Это цифровая коиия книги, хранящейся для иотомков на бнблиотечных иолках, прежде Цем ее отсканировали сотрудники
комиании Стоодіе в рамках проекта, цель которого - сделать книги со всего мира доступными через Интернет.

Прошло достаточно много времени для того, чтобы срок действия авторских ирав на эту книгу истек, и она перешла в свободный
достуи. Книга иереходит в свободный достун, если на нее не были поданы авторские нрава или срок действия авторских ирав
истек. Переход книги в свободный достуи в разных странах осуществляется ио-разному. Книги, иерешедшие в свободный достуи,
это наш к.'іюч к прошлому, к богатствам истории и культуры, а также к знаниям, которые часто трудно найти.

В этом файле сохранятся все иометки, иримечания и другие записи, существующие в оригинальной вддании, как напоминанію
о том долгом пути, который книга ирошла от издателя до библиотеки и в конечном итоге до Вас.

Правила истгользовапия

Комиания Соодіс гордится тем, что сотрудничает с библиотеками, чтобы перевести книги, иерешедшие в свободный достуи, в
цифровой формат и сделать их широкодоступными. Книги, иерешедшие в свободный достуи, иринадлежат обществу, а мы лишь
хранители этого достѳяния. Тем не менее, эти книги достаточно дорого втоят, поэтому, чтобы и в дальнейшем предоставлять
этот ресурс, мы предприняли некоторые действия, иредотвращающие коммерческое исиользование книг, в том чис.ю установив
технические ограниченна на автоматические запросы.

Мы также иросим Вас о следующем.

•	Не используйте файлы в коммерческій целях.

Мы разработали программу Поиск книг Соодіе для всех пользователей, поэтому используйте эти файлы только в личных,
некоммерческих целях.

•	Не отправляйте автоматические запросы.

Не отправляйте в систему Соодіе автоматические запросы любого вида. Если Вы занимаетесь иэучением систем машинного
перевода, оитического распознаваніи символов или других областей, где достуи к большому количеству текста может
оказаться иолезным, свяжитесь с нами. Для этих целей мы рекомендуем использовать материалы, иерешедшие в свободный
достуи.

•	Не удаляйте атрибуты Стоодіе.

В каждом файле есть "водяной знак" Соодіе. Он иозволяет иодьзователям узнать об этом ироекте и иомогает им найти
дополнительные материалы при помощи программы Поиск книг Стоодіе. Не^цдаляйте его.

•	Делайте это законно,

Независимо от того, что Вы используйте, не забудьте ироверить законность своих действий, за которые Вы несете полную
ответственность. Не думайте, что если книга перешла в свободный достуи в США, то ее на этом основаніи! могут
использовать читатели из других стран. Условия для перехода книги в свободный достуи в разных странах различны,
поэтому нет единых иравил, иозволяющих о и реле лить, можно ли в оиределенном случае использовать оиределенную
книгу. Не думайте, что если книга появилась в Поиске книг Соодіе, то ее можно использовать как угодно и где угодно.
Наказанію за нарушенію авторских ирав может быть очень серьезный.

О программе Поиск кпиг СооДе

Миссия Стоодіе состоит в том, чтобы организовать мировую информацию и сделать ее всесторонне доступной и полезной.
Программа Поиск книг Соодіе иомОгает иользователям найти книги со всего мира, а авторам и издателя^ - новых читателей.
Полнотекстовый иоиск ио этой книги можно выполнить на страшню ^ѣр://Ъоокь, доодіе. сот/ |

I

Сооціс
7«-ьуСоО;Л

/ <

3/2. 2

>2 /;

Ко г

ВСЕОБЩАЯ

шомя шшшы.

СОСТАВЛЕНА И ИСТОЧНИКАМЪ 11 ЕОВВІИИ11 13СЛЦІВА1ІЯМЪ,

ПРИ УЧАСТІИ

РУССКИХЪ УЧЕНЫХЪ И ЛИТЕРАТОРОВЪ,

СОДЪ ГВДАКЦІВЙ

В. Ѳ. /КО РііуА.

ТОМЪ ПЕРВЫЙ.

ЧдОГБ ВТОРАЯ.

ИСТОРІЯ ЛИ ГЕРАТУРЪ ГРЕЧЕСКОЙ И РИМСКОЙ.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

ИЗДАНІЕ КАРЛА РИККЕРА.

Невскій просо., д. л 14.

1881.
і641)
СОДЕРЖАНІЕ ВТОРОЙ ЧАСТИ

ПЕРВАГО ТОМА.

СТРАН.

ИСТОРІЯ ГРЕЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ, В. Ѳ. Корша................................609

I. Общій характеръ и особенности греческой литературы.—Греческія
племена, двигавшія литературу. -Греческій языкъ и егс нарѣчія.—Объеда-
иягщее значеніе Дейнъ и атткческсй рѣчи въ позднѣйшее время.—Исто-
рическія средоточія греческой литературы и образс-вачности. —Миѳъ, какъ
коренная основа греческаго міровоззрѣнія,—Богатство греческой литера-
туры и малочисленность уцѣлѣвшихт ея памятниковъ ....	 •	610

П. Литературное поприще въ Греціи.—Отпошечіе Грековъ къ литера-
турѣ.- ОбщесзвеЕЕое положеніе и возрастъ греческихъ писателей.—Грече-
ское письмо.—Слушающая и читающая публика. Библіотеки и книжная
торговля.- -Искаженіе рукописей и поддѣлка литературныхъ произведеній .	631

Ш. Характерные періоды исторіи греческой литературы.—До-гомери-
ческое время,—Религія, какъ основа древнѣйшей греческой поэзіи и лите-
ры ры.—Религіозныя пѣсни: номъ, пеанъ,'липъ ч другія пѣсни.—Священ-
ный характеръ поэзіи, музыки и пляски.—Метрическія нарѣченія ораку-
ловъ е другія прорицанія.—Героическая пѣсня.—Тѣсная связь греческой
художеств: якой литературы съ чисто-народною.—Народное происхожденіе
басни,—Древнѣйшія формы сікха и гекзаметръ. -Миѳическіе поэты Греціи. 640

IV,	Великое значеніе миѳа въ греческой литературѣ.—Гречески теого-
нія.—Зосточкги вліянія и орфическій мистицизмъ.—Поклоненіе Діонису и
Деметрѣ.—Эяевзинскім таинства.—Важнѣйшіе миѳы о богахъ, какъ коренная

основа греческой литературы........................................  663

V.	Миѳы > герояхъ.—Миѳическія родословія,— Походъ аргонавтовъ.—
Два похода противъ Оппъ ...........................................  673

VI,	Сказанія о троянской войнѣ и дальнѣйшей судьбѣ ея героевъ. . .	72С

ѴП. Эпическій періодъ греческой литературы.—До-тожеричестій и гоме-
рическій эпосъ.......................................................788

ѴШ. /Асада *......................................................746

IX.	.Одиссея-.....................................................808
СТРАЯ.

X.	Нынѣшній текстъ гояерическихь поэмъ.—Греческое письмо и во-
просъ о пронсхожденід „Ипадь ®  „Одиссеи®.—Настоящее положеніе го-
морическаго «опроса...............................................846

XI.	Кихлики.—Такь-назмваекые гомерическіе	тгмнн . ............861

ХП. Гезіодкческій эпосъ........................................870

XIП. Лирическій періодъ греческой литературы.— Начатки лирика: эле-
гіи и ямбъ. — Киллинъ.— Тнртей. — Архилохъ. — Симонидъ Аморгскій. —
„Маргитъ®.- -Мнкнеркъ.—Фокиидъ . . ...............................878

XIV.	Солонъ г Оеюгнвсъ.........................................38у

XV.	Хміамбъ: псродія и басня,—Гшхснаксъ.—Война мышей и лягу-
шекъ.—Эзопъ..................................................  .	893

XVI.	Дальнѣйшее размытіе греческой лирикч. -Ея тѣсная связь съ му-
зыкой,—Школы эолійская к дорійская,—Лирики эолійской школы: Тер-
пандръ.—Алкей.—Сафо.—Эркнна.—Аріовъ.............................. 896

ХѴП. Дорійская лирика до Пиндара,—Ея отличіе отъ эолійской,—
Агкм&нъ.—Стезихоръ-Ивикъ—Лазь.....................................907

ХѴШ. Іонійскіе лирики: Анакреонъ.—Снмоиедъ Кеосскій.—Бакхнлидь.—

Сколіи. —Каллистратъ и Гибрій. . . ...............................912

XIX.	Пиндаръ...................................................919

XX.	Поэты-богослоіы. — Орфаіи. — Первые мыслители Греціи. — Семь
мудрецовъ. — Ѳалесъ. — Апаксимевъ.—Діогенъ изъ Аполлоніи.— Анакси-
мандръ—Пиѳагоръ.—Элеаты: Ксенофанъ, Парменидъ, Зенонъ.............926

XXI.	Другія философскія ученія. — Гераклитъ. — Анаксагоръ. — Эмпе-
докіъ.—Демокритъ..................................................938

XXП. Періодъ прозы и драмы.—Первые прозаекс и истерики Греціи,—
Логографы.—Ихъ отношеніе къ миѳу,—Гародоіъ.—Гиппократъ. . .	948

ХХШ. Начатки греческой драмы —Греческій театръ въ его первоначаль-
номъ видъ.—Первые траіикн. Ѳесписъ, Фринихъ, Херилъ.—Сатирическая
драма: Прятанъ.—Роль хора на греческой сцепѣ,—Драматическія состя-
занія ............................................................971

XXIV.	Аѳины въ пятомъ столѣтіи до христ іансксй эры. — Аѳинскій
театръ,—Жизнь в драматическія произведенія Эсхила,—Его „Орестейя®.—
Его „Прометей*.................................................-	983

XXV.	Софоклъ -Его жиянь и драматическія произведенія.—Его „Анти-
гена*, “Царь Эдикъ* и „Филоктетъ*................................1007

XXVI.	Жизнь ч произведенія Эврипида,—Его значеніе въ исторіи гре-
ческой драмы,—Его отношенія къ божеетвенпему и героическому мкеу.—
Его „Медея®, „Іонъ® і „Циклопъ®.—Другіе греческіе трагики.—Упадокъ
трагедіи ........................................................1989

ХХѴП Іреівая комедія.—Ея первоначальный характеръ и первые дви-
гатели—Ея техническіе пріемы и формы —Парабаза.—Жизнь и сочиненія
Аристофана,—Содеряшніе его комедій,—Комическіе писатели, слвремеи
ники Аристофана. ................................................1°6^

ХХѴШ. Лирика и эпосъ пятаго и четвертаго столѣтій. ... . . . 1092

XXIX.	Аѳинская проза.—Начатки ораторскаго искусства г замѣча-
тельнѣйшіе ораторы пятаго и четвертаго столѣтій.—Софисты н Сократі . 1095

XXX.	Ораторское искусство въ Аѳинахъ послѣ Перикла до донца
четвертаго вѣка.—Антифонъ — Акдокядъ.—Лизій.—Иэократъ.—Идей.—
Эсхинъ.—Дсмосоенъ . .	.......................................148
СТРАН.

XXXI	Ѳукидядъ, какъ историкъ. Его жМзнь и вкаченіе..........1142

ХХХП. Ксенофонтъ—Историки четвертаго вѣка.......................1155

ХХХШ. Греческая философія до Сократа,—Платонъ..................1167

XXXIV,	Аристотель.—Ѳеофрастъ..................................1192

XXXV.	Средняя и новая комедія.—Антифавь и Алексисъ,—Менандръ
и Филемонъ........................................................1201

XXXVI.	Греческая философія послѣ Аристотеля.—Ея вліяніе на поѳ-
йо.—Атеисты,—Стоики.—Эпикурейцы,—Скептики.........................1210

ХХХѴП. Александрійскій періодъ греческой литературы.—Его общій
характеръ и выдающіеся дѣятели.—Греческіе писатели третьяго вѣка до
христіанской еры..................................................1217

ХХХѴШ. Греческая литература при римскомъ владычествѣ до Авто-
нимовъ. — Полибій. — Діонисій Галикарнасскій. — Діодоръ Сицилійскій. —
Плутархъ..........................................................1227

XXXIX.	Греческіе писатели втораго вѣка, или вѣка Антониновъ . . 1248
Х1>. Греческіе писатели третьяго и четвертаго столѣтій христіан-
ской эры.—Аѳинская школа..........................................1259

ХИ. Греческій романъ. — Его происхожденіе и переходный харак-
теръ,—„Чудеса по ту сторону Туле", Антонія Діогена,—Вавилонскіе раз-
сказы Ямвлиха.—Эфесскіе разсказы Ксенофона,—Геліодоръ.—Заключеніе . 1267

ИСТОРІЯ РИМСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ, В. И. Модестова............................1323

I. Латинскій языкъ, его отношеніе къ другимъ языкамъ и исторія . . 1326
И. Начало римской письменности; сохранившіеся ея остатки отъ древ-
нѣйшей эпохи; разные виды памятниковъ у римлянъ до вліянія иа Римъ
греческой литературы..............................................1329

1П. Первый періодъ римской литературы,—Римская литература до гре-
ческаго на кое вліянія (до VI столѣтія Рима).—Начатки лирической, эпи-
ческой и драматической поэзіи у римлянъ.—Начатки прозаической лите-
ратуры ...........................................................1884

IV.	Второй періодъ римской литературы.—Римская литература подъ
вліяніемъ греческой.—Поэтическая литература шестого столѣтія Рима и
начала седьмого до эпохи Гракховъ (621—133)...................... 1344

V.	Проза втораго періода римской литературы (отъ начала VI столѣтія
до эпохи Гракховъ)................................................1390

VI	Третій періодъ римской литературы. Отъ времени Гракховъ до
Цицерона, 621—673 года (133—81 до Р. X.).—Стремленіе римской ли-
тературы развиваться въ національномъ направленіи, особенно въ коме-
дія.—Появленіе новаго вида литературы—сатиры.—Успѣхи, достигнутые
въ краснорѣчіи и исторіи въ до-цицероновское время................1400

ѴП. Четвертый періодъ римской литературы. А) Вѣкъ Цицерона
(673—711=81—43)—Классическій періодъ латинской прозы.—Цицеронъ,
Цезарь, Саллустій, Варронъ Реатинскій.—Поэзія этого времени: Катуллъ,
Лукрецій.—Новый видъ комедіи—мимъ.................................1423

ѴШ. Важнѣйшіе прозаики и поэты цицероновскаго времени. Г. Юлій
Цезарь, Саллустій, Корнелій Непотъ, М. Теренцій Варронъ.—Катуллъ,
Лукрецій.—Новый видъ драматической поэзіи—мимъ....................1444

IX.	Классическій вѣкъ римской литературы. — Б) Вѣкъ Августа.

711—767 отъ основ. Рима (43 до Р. X.—14 по Р. X.).—Высшее развитіе
римской поэзіи.—Виргилій.—Горацій.................................1489
— ѵі —

СТРАН.

X.	Римская элегія,—Корнелій, Галъ, Тибуллъ, Проперцій, Овидій , . 1530

XI.	Проза въ вѣкъ Августа.—Историки; Титъ Ливій и Помпей
Пробъ,—Ораторы: Азнній Полліоиъ, Месеала, Лабіеиъ, Кассій Северъ.—
Другіе прозаики .	. .  ................... ........................ 1554-

XII.	Пятый періодъ римской литературы (о-ъ Тиберія до Адріана,
14 — 117 по Р. X.).—Вліяніе имперіи на литературу.—Литература црв
Тиберіи — Кремуцій Кордъ, Валлей Патеркулъ, Валерій Максимъ, риторъ
Сенека и другіе прозаики начала этого періода.—Федръ, представитель
римской басни. ......................................................1568

ХШ. Литература при Калигулѣ, Клавдій и Неронѣ,—Философъ Сенека
в его значеніе въ римской литературѣ.—Луканъ, Персій, ПегрочіЙ и
другіе представители литературы ьременк Нерона.......................1584

XIV.	Литература при императорахъ дома Флавіевъ (70 —90 по Р. X.).
Прозаика: Плиній Старшій и Квинтиліанъ. Поэты: Валерій Фланкъ, ('илій
Италикъ, Стацій и Марці&іъ.........................................  1612

XV.	Литература при Нервѣ в Троянѣ (96—117 по Р. X.).—Тацвтъ,
Плиній Младшій Ювеналъ.............................................  1630

XVI.	Послѣдній (седьмой) періодъ	римской литературы..............1657

XVII.	Нѣсколько словъ о льгивсьой трис папской литературѣ времени
римской имперіи......................................................1685
ІСТОР ІЯ ГНЧЕСКОИ ЛИТЕРАТУРЫ,
2. Ѳ. Корна.

Литература: Исторія литературы народа можетъ бигь гонитва только въ связи
съ его общимъ историческимъ ростомъ, съ его политической и обще-
ственной исторіей. Въ основу исторіи греческой литературы должна
быть положена, прежде всего, исторія греческаго народа. Изъ цѣль-
ныхъ трудовъ по этой части мы назовемъ нѣсколько устарѣвшую, «о
все еще сохранившую свое капитальное значеніе общую г,Исторію
Греціи", Грета (А Нівіогу оГ (ігеесе, Ьу О. йгоіе), вышедшую въ
пятидесятыхъ годахъ, переведенную на многіе языки и отличаю-
щуюся необыкновенной полнотой и ясностью изложенія. Въ предла-
гаемомъ нами очеркѣ, мы пользовались его прекраснымъ изложе-
ніемъ греческихъ миѳовъ. Мк назовемъ также сравнительно новѣй-
шую „Исторію Греціив, Курщ'уса (бтіесЪівсІіе ѲеасЫсЫе ѵоп Егпй
Спгііпв, 3 ВАпЛе), переведенную на русскій языкъ Алексѣемъ Ник.
Веселовскимъ и М. Н. Корсакъ и изданную въ Москвѣ г. Солдатен-
ковымъ („Исторія Греціи“, Эрнста Курціуса, три тома). Изъ общихъ
сочиненій по исторіи собственно греческой литературы ми укажемъ:
Кагі Оі€гіе<і МаПег'з йевсѣісМе ііег дгіесЬізсЬеп Ьііегаіпг
Ъів апГ Лав 2еііаМег Аіехапііег’в. 2 Вйе. іугіііс аавдаЬе. Яіпііцагѣ
14*75.

Тѣ. Негдѣ. йгіесЬі&сЪе ЬііегаіпгдевсЬісЪіе.Егзьег Вапб. Вегііг..
1872. (Трудъ итогъ. къ сожалѣнію, обнимаетъ пока только эпическую
поэзію грековъ).

Вг ВпбоІГ Иісоіаі: ОгіесЬіяске ЬііегаІигдевсЬісЫе. ЗБАпЗе.
МадсіеЬш-д. 1873—78.

О. ВегпЬагЛу:(ігип<ігІ8в<1ег(лгіесЬівсЬеп Ьііегаіпг. Ѵіѳгіе Веаг-
Ьсііпвд. 3 ВйпЯе. Паііе. 1876.

Аіехія Ріеггоп, ргоГевзеигаиЬусбеЬоиія-Іе-Йгапіі: Нівіоіге бе Іа
Іігіёгаіиг дгесдие. 5-ше ёЛИіоп. Рагіз. 1873.

Кромѣ этихъ и другихъ общихъ сочиненій, научная разработка исто-
ріи греческой литературы породила множество спеціальныхъ изслѣ-
дованій и монографій по отдѣльнымъ предметамъ и вопросамъ чсто-

КЖОВЩЫІ ИСТОРІЯ ЛЕТКРАТТРН.
ріи греческой литературы. Многія изъ этихъ монографій, на языкахъ
нѣмецкомъ, французскомъ и англійскомъ, составляютъ и теперь дра-
гоцѣнный вкладъ въ науку Въ названныхъ нами выше общихъ со-
чиненіяхъ Бернгарди и Николаи, читатель найдетъ цѣлыя страницы,
наполненныя одними заглавіями многочисленныхъ изцаній греческихъ
классиковъ и важнѣйшихъ изслѣдованій и монографій по разнымъ
историко-литературнымъ вопросамъ, въ томъ числѣ изслѣдованій
Вольфа, Лахманна, Ницша, Тирша, Велькера и др. Мы назовемъ
только новѣйшія монографіи, представляющія интересъ для совре-
меннаго читателя

1)г. НісЪатй Ѵсікчіапп:Бе&сИісЬіе ипйКгііікаегІѴоІГвсЬеи Рго-
Іедошена хи Ноасг. Ьеірхів- 1874.

Егѵіп КоЬйе: Вег ртіесЬіесЬе КотапинсІ веіпе ѴогІіиГег. Ьеір-
хір. 1876.

I. Ь. Кіеіп: ОеьсЫсЫе йев Огата’б. Ьеірхік- 1865. (Два первыхъ
тома этого обширнаго труда посвящены греческой драмѣ).

РанІёеЗаіпі-ѴісІог: Ьеьіеих т&ьциез Тск^Міе—Слшёсііе. Рге-
тіёге еёгіе: Г.еь Апіідпев I. ЕвсЬуІе. Рагів. 1880,

Отдѣльные греческіе писатели были изданы много разъ разными
учеными. Къ числу новѣйшихъ и лучшихъ изданій этого рода безспорно
ърянадлежать изданія, предпринятыя въ семидесятыхъ годахъ Гаше
томъ при участіи французскихъ эллинистовъ. Въ одномъ изъ нихъ;

• „Ьеа атіесгн дгесе ехріідиёз б’аргёз ппе шеііюсіе поиѵеііе", къ
провѣренному критически тексту присоединены два перевода: под-
строчный и литературный, и краткія примѣчанія; другое, отдѣльные
темы котораго носятъ названіе издаваемаго писателя, содержитъ
критически обработанный текстъ съ обширными примѣчаніями и стать-
ями о каждомъ авторѣ и его сочиненіяхъ.

Изъ трудовъ по исторіи греческой литературы на русскомъ языкѣ,
мы назовемъ только болѣе и менѣе обширныя статьи и переводы,
помѣщенные въ сборникѣ Леонтьева: „Пропилеи**, пять томовъ
котораго вышли въ Москвѣ, въ пятидесятыхъ годахъ. Сборникъ
этотъ, выдержавшій нѣсколько изданій, едва лк не сталъ теперь
библіографическою рѣдкостью

I Оіціі ирипръ і ко&іносп гресыі лкратуры.—Гршш иаем, дегыш иврі-
туру.— ІречёскіІ иыіъ і «п мрітл. — Обыцішецее зімегіе Атъ і анлесиі ріи п
ждѣівее вреи.—Ктрлекй средтш греивмі икрмуры  йразмшнм. — І»ъ, іш
«грены естм» гретегвг» пкмвзрк'г.—Богатею* іреиепі ліерапры  іаиніеімвкп уці-
лівмігь м іаытппп.

