюю политику и политику в сфере национальной
безопасности. Какие функции выполняют
эти образы?
4. А какой маскулинный образ для России
можно назвать основным (гражданин, патриарх, патрон, буржуа)?
Свою позицию аргументируйте, используя исторические примеры.

285

№4
ДАНО: в 1981 г. на основании Бастерского соглашения была создана Организация восточнокарибских государств, членами которой сегодня являются
7 государств, а ассоциированными членами — еще 4 страны. Шесть государств–членов ОВКГ ранее были колониями Великобритании и сейчас
входят в Британское Содружество, а одно государство (Монсеррат) сохраняет статус «самоуправляющейся территории» королевства-метрополии.
Все указанные государства — островные, для них общим вызовом является
реагирование на природные бедствия (прежде всего ураганы). Во всех государствах Организации официальным языком является английский, хотя
в трех странах (Гренада, Доминика, Антигуа и Барбуда) также говорят на
креольских диалектах французского языка.
Практически с начала существования ОВКГ страны-члены используют
единую валюту — восточнокарибский доллар. Граждане этих государств
имеют право на свободное перемещение в рамках всех стран–членов Организации, получают равный доступ к здравоохранению, образованию
и трудоустройству. Помимо этого, страны ОВКГ координируют политику
в девяти сферах с Европейским союзом (сельское хозяйство, туризм, гражданская авиация и т.д.). В 2017 г. начата процедура получения членства
в Организации заморской общиной Франции Сен-Мартен — это самоуправляющаяся территория с официальным французским языком.
1. Какие факторы свидетельствуют о наличии правил гетерономии в описанной
ситуации?
Назовите не менее двух факторов или явлений.
2. Каковы предпосылки появления правил гетерономии в рамках Организации?
Назовите не менее двух предпосылок.
3. Как вы полагаете, как повлияет на Организацию вступление Сен-Мартена? Не
возникнут ли какие-либо правила иерархии в этом сообществе государств?
4. Приведите не менее двух аргументов
в пользу своей точки зрения.

№5
ЗАДАЧА: ознакомьтесь с текстом (Пратчетт Т. Изумительный Морис и его ученые грызуны) и ответьте на вопросы.
«— Как ты думаешь, то, что мы делаем, ну, в общем… Ты не думаешь, что
это нечестно?

286

Повисла пауза.
— Что значит «нечестно»? — наконец откликнулся голос.
— Ну… мы же берем с них деньги, Морис. — Дилижанс подпрыгнул, угодив
колесом в выбоину.
— Допустим, — произнес невидимый Морис. — А теперь спроси себя сам:
с кого мы берем деньги на самом-то деле?
— Ну… обычно это мэр, или члены городского совета, или кто-то в этом
роде.
— Верно! А это значит… что? Мы с тобой это уже проговаривали.
— Эгм…
— Это пра-ви-тель-ствен-ные средства, малыш, — терпеливо объяснил
Морис. — А теперь повтори. Пра-ви-тель-ствен-ные средства.
— Пра-ви-тель-ствен-ные средства, — послушно произнес мальчуган.
— Верно! А что правительство делает с деньгами?
— Эгм, оно…
— Оно платит солдатам, — сообщил Морис. — Оно ведет войны. На самом
деле мы, вероятно, предотвратили немало военных конфликтов, забрав деньги
и помешав использовать их во зло. Да если задуматься, нам памятник надо поставить! Монумент, вот!
— Морис, но некоторые города, как мне показалось, были ужасно бедными, — с сомнением произнес мальчуган.
— Именно в таких местах войны совершенно точно не нужны, так?»
1. Логику какой школы (парадигмы) в теории международных отношений отстаивает герой произведения Морис?
2. Приведите не менее двух аргументов
в пользу своей точки зрения.
3. Какие конститутивные нормы в международных отношениях отражает позиция
Мориса?
4. Какие контраргументы (не менее двух)
в отношении тезисов Мориса использовали бы либеральные интернационалисты
(утописты 20–30-х годов XX столетия)?
5. К какой школе (парадигме) ТМО ближе
позиция второго собеседника — мальчугана? Почему вы так считаете?

287

Учебное издание
Лошкарёв Иван Дмитриевич
МЕЖДУНАРОДНО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ МЫСЛЬ
От истоков к современности
Формат 60×90/16. Усл. печ. л. 18,0. Заказ №
ООО Издательство «Аспект Пресс»
111141, Москва, Зеленый проспект, д. 3/10, стр. 15.
E-mail: info@aspectpress.ru; www.aspectpress.ru.
Тел.: 8(495) 306-78-01, 306-83-71
Отпечатано способом ролевой струйной печати
в АО «Т 8 Издательские Технологии»
109316, Москва, Волгоградский проспект, д. 42, кор. 5

288

Powered by TCPDF (www.tcpdf.org)