Покидая Востокъ и переходя въ Грецію, мы впервые вступаемъ
на почву свободной мысли и свободнаго творчества. Медленно, пра-
вильно высвобождаются греческая мысль и греческое творчество
изъ долгаго до-историческаго періода предварительной подготовки и
заимствованій съ Востока, и достигаютъ потомъ подлаго, широкаго,
невиданнаго дотолѣ расцвѣта Вліяніе Востока на Грецію несо-
мнѣнно. Финикійцы передали ей свою азбуку; многіе миѳы и
культы, напримѣръ культы Афродиты, Діониса и Гибели, были
восточнаго происхожденія: съ Востока, какъ доказалъ Бёкъ, полу-
чили Греція и средняя Италія свои мѣры и вѣсъ; греческое искус-
ство также многимъ обязано Востоку. Но эти заимствованія были
такъ самостоятельно усвоены и переработаны греческою національ-
ностью, что на нахъ почти не оставалось и слѣдовъ иноземнаго про-
исхожденія. И форма, и содержаніе литературныхъ и вообще ху-
дожественныхъ произведеній Греціи созданы ею самою.

Духъ умственной и нравственной свободы, духъ положительнаго
васлі:дсі»анія — ютъ чті отличало дрелняі о ірева ол, восточныхъ лю-
дей, и греческую культуру отъ восточныхъ, которыя она смѣ-
нила. Въ то время, какъ умственная жизнь Востока останови-
лась, застыла на извѣстныхъ идеяхъ и формахъ, не имѣя силы
изъ нихъ высвободиться, живой и свободный умъ грека стре-
мился обнятъ міръ своимъ пытливымъ изслѣдованіемъ. Нѣтъ того
очереднаго тогда вопроса жизни, морали, науки, котораго бы не
коснулось изслѣдованіе грека, умѣвшаго при случаѣ и умирать за
гозназиую истину. Только у грековъ встрѣчаемъ мы въ древнемъ
ирѣ безкорыстное и плодотворное рвеніе къ познанію природы и
человѣка, которое но могло быть доступно восточному человѣку подъ
вліяніемъ созданнаго и закрѣпленнаго имъ религіознаго и политиче-
скаго деспотизма.

Греція принадлежитъ къ теплѣйшимъ странамъ умѣреннаго
пояса, и особенности ея благословенной природы не остались безъ
вліянія на ея населеніе. Эта небольшая страна, изрѣзанная горами,
представляетъ замѣчательное географическое разнообразіе. Но было
бы странно преувеличивать вліяніе климата на греческую культуру.
Климатъ можетъ благопріятствовать успѣхамъ образованности или
задерживать ихъ временно, но не онъ создаетъ ее. Въ томъ же са-
момъ климатѣ, гдѣ жили древніе греки, живутъ теперь новые, но
тогъ же климатъ не дѣлаетъ ихъ въ наше время двигателями все-
мірной исторіи. Даровитость и свѣжесть народности играютъ гутъ
главную р^ль.

Въ изрѣзанной горами Греціи, море съ его многочисленными
з&швами и островами служило наиболѣе доступнымъ и удобнымъ
путемъ не только для внутреннихъ сношеній, но и для сообщенія
съ странами, облегающими Средиземное море. Сама природа указы-
вала грекамъ па эту стихію, какъ на лучшее средство къ умствен-
ному и матеріальному общенію между ними. Родиной греческаго
эпоса была Іонія, откуда онъ быстро распространился по всей Гре-
ціи. Тѣмъ же морскимъ путемъ отливалъ изъ Греціи избытокъ ея
народныхъ силъ; моремъ выселялись греки для основанія колоній
на островахъ Эгейскаго моря, пс берегамъ Малой Азіи, въ Италіи
и Сициліи. Такъ возникли новыя Эллады, одна на востокѣ, другая
на западѣ, свободныя отъ историческихъ условій, болѣе и менѣе
задерживающихъ народное развитіе, эти колоніи быстро и широко
расцвѣли и опередили на-время свои метрополіи.

Горы и море дѣлятъ Грецію географически яа нѣсколько обла-
стей. Ея географическому дробленію соотвѣтствуетъ раздѣленіе
греческой національности на племена, или отрасли, изъ которыхъ
каждая болѣе или менѣе живетъ своею отдѣльною жизнію, имѣетъ
свой особый характеръ. Древне-греческая народность распадалась
на три кругныхъ племени: эолійское, дорійское и іонійское, изъ
которыхъ два послѣднія съ теченіемъ времени выступили на первый
сланъ въ политической исторіи Греціи и стали главными двигате-
лями греческой литературы.

Характеръ эолійской отрасли не пользовался уваженіемъ въ
древней Греціи. Позднѣйшіе греки упрекали эолійцевъ въ слабоуміи
и тупости, и дѣйствительно, имъ принадлежали только первые, древ-
нѣйшіе начатки греческой поэзіи. Зъ ихъ характерѣ было что-то
наивное, непосредственное; они легко поддавались впечатлѣнію
минуты, въ противоположность дорійцамъ, у которыхъ преобладали
разсудочныя способности, и не отличались творческимъ даромъ. Эти
племенныя особенности привели эолійцевъ къ упадку въ Элидѣ и
Беотіи. Дорійцы—истый горный народъ Сначала въ сѣверной Ѳес-
саліи, потомъ въ маленькой гористой Доридѣ, выработался и созрѣлъ
ихъ тяжелый, практическій, консервативный духъ, съ его суровой
выдержкой и религіозностью, сильною, но узкою любовью къ отече-
ству, преданностью разъ установленному порядку и обычаю, недо-
вѣріемъ и антипатіей къ нововведеніямъ, молчаливостью и чут-
костью къ слабостямъ и ошибкамъ другихъ. Но суровая и консер-
вативная простота этого горнаго племени крѣпко держалась только нъ
Доридѣ и па Критѣ, внѣ соприкосновеній съ разлагавшими ее влія-
ніями. Въ большихъ городахъ, гдѣ наиболѣе скрещивались націо-
нальности, въ этихъ центрахъ тогдашнихъ міровыхъ сношеній, въ
Коринѳѣ и Сиракузахъ, она быстро подверглась разложенію и порчѣ.

Совсѣмъ другого закала были іонійцы. Живой, многосторонній
и глубокій умъ, прирожденное изящество, здоровая впечатлитель-
ность и сильное воображеніе, съ тонкою чуткостью не къ физиче-
скому только, но и къ умссвеня'-му паелкждѳнтю, отличали это да-
ровитоѳ племя, которому принадлежитъ первое мѣсто въ исторіи гре-
ческой образованности вообще и литературы въ особенности. Іоніецъ
былъ въ высшей степени общителенъ; наблюдай и изучая человѣка и
природу, онъ находилъ высокое наслажденіе въ передачѣ своихъ яаблю-
деній и мыслей другимъ»—и создалъ богатую литературу. На іоній-
ской почвѣ расцвѣли и греческая поэзія, и греческая наука. 'Гѣже ве-
ликія способности, но дольше сохранившіяся, отличали одну изъ от-
раслей іонійскаго племени—аѳинянъ. Въ то время, какъ іонійцы,
выселившіеся за море, преимущественно на берега Малей-Азіи,
быстро опередили своихъ соплеменниковъ въ умственномъ и ли-
тературномъ отношеніи, аѳиняне, оставаясь въ Греціи и сначала
медленно подвигаясь впередъ, впослѣдствіи продолжали, съ болѣе
свѣжими силами, ихъ культурное дѣло. Прирожденное чувство
мѣры, необыкновенная воспріимчивость къ общимъ задачамъ чело-
вѣчества и пластической красотѣ формъ, счастливѣйшее соче-
таніе живой фантазіи съ яснымъ и глубокимъ умомъ, теоретиче-
скихъ стремленій и практическаго смысла, придали аѳинской обра-
зованности не только эбщегреческое, ко и общечеловѣческое значе-
ніе. Ни одинъ народъ древности не могъ поравняться съ аѳинянами
въ ілубоко-либеральномъ и гуманномъ направленіи внутренней поли-
тики, въ воспріимчивости къ политическимъ теоріямъ и въ попыткахъ
къ ихъ осуществленію. Нигдѣ въ Греціи личность гражданина (но только
гражданина, а не женщины и не раба) не пользовалась такимъ просто-
ромъ и такою свободой, какъ въ Аѳинахъ; нигдѣ въ Греція не
было такъ сильно стремленіе къ свободному личному развитію. Мно-
гостороннее образованіе представлялось аѳинянину высшею и луч-
шею цѣлью гражданской жизни. Каждый аѳинянинъ стремился къ
эгоі цѣли по своинь средствамъ, каждый 'івдалъ, чьсалі, обсуж-
далъ, спорилъ. Аѳинянину больше чѣмъ всякому другому греку была
присуща потребность высказывать и передавать другимъ свои мысли
и ощущенія. Природа надѣлила его даромъ легкой, остроумной бе-
сѣды. Литература Греціи носить на себѣ, какъ мы увидимъ, рѣзкій
отпечатокъ этой особенности, этого дара. Даръ слова не былъ въ
Аѳинахъ только удѣломъ немногихъ образованныхъ людей; имъ об-
ладали и низшіе слои свободнаго населенія. Аѳинская жизнь была
по преимуществу публичною, и бесѣды о текущихъ вопросахъ зна-
нія я политики происходили въ Аѳинахъ не въ частныхъ только до-
махъ, но н на площадяхъ и рынкахъ, въ такъ-называемыхъ гимна-
зіяхъ и палестрахъ. Старики и юноши сходились тамъ для серьез-
ныхъ или. веселы»-- бесѣдъ. Олиомыслящіе большею частью со-
бирались въ однихъ и тѣхъ же мѣстахъ, и такимъ образомъ обра-
зовались многочисленные кружки, не оставшіеся безъ вліянія на ли-
тературу. Люди, не писавшіе ни одной строки, какъ накр. Сок-
ратъ, имѣли тутъ большое вліяніе на умы. Отсюда преобладаніе разго-
ворной формы въ греческой прозѣ- Отсюда непрерывное обществен-
ное и умственное движеніе, породившее богатую литературу Греціи
и самый сложный и зрѣлый плодъ ея — драму. Аѳины были ум-
ственнымъ средоточіемъ Греціи. Всѣ выдающіеся литературные дѣя-
тели Гчеціи считати долгомъ прожкіъ въ Аѳинахъ болѣе или менѣе
продолжительное время, какъ европеецъ новыхъ врекенъ въ Парижѣ,
всякій талантъ находилъ себѣ здѣсь провѣрку, признаніе, толчокъ
къ дальнѣйшей дѣятельности. И даже тогда, когда Аѳины утра-
тили всякую тѣнь колитическаго величія, онѣ еще сохраняли свою
древнюю славу и обояиіе настоящей родины науки, литературы и
искусства.

Греческая національность получила въ Авинахъ свое высшее
и потому умственно-объединяющее развитіе. Какъ ни велики пле-
менныя отличія разныхъ ея отраслей, послѣднія всегда представляли
и несомнѣнныя общія черты, въ силу которыхъ сами греки есте-
ственно сознавали свое національное единство. Дѣятельное участіе
гражданъ въ общественныхъ дѣлахъ, въ противоположность поли-
тическому рабству образованныхъ народовъ Востока, вырабатывало
характеры, воодушевляло къ дѣятельности, и рано вывело грека на
широкій суть свободнаго тесретяческато и художественнаго творче-
ства. Для насъ,' современныхъ европейцевъ, наслѣдниковъ древней
образованности, которые пошли гораздо дальше древнихъ въ морали,
литературѣ и наукѣ, греческій идеалъ гражданина, съ присущимъ
ему рабствомъ семьи и множества людей, уже не можетъ оставаться
идеаломъ человѣка. Его несостоятельность доказала исторіей. Но
это былъ, тѣмъ не менѣе, въ высшей степени образовательный и
прогрессивный идеалъ всего образованнаго человѣчества въ теченіе
многихъ столѣтій. Онъ двинулъ человѣчество впередъ и далъ ему
возможность къ дальнѣйшему развитію. Извѣстная доля его, и при-
томъ безсмертная доля, вошла и въ составъ нашей современной
образованности.

На свѣтломъ фонѣ греческой національности, въ ея лучшія эпохи,
были, къ тому же, и очень темныя пятна. Блестящія и солидныя каче-
ства грека имѣли свою оборотную сторону. Гибкость его характера не-
рѣдко переходила въ ичворотливость и безхарактерность. Во времена
упадка, вѣроломство грека приводило въ негодованіе правдивыхъ рим-
лянъ. Грекъ кѳ гнушался лжи и обмана. Стремленіе къ матеріаль-
ному благополучію дѣлало его неразборчивымъ на средства къ до-
стиженію цѣли. Онъ страстно любилъ блага жизни, почетъ и влія-
ніе въ государствѣ и обществѣ; бѣдность человѣка, хотя бы и пе
по винѣ его, считалась не только величайшимъ несчастіемъ, но и
постыднымъ положеніемъ. Греческая тонкость нерѣдко переходила
въ лукавство и мстительность; хитрость и лукавство считались за-
видными качествами; Одиссей легенды и поэзіи есть признанный
идеалъ треха. Выдающеюся чертей въ характерѣ грека было живи-
тельное, ободряющее стремленіе къ извѣстности, славѣ и безсмертію;
ко это стремленіе нерѣдко переходило въ самое мелкое тщеславіе, къ
которому римляне относились съ величайшимъ презрѣніемъ. Всѣ эти
темныя стороны національиаіХ) характера были, однакоже, лишь тѣ-
невыми, оборотными сторонами блестящихъ дарованій великаго на-
рода, съ которыкъ не сравнился ни одинъ народъ древности въ ли-
тературѣ и искусствѣ.

Греческая національность никогда не слагалась въ одно объеди-
ненное государство, но Греція тѣмъ не менѣе была ея общимъ, го-
рячо любимымъ отечествомъ; общія историческія воспоминанія,
общее происхожденіе, языкъ, религія и нравы связывали грековъ
въ одно цѣлое, помимо государственныхъ узъ; въ сознаніи своего ум-
ственнаго превосходства, они называли варварами другіе народы,
даже близкіе имъ по происхожденію, напр. ѳессалійцевъ и македо-
нянъ, или арійскія племена Малой-Азіи, всѣхъ, кто говорилъ на
чуждомъ, непонятномъ имъ и дико звучавшемъ языкѣ. Въ древнѣй-
шее время греки еще вовсе не дѣлали этого различія, по слово «вар-
вары уже было въ употребленіи въ гомерическое время, и впослѣд-
ствіи получило болѣе широкій смыслъ, обозначая все не-греческое но
чрениождешю, эравамт и образу .мыслей. Съ «собенгой рѣзкостью
выяснилось это понятіе съ того времени, когда персы стали прони-
кать въ Малую-АВію съ зивоспа-ельЕЫМИ цѣлями, и громадное пер-
сидское царство стало грозить самому существованію греческой націо-
нальности. Побѣда надъ серсами естественно возбудила еще въ силь-
нѣйшей степени греческое національное чувство, ихъ пренебреженіе
къ варварамъ, которые, по мнѣнію грековъ, самою природой пред-
назначены къ подчиненію и рабству. Рѣзкое противопоставленіе
своей народности другимъ стаю сглаживаться у грековъ лишь въ
позднѣйшее время, когда Александръ-Великій покорилъ Востокъ.
Послѣдствіемъ его завоеваній было постепенное сліяніе восточной
и греческой культуры’, и писатель александрійскаго періода, Эрато-
сѳенъ, уже высказываетъ въ концѣ третьяго вѣка до нашей эры мнѣ-
ніе, что достоинство чековѣка опредѣляется не породой, а умствен-
нымъ и нравственнымъ его уровнемъ.

Въ сознаніи своего культурнаго превосходства, греки считали
себя аутохтанами, прирожденными туземцами своей страны. Всякое
воспоминаніе о давнемъ вторженіи ихъ предковъ въ Грецію изгла-
дилось изъ ихъ народной намяти. Но мы теперь знаемъ, что, надви-
гаясь на Грецію, они застали здѣсь населеніе, которое покорилось
югъ, ко не исчезло безслѣдно. Празги, какъ обыкновенно называютъ
древнѣйшее населеніе Греціи, не этнографическій а историческій
терминъ, обозначающій глубокую древность въ отличіе отъ позднѣй-
шаго времени, и обнимающій какъ эллинскія, такъ и иныя племена-
Въ Греціи, уже послѣ ея завоеванія эллинами, несомнѣнно остава-
лись крупные остатки ѳракійцевъ, фригійцевъ, карійцевъ и леле-
гсвъ,—тѣхъ самыхъ племенъ, съ которыми греки впослѣдствіи опять
пришли въ соприкосновеніе въ Малой-Азіи. Разобщенныя и подав-
ленныя, эти племена не могли не слиться съ завоевателями. И впо-
слѣдствіи, когда эллины уяе вполнѣ владѣли Греціей, въ страну еще
проникали новые пришлые элементы. Предпріимчивый ѳиникійцы,
долгое время неограниченно господствовавшіе на греческихъ моряхъ,
всюду основывали го берегамъ торговыя поселенія и стоянки, извле-
кая изъ страны ея естественныя богатства. Ѳиникійцамъ обязаны
были гроки нѣкоторыми начатками образованности въ греческихъ
религіозныхъ культахъ и миѳахъ несомнѣнно вліяніе этого семити-
ческаго племени. Но съ особенною силой проявилось вліяніе Востока
на греческую жизнь въ мало-азіятскихь колоніяхъ, гдѣ грекамъ при-
ходилось вступать въ браки съ дочерьми туземцевъ, особенно въ
іонійскихъ колоніяхъ, напр. въ Милетѣ. Даже и въ дорійскомъ Га-
ликарнассѣ былъ очень силенъ карійскій алѳмептъ, въ Зресѣ была
допущена политическая равноправность туземцевъ и эллиновъ; кня-
жескіе роды въ іонійскихъ городахъ были отчасти ликійскаго проис-
хожденія. Своимъ музыкальнымъ образованіемъ и многими миѳами,
греческія колоніи были обязаны туземцамъ. Самые нравы греческихъ
.колонистовъ много измѣнились содъ вліяніемъ туземнаго элемента.
Не грекъ умѣлъ давать своимъ заимствованіямъ самостоятельную
обработку и окраску; его заимствованія нерѣдко получали характеръ
совершенно новыхъ явленій. Окруженный иноземными элементами,
греческій колонистъ не терялся и не расплывался въ нихъ; онъ все-
таки оставался грекомъ, и никогда не терялъ сознанія своего умствен-
наго превосходства. При дѣятельныхъ сношеніяхъ колоній съ метро-
поліями, культурные успѣхи восточныхъ эллиновъ не могли остаться
безъ вліянія на успѣхи самихъ метрополій. Вліяніе азіятскихъ іоній-
цевъ на Аттику есть фактъ исторически дознанный. Велико было
также и дѣйствіе греческихъ колонистовъ па туземное населеніе.
Званіе греческаго языка было такъ распространено между туземца-
ми, что греки могли сноситься съ ними безъ переводчика; греческая
поэзіи и религія стала доступны и имъ; дельфійскій оракулъ сталъ
и для туземцевъ высшимъ авторитетомъ. Греческая азбука не оста-
лась безъ вліянія на писменость фригійцевъ и лидійцевъ. Даже пер-
сы не могли не педдатьем обаянію греческихъ колонистовъ: на мо-
нетахъ персидскихъ сатраповъ встрѣчаются. греческія надписи; знат-
ные персы говорили по-гречески; послѣдній персидскій царь Даріи
прекрасно владѣлъ греческимъ языковъ. Еще бблыпіѳ размѣры
приняла з жлин и за ція Востока послѣ Александра Македонскаго, осо
бенво въ городахъ, которые были основаны имъ и его преемниками
въ разныхъ частяхъ прежней персидской монархіи. Греческая обра-
зованность и греческій языкъ стали главной опорой новыхъ госу-
дарствъ, возникшихъ изъ міровой имперіи Александра Великаго. Въ
эпоху Августа, Малая-Азія была совсѣмъ эллинизирована, туземные
языки или исчезли, или продолжали жить лишь въ низшихъ слояхъ
населенія и въ самыхъ отдаленныхъ областяхъ.

Дѣленію греческой національности на отрасли, или племена, соот-
вѣтствовали и различныя нарѣчія греческаго языка. Нарѣчія эолійское
я дорійское, хотя и нетожественныя между собою, рѣзко отличались
отъ іонійскаго и аттическаго. Это послѣднее, т.-е. аттическое, уже въ
позднѣйшее время отдѣлилось отъ іонійскаго, и очень можетъ быть, что
п до-историческое время дорійское нарѣчіе отпало точно также отъ
эолійскаго; но достовѣрно то, что въ эпоху великаго переселеніи эллин-
скихъ племенъ, распаденіе греческаго языка на три отрасли: эолійскую,
дорійскую и іонійскую, уже вполнѣ состоялось. Оно выработалось
вѣроятно въ мѣстахъ прежняго поселенія эллиновъ и перенесено ими
въ свое новое отечество. Гдѣ именно жили эллины до своего втор-
женія въ Грецію—достовѣрно неизвѣстно; но полагаютъ, что они
пришли въ Грецію частью съ востока, изъ Малой-Азіи, частью съ
сѣвера, изъ Ѳракіи и Ѳессалія. Въ гомерическомъ эпосѣ, этомъ древ-
нѣйшемъ памятникѣ эллинскаго языка не только для насъ, но и для
самихъ грековъ, языкъ уже достигъ таксй высокой степени разви-
тая, для достиженія ксторой. нужны бши ьілыя столѣтія. Внѣшнее
' образованіе а вы іа представляется уже почти закопченнымъ въ этомъ
эпосѣ. Греческій языкъ впослѣдствіи подвергся, конечно, дальнѣйшей
обработкѣ, но въ цѣломъ и въ общемъ остался неизмѣннымъ. Созда-
ніе языка въ главныхъ его очертаніяхъ всегда предшествуетъ соз-
данію литературы; но высшее свое развитіе языкъ получаетъ только
еъ нарожденіемъ литературы, въ рукахъ ея двигателей, сообщаю-
щихъ ему въ своихъ произведеніяхъ все большую и большую гиб-
кость и пластичность.

На первый взглядъ, нарѣчія греческаго языка мало различаются
между собою. Но болѣе глубокое изученіе ихъ убѣдило филологовъ,
что между ними есть существенныя различія, главнымъ образомъ
звуковыя, особенно въ гласныхъ, которыя сообщали каждому нарѣ-
чію его особенную окраску. Эти нарѣчія отличаются также оконча-
ніями падежей именъ существительныхъ. Въ большинствѣ случаевъ,
въ каждомъ изъ трехъ нарѣчій сохранились тѣ или другіе остатки
древнѣйшихъ формъ яяыха. Остатки эти найдены во всѣхъ нарѣ-
чіяхъ. Каждое изъ нихъ, мало по малу выработывая новыя формы
рѣчи, въ тоже время удерживало ту или другую особенность изъ
общаго наслѣдственнаго достоянія. Наиболѣе остатковъ древнихъ
формъ находятъ въ нарѣчіяхъ дорійскомъ и эолійскомъ.

Въ историческое время каждое изъ эллинскихъ нарѣчій имѣло
свою исторію, каждое развивалось и выработывалось до извѣстной
степени и до извѣстной поры, когда греческая культура создала одно
общее всѣмъ нарѣчіе — аттическое, получившее рѣшительное пре-
обладаніе въ литературѣ, наукѣ и жизни. Но въ классическую пору
греческой литературы эти нарѣчія еще были, такъ-сказать, литера-
турно равноправны и развивались свободно и самостоятельно, пока
не были подавлены культурнымъ вліяніемъ аттическаго. Наши со-
временныя свѣдѣнія объ отдѣльныхъ нарѣчіяхъ эллинскаго языка
далеко не полны, такъ какъ древнѣйшіе литературные памятники
Греціи не дошли до насъ, и филологамъ приходится основывать свои
выводы на однихъ только сохранившихся надписяхъ и на работахъ
древпихъ грамматистовъ,—работахъ, которыя сохранились лишь въ
отрывкахъ.- Эолійское нарѣчіе достигло наибольшей обработки на остро-
вѣ Лесбосѣ и въ колоніяхъ по азіятскому побережью. Ближайшее къ
нему дорійское нарѣчіе сохранило въ наибольшей чистотѣ древнѣйшія
формы, или, лучше сказать, остановилось на нихъ. Оно было гораздо
больше распространено, чѣмъ эолійское. Мы встрѣчаемъ его на осро-
вахъ Эгейскаго моря, по берегамъ Малой-Азіи; на западѣ, въ Ита-
ліи и Сициліи, оно безспорно занимало первое мѣсто. Доріецъ, съ
своимъ самостоятельнымъ, выдержаннымъ характеромъ, господство-
валъ вездѣ, гдѣ онъ ни появлялся, и вездѣ водворялъ свои нравы
и свое нарѣчіе. Па островѣ Критѣ жило очень смѣшанное населеніе,
и дорійцы составляли лишь небольшую часть его; но вось островъ
принялъ дорійскую окраску. Дорійское нарѣчіе получило съ тече-
ніемъ времени бблыную обработку, и уже древніе грамматисты
различали болѣе строгую и болѣе мягкую дорійскую рѣчь, или
древнѣйшее и новѣйшее дорійское нарѣчіе. Первое господство-
вало въ Спартѣ, на островѣ Критѣ, въ Киренѣ и южной Италіи;
въ другихъ мѣстахъ, гдѣ преобладалъ доризмъ, господствовали бонѣо
мягкія, болѣе обработанныя формы дорійской рѣчи.

Іонійское нарѣчіе пережило такія же неремѣны. И въ немъ раз-
личаются старѣйшія и новѣйшія формы. Это нарѣчіе, господствую-
щее въ гомерическомъ эпосѣ, превосходило мягкостью и благозву-
чіемъ всѣ другія. Какъ нарѣчіе, наиболѣе отрѣшившееся оть перво-
начальныхъ, древнѣйшихъ формъ языка, око вообще представ-
ляетъ рѣзкую противоположность дорійскому нарѣчію. Ему чужды
рѣзкіе шипящіе звуки, которые долго сохранялись въ дорійскомъ
нарѣчіи. Оно превосходила другія нарѣчія полнотою гласныхъ и
обиліемъ двосгласпыхъ, сообщающихъ языку особенное благозву-
чіе, хотя позднѣйшія его формы нерѣдко замѣняли двоегласныя
простыми гласными. Іонійское нарѣчіе подверглось гораздо болѣе
изящной и многосторонней обработкѣ, чѣмъ нарѣчія эолійское и
дорійское, и это объясняется выдающимся участіемъ іонійскаго
темени въ созданіи національной литературы грековъ. Въ рукахъ
поэтовъ, историковъ я мыслителей оно достигло высокой красоты и
гибкости. Сочиненія іонійскихъ писателей быстро распроетранялис к
повсемѣстно въ Греціи, и созданныя ими формы рѣчи стали образ-
цами для другихъ племенъ. Оттого іонійское нарѣчіе рано получило
большое значеніе далеко за предѣлами своего географическаго рай-
она. Древніе не безъ основанія называли іонійское нарѣчіе но пре-
имуществу стихотворнымъ, этотъ характеръ еге вполнѣ отвѣчалъ
многосторонней даровитости и живой фантазіи племени, у котораго
самая проза получала поэтическую окраску.

Эллинскій языкъ не остановился однако-же на этихъ трехъ на-
рѣчіяхъ. Іонійское нарѣчіе не осталось высшею и послѣднею его фор-
мой. Въ цвѣтущее время іфеческой литературы и образованности по-
лучило рѣшительное преобладаніе четвертое нарѣчіе, близко примы-
кающее къ іонійскому- -аттическое, или аѳинское. Это нарѣчіе пер-
воначально не отличалось существенно отъ іонійскаго; оно было лишь
дальнѣйшимъ развитіемъ іонійскаго, которое еще встрѣчается въ
Аѳинахъ, въ отрывкахъ Солонова законодательства. Обществен-
ный духъ, политическое и умственное движеніе, охватившее вновь
устроенное имъ аѳинское государство, сообщилось и языку, вырабо-
тавшему мало пс малу новыя формы дли новой жизни. Древніе раз-
личали старѣйшее и новѣйшее аттическія нарѣчія, но различія меж
ду ними незначительны. Начатки новѣйшаго аттическаго нарѣчія
относятся ко времени пѳлопоппѳзской войны, по окончаніи которой
это нарѣчіе получило полную обработку и законченность, хотя нѣ-
которые писатели того времени, папр. Ѳукидидъ, остались при
прежнихъ формахъ языка- Ѳукидидъ сталъ для насъ поэтому глав-
нымъ представителемъ старѣйшаго аттическаго нарѣчія. Трагики
также во многихъ случаяхъ остались при этихъ формахъ языка, ко-
торыя нерѣдко предпочиталъ и Платовъ, хотя въ его время новѣй-
шія формы аттическаго нарѣчія были уже вполнѣ выработаны.

Оживленныя сношенія аѳинянъ съ другими эллинскими племе-
нами, ихъ высокое превосходство надъ всѣми въ литературѣ и
искусствѣ и постоянный наплывъ въ Аѳины множества пріѣзжихъ
вскорѣ придали аттическому нарѣчію универсальный, общегречѳекій
характера. Онс было позднѣйшей ступенью въ развитіи эллинскаго
языка, оно обогатило его новыми формами, придало ему необыкновен-
ную тонкость, прозрачность, гибкость и, если можно такъ выразить-
ся, свѣтскость: нигдѣ въ древности условныя формы рѣчи ве были
такъ распространены, какъ въ Аѳинахъ. То было нѣчто въ родѣ
французскаго языка для европейцевъ восемнадцатаго столѣтія. По-
нятно, какое вліяніе должно было оказать это культурное по пре-
имуществу нарѣчіе на другіе мѣстные говоры. Вліяніе это было
такъ велико, что въ разныхъ говорахъ Эллады можно прослѣдить
тотъ же самый процессъ вымиранія мѣстныхъ особенностей, какой
совершался во всей жизни отдѣльныхъ, разрозненныхъ мѣстностей
страны. Прежде другихъ нарѣчій уступило этсму вліянію іонійское,
такъ какъ оно съ самаго начала было ближайшимъ къ аттическому.
Долѣе сохранилось нарѣчіе эолійское, беотійпы, по смерти Александра
Великаго, еще держались своего туземнаго говора, который однако-
же со временемъ долженъ былъ уступить общегреческой рѣчи. Наи-
болѣе живучимъ оказалось дорійское нарѣчіе, державшееся еще долго
во времена римскихъ императоровъ, особенно въ отдѣльныхъ мѣстно-
стяхъ, напр., въ Мессеніи и на Родосѣ.

До времени Александра Великаго, исторія греческаго языка сла-
гается собственно пзъ исторіи его главныхъ нарѣчій, какъ и самая
исторія Греціи—изъ исторіи главныхъ эллинскихъ племенъ. Рѣши-
тельное, объединяющее преобладаніе могло получить лить то нарѣ-
чіе, котораго лгтература богаче, универсальнѣе, образовательнѣе, а
такимъ нарѣчіемъ было аттическое. Созданіе обширной, нсеетороя-
нѳй литературы въ теченіе двухъ вѣковъ до Александра было дѣ-
ломъ и заслугой исключительво аѳинянъ, ихъ столица стала средо-
точіемъ духозяой жизни д-іа всей эллинской націи Аттическое на-
рѣчіе отличалось не только своимъ изяществомъ, но и строгою грам-
матическою обработкой. Со времени пѳлопоннеэской войеы каждый
грекъ, имѣвшій притязаніе на имя образованнаго человѣка, усвой-
валъ себѣ тѣ формы рѣчи, которыя безспорно признавались чистѣй-
шими и бла^гчід.-гБЙлим?. Отрѣшаясь отъ мѣстныхъ нарѣчій въ
обществѣ, греки естественно предпочитали аттицизмъ и въ своихъ
сочиненіяхъ, и если зъ нѣкоторыхъ позднѣйшихъ прозаическихъ ли-
тературныхъ памятникахъ еще держалось дорійское или эолійское
нарѣчіе, то это объясняется или силою преданія, или просто искус-
ственнымъ подражаніемъ отжившей рѣчи. Въ сущности же, послѣ
Александра, племенныя особенности сглаживаются у грековъ, и вся
греческая жизнь принимаетъ общій характеръ. Общій языкъ дѣ-
лается не только связью между отдѣльными частями Греціи, но и
средствомъ къ распространенію эллинской образованности на Востокѣ
и Западѣ. Аттическое нарѣчіе опередило въ этомъ откошеніи дру-
пя и въ литературѣ, и въ обыденной жизни; оно одно было сри-
сиособленэ ко всякой высшей задачѣ; око одно имѣло за себя общее
признаніе. Не смотря на естественную привычку каждой мѣстности
къ своему говору, одинъ городъ за другимъ мало по налу усвоивалъ
себѣ, даже и въ оффиціальномъ употребленіи, аттическія формы рѣчи,
общій говоръ, такъ-назыѵаемую хоМ), обозначавшую, во-первыхъ,
Уйцій языкъ для всѣхъ грековъ, и, во-вторыхъ, смѣшанную, вуль-
гарную рѣчь, въ основу которой легло, конечно, аттическое варѣчіе,
по попорченное употребленіемъ и прибавкою иноземныхъ и провин-
ціальныхъ выраженій и словъ, особенно македонскихъ.

Въ цвѣтущую пору греческой жизни и литературы, каждый
грекъ былъ знакбмъ съ главными эллинскихи нарѣчіями; уже въ
школѣ знакомился онъ съ произведеніями древнихъ поэтовъ и усвои-
валъ себѣ особенности ихъ языка. Каждое нарѣчіе нмѣлс своихъ
представителей въ литературѣ, и ни одно изъ нихъ еще не получило
тогда рѣшительнаго преобладанія. Греки классическаго періода еще
признавали правоспособность мѣстныхъ особенностей, и каждое на-
рѣчіе развивалось болѣе или менѣе самостоятельно, каждое было
Органомъ извѣстной отрасли литературы, какъ мы увидимъ изъ исто-
ріи греческой поэзіи. Греческій эпосъ выросъ главнымъ образомъ па
іонійской почвѣ, греческая лирика-—па эолійской и дорійской, гре-
ческая драма — на аттической. Оттого іонійское нарѣчіе было язы-
комъ эпоса, эолійское и дорійское — языкомъ лирики, аттическое —
языкомъ драмы. Греческіе поэты могли употреблять въ одномъ и
томъ же произведеніи, поперемѣнно, то или другое нарѣчіе, сообраз-
но характеру частей самаго произведенія. Смѣшеніе нарѣчій встрѣ-
чается не только у позднѣйшихъ лириковъ, но и въ гомерическомъ
эпосѣ, въ которомъ іонійское нарѣчіе перемѣшано съ эолійскимъ,
истому что начатки греческой поэзія принадлежать эолійцамъ. Рав-
нымъ формамъ литературные творчества присвоивалось у грековъ
нарѣчіе того племени, среди котораго наиболѣе развилась та или дру-
гая форма поэзіи. Тоже было и съ провой. Первые начатки прозаи-
ческой литературы принадлежатъ іонійскому Милету, и логографы до
Геродота включительно, философы до Демокрита и Протагора, и вра-
чи писали на іонійскомъ нарѣчіи. Но Пиѳагоръ перенесъ философію
на новую почву и далъ ей новое направленіе: поэтому пиѳагервйцы
писали по-дорійски; математики, нащ>., Архимедъ, также. Новопиѳа-
горейцы, подражая въ этомъ отношеніи своимъ предшественникамъ,
упорно придерживались дорійской прозы.

Греческій языкъ необыкновенно прозраченъ, благозвученъ, бо-
гатъ словами и формами, синонимами и частицами, передающими
тончайшіе оттЬнки мысли. Живость греческаго ума и быстрота сосб
раженія рѣзко отразились въ языкѣ, въ строеніи предложеній и въ
синтаксическихъ его особенностяхъ, изложеніе которыхъ не входитъ
въ составъ нашей задачи. Мы можемъ только прибавить нѣсколько
словъ о діалектической тонкости греческаго ума, оставившей глу-
бокіе слѣды въ языкѣ и литературѣ. Большею частью формъ своей
богатой рѣчи греки, конечно, обладали еще прежде своего переселе-
нія въ Грецію; но ихъ широкая литературная дѣятельность дала
этому богатому матеріалу изящную и роскошную обработку.
Какъ и въ другихъ обработанныхъ языкахъ, древнѣйшія окон-
чанія словъ мало по маму утрачивали у нихъ свое тяжелое іюл-
нозвучіе, сливаясь съ самымъ словомъ и теряя свое самостоятельное
значеніе; сиитаксическія формы умножались и утончались. Род-
ственный греческому языку санскритъ превосходитъ его полно-
той грамматическихъ формъ, но это превосходство обусловлива-
лось относительнымъ застоемъ санскрита, который, не смотря на бо-
гатство согласныхъ звуковъ, утомляетъ слухъ преобладающей въ немъ
гласной а. Одаренный тонкимъ музыкальнымъ слухомъ, грекъ избѣг-
нулъ этого преобладанія; онъ умѣлъ также приспособить формы своей
рѣчи къ самымъ разнообразнымъ стремленіямъ, къ художественному
и теоретическому творчеству, которое нашло въ ней полное, ясное,
въ высшей степени гармоническое выраженіе, и придать ей большую
гибкость н подвижность.

Греческій языкъ, т.-е. главныя его нарѣчія, не зналъ рѣзкаго
различія между живою и писанной рѣчью. Въ Греціи совсѣмъ не было
такого литературнаго языка, который малодоступенъ массѣ. Литера-
турныя формы эллинской рѣчи были вполнѣ попятны пароду. Древ-
нѣйшій литературный памятникъ грековъ — гомерическія поэмы —
всегда служилъ для греческихъ писателей неисчерпаемой сокровищ-
ницей народнаго языка, изъ которой они постоянно черпали новыя
формы. Разумѣется, это было возможно для нихъ потому, что языкъ
гомерическихъ поэмъ былъ уже обработанъ въ совершенствѣ, и ни-
когда не могъ устарѣть такъ, какъ устарѣли, напр., формы нашего
церксвно-славянскаго языка, или доступныя только спеціалистамъ
средневѣковыя формы новыхъ языковъ Языкъ аеипскихъ драмати-
ческихъ писателей отличался отъ языка гомерическихъ поэмъ боль-
шимъ богатствомъ производныхъ словъ и обиліемъ частицъ, придаю-
щихъ рѣчи бблыпее разнообразіе и большую опредѣленность; но въ
сбояхъ этихъ языкахъ, хотя и раздѣленныхъ столѣтіями, преобла-
даютъ одни и тѣже грамматическія формы, тѣже скончанія, тѣжо
гласные зьуки-

Въ сравненіи съ восточной культурой, греческая была дальпѣй-
шикъ стягомъ человѣка къ самосознанію и постиженію природы, къ
освобожденію человѣчества отъ тяжелыхъ путъ религіознаго и полити-
ческаго деспотизма. Этотъ шагъ, по своему внутреннему значенію и
громадному вліянію на всю послѣдующую исторію человѣчества,
придаетъ мірсвое значеніе греческой исторіи и литературѣ. Нигдѣ
въ древнемъ мірѣ идеальное представленіе о личности гражданина
не выдвигалось такъ ясно на первый планъ, нигдѣ разностороннее
гармоническое воспитаніе гражданина не считалось въ такой сте-
пей* главнѣйшею задачей общества и государства. Только греки,
у которыхъ личность гражданина впервые почувствовала себя сво-
бодною и совершеннолѣтнею, только онп могли создать высокіе
образцы литературнаго творчества и положить прочное основаніе
наукѣ. Ихъ проницательный и ясный умъ былъ преимущественно
обращенъ къ природѣ, къ дѣйствительному міру, который они пыта-
ясь изслѣдовать свободно и широко. Свободное творчество въ искус-
ствѣ и наукѣ проходить красною ниткой черезъ всю греческую ли-
тературу, отъ древнѣйшихъ ея памятниковъ дс временъ ея упадка.

Великіе задатки, лежавшіе въ натурѣ эллинскаго народа, рас-
крывались постепенно въ теченіе цѣлаго тысячелѣтія. Отъ гомери-
ческихъ поэмъ десятаго столѣтія и до утраты Греціей политической
самостоятельности прошло не менѣе восьми вѣковъ, въ теченіе ко-
торыхъ греческая литература не переставала [жить полной жизнію
в обогащаться все новыми и новыми произведеніями. Обдуманно и по-
слѣдовательно пробуя свои силы въ разнообразныхъ направленіяхъ и
фермахъ творчества, греческая литература развивалась самостоятельно,
органически и стройно. Она нэ была созданіемъ и достояніемъ какого-
нибудь одного эллинскаго племени, какой-нибудь мѣстности Эллады. Ея
средоточія часто мѣнялись по мѣрѣ ея историческаго роста- Первые
начатки ея принадлежатъ, конечно, метрополіи. Ѳессалія считается
колыбелью греческой поэзіи; но высшее развитіе литературы нача-
лось въ тѣхъ новыхъ поселеніяхъ, которыя извѣстны подъ име-
немъ колоній, и въ которыхъ, при благопріятныхъ обстоятельствахъ,
грекъ чувствовалъ себя болѣе отрѣшеннымъ отъ старыхъ, историче-
скихъ условій жизни, болѣе свободнымъ. Колоніи, какъ извѣстно,
сначала опередили свои метрополіи на политическомъ и литератур-
номъ поприщѣ. Въ іонійскихъ колоніяхъ Малой-Азіи расцвѣла эпи-
ческая поэзія; эти колоніи дали толчокъ и собственной Греціи. Въ
Малой-Азіи присоединились къ литературному движенію эолійцы; на
материкѣ — эолійцы и дорійцы. Спарта, при всей скромности своего
участія въ движеніи греческой литературы, оставалась долгое время
средоточіемъ греческой поэзіи и связаннаго съ нею музыкальнаго
искусства. Мало по малу (примыкаютъ къ литературному движенію
Сицилія и южная Италія. Но быстротѣ умственнаго подъема коло-
ній соотвѣтствовало и быстрое ихъ паденіе; можно сказать, что онѣ
уже изжили свои силы, прежде чѣмъ начался полный расцвѣтъ ме-
трополій. Въ собственной Греціи оказался тогда большой запасъ свѣ-
жихъ, нетронутыхъ силъ, которыя дали ей возможность съ такимъ блес-
комъ продолжать культурное дѣло колоній. Тутъ только выступаютъ
на первый планъ Аѳины, получающія невиданное до тѣхъ поръ пре-
обладаніе надъ всѣми отраслями греческой національности въ лите-
ратурѣ и искусствѣ. Въ теченіе двухъ столѣтій оставались Аѳины
средоточіемъ высшаго образованія и литературы, достигшей здѣсь
своего полнаго расцвѣта. Походы Александра-Великаго положили ко-
нецъ культурному единовластію Аѳинъ. Греческая образованность
стала принимать тогда международный, универсальный характеръ,
дѣлалась общимъ достояніемъ человѣчества. Завоеванія Александра
открыли ей новые пути, которыми она разлилась по всему Востоку.
Новое поприще представилось тутъ греческой національности, н вскорѣ
Александрія смѣнила Аѳины, изжившія всю свою энергію и все
свое творчество. Впослѣдствіи, когда сама Греція и земли, завое
ванныя Александромъ на Востокѣ, подпали римскому владычеству,
когда Римъ сталь политическимъ центромъ тогдашняго міра, все
обратилось въ ту сторону, и въ столицѣ мірового римскаго царства
сосредоточилась съ тѣхъ поръ литературная дѣятельность древняго міра.

Въ Греціи, какъ и всюду, литература началась съ поэзіи. Чуд-
ные, необыкновенно богатые поэтическимъ содержаніемъ миѳы, создай
ные народной мыслью и фантазіей, были зерномъ, изъ котораго вы-
шла эллинская литература, основой, па которой греки возвели вели-
кое зданіе своей образованности. Исторія греческой литературы есть
не что иное, какъ исторія художественной разработки миѳовъ, ихъ пси-
хологическаго и нравственнаго содержанія, и процессъ постепеннаго
высвобожденія мысли изъ-подъ легендарнаго политеизма. Начатки по-
эзіи и вегкаге искусства у грековъ лежатъ глубоко въ ихъ религіозномъ
міросозерцаніи. Не только эпосъ и лирика, но и драма носятъ яркую
печать религіознаго происхожденія. Даже въ позднѣйшее время, когда
развитіе философіи и колитическихъ учрежденій отодвинуло рели-
гіозный элементъ па второй планъ, литература продолжала прида-
вать особенную цѣну художественной красотѣ миѳовъ. Въ миѳичес-
кія сказанія были вложены народомъ зсе его .міровоззрѣніе, его
представленія и воспоминанія о своемъ до-историческомъ прошломъ;
въ нихъ отразилась вся творческая оригинальность его ума и фан-
тазіи. Отсюда живой интересъ грека къ этимъ миѳическимъ сказа-
ніямъ, отсюда непрерывная литературная разработка миѳовъ въ гре-
ческой литературѣ, сначала въ эпосѣ, потомъ зъ лирикѣ и драмѣ, на-
юнецъ и въ прозѣ. Крупнѣйшіе миѳы эллинскаго народа получили та
игъ образокъ самостоятельную и разнообразную литературную обра-
ботку. Запасъ миѳическаго матеріала у грековъ былъ такъ грома-
денъ, что поэзія не могла исчерпать его, и даже въ позднѣйшее вре-
мя александрійская школа, стремившаяся проложить въ поэзіи но-
вые пути, еще находила въ нихъ обильную для себя жатву. Не
тѵгькс поэты, но и иыслит<'ли пользовались миѳами, чтобы подъ
этой оболочкой излагать свои мысли, и вообще поэзія была матерью
греческой философіи. Передъ высокими и красивыми сюжетами ни-
зокъ блѣднѣли въ глазахъ грека сюжеты изъ современной ему дѣй-
ствительности. Эпическая и драматическая поэзія лишь изрѣдка за-
давалась въ Греціи историческими сюжетами, и то въ позднѣй-
шее время, но безъ большого успѣха. Лирики были счастливѣе въ
этомъ отношеніи, присоединяя къ миѳическому матеріалу еще и то,
чтЬ прочувствовано и пережито ими самими.

Оттого греческая древность не можетъ быть схвачена и понята
безъ іѣсной связи съ греческой религіей. Она начинается богами и
допчаѳтся историческими людьми; боги считались первыми предками
людей, связанными съ человѣчествомъ длинною миѳическою родослов-
ной, частью героическою, частью человѣческою. Вотъ или герой, по-
пиленный во главѣ такой родословной, былъ важнѣйшимъ ѳя чле-
номъ. Историческіе люди Греціи всегда стремились связать себя ро-
дословною нитью съ тѣмъ существомъ, которому они поклонялись въ
сдояхъ родовыхъ, фамильныхъ жертвоприношеніяхъ. Безъ бога, пѳр-
мго виновника цѣлаго рода, вся родословная не только не имѣла бы
головы, но и утратила бы высокое значеніе. Гордость гераклидовъ,
ыллепіадоБЪ, алкидовъ, нелидовъ и пр. была основана на ихъ
предполагаемомъ происхожденіи отъ перваго одноименнаго имъ ге.
роя, а не на длинномъ промежуточномъ рядѣ именъ, черезъ кото-
рыя божественное или героическое достоинство переходило въ родъ
человѣческій. Можно сказать безъ преувеличенія, что въ Греціи не
'ущѳствовало такого постояннаго союза людей, религіознаго или обще-
ственнаго, не было такого ремесленнаго общества, которые не имѣли
бы подобной родословной, а источникомъ этихъ родословныхъ была
иже потребность религіознаго чувства и воображенія олицетворить и
освѣтить узы. связующіе членовъ общества или союза. Каждый изъ
этнгъ родовъ начинался миѳическимъ лицомъ, имѣвшимъ религіозное
влаченіе, и кончался лицомъ историческимъ.

Миѳы первоначально сложились въ такое время, которое не зна-
ло ни лѣтописей, ни философіи, ни критики, ни условій правдоподо-
бія. ко было полпо вѣры въ чудесное и видѣло личныхъ боговъ тамъ,
гдѣ мы видимъ теперь только явленія, порождаемыя естественными
всювпиа исторія хвтврдтгга.	40
причинами и законами природы. То было время, страстно любившее
легенды и сказанія, принимавшее съ безсознательной впечатлитель-
ностью ребенка все, чтб отвѣчало его данному настроенію, и столько-
же увлекаемое вдохновеніемъ прорицателей и поэтовъ, сколько равно-
душное къ положительному научному знанію. Къ такимъ-то слуша-
телемъ обращался первобытный поэтъ или разсказчикъ. Слава его
творческаго генія заключалась именно вь томъ, что онъ давалъ со
отвѣтственное повѣствовательное выраженіе той вѣрѣ и тѣмъ впе-
чатлѣніямъ, которыя были ему общи съ ними, и богатое содержаніе
греческихъ миѳовъ показываетъ, какъ м&стерски онъ исполнялъ
свою задачу. Такъ какъ боги и герои были главнымъ предметомъ
народнаго уваженія, то миѳы были или божественные, или героиче-
скіе, или смѣшанные. Вся нація долгое время относилась къ нимъ
съ полнсю вѣрой, пока значительные успѣхи философской мысли и
общественной жизни не породили критическаго къ нимъ отношеніе
Появленіе прозы и лѣтописей, нарожденіе исторіи и философіи вы-
звали новые пріемы мысли и изслѣдованія. Въ эту-то новую умствел
ную среду, теперь уже не одинаковую по своему умственному раз-
витію и потому не однородную по своему составу, перешли миѳы по
наслѣдству отъ предковъ, они уже не вполнѣ отвѣчали современ-
ному настроенію парода и прямо противорѣчили направленію просвѣ-
щенныхъ людей. Но и самый образованный грекъ все-таки оставался
грекомъ, глубоко уважавшимъ прошлое своего отечества. Не имѣя воз-
можности ни вѣрить миѳамъ, ни уважать ихъ въ ихъ первоначальномъ
видѣ, онъ естественно сталъ переработывать ихъ, стремился сдѣлать
ихъ достойными довѣрія и уваженія. И въ то время какъ миѳъ, въ
своемъ буквальномъ смыслѣ, ещѳ держался въ народѣ и у поэтовъ,
критическіе умы стали объяснять, измѣнять, разлагать и дополнять
его, пока не удовлетворялись сами его новою редакціей. Такъ былъ
придуманъ длинный рядъ воображаемыхъ историческихъ событій въ
мнимо-послѣдовательномъ хронологическомъ порядкѣ, съ сохраненіемъ
миѳическихъ именъ и поколѣній. Истолкованный и исправленный та-
кимъ образомъ, миѳъ былъ возведенъ на степень дѣйствительна! о
факта, тогда какъ тотъ же миѳъ, въ первоначальной его редакціи,
признавался вымысломъ.

Вотъ почему миѳы такъ существенно важны для вѣрной оцѣн-
ки общаго тона греческой мысли и литературы. Они составляли ум-
ственную основу всего эллинскаго міра, обшую для людей просвѣ-
щенныхъ и невѣжественныхъ, для мужчинъ и женщинъ, для бѣд-
ныхъ и богатыхъ; они жили въ памяти и на устахъ у каждаго,
тогда какъ наука и исторія были удѣломъ лишь незначительнаго
меньшинства. Вся греческая литература и жизнь наполнены указа-
ніямн на миѳы. Греческій храмъ не только былъ мѣстомъ осгослу-
жѳе-ія. но я считался дѣйствительнымъ мѣстопребываніемъ божества,
ютороѳ, по общему мнѣнію, водворялось тамъ при торжественномъ
посвященіи ому храма, и которое народъ вполнѣ отожествлялъ съ
его статуей. Присутствіе или удаленіе статуи было тожественно съ
присутствіемъ или удаленіемъ изображаемаго ею божества, и въ то
время какъ статую торжественно омывали, одѣвали, почтительно уха-
живая аа нею, какъ за живою, дѣйствительною личностью, въ на-
родѣ ходило множество чудесныхъ разсказовъ объ ощущеніяхъ, прояв-
ленныхъ ея деревомъ или мраморомъ. Въ опасныя или критическія
минуты утверждали, что статуя потѣла, плакала, закрывала глаза
или потрясала копьемъ, бывшимъ у нея въ рукахъ, въ знакъ со-
чувствія или негодованія. Когда Борей, уступая горячимъ молитвамъ
аѳинянъ во время вторженія Ксеркса въ Грецію, послалъ бурю, погу-
бившую персидскій флотъ, скептическое меншннство молчало о
своихъ сомнѣніяхъ—такъ сильна была общая вѣра въ чудеса, совер-
шаемыя богами.

Многочисленные религіозные праздники и процессіи, оракульскія
изреченія и пророчества, ходившія въ каждомъ городѣ, оказывали
тоже дѣйствіе. Трезенскіе юноши и дѣвушки, приносившіе въ даръ
Ипполиту, наканунѣ своей свадьбы, пряди своихъ волосъ, неизмѣн-
но хранили въ памяти сказаніе объ этомъ несчастномъ молодомъ че-
ловѣкѣ, такъ жестоко наказанномъ Афродитой за сопротивленіе ея
власти. Сценическія представленія, на которыхъ присутствовалъ
обыкновенно весь городъ, восторженно созерцая и внимая, предпо-
лагали и поддерживали въ народѣ близкое знакомство съ миѳическими
оказаніями. Множество священныхъ древностей (въ темъ числѣ мо-
гилы героевъ), сохранившихся во многихъ городскихъ храмахъ Гре-
ціи, служили въ одно и тоже время и напоминаніемъ, и свидѣтель-
ствомъ о реальности миѳическихъ событій. Скипетръ Пелспса и Ага-
жемиояа, который еще показывали во время Паввашя въ Херонеѣ
(въ Беотіи), былъ дѣломъ рукъ Гефеста. Множество другихъ мни-
кыхъ работъ того же божества хранилось въ разныхъ городахъ Гре-
ціи, но этотъ скипетръ казался подлиннымъ самому ПавзаяіЮ’ ски-
петръ будто бы былъ привезенъ въ Фокиду Электрой, дочерью Ага-
мемнона, и жители Хѳронеи воздавали ему божескія почести. Въ Гре-
ціи всегда существовало безчисленное количество часовенъ, святи-
лищъ и разнаго рода учрежденій, будто бы основанныхъ героическими
и миѳическими лицами- Геракломъ, Язономъ, Медеей, Алкмеономъи
проч. Извѣстно также, какое огромное вліяніе имѣли миѳы на вооб-
раженіе греческихъ поэтовъ и художниковъ. Сюжеты не литератур-
ныхъ только произведеній, но и произведеній живописи и ваянія,
40’
служившихъ предметомъ общаго восторга и удивленія, принадле-
жали миѳическимъ сказаніямъ И тѣ, и другія созданія греческихъ
талантовъ, какъ и весь строй греческой жизни, удерживали въ па-
мяти народа жизые типы боговъ и героевъ. Изображенія на ча-
шахъ, вазахъ и стѣнахъ частныхъ домовъ главнымъ образомъ по-
черпались изъ того же источника.

Исключительное господство миѳическихъ сюжетовъ въ греческой
поэзіи и искусствѣ было явленіемъ извѣстной исторической поры,
притомъ явленіемъ чисто-національнымъ, непередаваемымъ, которое
нельзя искусственно заимствовать у нихъ, не впадая въ вопіющій
анахронизмъ и безплодную односторонность. Миѳы были ихъ род-
нымъ, народнымъ достояніемъ; грекъ усвой валъ ихъ съ молокомъ
своей матери, съ воздухомъ, которымъ онъ дышалъ въ дѣтствѣ, со
всѣмъ складомъ окружавшей его жизни и общихъ понятій; литера-
турная обработка ихъ отвѣчала идеаламъ его времени и культуры.
Но обработка эта заключалась для него не въ томъ только, чтобы
облечь готовое содержаніе въ стихотворную форму. Легенда давала
греческому поэту сюжеты, положенія и характеры въ общихъ очер-
таніяхъ, въ намекахъ; задача поэта состояла въ созданіи живыхі
образовъ изъ этихъ очертаній, въ дальнѣйшемъ развитіи того, что
даетъ миѳъ только въ зародышѣ, въ дополненіи его собственными
ощущеніями и идеями, собственнымъ вдохновеніемъ. Такъ обрабо-
тывались миѳы лучшими поэтами Греціи, начиная съ Гомера и кон-
чая александрійской школой. Въ рукахъ поэта и художника, древ-
няя легенда получала совершенно новый видъ. Въ поэтической обра-
боткѣ многіе миѳы, имѣвшіе прежде лишь мѣстное значеніе, стали
впослѣдствіи достояніемъ всей націи. Одинъ и тотъ же миѳъ нерѣдко
служилъ темой для нѣсколькихъ поэтовъ, но каждый изъ пихт. разра-
ботывалъ его по-своему, съ своей самостоятельной точки зрѣнія.

Народная фантазія эллиновъ создала боговъ и героевъ по своему
образу и подобію. Въ греческихъ миѳахъ, какъ и вообще въ націо-
нальномъ міровоззрѣніи грековъ, герси и самые боги — тѣже люди,
тѣже греки, но преображенные, просвѣтленные и безсмертные. Про-
никнутая этими религіозными и миѳическими элементами, греческая
поэзія представляетъ то оригинальное, непосредственное соедине-
ніе идеализма сь реализмомъ, которое съ тѣхъ поръ не повторилось
въ исторіи литературы, потому что задачи литературы раздробились
и усложнились съ теченіемъ времени. У древняго трека оно не было
результатомъ ня теоретической мысли, ни голой разсудочности, ялк
эклектизма; оно было дано ему самою природой, и, какъ все непо-
средственное, должно было впослѣдствіи уступить передъ разлагаю-
щимъ вліяніемъ высшей идеи н иной религіи. Преобладаніе миэи-
ческаго матеріала придавало греческой поэзіи чрезвычайное благород-
ство помысловъ, спокойное величіе и ту аристократическую простоту,
которая представляется намъ теперь изысканною и напыщенною. Ни-
когда не покидая свѣтлаго міра національныхъ боговъ и героевъ, она
оставляла въ сторонѣ дѣйствительность обыденной жизни, которой
давала мѣсто только въ комедіи. Греческая поэзія вообще чуждалась
одинаково и туманныхъ витаній въ заоблачномъ мірѣ, и изображенія
наличной дѣйствительности. Въ этомъ отношеніи она несомнѣнно
уступала поэзіи новыхъ народовъ Европы. Но чѣмъ меньше трудились
греки надъ созданіемъ сюжета, который въ общихъ чертахъ давался
ютовымъ миѳомъ, тѣмъ большее значеніе имѣли у нихъ литератур-
ная обработка, изящество формы. Греки первые создали совершен-
нѣйшія формы литературнаго творчества, которыя потомъ перешли
отъ нихъ къ римлянамъ и къ новымъ народамъ. Каждая изъ этихъ
формъ, каждый родъ поэзія имѣли у нихъ свои законы, которые все
болѣе и болѣе выяснялись ихъ поэтами; каждый поэтъ, избирая
преимущественно ту или другую форму творчества, старался довести
ее до крайней степени совершенства. Высокая законченность цѣлаго
и образцовая обработка частей составляютъ неоспоримое преимуще-
ство греческой литературы. Языкъ греческой поэзіи всегда пласти-
ченъ, ея мотивы общепонятны, въ ней разлито художественное чув-
ство мѣры, фантазія не помрачаетъ ума, и разсудокъ не убиваетъ
фантазіи. Грекъ былъ художникъ по натурѣ, по призванію, и соз-
данной имъ литературѣ принадлежитъ по праву одно изъ самыхъ
почетныхъ мѣстъ въ исторіи. Оттого греческую литературу до сихъ
норъ ставятъ такъ высоко по красотѣ ея ббразовъ, по чарующему
благозвучію языка, по выразительности и богатству метрическихъ
формъ, по пластичности ея прозаической рѣчи.

Въ настоящее время невозможно опредѣлить все богатство гре-
ческой литературы, накопившееся въ теченіе полутора тысячелѣтій,
стъ до-гомерическаго эпоса до распространенія христіанства. Можно
только приблизительно судить о немъ по указаніямъ Діогена Лаэрт-
скаго и Плутарха и по тѣмъ 90,000 свитковъ классическихъ произ-
веденій, которыя хранились въ знаменитой александрійской библіо-
текѣ за вычетомъ дублетовъ. Многія изъ этихъ сочиненій пропали
для насъ безвозвратно; о другихъ мы знаемъ только по имени. Нѣ-
которыя сочиненія преждевременно погибли еще въ древности, какъ,
напр., до-гомерическія пѣсни. Въ гомерической «Одиссеѣ» есть упо-
минаніе о томъ, что во времена ея автора походъ Аргонавтовъ былъ
любимою темой эпоса, но позднѣйшіе греки не знали никакого эпоса
съ этимъ содержаніемъ. Истребленіе большой александрійской биб-
ліотеки во время цезаревой осады (47 г. до Р. X.), потомъ христіан-
скія гоненія на всю языческую литературу, погибель основанной
Юліаномъ константинопольской библіотеки отъ пожара при узурпа-
торѣ Василискѣ (476 г.) и ужасы пконоборства — все это страшно
уменьшило число дошедшихъ до насъ памятниковъ греческой лите-
ратуры. Неудивительно, поэтому, что до насъ но дошло ни одно изъ
многочисленныхъ эпическихъ произведеній кикликовъ; изъ богатой
области лирической поэзіи сохранились, кромѣ Пиндара, лишь скуд-
ные остатки, по которымъ очень трудно опредѣлить историческое
значеніе другихъ лириковъ. Аѳинская комедія извѣстна намъ по од-
нимъ сочиненіямъ Аристофана. Древнѣйшія прозаическія сочиненія,
предшествовавшія аттическому періоду, въ томъ числѣ сочиненія та-
кого крупнаго писателя, какъ Гераклитъ, почти но существуютъ
для современнаго историка греческой литературы.

Значительнѣйшая часть ея памятниковъ погибла; но, къ сча-
стію, сохранились нѣкоторыя изъ самыхъ крупныхъ произведеній
іуечѳскихъ писателей. Все, чтб мы имѣемъ теперь изъ памятниковъ
собственно классической эпохи и александрійскаго періода, спасено
византійцами отъ общаго крушенія, благодсря тому обстоятельству,
что все это считалось въ Византіи необходимымъ для высшаго
образованія юношества. Съ этой послѣдней цѣлью византійцами былъ
сдѣланъ соотвѣтственный выборъ, и оттого сочиненія немногихъ пи-
сателей сохранились вполнѣ. Составленіе сводовъ и извлеченій изъ
разныхъ авторовъ было тогда въ духѣ времени. Византійцы были
собственно равнодушны къ древнему міру и цѣнили въ немъ только
то, чтд считали практически пригоднымъ для своего времени. Отсюда
скудный выборъ того, чтё было нужно имъ изъ богатаго запаса древ-
ней литературы. Между поэтами посчастливилось въ этомъ отноше-
ніи только Гомеру. Изъ идиллій Ѳеокрита, сочиненій Гезіода, Пин-
дата, трагиковъ, Аристофана и писателей александрійскаго періода
къ намъ перешли отъ византійцевъ только отдѣльныя вещи. Сравни-
тельно лучшая участь постигла прозаиковъ; кромѣ тѣхъ Изъ нихъ,
которые оставили по одному только сочиненію, какъ Геродотъ и
Уткятидъ, сохранены вполнѣ многочисленныя сочиненія Ксенофонта
и Платона; изъ сочиненій Аристотеля, которыя обнимали почти всѣ
области греческаго знанія и могли бы одни составить небольшую
библіотеку, мы имѣемъ почти всѣ важнѣйшія; но изъ сочиненій
Ѳѳофраста, который соперничалъ съ сьоинъ учителемъ Аристотелемъ
въ многосторонности и плодовитости, спасепо немногое, какъ и изъ
сочиненій Эвклида и Архимеда.

Нѣкѵторые памятники греческой литературы дошли до насъ въ
переводахъ армянскихъ, сирійскихъ и арабскихъ ученыхъ,—перево-
дахъ, которыми до сихъ поръ мало пользовались историки литера-
туры, и изъ которыхъ енопа даже еще не напечатаны, напр., ое-
тика Птолемея; но и то, что напечатано, доступно только неболь
шоку числу оріенталистовъ, пока изданія этого рода не сопровож-
даются переводами памятниковъ на европейскіе языки.

I Іим^ік жріде п Грецію — Ошияіг гршігь п шадатурІ. — Ойдеспсак
наляг  дерт греіеепп питый. — Гртгм шк— (ііулмри  чішды
<Чша-эгіііли г шхш тврпви--И;ихгни рушісеі  ваідкп лтрапрпяъ
ірмзмдиіі.

Литературное поприще было доступно въ Греціи всѣмъ полно-
правнымъ гражданамъ. Грекъ смотрѣлъ на литературу, какъ на вся-
кое искусство, какъ на живопись или скульптуру, а искусство
требуетъ извѣстной предварительной подготовки, усвоенія извѣст
пыхъ техническихъ пріемовъ. Съ древнихъ временъ молодые люди
примыкали къ кому-нибудь изъ старшихъ и опытныхъ писателей,
тобъ усвоить собѣ эта пріемы и руководящія идеи времени. Около
крупныхъ дѣятелей литературы возникали такимъ образомъ школы,
имѣвшія каждая свой характеръ, свое направленіе, которыя отвѣ-
чші характеру и направленію мастера, стоявшаго во главѣ ея.
Въ эпическое время этотъ обычай вытекалъ изъ самой насущной
потребности, такъ какъ въ основѣ эпической поэзіи лежитъ зепре
рывно сохраняемое устное преданіе, Но онъ перешелъ и къ лири-
хахъ, между которыми молодые поэты всегда начинали свою дѣя-
тельность подъ руководствомъ опытныхъ учителей, и лирическое
творчество, повидимому самое свободное изъ всѣхъ, выработало свои
законы и правила, которыя уважать всякій поэтъ, какъ бы ни было
сильно его дарованіе. Для лирика въ Греціи было необходимо зна
кіе музыки, а музыкѣ, лакъ и пріемамъ лирики, можно было на-
учиться только у другихъ, старшихъ поэтовъ. Т.-тъ обычай вѣ-
роятно имѣлъ силу и для пач&тковъ драматической поэзіи. Преданіе
не даромъ называетъ Эсхила учителемъ Софокла. Въ ораторскомъ
искусствѣ этотъ обычай былъ еще сильнѣе: всѣ крупные ораторы
Грнц'л пользовались уроками кг.кого-нибудь признаннаго учителя.
Иногда искусство становилось даже наслѣдственнымъ въ родѣ. По
тонки Гомера на островѣ Хіосѣ по всей вѣроятности долгое время
продолжали дѣло своего предка- Между лириками особенно выдается
родъ Симонида, между драматическими диеяіоіяѵп— родъ Эсхила.
Разумѣется, писатели могли передавать свои техническіе пріемы, но
не сьои таланты. Ихъ школы установили въ каждой отрасли лите-
ратуры твердыя преданія, и этимъ объясняется отчасти ттшачность
формъ греческой литературы, какъ и вообще древняго искусства»
Каждая отрасль имѣла свои законы, проданія и формы, которыя хотя
и не оставались неподвижными, но долгое время уважались и соблю-
дались въ литературѣ. Отсюда же ограниченность литературнаго по-
прища для каждаго отдѣльнаго писателя: каждый писатель большею
частью ограничивался одною какою нибудь отраслью литературы,
двигалъ исключительно ее. Были, конечно, исключенія изъ этого
общаго правила, но эти исключенія только подтверждаютъ самое
правило, и встрѣчаются чаще и чаще лишь съ четвертаго вѣка. Осо-
бенно рѣзко были разграничены у грековъ поэзія и проза, и лишь
немногіе писатели пробовали свои силы и въ той, и въ другой, но безъ
одинаковаго успѣха. Писатели александрійскаго періода нерѣдко соеди-
няютъ поэтическія работы съ учеными, но они посредственные поэты
Крупные таланты повой Европы гораздо разносюроняѣе въ этомъ
отношеніи; их-ь кругозоръ шире, и литературная дѣятельность не
поглощена такъ всецѣло стѣснительными условіями и пріемами тех-
ники литературнаго творчества, требованіями изящества формы въ
ущербъ содержанію литературныхъ произведеній.

Правильнымъ, естественнымъ ростомъ греческой литературы, ем
сравнительно спокойнымъ отношеніемъ къ задачамъ, которыя она
разработывала, объясняется то замѣчательное явленіе, что греческіе
писатели, по крайней мѣрѣ въ классическое время, достигали глу-
бокой старости, и что немногіе изъ нихъ умирали преждевременно.
Они не знали тѣхъ нравственныхъ мукъ я той борьбы съ окружаю-
щими условіями жизни, которыя нерѣдко заставляли писателя новой
Европы преждевременно терять силы, даже сводили его въ могилу.
При всей скудости нашихъ хронологическихъ свѣдѣній о жизни гре-
ческихъ писателей, мы однакожъ знаемъ достовѣрно, что многіе изъ
нихъ перешли за ту черту человѣческаго возраста, которую Солонъ
опредѣлялъ въ 70 лѣтъ. Самому Солону было 80 лѣтъ, Стезихору
и Анакреону 85, Ксенофану болѣе 100 (на 92-мъ году жизни онъ,
по собственнымъ словамъ. еще писалъ элегіи), Симониду 90, Эии-
харму по меньшей мѣрѣ столько-же, Софоклу 90, трагику Аристарху
свыше 100. Филемонъ, достигшій 96-лѣтняго возраста, работалъ до
послѣдняго дня своей жизни; Горгій умеръ 109 лѣтъ, ученикъ его
Изокр&тъ 98-ми. Ксенофонтъ и Гиппократъ умерли въ глубокой ста-
рости. Историкъ Тимѳй достигъ 96, Полибій 82-лѣтняго возраста.
Мыслители также сохраняли очень долго свои умственныя и физи-
ческія силы. Демокриту приписывали отъ 90 до 109 лѣтъ, Платону
было 81 годъ, Ксенократу 82 года. Особеннымъ долголѣтіемъ отли-
чались стопки: Зенонъ, Хриаиппъ и другіе.

По своему положенію, греческіе писатели принадлежали большею
частью къ среднимъ классамъ населенія, и это давало имъ извѣстную
долю независимости. Немногіе изъ нихъ были бѣдны, многіе имѣли
хорошее состояніе, пакъ показываюсь дальнія путешествія Геродота
я другихъ. Они могли, такимъ образомъ, вполнѣ предаваться своему
призванію. Но послѣ пвлопоянезской войны начинаетъ обнаружи-
ваться и въ литературныхъ кругахъ Греціи рѣзкое различіе между
бѣдностью и богатствомъ. Прежняя независимость писателей все бо-
ги и болѣе теряется; многіе принуждены искать помощи у сильныхъ
мили, или довольствоваться скуднымъ литературнымъ заработкомъ,
к философы нерѣдко съ достоинствомъ переносили нищету, даже
гордо выказывали ее при удобномъ случаѣ. Во времена римскаго
владычества вошло въ обычай, что греческіе писатели и ученые
искали покровительства высокопоставленныхъ и богатыхъ людей, и
многіе попадали при этомъ въ самое недостойное положеніе, такъ что
римляне относилась къ нимъ съ высокомѣріемъ и презрѣніемъ. Въ
древности лирики первые стали требовать гонорара за свои сочинс-
кія, написанныя на какой ннбудь опредѣленный случай. Въ Греціи
ирикъ точно такъ же долу чалъиаъазы, какъ жив -писецъ или скульп-
тѵръ; но онъ самъ нерѣдко чувствовалъ, что писательство по заказу
не отвѣчаетъ ндсалмомр призвянію поэта. Анакреонъ и Пиндаръ
воспѣваютъ счастіе прежнихъ поэтовъ, которые занимались искус-
ствомъ лишь по внутреннему влеченію. Симонида, который повиди-
мому прежде другихъ ввелъ этотъ обычай, древніе упрекали въ ко-
рыстолюбіи и любостяжаніи. Нѣкоторые поэты получали значитель
яый гонораръ. Пиндаръ потребовалъ 3000 драхмъ *) за одну побѣд-
ную пѣснь: такъ какъ это была обычная цѣна статуи, то поэтъ, ставив-
шій свое искуство не ниже другихъ искусствъ, могъ предъявить претен-
зію на тотъ же гонораръ за пѣсню. Города, желавшіе привлечь даро-
витыхъ поэтовъ на свои празднества, должны были платить имъ хоро-
шія деньги; въ Аѳинахъ, на паиатейнейскомъ праздникѣ, назначенъ
былъ, въ видѣ первой преміи пѣвцу, сопровождающему свое пѣніе игрой
на цитрѣ **), золотой вѣнокъ цѣной въ НКЮ драхмъ и, сверхъ того,
Зоо драхмъ, празднуя тысячелѣтіе своего храма Артемиды. городъ
Эфесъ не жалѣть денегъ, чтобы привлечь лучшихъ лириковъ къ
состязанію на этомъ праздникѣ. Трагики и комики тоже получали въ
Летать за свох пьесы опредѣленный іъворяръ, который понижался
во время финансовыхъ затрудненій, но не могъ быть отмѣненъ
вполнѣ. Софистамъ платили большія деньги за обученіе молодежи

*) Аѳвяская монета, содержавшая 6 обоювъ, а равная, ирибянг.втеяьно, васыиъ 23
іля Эгысвял драхма быіа больше, около 40 коп.

*•) Цатра, КіВара, Кі»ірі«, съ двумя загнутыми концамк, вяжвиаъ  верхтъ, съ
иум яоверечиыми тышншпдхя укрѣпхеми четырехъ струнъ, съ пустотой ввутридхя
резоаааса, отлмшлась отъ лира бэхія вѣжвмжъ звукомъ.
діалектическому искусству, и хотя впослѣдствіи конкурренція пони
зила эти цѣны, но все же воспоминаніе о прежнихъ философях-я-»
безплатно поучавшихъ избранную молодежь, долго жило между гре-
ками. При римскихъ императорахъ, авторы получали въ Римѣ гоно-
раръ отъ своихъ издателей, и очень можетъ быть, что тако# же обы-
чай существовалъ и въ Греціи, тѣмъ болѣе что греческія книги
могли разсчитывать на бблыпій кругъ читателей. Но гонораръ з-іхуг-ь
не могъ быть великъ, когда не было печати; книги воспроизводи-
лись лишь посредствомъ переписки, и право литературной собствен-
ности не могло быть обезпечено такъ, какъ въ наше время.

Греческое писмо имѣло свою исторію и свои особенности. Пер-
воначально греки получили отъ финикійцевъ полную азбуку изъ 22
буквъ, и примѣнили зти чужеземные знаки къ звукамъ родного языка
и ихъ етгѣнкамъ, упраздняя излишніе знаки, создавая'недостающіе.
Процессъ этотъ совершался медленно, пока іонійцы Малой Азіи, у
которыхъ прежде чѣмъ у другихъ грековъ началось сильное у мствеи-
ное и литературное движеніе, создали собственно греческую аябуку
изъ финикійский, въ составѣ 24 буквъ; ко при тогдашней разрознен-
ности племенъ и государствъ, эта азбука не скоро вошла въ о,бщее
употребленіе. Въ Аѳинахъ, налр., старое до-іонійское писмо дерзка -
лось до самаго конца пелопониезской войны, когда новое было при-
нято въ школахъ и для оффиціальныхъ бумагъ; но привычка къ ста-
рому писму была еще такъ сильна въ то время, что оно продол-
жало доржаться. Только отдѣльные писатели раньше усвоили себѣ
іонійскую азбуку, чѣмъ оиа вошла въ офиціальное употребленіе. Тра-
гики Эврипидъ и Агатовъ употребляли новую азбуку изъ 24 буквъ;
не Софоклъ еще оставался вѣренъ старому писку.

Греки писали сначала отъ правой руки къ лѣвой, какъ и семи-
ты, отъ которыхъ опи получили азбуку, но потомъ стали писать
бороздообраэно: одну строку отъ правой руки къ лѣвой, другую отъ
лѣвой къ правой и т. д. Позднѣе вошелъ въ употребленіе болѣе удоб-
ный способъ писать сплошь отъ лѣвой руки къ правой, какъ и мы
теперь пишемъ.

Несмотря на капитальныя и блестящія изслѣдованія филологовъ
о древности греческаго писма, спеціалисты до сихъ поръ несогласны
между собой въ этомъ вопросѣ, къ которому мы возвратимся, когда
будетъ говорить о гомерическихъ поэмахъ. Достовѣрно то, что писмо
стало общимъ достояніемъ въ Греціи не раньше седьмого столѣтія
до нашей эры, и что греческая жизнь, особенно сначала, не предста-
вляла ничего похожаго па читающую публику. Изъ- устъ стран-
ствующихъ пѣвцовъ знакомился народъ съ г овыми героическими
пѣснями; рапсоды исполняли впослѣдствіи не только сочиненія
Гейера и Гезіода. но и яібическія стихотворенія Архилоха и
Снмонида. Изъ города въ городъ, инь устъ въ уста переходили
безчисленныя пѣсни, сложенныя поэтами. Но съ седьмаго сто-
гЬтія искусство читать и писать распространяется все больше и
больше. Въ концѣ этого вѣка въ іонійскихъ и эолійскихъ городахъ
Малой-Азіи повсемѣстно являются школы. Такія первоначальныя
школы существовали ботомъ во многихъ городахъ Греціи. Въ Аѳи-
нахъ чтенію и писку обучались даже женщины и рабы; но консер-
вативные спартанцы оставались при своемъ давнемъ недовѣріи къ
пясму и книжной мудрости.

Чѣмъ больше распространялись чтеніе и писмо, чѣмъ богаче ста-
новилась литература, тѣмъ болѣе плодились и читатели. Но греки и
въ послѣдующіе вѣка всегда любили слушать новыя произведенія
родной литературы въ устномъ исполненіи самихъ авторовъ. Когда
такое исполненіе стало возможнымъ липъ въ тѣсномъ, избранномъ
кругу, прежніе слушатели обратились въ читателей. Чтобы знако-
миться съ литературой въ ея полномъ объемѣ, надо было имѣть
списки съ ея произведеній, и греки стали собирать книги для изу-
ченія своихъ писателей. Въ храмахъ и святилищахъ уже съ древ-
нихъ временъ хранились нѣкоторые литературные памятники, сти-
іотворенія, въ особенности религіозныя пѣсни, исполнявшіяся при
богѵслуясеніи, изреченія оракуловъ, списки побѣдителей на священ-
ныхъ играхъ и другіе акты; храмъ Зевса въ Олимпіи былъ въ тоже
время и греческимъ національнымъ архивомъ. Когда распространи-
лось чтеніе, отдѣльнче граждане тоже стали собирать литературные
замяти ики - Разумѣется, это было всего доступнѣе правительствен-
нымъ лицамъ съ большими средствами, тираннамъ, какъ называли
ихъ греки, и до насъ дошли свѣдѣнія о собраніяхъ Поликрата Са-
мосскаго и Пизистрата Аѳинскаго. Старанія Пизистрата собрать и
привести въ порядокъ извѣстныя въ его время произведенія эпиковъ
увѣнчались успѣхомъ и, по преданію, собранная имъ библіотека, въ
штерую онъ охотно допускалъ другихъ, была впослѣдствіи прі-
умножена и открыта для общаго пользованія. По всей вѣроятности
это собраніе погибло во время персидскихъ войнъ при разрушеніи
Азинъ. Больш-Г библіотеки имѣли йотомъ отдѣльныя лида, яапр.
поэтъ Эврипидъ, философъ Спейзиппъ, Аристотель, и другіе. Но мы
не знаемъ, были ли въ Греціи, въ такъ-яазываемое классическое
время, публичныя библіотеки, которыя обнимали бы всѣ памятники
литературы, помимо библіотеки Пизистрата. Заслуга у чрежденія публич-
ной библіотеки принадлежитъ уже въ позднѣйшее время египетскимъ
Птолемеямъ. Большая библіотека и музей, основанные ими въ Алек-
сандріи, могутъ быть названы міровыми учрежденіями въ своемъ
родѣ. Примѣру Птолемеевъ послѣдовали сирійскіе и пергамскіе цари,
и многіе отдѣльные города. Смирна, Коринѳъ, Патры, Дельфы, Аѳи-
ны, Римъ и другіе города Италіи имѣли въ то время публичныя
библіотеки, въ которыхъ памятники греческой литературы занимали
почетное мѣсто. Частныя лица также собирали большія библіотеки. Нѣ-
которые римляне имѣли до тридцати тысячъ рукописей. Между гре-
ками и римлянами явились и библіоманы. Въ послѣдніе вѣка рим-
ской имперіи считалось дѣломъ моды имѣть въ собственномъ домѣ
хорошую библіотеку.

Сильно распространившаяся потребность въ чтеніи естественно
породила настоящую книжную торговлю, которую мы застаемъ сна-
чала въ Аѳинахъ. Во введеніи къ своему «Федру», Платонъ упоми-
наетъ о томъ, какъ великъ былъ спросъ на сочиненія лучшихъ пи-
сателей, какъ силенъ былъ возбужденный ими интересъ. Въ Аѳи-
нахъ, во время пелопоннезской войны, уже существовалъ книжный
рынокъ, гдѣ можно было дешево купитъ и матеріалъ для писма, и
рукописи, и списки съ новѣйшихъ рѣшеній народнаго собранія. ви-
ны снабжали книгами иностранные рынки. Книгопродавцы руками
рабовъ снимали копіи съ продаваемыхъ сочиненій. Частныя лица
дѣлали нерѣдко тоже самоа. Впослѣдствіи средоточіемъ книжаой тор-
говли стала Александрія. Ея библіотека, перзая въ мірѣ по своей
полпотѣ и своему значенію, привлекала туда и ученыхъ, и перепис-
чиковъ, книги переписывались тамъ въ огромномъ числѣ для прода-
жи. Въ эпоху римскимъ императоровъ Александрія должна была
уступить часть своего значенія Риму, гдѣ также были дешевы сочи-
ненія греческихъ и римскихъ писателей.

Сочиненія греческихъ писателей дошли до насъ подъ извѣст-
ными заглавіями; но мы большею частью не знаемъ, кто именно
далъ имъ эти заглавія. Мы знаемъ только о драматическихъ произ-
веденіяхъ, что ихъ заглавія даны самими авторами. Архонтъ, и вѣ-
роятно публика, знали уже до представленія названіе новой драмы,
н когда присяжные судьи произносили о пей свое сужденіе, ея на-
званіе вмѣстѣ съ именемъ автора объявлялось во всеобщее свѣдѣніе.
По спеціальностямъ, сочиненія назывались: философскими—®оаіха—
(яыі «родео*;, о природѣ) и историческими Ьтсриі. Въ позднѣйшее время
всѣ писатели стали обращать большое вниманіе на заглавія, чтобы
привлечь вниманіе читателей къ своимъ произведеніямъ. Греки
обыкновенно дѣлили свои сочиненія па книги и воли счетъ стро-
камъ, чтобы предохранить текстъ отъ искаженій. Начало было сдѣ-
лано, конечно, съ эпиковъ, и потомъ тотъ же обычай перешелъ на
прозаиковъ. Счетъ строкъ былъ пригоденъ для библіографическихъ
цѣлей, и потому число строкъ тщательно обозначалось пе только въ
каталогахъ библіотекъ, но большею частью и на самыхъ рукопи-
сяхъ Писатели дѣлили свой текстъ еще и на параграфы (карпу рт<рч
и г карту ра<рос). Въ драматическихъ произведеніяхъ новый пара-
графъ означалъ перемѣну дѣйствующихъ лицъ, по нашему новое
«явленіе»; у лириковъ, напр., въ древнихъ рукописяхъ Сафо ц Ал-
кея, онъ показывалъ раздѣленіе на строфы; въ прозѣ параграфы
имѣли различные размѣры. Но введеніе знаковъ препинанія и уда-
ренія въ текстъ греческихъ писателей принадлежитъ грамматистамъ.
Точки были въ употребленіи и прежде; въ древнихъ надписяхъ
КгЛЕДОе слово или хаыглый чіпеъ предложенія отдѣлялись отъ послѣ-
дующихъ точками; но впослѣдствіи это стало выходить ивъ у погребло-
вія. Аристотель находилъ, что неясность Гераклита происходитъ въ
особенности отъ трудности придать его тексту вѣрную пунктуацію.
Александрійскіе грамматисты, въ своихъ изданіяхъ классическихъ
сочиненій, первые позаботились о раздѣленіи предложеній и частей
ихъ звяками препинанія; они же ввели и знаки ударенія. Но какъ
ни удобно было это для читателей, знаки препинанія и ударенія
не вошли въ общее употребленіе; экземпляры, или коліи, наз-
начавшіеся для публичной продажи въ Александріи и Римѣ, дѣ-
лались очень небрежно, какъ показываютъ многочисленныя жалобы
того времени и сохранившіеся папирусные свитки. Старѣйшія руко-
писи были вообще лучше исполнены и на лучшей бумагѣ, но позд-
нѣйшая промышленность умѣла придавать новѣйшимъ копіямъ видъ
глубокой древности, продержавъ ихъ нѣкоторое время въ хлѣбныхъ
амбарахъ. Понятно, что при такихъ условіяхъ нѣкоторые, болѣе добро-
совѣстные и свѣдущіе переписчики пользовались особенной извѣст
ностыю, и яхъ работа цѣнилась довольно высоко. У древнихъ были
и кллюстрирозаяныя рукописи для поясненія текста. Астрономиче-
ское руководство Эвдокса, анатомическое сочиненіе Аристотеля, со-
чиненія о ботаникѣ, о тактикѣ, были снабжены иллюстраціями. Ри-
сунки къ миланской рукописи «Иліады», относящейся къ четвертому
кли пятому вѣку по Р X., имѣли напротивъ художественную цѣль;
такія же изображенія находятся и зъ венеціанской рукописи, и мож-
но догадываться, что и въ классическое время существовали подоб-
ныя работы и изданія.

Если, не смотря на существованіе печати , сочиненія нашихъ
русскихъ авторовъ не свободны отъ искаженій и варіантовъ, то
еще большимъ искаженіямъ должны были подвергаться рукописные
памятники древнихъ лнтерятуръ. Уже въ древности эіи памятники
лыли искажены болѣе или менѣе крупными ошибками. Всего болѣе
сострадали тексты Гомера и эпиковъ; драматурги также не избѣ-
жали общей участи древнихъ писателей. Уже одна перемѣна ста-
раго писка за нэвое должна была породить многочисленныя погрѣш-
ности въ текстѣ. Отсюда, необходимость поправокъ, къ которымъ
впослѣдствіи приступили систематически александрійскіе грамматисты.
Восходя къ древнѣйшему и наиболѣе достовѣрпому преданію, они
осторожно и самоотверженно старались возстановить тексты класси-
ковъ въ возможно большей чистотѣ. И еслибъ эти тексты дошли до
насъ въ томъ очищенномъ видѣ, какой дали имъ александрійцы, то
мы вѣроятно имѣли бы ихъ приблизительно въ ихъ первоначаль-
номъ видѣ. Но дошедшія до насъ рукописи принадлежатъ обыкно-
венно къ числу обыденныхъ, какія были въ ежедневномъ обраще-
ніи у древнихъ; большинство дошедшихъ до насъ копій съ сочиненій
греческихъ авторовъ принадлежитъ даже среднимъ вѣкамъ. Несвѣ-
дущіе переписчики нерѣдко перемѣшивали сходно звучащія слова,
перемѣщали или пропускали цѣлый фразы и строки.

Историческія свѣдѣнія древнихъ о литературныхъ памятникахъ
минувшаго были скудны и недостовѣрны, и подлоги рано вторглись
въ привлекательную область греческой литературы. Ономакрить и
его друзья поддѣлали цѣлую орфическую литературу; обманнымъ об-
разомъ возникла и богатая пиѳагорейская литература, которая, за
немногими исключеніями, должна быть признана подложною. Пово-
домъ къ этому подлогу было, безъ сомнѣнія, возрожденіе пивагорей-
ской школы къ концу второго н началу перваго вѣка, выразившееся
въ появленіи философской системы, составленной изъ смутныхъ вос-
поминаній о пиѳагорейской философіи, изъ платоническихъ, перѳпа-
тестичѳскихъ и стоическихъ ученій. Желаніе ново-пиѳагорейцевъ
придать своему ученію авторитетъ древности и приписать себѣ исто-
рическое первенство явно сказывается въ этихъ литературныхъ под-
дѣлкахъ. Сюда же относится собраніе сивклхиныхъ прорицаній,
произведеніе александрійскихъ евреевъ, котороѳ въ свое время ввело
многихъ въ заблужденіе. Но особенной грубостью отличается подлогъ
еврея Аристсвула, который въ своихъ толкованіяхъ на Пятикнижіе
Моисея приводить вымышленныя цитаты изъ греческихъ поэтовъ,
съ цѣлью доказать, что пресловутая мудрость эллиновъ заимствована
изъ книгъ ветхаго завѣта. Книгопродавцы также позволяли себѣ
многочисленныя поддѣлки. По смерти Изократа, книгопродавцы въ
Аѳинахъ продавали не малое число судебныхъ рѣчей подъ именемъ
знаменитаго оратора, который записалъ немногія свои рѣчи, а по сло-
вакъ его сына, но записалъ ни одной. Учрежденныя въ Александріи,
ІІергамѣ и другихъ мѣстахъ большія библіотеки, хорошо оплачивая
свои новыя пріобрѣтенія, не могли не усилить подобныхъ спекуля-
цій. Спекулянты брали сочиненіе какогс-нибудь неизвѣстнаго или
малоизвѣстнаго автора и пускали его въ ходъ подъ какимъ-нибудь
звалеяитымъ именемъ. Въ эпоху римскихъ императоровъ литератур-
ныя поддѣлки ироияводились съ особенною дерзостью. Пропавшія
я забытыя сочиненія возстановлялись спекулянтами въ расчетѣ на
невѣдѣаіе и неразборчивость публики. Поддѣлки продолжались даже
въ послѣдиіа времена визацтійства и въ эпоху возрожденія наукъ.
Наконецъ, не одни коммерческія цѣли побуждали въ древности пред-
принимать литературныя поддѣлки. Послѣднія совершались еще и въ
іругихъ видахъ. Сюда относятся мистификаціи дія шутки или для
отмщенія. Историкъ Діотимъ, изъ ненависти къ Эпикуру, приписалъ
этому мыслителю грязныя писма, чтб ввело его въ непріятныя столкно-
венія съ эпикурейцемъ Зенономъ. Целеръ, секретарь императора Адріа-
на, изъ личной ненависти къ софисту Діонисію, издалъ подъ ого име-
немъ эротическій разсказъ. Кстати замѣтимъ, что анонимы и псев-
донимы совсѣмъ не были въ употребленіи у древнихъ. Рѣдкое
исключеніе составляетъ лишь Ксенофонтъ, который сначала издалъ
«Анабазисъ» подъ именемъ Темистогена.

По и помимо всѣхъ приведенныхъ родовъ литературнаго подлога,
даже и подлинныя сочиненія греческихъ писателей, по самому свой-
ству ихъ передачи, сначала устной, потомъ писмевой, не могли не
подвергнуться многочисленнымъ искаженіямъ, такъ что самсе участіе
авторовъ въ приписываемыхъ нмъ сочиненіяхъ нерѣдко бывало весьма
сомнительно. Въ отдаленной древности обращалось гораздо больше
вниманія на самое произведеніе, чѣмъ на автора, особенно на автора
эпическаго произведенія, тогда какъ впослѣдствіи имя автора полу-
чило большое значеніе въ глазахъ публики. Немногія славныя имена
сохранились въ народной памяти грековъ, и на нихъ переносилъ
народъ многое, что имъ и не принадлежало. Собирательныя
имена Гомера и Геэіода долгое время обнимали асѣ сокровища эпи-
ческой поэзіи, пока критика не постаралась по возможности выдѣлить
изъ этой поэзіи то, что могло дѣйствительно принадлежать имъ.
Тоже явленіе повторяется и въ относительно позднѣйшее время.
Гиішократъ есть также собирательное имя, обнимающее всю лите-
ратурную дѣятельность знаменитой медицинской школы па островѣ
Кдеѣ; но преданія объ этой школѣ такъ сбивчивы, что критикѣ не
удалось придти въ отношеніи къ ней къ согласнымъ результатамъ.
Только позднѣе, когда личность автора стала выступать на первый
планъ, писатели начали сами называть себя по имени. Шаткость
9тературяиго преданія мало по налу побудила писателей постоянно
4ѣіать это, въ огражденіе своей литературной собственности и ре-
іутаціи.
И.	краду мкртг вмкЫ лкрмуры.— Д»п№рі<неп* врт.—Ренна,

шь адм» дрііЬ'* і»*гиі кэзіі  даераттрк. - ймишна еісп: мп, кт,
лп і дрѵпи гіиі. — Сидены! мліі, іузип  вл?п.—Іпрі^едт ізрі-
чміі «ркумп і други іртрциш. - Герпесш ііеи,—Ткш евш гретсоН пдежг-
ствимі пгературм съ жл-іарсді»- — іарадтм ірвкиждяі» іасві.—Дремііііі фарпі
спи і кваіетрт. — Ііспккк нии Греція.

Греческая литература — единственная изъ всѣхъ самостоятель-
ныхъ и богатыхъ европейскихъ литературъ, которой исторія вполнѣ
закончена. Мы можемъ прослѣдить ея стройное, послѣдовательное
развитіе отъ первыхъ зародышей до полнаго паденія и смерти. Она
пережила вмѣстѣ съ эллинскою національностью всѣ историческія
возрасты. Греческая литература въ обширномъ смыслѣ обнимаетъ
два съ половиною тысячелѣтія, считая отъ троянской войны въ
концѣ 12-го вѣка по ту сторону христіанской эры до взятія Кон-
стантинополя турками въ половинѣ 15-го вѣка по Р. X. Если сокра-
тить это время, начавъ его только съ гомерическаго эпоса въ поло-
винѣ 10-го вѣка до Р. X. и окончивъ Юстиніаномъ въ началѣ ше-
стого вѣка нашей эры, то и тогда греческая литература представитъ
пе менѣе полуторы тысячи лѣтъ въ исторіи человѣческаго творче-
ства и образованности. Эти полторы тысячи лѣтъ распадаются па
двѣ крупныя половины: на собственно классическое время ли-
тературы, въ высшей степени творческое, отъ гомерическаго эпоса
до третьяго вѣка раньше христіанской эры, и на время даль-
нѣйшей разработки заключавшихся въ ней возможностей, ея ожи-
ванія и отшиванія, отъ начала третьяго вѣка до шестого вѣка
послѣ Р. X. Первую изъ этихъ половинъ можно подраздѣлить на
три періода: эпическій, продолжавшійся до первой олимпіады (776 г.
до Р. Хр.), лирическій, отъ первой до семидесятой олимпіады, т.-е.
до начала пятаго столѣтія раньше пашей эры, и періодъ драмы, ис-
торической и научной прозы — отъ семидесятой до сто-двѣнадцатой
олимпіады, т.-ѳ. до начала третьяго столѣтія раньше пашей эры.
Въ это время греческая образованность и литература вышла изъ
береговъ и разлилась по всему тогдашнему міру; ея средоточіями
стали сначала Александрія, потомъ Византія. Оттого вторая поло-
вина исторіи греческой литературы можетъ быть раздѣлена на пе-
ріоды: александрійскій, не столько періодъ литературнаго творчества,
сколько періодъ собираніяи ученой разработки огромной массы нако-
пившагося литературнаго матеріала, и византійскій,—періодъ умира-
нія и смерти, съ рѣдкими и быстро проходящими симптомами искус-
ственнаго оживанія.

Древнѣйшимъ изъ сохранившихся памятниковъ греческой лите-
ратуры признаются гомерическія поэмы. Но «Иліада» и «Одиссея>
представляютъ ужо не первыя, несовершенныя попытки яаціональ-
.мг> поэтическаго генія грековъ, а скорѣе его высшее развитіе въ
всяческомъ періодѣ литературы. Посмотримъ же, какое прошлое под-
гжвио гомерическій эпосъ и какой поэтическій матеріалъ могъ
быть въ виду у его автора или авторовъ, какая среда, какая школа
жгла воспитать ихъ. Поэзія народа всегда коренится прежде всего
въ его религіозныхъ представленіяхъ. Чѣмъ глубже мы проникаемъ
въ древность, тѣмъ болѣе убѣждаемся, что эти представленія захва-
тываютъ въ свой кругъ всю жизнь народа, проникаютъ все его по-
этическое творчество. Древнѣйшія религіозныя пѣсни грековъ, вы-
ражавшія не только задушевныя чувства парода, но и повѣствова-
вшія о дѣяніяхъ и борьбѣ боговъ, послужили естественнымъ перво-
образомъ для послѣдующей эпической поэзіи. Начатки древнѣйшей
греческой поэзіи намъ теперь .недоступны; но произведенія Гомера
и Гезіода даютъ приблизительное понятіе о предшествовавшей имъ
подіи, какъ и вообще о древнѣйшемъ бытѣ народа, который на-
зывать себя ЕХХоІ, впослѣдствіи НХЦѵес, и котораго древніе рам-
кне называли греками по имени одного малоизвѣстнаго эллин-
«аго племени, жившаго около додонскаго святилища.

Плодоносная Ѳессалія, съ ея величественной и живительной при-
родой, была древнѣйшимъ пріютомъ греческой національности въ
Европѣ. Тамъ высится Олимпъ, вершины котораго покрыты снѣгомъ
большую часть года. Между склонами Олимпа и Оссы лежитъ пре-
лестная Темггійская долина; горныя крутизны, замыкающія эту до-
ину, могучій потокъ, питаемый свѣтлыми горными ключами, свѣ-
жая зелень луговъ и густые, тѣнистые лѣса, глубокое безмолвіе,
"Кивляемое только голосами безчисленныхъ птицъ, не могли не про-
изводить сильнаго дѣйствія на впечатлительныя натуры. Ѳессалія
геаитъ на той большой естественной дорогѣ, по которой народы
двигались съ сѣвера на югъ. Здѣсь сталкивались разныя отрасли
греческой національности, и страна не разъ мѣняла свое населеніе.
Зді-сь развился тотъ героическій духъ, которыхъ впослѣдствіи еще
Юто отличалась Ѳессалія. Здѣсь сложились и окрѣпли религіозныя
понятія эллиновъ, и оттого Ѳессалія стала впослѣдствіи главнымъ
средоточіемъ суевѣрія и колдовства, которыя всегда являются осад-
ивъ вырождающихся и умирающихъ вѣрованій. Здѣсь, наконецъ,
зародились, подъ вліяніемъ слагавшейся религіи, начатки греческой
подіи и музыки.

Эллинская религія и миоологія возникли, конечно, въ доисто-
рическія времена, предшествовавшія вторженію грековъ въ Элладу.
Какъ и языкъ, такъ-называѳмая естественная религія обыкновенно
составляетъ древнѣйшее достояніе умственной жизни народа. Науч-

кпиіия исторія 1ЛТВГДТУГН.	4Г
ному изслѣдованію и разумѣнію явленій природы предшествуетъ объ-
ясненіе ихъ вмѣшательствомъ высшихъ, невидимыхъ силъ, и ихъ
разнообразное олицетвореніе. На Востокѣ божества остались олице-
твореніями туманныхъ, смуглыхъ представленій о природѣ и ея за-
конахъ, не получивъ художественной индивидуализаціи. Первона-
чально религія грековъ имѣла, безъ сомнѣнія, тотъ же характеръ.
Процессъ развитія ихъ религіозныхъ вѣрованій состоялъ въ томъ,
что неопредѣленныя, смутныя представленія о божествахъ, оли-
цетворявшихъ сокровенныя силы природы, нее болѣе и болѣе про-
яснялись и получили, наконецъ, совершенно ясныя очертанія
живыхъ существъ, Въ этомъ процессѣ сказались прежде всего
выспія творческія сфісобносга, гакъ рѣзко отличавшія троковъ
отъ восточныхъ народовъ. Въ то время, какъ на Востокѣ цѣлая
пропасть отдѣляетъ человѣка отъ боготворимыхъ имъ силъ при-
роды, народная фантазія эллина создаетъ божества въ совершен-
нѣйшихъ человѣческихъ образахъ, придавая имъ только бблыпѳѳ мо-
гущество и безсмертіе. Боги прежнихъ временъ были подавляющіе,
величественные, чудовищные образы съ мрачнымъ характеромъ; они
первобытны и безотвѣтственны, какъ грубыя силы природы; эллин-
скія божества, напротивъ, самосознающія личности, руководимыя
въ своихъ дѣйствіяхъ человѣческими побужденіями, близкіе и до-
ступныя человѣку. Этотъ процессъ религіознаго развитія трековъ за-
вершился въ то время, къ которому относится древнѣйшій памят-
никъ греческой литературы—гомерическій эпосъ. Гомеръ и Гвзюдъ
представляютъ собою уже полное завершеніе этого процесса, и от-
того у самихъ грековъ, для которыхъ произведенія Гомера и Гезіода
были, какъ и для насъ, древнѣйшими литературными памятниками,
первоначальное значеніе древнѣйшихъ миѳовъ затерялось безслѣдно.
Особенно темны и трудно объяснимы имена высшихъ боговъ, есте-
ственно составлявшихъ древнѣйшее зерно религіознаго сознанія гре-
ковъ, и только имена второстепенныхъ божествъ и духовъ большею
частью легко объясняются прямо изъ греческаго языка, будучи срав-
нительно поздняго происхожденія. Многочисленныя прозванія бо-
говъ, иногда употребляемыя вмѣсто ихъ именъ, должны быть тоже
отнесены къ глубокой древности, къ гой чисто-религіозной поэзіи,
подъ вліяніемъ которой слагались, задолго до Гомера, религіозныя
вѣрованія грека и которая была естественной родоначальницей гре-
ческаго эпоса и греческой поэзіи вообще. Прежде поэзіи въ литера-
турномъ смыслѣ, прежде науки, прежде всякаго другого высшаго
интереса, религіозныя стремленія должны были нераздѣльно господ-
ствовать въ народной жизни, и древнѣйшіе представители религіоз-
ной поэзіи скорѣе могутъ быть признаны творцами эллинской тео-
•ютія, чѣмъ Гомеръ и Гезіодъ. Она была созданіемъ древнѣйшихъ
жрецовъ м вообще представителей первоначальной, не дошедшей до
васъ, народной поэзіи гроковъ. Въ ихъ изложеніи миѳовъ ан-
тропоморфизмъ проводился (все послѣдовательнѣе и послѣдователь
Ле, и древнѣйшее грубое обожаніе силъ природы все больше и
больше смягчалось и изглаживалось, смѣняясь новымъ религіоз-
нымъ міросозерцаніемъ. Эта перемѣна совершилась уже преиму-
щсствевшо въ Греціи, въ новомъ отечествѣ эллиновъ, и именно
тѣ мѣстности, которыя должны быть признаны древнѣйшиил обита*
іищами эллинскаго народа, не могли не оказать рѣшительнаго
вліянія на образованіе общей всѣмъ грекамъ системы религіозныхъ
сказаній. Какъ скоро ѳессалійскій Олимпъ является мѣстопребыва-
ніемъ боговъ и главнѣйшимъ театромъ миѳическихъ событій, эта
система должна была выработаться именно въ Ѳессаліи. Народное
представленіе о высокой горѣ, какъ о жилищѣ боговъ, принадле-
житъ конечно къ числу древнѣйшихъ; съ трепетнымъ ужасомъ взи-
рали перкіСьлные народы на высокія горы, вершины шегорыхъ, до-
стигая облаковъ, соприкасались съ областью небожителей. Греки,
очевидно, принесли съ собою изъ своего прежняго отечества это
представленіе, общее пародамъ арійскаго племени. Но въ Ѳессаліи
р< нгіозныя представленія грековъ получили дальнѣйшее развитіе,
ихъ боги перешли съ неба на землю, на Олимпъ, въ бллжайзісе со-
прикосновѳніѳ съ людьми- Здѣсь разсѣялся окружавшій ихъ туманъ
и прояснились ихъ Образы. Гомеръ и Гезіодъ только слѣдовали иде-
ямъ и преданіямъ, до яйхъ выработаннымъ и господствовявшпмъ.
Въ плодоносной Піеріи, на границѣ Македоніи и Ѳессаліи, на сѣ-
веро-восточныхъ склонахъ Олимпа, встрѣчаемъ мы древнія святи-
лища Музъ, какъ и въ Беотіи у горы Геликона. Музы (піеріянки,
отъ ѳракійскаго племени піеріевъ), были генеалогически связаны съ
общей системой греческихъ боговъ и считались обыкновенно дочерьми
Зевса и Мнемозины, быть можетъ потому, что воспоминанія дале-
ыго прошлаго, дѣла боговъ п людей составляли содержаніе древнѣй*
шей поэзіи Но собственно эллинскія Музы были нимфами источни-
ковъ, и вездѣ, гдѣ находятся ихъ святилища, непремѣнно есть и
источникъ. На обильномъ водой сѣверо-восточномъ склонѣ Олимпа
лежало древнѣйшее святилище этихъ богинь; у Геликона принадле-
жали имъ источники аганаппскій и гиплокренскій, въ Дельфахъ
прорицательница пила изъ священнаго источника, потому что
прорицаніе и поэзія родственны между собою, предполагая осо-
бенное возбужденіе духа, и считаются высокимъ, божественнымъ
даромъ, Свѣтлый ключъ, шумно бьющій изъ скалы или изъ подъ
земли, производилъ сильное впечатлѣніе на первобытнаго человѣка,
а*
давая ему не только отдыхъ и освѣженіе, но и поводъ къ спокой-
ному размышленію, къ углубленію яъ себя, къ поэтическому созер-
цанію. Нимфа источника, вліяющаго такимъ образомъ на пѣвца,
стала богиней поэзіи, и люди увѣровали, что утоленіе жажды такою
священной водой придаетъ человѣку сверхъестественное,, поэтиче-
ское воодушевленіе.	.

Вытекая изъ религіознаго чувства, охватывавшаго всю умствен-
ную жизнь народа, поэзія и музыка были нераздѣльны въ глубо-
кой древности, и религіозная пѣснь въ первобытной, простой, не
литературной формѣ была первымъ проявленіемъ народнаго творче-
ства. Мольба и благодарность, обращенныя къ высшимъ силамъ въ
порывѣ религіознаго чувства, естественно выливались въ мѣрной
рѣчи. Эти религіозныя пѣсни были исходной точкой въ исторіи вся-
кой поэзіи. Гомерическій эпосъ свидѣтельствуетъ о существованія,
такихъ религіозныхъ пѣсенъ. У алтаря, при жертвоприношеніи, на-
родъ призывалъ божество и молилъ его благосклонно принять при-
носимую жертву. Мѣрно, торжественно исполнялъ эту пѣсню
жрецъ, въ принятой всѣми, такъ-сказать узаконенной формѣ, со-
провождая ее музыкой; отсюда названіе такой пѣсни—ѵбро; (обычай,
порядокъ, законъ). Какъ музыкальное искусство поставлено религіей
подъ покровительство и защиту Аполлона, такъ и эта религіозная
поэзія прежде всего посвящена служенію Аполлону и тѣсно связана
съ его храмами, съ его культомъ въ Дельфахъ и на островѣ Делосѣ.
Дельфы были главнѣйшимъ святилищемъ Аполлона для грековъ ма-
терика, преимущественно для дорійцевъ; Делосъ - для іонійцевъ, на-
селявшихъ острова и малоазіатскія колоніи. Формы религіозной пѣсни
не оставались неподвижными. Рядомъ съ номами слагались ливы,
пеаны, свадебныя (гииенеи) и похоронныя (троны) пѣсни. Въ Гре-
ціи вѳспа быстро смѣняется страшными жарами. Все высыхаетъ, зе-
лень и цвѣты теряютъ свою свѣжесть и красоту. Древній «-хинъ* опла-
кивалъ весну, и потомъ сдѣлался нарицательнымъ именемъ вся-
кой жалобной пѣсни. «Спой линь», т.-е. жалобную пѣснь, гово-
рятъ старцы Аргоса въ первомъ хорѣ Эсхилова «Агамемнона».
Пеанъ, напротивъ, радостная пѣснь. Гимнъ въ честь благотворнаго
солнца — Феба или Пеана — назывался, какъ и самъ богъ, пеа-
номъ. То были весеннія пѣсни, славившія бога за оживленіе и
исцѣленіе природы. До Гомера были не одяя религіозные пеа-
ны; всякая радостная пѣсня называется пеаномъ у Гомера. Пеа-
ны исполнялись пе <-ігптмъ пѣвцомъ, а хоромъ и имѣли ожив-
ленный характеръ. У Гомера пеанъ исполняется по поводу опу-
стошительнаго мора, постигшаго ахейскую рать, съ пѣлью уми-
лостивить Аполлона; пеанъ поютъ также спутники Ахилла, какъ
вобѣдную пѣснь послѣ паденія Гектора. Хоромъ пѣлись также въ
глубокой древности блвыа пѣсни ігри встуііле.ч'И въ битву. Эти
иѣсаи имѣли также религіозное значеніе: не предпринимая ни*
чего важнаго беаь предварительнаго испрошенія помощи боговъ,
греки передъ битвой приносили икъ жертвы и пѣли боевую пѣснь,
которая первоначально была не чѣмъ инымъ, какъ молитвой къ
Зевсу, рѣшителю битвъ, А рею или какому-нибудь другому боже-
ству. Нѣтъ сомнѣнія, что въ древности существовали и пѣсни, ис-
полнявшіяся пъ праэдникв хоромъ, торжественно приближавшимся
къ святилищу божества. Пѣвцы сопровождали пѣніе звуками струй-
наго инструмента. Послѣдній былъ, конечно, очень прость, Гомеръ
называетъ его? китара и формингсъ (хі&хрц и (рбрр^?); но то, что
онъ говоритъ о формингсѣ, показываетъ, что эти два инструмента
различались между собою развѣ только по величинѣ. Гомеръ даже
свѣшиваетъ ихъ названія. Онъ говоритъ: «кятарить на фсрмннгсѣ»,
и «форминтсвть на китарѣ». Для обоихъ инструментовъ употребля-
лась, въ видѣ смычка, палочка изъ дерева или кости. Въ гомери-
ческомъ эпосѣ совсѣмъ не упоминается о лирѣ. «Гимнъ къ Мерку-
рію», въ которомъ въ первый разъ упоминается лира, гораздо поз-
днѣе «Иліады» и «Одиссеи». Лира была лишь усовершенствованной
китарой. Она имѣла сначала четыре струны; впослѣдствіи Терпандръ
сдѣлалъ ее семиструнною. Пѣніе сопровождалось иногда не только
звуками китары или формингса, но и хоровою пляской. Гомериче-
скій эпосъ свидѣтельствуетъ о повсемѣстномъ распространеніи и раз-
нообразныхъ пріемахъ пляски, которая, какъ музыка и поэзія, пер-
воначально имѣла также религіозный характеръ и служила религіоз-
нымъ цѣлямъ. Въ особенномъ почетѣ въ Ѳессаліи и на Критѣ была
пляска съ оружіемъ, какъ подражаніе настоящему бою. Гомериче-
скій эпосъ не упоминаетъ прямо о пляскахъ этого рола; но онъ на-
зываетъ настоящій бой пляской въ честь А рея, и тѣмъ подтверж-
даетъ глубокую древность этого обычая.

Къ области религіозной поэзіи, предшествовавшей эпосу, принад-
лежатъ также древнѣйшія изреченія оракуловъ. Въ этихъ изрече-
ніяхъ сохранились цѣнные, хотя и очень скудные остатки древнѣй-
шей поэзіи. Оракульскіь изреченія, мамъ извѣстныя, большею частью
поддѣльны; оракулы издавна давали поводъ къ разнообразнѣйшимъ
обманамъ для разныхъ цѣлей, въ томъ числѣ и политическихъ, для
оправданія тѣхъ или другихъ политическихъ притязаній. Ни одно
важное рѣшеніе не принималось въ древности-безъ.-предверитеявна*
го вопрошенія оракуловъ, котс^ью-пользовались-общимъ и величай-
шимъ авторитетомъ. Подлинныя изреченія оракуловъ -такяю нодвер-
галяоь «вігЬненіямъ и дополненіямъ,- для-.бблыпяи> согласованія про-
рочеетва съ гпо исполненіемъ въ дѣйствительности. Религіи представ-
ляютъ мнончислзиные примѣры подобныхъ частью гіглинпыть. частью
обманныхъ поддѣлокъ. Важнѣйшій изъ греческихъ оракуловъ—дель-
фійскій—въ теченіе вѣковъ имѣлъ огромное вліяніе на греческую
жизнь, даже за предѣлами Греціи. Политическое значеніе его бы-
ло. такъ велико, что дельфійское духовенство руководило однимъ иэт.
крупнѣйшихъ дѣлъ греческой національности—дѣломъ освованія ко-
лоній. Къ дельфійскому оракулу обращались не только государства
и города, но и отдѣльныя лица въ трудныхъ обстоятельствахъ жиз-
ни, онъ оказывалъ свое рѣшительное вліяніе на общественныя и
частныя дѣла. У народа, который не зналъ національно-политическа-
го объединенія, этотъ связующій религіозный авторитетъ имѣлъ боль-
шое значеніе и, какъ всякая вырождающаяся религіозная корпора-
ція, превратился потомъ въ удобное политическое орудіе въ рукахъ
сначала Спарты, потомъ македонскихъ царей- Первоначально, въ
древности, прорицаніе давалось посредствомъ жребія; на кускахъ де-
рева или на листьяхъ чертились знаки, и то, что вынимала Пиеія,
считалось ея отвѣтомъ. Жрецы истолковывали вынутые знаки. Но
этотъ первобытный способъ вопрошенія и прорицанія не удержался
и былъ замѣненъ непосредственными изреченіями воодушевленной
Пиеіи, относившимися къ одному только данному случаю и которыя
также истолковывались жрецами. Какъ велико было участіе дѣйстви-
тельнаго воодушевленія въ этихъ отвѣтахъ Пиеіи—нѣть возможно-
сти опредѣлить въ паше время, и несомнѣнно, что соображенія са-
михъ жрецовъ имѣли тутъ первенствующее значеніе. Пиѳія прори-
цала въ метрической формѣ; отвѣты ея состояли всего изъ нѣсколь-
кихъ стиховъ, въ которыхъ въ началѣ девятаго вѣка было допущено
крупное нововведеніе: гекзаметръ, выработанный первобытной рели-
гіозной поэзіей, вѣроятно уже былъ въ употребленіи при прорица-
ніяхъ оракула, но мѣстное нарѣчіе только тогда было замѣнено іо-
нійскимъ. Подъ вліяніемъ іонійскаго эпоса дельфійскіе жрецы поспѣ-
шили усвоить оракулу новыя формы поэзіи, созданныя въ Іоніи.
Изреченія Пиеіи и толкованія жрецовъ тотчасъ записывались, и эти
записи тщательно сохранялись тѣми, къ кому относилось прорицаніе.

Къ числу представителей древнѣйшей нелитературной поэзіи
принадлежатъ, кромѣ оракуловъ, еще отдѣльные прорицатели и про
рицательницы, пользовавшіеся большой популярностью въ глубокой
древности. Ихъ искусство предсказывать будущее, толковать при-
мѣты, смыслъ оракульскихъ изреченій, нерѣдко переходило по на-
слѣдству отъ поколѣнія къ поколѣнію въ одномъ и темъ же родѣ.
Впослѣдствіи это занятіе обратилось въ ремесло; но въ глубокой дре-
вности не могло быть недостатка въ увлекающихся впечатлмтѳль-
ныть натурахъ, у которыхъ религіознсѳѵ чувство доходило доэкстава
й которыя въ этомъ настроеніи считали себя призванными предска-
зывать Оудулее въ мѣрно! рѣчи. Эти предсказаній цѣлились вы-
соко, и впослѣствіи греки охотно собирали тѣ изъ нихъ, которыя
считались древнѣйшими.

Древніе греки были предпріимчивы и воинственны; славные
подвиги предковъ и нравственныя доблести, приближавшія ихъ къ
боямъ, снято сохранялись въ народной памяти и народномъ преданіи.
Пѣвцы, вдохновлявшіеся подвигами героевъ, были въ большомъ по-
четъ у народа; быть прославленнымъ въ пѣснѣ значило заслужить
безсмертіе. Рядомъ съ религіозною пѣснію явилась пѣсня героиче-
ская. Въ гомерическомъ эпосѣ встрѣчаются указанія на сюжеты пѣ-
сені, сложенныхъ этими древнѣйшими пѣвцами. По всей вѣроятно-
ив, сказаніе о походѣ аргонавтовъ было до Гомера предметомъ ге-
роическихъ пѣсеиъ. Дѣла Геракла, подвиги и страданіи Мелеагра,
битвы д&питовъ съ кентаврами—ѳессалійская былина, которая пред-
млагаѳтса извѣстною въ «Иліадѣ» и «Одиссеѣ», безъ сомнѣнія, уже
были предметомъ поэтическихъ повѣствованій въ древнѣйшія вре-
мена Эти героическія пѣсни исполнялись не одними тслько пѣв-
ши во время пира и празднествъ: онѣ жили и въ устагъ народа.
05 только Ахиллъ «Иліады» развлекается ими въ долгіе скучные
ямы ратной жмзее, -алъ шистъ жешдины, епдг. за щажей. -Эти
іѣски были не обпнрны, онѣ легко удерживались въ памати и
іегко распространялись въ народѣ.

Изъ этой древнѣйшей народной поэзіи спасены лишь скудные
остатки, по которымъ однако-же можно судить объ ея отношеніи къ
жаднѣйшей литературѣ. Она была тѣмъ корнемъ, изъ котораго,
лить вѣтвистое и густолиственное дерево, выросла греческая лите-
ратура. Изъ иея выработались потомъи формы, и содержаніе нослѣд-
лей. Велнк&я всемірная заслуга націовальнаго генія грековъ состоитъ
*ь томъ, что они не остановились передъ этой задачей, что у нихъ
достало творческихъ силъ самостоятельно повести человѣчество 'даль-
ше, отправляясь отъ тѣхъ слабыхъ начатковъ поэзіи и знанія, какіе
были даны тогда восточной культурой. Выросши изъ зародышей, кото-
рые глубоко лежали въ народномъ характерѣ, греческая литература
постоянно обновлялась, возвращаясь къ своему источнику, пока онъ
не былъ весь исчерпанъ и не изсякъ совершенно. Оттого художе-
ственныя произведенія такъ быстро дѣлалась въ Греши общимъ до-
стояніемъ народа. Разумѣется, рабство, эта коренная принадлеж-
ность греческой жизпи, избавлявшая свободныхъ людей отъ черной
работы, и позволявшая имъ удѣлять много времени на доблестныя дѣла,
я* умственныя, занятія и интересы, играя о тутъ большую роль. Па-
родъ состоялъ собственно изъ свободныхъ, болѣе или менѣе обезпе-
ченныхъ гражданъ, многочисленные рабы которыхъ не входили въ
въ составъ его. Но и въ томъ видѣ, въ какомъ понимали народъ
греки, народная поэзія продолжала жить у нихъ рядомъ съ литера-
турной, стличаясь отъ нея бблыпей свободой формы, съ своимъ не-
истощимымъ запасомъ непосредственнаго чувства и здравагз смысла,
загадокъ, сказокъ и былинъ, изреченій мудрости, изъ которыхъ вы-
росла дидактическая поэзія гезіодевой школы, пословицъ въ стихо-
творной формѣ, собираніемъ которыхъ занимались впослѣдствіи фи-
лософы и грамматисты, и б&сень, въ которыхъ пародъ высказывалъ
свои наблюденія надъ жизнью и людьми, выставляя ихъ подъ име-
немъ животныхъ. Въ греческой литературѣ такая басня въ первый
разъ встрѣчается только у Гѳзіода, потомъ у Архилоха; но корни ея
лежатъ въ глубокой древности, и сами греки относили ея происхож-
деніе къ тему давно минувшему золотому вѣку, когда и животныя
стояли ближе къ человѣку и будто бы имѣли даръ слова. Эзопъ счи-
тался у нихъ представителемъ басни въ темъ только смыслѣ., что
онъ первый съ особеннымъ искусствомъ и настойчивзстью пользо-
вался ею, говорилъ людямъ правду въ этой формѣ. Большое значеніе
ого бъ Греціи пошгоывьеть, кань близка была народу эта форма
рѣчи.

Теперь мы не можемъ составить полнаго представленія о
древнѣйшей наредпой поэзіи грековъ: ихъ религіозныя и герои
ческія пѣсни рано были вытѣснены ширско-развивпіимся эпосомъ,
которому послужили обильнымъ матеріаломъ и подготовительной шко-
лой. Мы знаемъ только, что эти пѣсни не могли быть обширны;
эпическія пѣсни не обнимали цѣлыхъ былинъ, а повѣствовали каж-
дая о какомъ - Еибудь отдѣльномъ выдающемся событіи. Многочи-
сленныя прилагательныя, которыя придаютъ повѣствованію блескъ
и краски у Гомера, Гезіода и ихъ преемниковъ, и которыя такъ
благозвучны и образны, принадлежатъ большею частью древнѣйшей
поэзіи. О метрической формѣ этой поэзіи также возможны теперь
однѣ лишь догадки. Достовѣрно только то, что въ древнѣйшей поэзіи
были въ употребленіи однородные стихи. Съ гомерическаго эпоса въ
греческой поэзіи исключительно господствуетъ дактильпый іѳкза-
метръ; но гекзаметръ—не простѣйшая, а производная форма стиха.
Относительная краткость древнѣйшихъ пѣсѳнь требовала и болѣе
короткаго стиха. Первоначальнымъ размѣромъ древнѣйшаго стиха
считаютъ поэтому трехстопный дактиль (-оѵ), изъ котораго-впо-
слѣдствіи образовался гекзаметръ, присоединеніемъ двухъ стопъ.,
которыя придали формѣ поэтическаго повѣствованія болѣе достоин-
ства и спокойствія. Другіе, напротивъ, полагаютъ, что употребитель-
гЙЕіей формой стиха въ боевой и религіозной пѣснѣ былъ трех-
ггоцный апапьстъ (цо—), отличающійся отъ дактиля усиленнымъ
рапомъ и, слѣдовательно, большей степенью энергіи, что эти пѣсни
естественно распадались на коротенькія строфы, большею частью лзъ
дауіъ стиховъ каждая Во всякомъ случаѣ гекзаметръ былъ ужо
давно выработанъ, когда началось въ Іоніи быстрое развитіе эпиче-
ской поэзіи. Греческое преданіе приписывало введеніе гекзаметра то
эльфійскому оракулу, то ѳракійскимъ пѣвцамъ. Размѣръ этотъ дѣй-
ствительно былъ употребителенъ въ прорицаніяхъ дельфійскаго ора-
кула Яо кѣмъ бы ни была создана эта живучая форма стиха,
господствовавшая въ греческой литературѣ въ теченіе столѣтій до
самыхъ послѣднихъ временъ и сохранившая свое значеніе до на-
ішъ дней, ея образованіе и перенесеніе съ религіозныхъ пѣсень
на свѣтскую героическую поэзію были явленіемъ большой важности
іъ исторіи не одной только греческой поэзіи. Пока древняя поэзія
зша лишь короткія пѣсни, посвященныя каждая одному только
событію изъ богатаго запаса героическихъ былинъ, до тѣхъ поръ
мзія могла довольствоваться первобытною формой стиха; но когда
мвыись мысль к потребность связать въ одномъ поэтическомъ повѣ-
ствованіи рядъ легендарныхъ событій, потребовались я новыя формы
имэтическаго творчества; художественная обработка гекзаметра была
отвѣтомъ на эту потребность.

Гомеръ не былъ однакоже первымъ по времени греческимъ
поэтомъ. Сами треки всегда признавали существованіе поэтовъ до
Гомера, хотя гомерическій эпосъ и оставался для нихъ древнѣй-
пять памятникомъ національной поэзіи. Преданіе сохранило имена
нѣсколькихъ дрдннѣйліихъ поэтомъ, разумѣется, въ видѣ чистѣй-
шихъ миѳовъ. Гаковъ, напримѣръ, Лкеі> — олицетвореніе жалобной
-ѣли яо уморшлмъ и столь же мала реально? ляцо, какъ Гименей
і другія дѣти Музъ; но глубокая древность жалобной пѣсни тѣмъ
не менѣе несомнѣнна. У семитическихъ племенъ Азіи существовали
издревле жалобныя пѣсни по умершимъ, которыя исполнялись со
мѣмм знаками страстнаго горя. Съ культомъ Афродиты, жалобная
ігбсвъ по Адонисѣ, въ липѣ котораго ежегодно умирала вся при-
рода. рано занесена была финикійцами въ І'рецпс, и чѣмъ бо-
гк этотъ культъ терялъ въ Греціи свой иноземный характеръ, тѣмъ
блѣе затемнялся первоначальной смыслъ этой пѣсни. Жалобная
пѣснь въ честь Адониса — Хіѵч?—превратилась въ туземнаго героя,
вехикасо пѣвца, убитаго Аполлономъ изъ зависти и котораго прежде-
временную смерть оплакиваютъ Музы. Жалобная пѣснь была, пови-
дкмэму,. очень распространена дъ Греціи,.ро. деішаенія .ея. соироьож
даюфше заунывными иду кдцм фдеЯдеы,	иъ Лзі»,оа. игрой ад-
линскпй китарѣ, иля цитрѣ. ИоГезіоду. пѣснь о Ляпѣ исполнялась
повсемѣстно на праздничныхъ пирушкахъ и хоровыхъ пляскахъ; у
Гонора ое поетъ мальчикъ при уборкѣ винограда, чтобы смягчить
трудную работу: первобытные народы любятъ заунывныя пѣсни.
Имя Лина, какъ и имена другихъ мимическихъ поэтовъ Греціи,
принадлежитъ священной поэзіи, очевидно господствовавшей въ
глубокой древности. Преданіе бдльшѳю частью признаетъ этихъ
поэтовъ ѳракійцами, принадлежащими, слѣдовательно, къ тому
племени, съ которымъ неразрывно связаны начатки музыкаль-
наго искусства въ Греціи. Произведенія, которыя имъ приписывались,
конечна не і'ыдерливагітт исторкчоской критики, и написаны иь
позднѣйшее время; происхожденіе ихъ различно, не всегда они были
обязаны имъ только обману. Въ рукахъ грековъ были древнія сти-
хотворенія, дошедшія до нихъ безъ имени авторовъ и которыя безъ
всякихъ дурныхъ намѣреній могли быть приписываемы пѣвцамъ
глубокой древности, о которыхъ ходили въ народѣ смутныя преда -
нія. Сюда относятся гимны и религіозныя пѣсни, которыя приписы-
вались Памфу или Олену; сюда же принадлежать гимны орфнковъ,
сложенные будто бы основателемъ орфическихъ мистерій. Но, какъ
мы видѣли выше, не было недостатка и въ умышленныхъ под-
дѣлкахъ.

Въ народномъ вѣрованіи, которому чужда критика, Орфей и Музей
были старѣйшими пѣвцами глубокой древности, предшественни-
ками Гомера и Геэіода. Приписываемыя имъ стихотворенія далеко не
были такъ распространены, какъ произведенія Гоиера и Гезіода, но
именно это меньшее ихъ распространеніе могло способствовать преуве-
личеннымъ представленіямъ о высокомъ ихъ поэтическомъ достоинствѣ,
хотя подлинность ихъ всегда возбуждала серьоэяыя сомнѣнія между са-
мими греками. Наибольшею славой пользовалось миѳическое имя
Орфея. Легенда приписывала Орфею, самое имя котораго указы-
ваетъ на тьму Гадеса (ор<рих—мракъ), нисхожденіе въ адъ за су-
пругой своей Эвридикой, и смерть отъ изступленныхъ поклонницъ
^Цониса (Вакха), такъ-называемыхъ менадъ; но тоже преданіе по-
стоянно выставляетъ Орфея пѣвцомъ; волшебное дѣйствіе его нѣ-
сѳнь изображаетъ Симонидъ, приписывающій ему, какъ и Пиндаръ,
участіе въ походѣ аргонавтовъ; сами подземные боги ощущаютъ на
себѣ чарующую силу его голоса, и даже соловьи лучше поютъ на
могилѣ его у Олимпа, чѣмъ гдѣ либо въ иномъ мѣстѣ. Съ орфиче-
скими мистеріями очевидно были связаны религіозныя пѣсни, имѣв-
шія, повидимому, страстный, восторженный характеръ. За глубокое
содержаніе этихъ иѣсенъ ручается необыкновенная живучесть ор-
фическаго ученія, которое неоднократно возрождалось въ Греціи.
йхмэгоѵическія и религіозныя преданія, особенно ученіе о безсмер-
тіи душа, составляли главное основаніе орфическихъ тайнъ, къ ко-
торому впослѣдствіи примкнули другіе элементы. Съ начала шестого
логйтьц когда сказывается въ Греціи сильное стремленіе къ пре-
образованію и очищенію религіи и нравственности, орфическое уче-
ніе всс болѣ» и болѣя выступаетъ изъ своего таинственнаго мрака.
Тыя. возникла богатая, все болѣе разроставшаяся апокрифическая
ля&І’атура, вѣроятно освоикзиая ш» какихъ-нибудь остаткахъ древ-
8ѣйіпей поэзіи. ВігоглѢдсті-іи эта апокрифическая литературы силь-
но расплодилась, но затѣмъ орфическія мистеріи, съ которыми
ма всегда была тѣсно связана, совсѣмъ сошли со сцены, и толь-
ко со второго вѣка христіанской эры, съ появленіемъ неопла
тонизма, опять пробудился сильный интересъ къ орфическимъ мисте-
ріямъ, опять перестали довольствоваться прежней орфической поэ-
зіей, подвергли ое произвольнымъ толкованіямъ и начали обогащать
ее новыми произведеніями. Въ высокомъ почетѣ стояла она не только
у неоплатониковъ, но и у первыхъ борцовъ за христіанство.

Къ преданію объ Орфеѣ, какъ древнѣйшемъ пѣвцѣ, примыкало
другое—о Мувеѣ, т. ѳ. воодушевленномъ Музами пѣвцѣ, котораго
легенда называетъ то еракійцемъ, то уроженцемъ Аттики. Онъ счи-
тался ученикомъ Орфея, неизмѣнно слѣдовавшимъ завѣту учителя.
Стихотворенія. ему приписываемыя, принадлежатъ исключительно
Аттакѣ, и отчасти связаны съ элѳвзинскими таинствами, на ко-
торыя вліяло и орфическое ученіе. Подлинность этихъ стихотвореній
также оспаривалась еще въ древности. Отъ Музея преданіе про-
изводило другого миѳическаго поэта—Энмохпа, считая его дѣятельнымъ
лицомъ въ древнѣішей исторіи Аттики. Нѣкоторые признавали его
нестойко поэтомъ, сколько собирателемъ Муэеевыхъ пѣсенъ.

IIо отими именами шеко но исчерпывается богатое собраніе
греческихъ миѳовъ о древнѣйшихъ поэтахъ. Къ числу послѣднихъ
арвоадлечлтъ ощи Хри&отемлсъ Критскій, Фил&ммопъ Дельфійскій,
Олень Ликіецъ, какъ его обыкновенно называли, пѣсни которыхъ
исполнялись при богослуженіи въ Дельфахъ и на Делосѣ, и аѳиня-
нинъ Памфъ, которому приписывали древнѣйшіе аѳинскіе гимны. Но
если Олень и Памфъ существовали дѣйствительно, то принадхѳж-
вость древнихъ гимновъ имъ во всякомъ случаѣ нимало не досто-
ѵЬрна: греки всегда иріурочивали памятники дреішей поэзіи, до нихъ
дошедшіе, къ какимъ-нибудь извѣстнымъ, хотя бы и миѳическимъ,
менамъ. Въ числѣ пѣвцовъ, слагавшихъ гимны, народное проданіе
упоминаетъ еще и ѳракійца Тамираса, называя его сыномъ или уче-
нккоиъ Фил&ммона, и приписывая ему побѣду на поэтическомъ состя-
заніи въ Дельфахъ. «Иліада* упоминаетъ о немъ, какъ о странствую-
щекъ пѣвцѣг лишенномъ Музами зрѣнія и искусства за дерзновенное
состязаніе съ ними. Въ святилищѣ Музъ на Геликонѣ стояло его изо-
браженіе.

Древнѣйшее народное преданіе грековъ знало только духовныхъ
пѣвцовъ и слагателей гимновъ, и совсѣмъ не упоминаетъ о пред-
ставителяхъ героической пѣсни до Гомера. Это молчапіе объясняется
сравнительно позднимъ появленіемъ эпоса, поэзіи чисто мірской,
подчинившей религіозную поэзію своему художественному вліянію.
Своимъ ослѣпительнымъ блескомъ эпосъ до того затмилъ первобыт-
ную простоту и строгую серьезность религіозной поэзіи, что она со-
всѣмъ сошла со сцены и затерялась безвозвратно. Остатки ея со-
хранились, конечно, въ богослуженія, но греки впослѣдствіи мало
интересовались этими почтенными памятниками сѣдой древности
Священная поэзія ихъ погибла, уступая свое мѣсто восходящему
солнцу эпоса; но эпосъ не могъ явиться вдругъ въ томъ совершен-
номъ художественномъ видѣ, въ какомъ представляютъ его «Иліада»
и «Одиссея». Такому обработанному эпосу должно было предшество-
вать долгое предзарчтетьное упражненіе въ томъ искусствѣ, кото-
рое нашло въ немъ свое высшее выраженіе. Позднѣйшіе греки
пытались восполнить этотъ пробѣлъ въ исторіи своей національной
литературы; но ихъ догадки были такъ произвольны, что не имѣютъ
ни малѣйшей цѣпы въ глазахъ исторической критики. Былъ даже
составленъ формальный хронологическій перечень эпиковъ до Го-
мера, въ числѣ которыхъ былъ помѣщенъ и Тамирасъ съ эпиче-
скимъ произведеніемъ въ 3000 стиховъ.... Чѣмъ меньше греки знали
глубокую древность, тѣмъ легче и смѣлѣе разыгрывалась ихъ фан-
тазія на эту трудную историческую тему. Несомнѣнно одно—что до
Гомера, и можетъ быть за долго до него, въ Греціи появились бо-
гатые начатки эпоса, что переходъ отъ простыхъ народныхъ и
религіозныхъ пѣсенъ къ художественному творчеству въ крупныхъ
размѣрахъ совершился болѣе или менѣе Медленно и трудно. Эпосу не
сомнѣнно предшествовало широкое развитіе героической пѣсня. Время я
обстоятельства благопріятствовали такому переходу: героическій духъ
съ его эпическимъ міровоззрѣніемъ, которымъ проникнутъ гомерическій
эпосъ, еще не угасъ, но уже завершился вполнѣ, уже. начиналъ от-
ходить въ безвозвратное прошлое, въ истерію, уступая другимъ те-
ченіямъ жизни. Послѣ передвиженія народовъ, послѣдовавшаго за
троянской войной, послѣ грозныхъ бурь, потрясшихъ эллинскій міръ,
наступили наконецъ затишье и ясная погода. Мало по малу сла-
гался новый общественный строй, человѣкъ чувствовать себя бо-
лѣе огражденнымъ и безопаснымъ, онъ испытывалъ отрадное ощу-
щеніе довольства, особенно въ только-что основанныхъ колоніяхъ.
Въ пяи« время о ильный ноэтичсскій галдитъ могъ поставитъ
«6Ѣ задачей созданіе большого, связнаго эпоса изъ короткихъ ге-
ияческихъ пѣсенъ минувшихъ, болѣе тревожныхъ дней. Ня въ са-
комъ себѣ, ни въ своей публикѣ не нашелъ бы онъ раньше того яоэ-
’ичѳскаго спокойствія и той нравственной свободы, безъ которыхъ
вдммглимо подобное творчество.

1 кшк лиміе шъ л іу««сюІ икрмурі, — Гртчмш інпміі. Нктіык вліяніи
і і^кмиі илндзп.—Пнммііе Дмвд і Дмеві.—Зкмнми гыигвк—ВшЫій
іны » йпп. вап нрмш ксма грины! инриури.

Достоверная исторія Греціи собственно начинается съ первой,
увоккчаьмой въ памятникахъ, Олимпіады, т.-е. съ 7 76 года до Р. X.
Все, что по времени лежитъ аа этою гранью, заслонено для поли-
пшхаго историка Греціи свѣтлымъ облакомъ сказанія и эпической
шіи; но для историка греческой литературы долгій до-историче-
нъ періодъ первобытной непосредственности и вѣры въ чудеса ми
«въ я сказаній, въ которыхъ такъ трудно отдѣлить историческую
Елияу отъ созданія народной фантазіи, въ высшей степени важенъ
и поучителенъ. Иэъ него, какъ изъ роскошнаго зорна, выросла вся
греческая литература, одна изъ богатѣйшихъ литературъ міра, но-
итеіьнкда древне-европейской цивилизаціи, оказавшая впослѣдствіи
'хиьшое вліяніе и на римскую и на новыя литературы Европы.
Зь первобытныя времена, вся природа представлялась уму и пообра-
ь*нію грека созданіемъ и достояніемъ высшихъ существъ, между ко-
іорыми первое мѣсто принадлежало олимпійскимъ бетамъ. Одарен-
ный отъ природы необыкновенными творческими силами, живой и
-этической фантазіей, представляя себѣ боговъ въ томъ человѣче-
юкъ образѣ, выше котораго опъ ничего не зналъ въ природѣ,
грегь надѣлялъ ихъ лучшими дарами, какіе только могли существо-
мъ въ его поэтическомъ представленіи—вѣчной юностью и без-
лерпемъ- Его боги, какъ и люди, живутъ въ дсмах-ь; они, какъ
< шди, имѣютъ своихъ женъ; какъ у людей, у нихъ свое истори-
ческое прошлое, и господствующая династія олимпійскихъ боговъ
іоздгла власти надъ міромъ послѣ упорной борьбы съ своими иред-
шѳявеиниками. Знаменитая теогонія Гезіода подробно разсказы-
яеть обстоятельства, предшествовавшіе водаронію Зевса и его со-
іфаввтелей. Дѣятельная фантазія грека неутомимо работала надъ
тога представленіями о богахъ и ихъ отношеніяхъ къ человѣку,
'заданные ею безчисленные миѳы обнимаютъ съ одинаковой живостью
и шстичпостъю и боговъ, и героемъ, давая послѣднимъ среднее
положеніе между божествомъ и человѣкомъ. Все божественное было
облечено ею въ человѣческія формы; и прежніе, и олимпійскіе боги
грека—личные, конкретные образы, въ которыхъ безуспѣшно пы-
тались потомъ открытъ аллегорическое ограженіе аасой-го фахо-
софской системы и высокой мудрости. Для слушателей Гомера и
Гѳзіода, Уранъ, Гѳа, Никсъ, Гипносъ и Онейросъ (Небо, Земля,
Ночь, '.Зонъ а Сновидѣніе) были такими же реальными лицами, какъ
Зевсъ и Аполлонъ. Видѣть въ этихъ образахъ одни только аллего-
ріи значило бы, по остроумному замѣчанію Грота, отбросить точку
зрѣнія первобытнаго грена, не пріобрѣтая, въ замѣнъ ея, точки зрѣ-
нія логической или философской. Правда, нѣкоторые аттрибуты и
дѣйствія боговъ часто поддаются аллегорическому объясненію; но
оно никогда не можетъ быть проведено черезъ носъ строй перво-
бытнаго религіознаго міровоззрѣнія; теоретикъ, усвонвающій себѣ
этотъ способъ объясненія, сдѣлавъ пъ этомъ направленіи два-три
шага легко и безпрепятственно, встрѣчаетъ потомъ непереходимую
преграду и принужденъ прелагать себѣ дорогу при помощи
безплодныхъ натяжекъ и ухищреній. Въ греческой теогоніи, дѣй-
ствительно, встрѣчаются кое-какія космогоническія представленія;
но невозможно видѣть въ ней цѣльную космогоническую систему
и объяснять ее измѣненіями, дѣйствительно совершившимися въ
природѣ, стихіяхъ и пхапетахъ. Взятые вообще, въ массѣ, миѳы
непремѣнно должны имѣть реальную основу, они не вполнѣ созда-
нія одной только фантазіи; но нѣтъ возможности сказать тоже са-
мое въ отношеніи къ каждому изъ нихъ въ отдѣльности. Если въ
основѣ того или другого миѳа и лежатъ дѣйствительные факты, у
насъ все-таки нѣтъ никакого критерія, чтобъ отдѣлитъ въ немъ
дѣйствительное событіе отъ вымысла.

Миѳъ былъ первымъ поэтическимъ созданіемъ творческой фан-
тазіи грека, и наложилъ неизгладимую печать на всю послѣдующую
литературу Греціи. Въ безконечно разнообразныя и художественно
прекрасныя формы миѳовъ облекали всѣ греческіе писатели свои
идеи и образы, и лучшія ихъ произведенія не могутъ быть вполнѣ
понятны безъ знакомства съ греческой теогоніей и главнѣйшими
греческими миѳами.

По теогоніи Гезіода, древнѣйшіе греки предполагали, въ на-
чалѣ временъ, существованіе Хаоса, потомъ Геи, обширной, твер-
дой и плоской Земли, съ глубокимъ и мрачнымъ тартаромъ внизу.
Вслѣдъ за ними явился Эросъ (Амуръ, Любовь), побѣдитель боговъ
и людей. Отъ Хаоса произошли Эребъ (Морозъ) и Никсъ (Ночь), отъ
нить Айгеръ (Воздухъ) и Гейера (День). Гѳа родила также Урана
(Небо), равнаго ей шириною, который, простираясь надъ нею, доя-
менъ былъ служить ні сводокъ и въ то жи время ыѣстопребыва-
яюмъ безсмертныхъ; она же произвела Горы, жилища божествен-
ныхъ нимфъ, и Понтъ, безплодное и бурное море. Отъ союза
Геи съ собственымъ сыномъ Ураномъ произошло многочислен-
ное потомство: двѣнадцать Титановъ и Ттгганидъ, трое Цик-
лоповъ и трое Гекатонхейровъ (Стсрукихъ). Титанами были. Оке-
анъ, Кеосъ, Кріосъ, Гиперіонъ, Япетъ и Кроносъ, Титанидамк—
Тейа, уеа, Ѳемида, Мнемозипа, Феба и Ѳетида. Циклопы —Вроятъ,
Отеропъ и Аргесъ—отличались силой и ловкостью, и сдѣлали громъ,
который впослѣдствіи сталъ такимъ страшнымъ оружіемъ въ рукахъ
всемогущаго Зевса. Гекатоихейры назывались: Коттъ, Бріарей и
Гигосъ и оба ада. іи чрс-ззычайвою тѣлесною силой.

Ур&нъ со страхомъ а ужасомъ смотрѣлъ на своихъ мощныхъ
дѣтей. и тотчасъ послѣ ихъ рожденія скрывалъ ихъ въ углубленіяхъ
земли, строго запрещая выходить оттуда. Геа не находила для нихъ
мѣста к стонала подъ ихъ тяжестью; она произвела желѣзо, сдѣлала
серпъ, и умоляла своихъ сыновей отомстить отцу за нее и за себя.
Но ни одинъ изъ нихъ, кромѣ Кроноса, не отважился взяться за
пкое дѣло. Самый юный и самый смѣлый изъ нихъ, Кроносъ, по
совѣту Геи вооружился серпомъ и скрылся въ удобномъ мѣстѣ, чтобы
напасть оттуда на отца. Съ наступленіемъ ночи, когда Уранъ спустился
на землю, чтобы насладиться объятіями Геи, Кронось вышелъ изъ
своей засады и изувѣчилъ его. Множество крови пролилось на землю:
оплодотворенная ею, Гея произвела на свѣтъ неодолимыхъ Эринній,
громадныхъ и мускулистыхъ гигантовъ и нимфъ Меліадъ. Изъ од-
ной части У района тѣла, брошенной Кроносомъ въ море, вышла богиня
Афродита, получившая свое имя отъ морской пѣны. Она посѣтила
сначала Китѳру, потомъ Кипръ, и островъ ощутилъ благотворное
вліяніе богини, подъ легкими и нѣжныіи шагами которой выро-
епла трава. Эросъ поспѣшилъ къ ней н раздѣлилъ съ нею высокое
привваніе внушать восторгъ любви и людяхъ, и богамъ.

Низложивъ такимъ образомъ Урана, Крояосъ и Титаны полу-
ши и свободу, и власть; Циклопы и Гекатоихейры были брошены
еще Ураномъ въ Тартаръ, гдѣ имъ и теперь позволено остаться.

Каждый изъ титановъ имѣлъ многочисленное потомство. У
Океана, отъ сестры его Ѳотиды, было три дочери-нимфы и трое
сыновей; дѣтьми его считались также рѣки и источники. Отъ
Гиперіона и сестры его Тейи родились Геліосъ (солнце), Селена
(луна) и Эосъ (заря); отъ Кеоса и Фебы -Лѳто и Астерія, отъ Кріоса
Астрей, Далласъ и Персей; отъ Астрея и Зари (Эосъ) вѣтры Зефиръ,
Борей (сѣверный) и Нотъ (юго-западный вѣтеръ). Япеп., соедияив-
И2Йся съ нимфой Клименой, дочерью Океана, имѣлъ славное нотой-
ство: въ лицѣ Прометея, Эішмѳтея. Мѳнетія и Атласа. Но самымъ
могучимъ и славнымъ было потомство Кроноса. Онъ прижилъ съ
сестрой своей Реей трехъ дочерей — Гѳстію, Демѳтру и Геру, и
троихъ сыновей—Гадеса, Посейдона и Зевса. Послѣдній былъ млад-
шимъ и величайшихъ изъ нихъ.

Кроносъ, предчувствуя гибель отъ одного изъ сыновей своихъ,
пожиралъ ихъ тотчасъ послѣ ихъ рожденія и держалъ въ своемъ
желудкѣ. Онъ уже поступилъ такимъ образомъ съ пятью своими
дѣтьми, когда Рея собиралась родить Зевса. Опечаленная утратой
дѣтей и негодуя на мужа, она обратилась за совѣтомъ къ отцу и
матери, Урану и Геѣ, которыя помогли ой скрыть рожденіе Зевса.
Опи перенесли ее ночью въ Ликтосъ, на островѣ Критѣ, укрыли
новорожденнаго младенца въ окруженной лѣсомъ пещерѣ на горѣ
Идѣ и, вмѣсто ребенка, дали проглотить Кроносу камень, завернутый
въ пеленки. Спасенный Зевсъ подростахъ, обнаруживая необыкно-
венныя способности; по совѣту Геи, ему удалось хитростью высво-
бодить изъ Кроноса сначала проглоченный чмъ камень, а потомъ и
пятерыхъ дѣтей, проглоченныхъ ихъ прежде. Гестія, Деметра, Гера,
Посейдонъ и Гадесъ подростали одновременно съ Зевсомъ, а камень,
которому послѣдній обязанъ былъ своимъ спасеніемъ, положенъ близъ,
дельфійскаго храма, гдѣ онъ и оставался всегда, окруженный почте-
ніемъ набожныхъ грековъ.

Но созданная фантазіей грековъ теогонія не исчерпывается и
этими многочисленными и грандіозными божествами. Никсъ (ночь)
произвела одна, безъ мужа, многочисленное потомство. Отъ нея про-
изошли Танатъ (смерть), іиппосъ и Онейросъ, Мокъ (хула) и Оизисъ
(горе); три Мойры (Парки), богини судебъ—Клото, Лахезида и Ат-
ропа; Еемѳзида, взвѣшивающая и уравнивающая кары; Апата (обманъ)
и Филотесъ (любовная склонность); Герасъ (старость) и Эриса (ссора).
У Эрисы было много дѣтей, все злыя и вредоносныя: ПЬносъ (стра-
даніе), Лета (забвеніе), Лимосъ (голодъ), Фоносъ (убійство), Махв
(битва), Дизноміа (беззаконіе), Ата (безразсудство) и Горкосъ (клятва),
постоянно наблюдающій за клятвами и безпощадно накаэукщій воль-
ное клятвопреступленіе.

Въ союзѣ съ своимъ сыномъ Понтомъ, Гея произвела еще и
славнаго своею справедливостью морскаго старца Перея, и другихъ,
дѣтей: Таумаса, Форма и Кето. Отъ Нерея и Дориды, дочери Океана,
родились пятьдесятъ Нереидъ, или морскихъ нимфъ. Таумасъ, въ
союзѣ съ дочерью Океана, Электрой, прижить Ирису и двухъ
Гарпій — Аэлло и Окупѳту — крылатыхъ и быстрыхъ какъ вѣтеръ.
Форкъ и Кето прижили стоглаваго Дракона, сторожившаго съ Гѳспе-
рид&ми, дочерьми Геспера, золотые пледы Геры, и чудовищныхъ
Грей и Горгонъ: яэъ крови Медувы, одной изъ Горгонъ, уби-
той Персеемъ, произошли Хризяоръ и конь Иегазъ, Хриэаоръ и
Кылироя прижили Геріона и йоду-нимфу, полу-змѣю Зхидну. Отъ
союза Эхвдны съ Тифаономъ родились чудовища: Ортрасъ, дву-
годовый песъ Горіона, Церберъ, пятидѳеяпц-оловый песъ Гадеса, и
Лернейскья Гидра. Отъ послѣдней произошли Химера, Ѳевскій
Сфинксъ и Нсмейскій Ловъ. Большимъ значеніемъ и могуществомъ
пользовалась семья дочери Океана, Отиксы, въ супружествѣ съ Паи-
леемъ, у которыхъ родились Зелосъ (гордость) и Нике (побѣда),
Кратосъ (сила) и Біа (насиліе). Содѣйствіе, оказанное Стиксой и ея
четырьмя сыновьями Зевсу, дало возможность послѣднему одолѣть
Титановъ.

Подроется, Зевсъ обнаруживалъ необыкновенный умъ и физи-
ческую силу. Вмѣстѣ съ братьями, онъ рѣшился вырвать власть изъ
рукъ Кроноса и Титановъ, и началась долгая и отчаянная борьба,
въ шпорой приняли участіе всѣ боги и богини. Зевсъ созвалъ ихъ
на Олимпъ и обѣщалъ сохранить преимущества и значеніе тѣхъ изъ
нихъ, которые помогутъ ему противъ Крокоса. Стиксъ отвѣтила
первая на его призывъ, съ четырьмя своими сыновьями. Зевсъ сдѣ-
лалъ послѣднихъ своею охранною стражей, и предоставилъ Стиксѣ
искомое право быть Горкхомі боговъ, т.-е. утверждать ихъ клятвы,
она стала для боговъ тѣмъ же, чѣмъ былъ Гсркосъ для людей.

Чтобъ имѣть больше силъ въ борьбѣ съ Кроносомъ и Титанами,
Зевсъ освободилъ другихъ уранидъ, заключенныхъ отцомъ ихъ въ
Тартарѣ, Циклоповъ и Сторукихъ, и склонилъ ихъ на свою сторону.
Первые снабдили его громомъ и молніей, вторые предоставили въ
его распоряженіе свою необыкновенную физическую силу. Борьба
продолжалась цѣлыхъ десять лѣтъ. Зевсъ и Крониды занимали
Олимпъ, Титаны — горную цѣпь Отрясъ, въ Ѳессаліи. Заколебалась
вся природа, и дальній Океанъ, хотя и не участвовалъ въ борьбѣ,
эщугнлъ на себѣ, какъ и Геа и Понтъ, дѣйствіе кипучей ярости и
грохота борьбы. Побѣда осталась, наконецъ, за громами Зевса, за
іерами и скалами, ^топыя отрывали Сторукіе и бросали иъ против-
никовъ. Побѣжденные Титаны были брошены въ Тартаръ и заклю-
чены навсегда и безвозвратно въ подземной тюрьмѣ, которую Посей-
донъ обнесъ мѣдпою стѣной и охрана которой была поручена троимъ
Сторукимъ. Ивъ трехъ сыновей Япета, ІИенетій былъ заклзічьяъ
вмѣстѣ съ отцомъ, а Атласу назначено вѣчно стоять на крайнемъ
Западѣ и держать на плечахъ твердый небесный сводъ.

Бластъ перешла теперь къ Кронидамъ, съ Зевсомъ во главѣ. По
еще не всѣ опасности были устранены ими. Геа, въ союзѣ съ
’іѣртаромъ, пронзила ни свѣтъ полое чудовище, еще болѣе гроз-
кювацл историі іитврагурн.	43
ное—Тифѳя— одаренной такими страшными свойствами в пода-
вавшее такія ужасныя надежды, что еслибъ оно достигло пол-
наго развитія, то стало бы непобѣдимымъ. Предвидя эту опасность,
Зевсъ удавомъ молніи сбросилъ Тифѳя съ Олимпа; чудовище было
заключено въ Тартаръ вмѣстѣ съ другими, и власть Кронидовъ надъ
міромъ упрочена. Новый порядокъ водворяется въ природѣ. Зевсъ,
Посейдонъ и Гадесъ раздѣляютъ власть между собою. Зевсъ, пріобрѣ-
тая верховное управленіе міромъ, сохраняетъ свое владычество надъ
атмосферой, Посейдонъ—надъ моремъ и подземными силами вообще;
Гадесъ надъ тою областью, гдѣ пребываютъ полуживыя тѣни умершихъ.

Гроки временъ Гомера и Гѳзіода уже признавали это новое по-
колѣніе боговъ и поклонялись Зевсу,его братьямъ и сестрамъ.

У Зевса было много женъ и многочисленное потомство. Сначала
его женою была Метиса (мудрость), мудрѣйшая изъ всѣхъ богинь;
но Геа и Уранъ предупредили его, что если у него будутъ дѣти, то
эти дѣти окажутся сильнѣе его и лишатъ его власти. Зѳвсъдрогло-
тилъ жену въ то время, когда она готовилась разрѣшиться Аѳиной, и
мудрость ея навсегда перешла въ самого Зевса. Ему пришлось впо-
слѣдствіи разрубить голову для того, чтобъ инь нея могла выдта и
родиться Аѳина. Дочь Урапа и Геи, Ѳемида (справедливость) рсдкла
Зевсу пляшущихъ Херъ, придверницъ Олимпа; Эвринома— трехъ
Харитъ, или Грацій; Мнѳмозина — Музъ; Лето—Аполлона и Арте-
миду, Дѳметра — Персѳфону. Послѣднею женой Зевса была Гера,
навсегда сохранившая санъ царицы боговъ и родившая Зевсу Гебу,
А рея (Марса) и Эйлейтію. Зевсъ имѣлъ ешѳ сына Гермеса, отъ
Майи; Гера родила еще Гефеста, по однимъ отъ Зевса, не другимъ
одна, безъ мужа. Гефестъ былъ хромъ, и Гера, стыдясь его, хотѣла
его скрыть; но овъ бѣжалъ, искалъ убѣжища въ морѣ и восполь-
зовался покровительствомъ нереидъ Ѳетиды и Эвриномы.

Теогонія грековъ была создана не одними жрецами; она не
была занесена въ какую-нибудь особую каноническую книгу. Она
была созданіемъ народнаго духа и народныхъ поэтовъ, и позднѣй
греки почерпали своя свѣдѣнія о ней изъ поэмы Гѳзіода. Изло-
женные въ ней миѳы и сказанія имѣли поэтому огромное вліяніе
на послѣдующія ихъ религіозныя вѣрованія. Въ ней же почерпали.
ьлос.тѣдствіи и мыслители. скептики а ярітпвнккн язычества, мате-
ріалъ для своей критики и своихъ нападокъ. Необходимо имѣть въ
виду эту тесгояію, чтобы понять, чтб отвергалъ Платонъ и отрицать
Ксенофанъ. Для того, чтобъ осмѣять или осудить ее, мыслители и
противники язычества гораздо чаще ссылались на странный образъ
дѣйствій Урана, Кроноса и Зевса, чѣмъ на какіе-нибудь другіе
миѳы. Къ тому же, она считалась у правовѣрныхъ грековъ един-
ствеанзю подлинной, древней и доѣмъ доступной системой. Древнѣй-
шій тмятаккъ греческой литературы—поэмы Гомера—не даетъ та-
вота стройнаго и простого понятій о богахъ; снѣ упоминаютъ о бо-
яхъ лишь отрывочно, по мѣрѣ ихъ соприкосновенія съ дѣйствую-
щими лицами и описываемыми событіями, и въ частностяхъ расхо-
дятся съ теогоніей Гезіода, которая, какъ памятникъ поздѣйшій,
 чевидно, цредставіяетъ попытку привести въ сп-’тсму многочислен-
ные и разнообразные яапіонал^но-ідогнгісвгаде миѳы

Еще бйжыпее развитіе дала системѣ Гезіода — такъ-называй мао
орфическая теогонія, отличавшаяся болѣе мистическимъ характе-
эомь. Греческая легенда не оставалась неподвижною. Мысль и
Фвигазія работали падь нею непрерывно, видоизмѣняя и дополняя
ее. У Гомера Зевсъ имѣетъ одного только предшественника — Кро-
носа, у Гезіода—двоихъ Урана и Крокоса; въ орфической тео;ю-
гін этихъ предшественниковъ уже трое --Космосъ, Уранъ и Кро-
юсь. Такъ, орфическая теогонія прибавила къ циклу бегоьъ Гезіода,
лежду прочимъ, и цѣлое сказаніе *о рогатомъ ребенкѣ Загреѣ*,
ыяѣ Зѳяеа. и дочери его Персефояы. Мальчикъ былъ любимцемъ
отца, подавалъ большія надежды и предназначался быть наслѣдни-
комъ верховной власти и права метать громы. Еще ребенкомъ, онъ
у» эозѵѣдаеть гл тронѣ подлѣ Зевса; самъ Аполлонъ охраняетъ
его. Лс ревнивая Гера зозбуядаотъ противъ него Титановъ, которые,
прикрывъ свои лица и недейдя къ Загрею, сидѣвшему на тронѣ,
ігруакали плѣнкють его дЬтское воображеніе и убЕъаіэтъ его ьъ
ту минуту, когда онъ смотрится въ зеркало. Они разрываютъ его
тѣіс на части и варятъ ихъ въ котлѣ, кромѣ сердца, которое Аѳина
относитъ Зевсу. Разгнѣванный громовержецъ повергаетъ Титановъ
въ Тартаръ и поручаетъ Аполлону собрать остапки Загрек и сжечь
иъ у подошвы Парнасса. Сердце Загрѳя отдано Семвлѣ, которая
каша новаго Загрѳя йодъ видомъ Діониса, въ образѣ котораго онъ
потомъ воскресаете.

Ивстм'ібскій характеръ орфической теогоніи обличаетъ ея сравни-
ааио позднѣйшее про и схожденіе, хота греки впослѣдствіи и припи-
сывали ей большую таинственность и глубокую древность. Она пользова-
лась мепьтпею популярностью • чѣмъ теогонія Гезіода, и в-Ьроятво была
мелространена между людьми, наиболѣе склонными къ религіозному
созерцанію и отвлеченному мышленію. Имя Орфея, котораго Плн-
М?ъ сі&вил какъ вг.ликліч) мастера играть на лирѣ и спутника
аргонавтовъ, получило впослѣдствіи у грековъ высокое, таинствен-
ное ^юленіе. Ему, какъ и Музею, Ьамфу и Одену, принисывадн
внушенные свыше мистическіе гимны и пророчества, гораздо болѣе
древніе, чѣмъ моемы Гомера и Гезіода. Новѣйшая критика опровергла
42*
эти распространенныя прежде мнѣнія. Теперь доказано, что гимны
и изреченія, приписываемыя этимъ будто бы древнѣйшимъ поэтамъ,
большею частью принадлежать поэтамъ александрійскаго періода, жив-
шимъ даже послѣ Р. X., и что даже старѣйшіе изъ этихъ памятки-
ковъ, на основаніи которыхъ составлены позднѣйшіе, относятся къ
періоду гораздо позднѣйшему, чѣмъ время Гезіода, вѣроятно къ
шестому вѣку до Р. X. По словамъ Павзанія, самый миеъ о Загреѣ,
замѣчательнѣйшій и характернѣйшій миѳъ орфической теогоніи, былъ
сложенъ Ономакригомъ, знаменитымъ предсѣдателемъ Писистратовой
коммиссіи, пересматривавшей гомерическія пѣсни.

Съ именемъ Орфея соединяется крупное явленіе въ исторіи гре-
ческой мысли: постепенный наплывъ религіозныхъ вліяній и обря-
довъ изъ Ѳракіи, Фригіи и Египта, и распространеніе мистерій,
очистительныхъ обрядовъ и оргій въ честь какою-нибудь особеннаго
божества, независимо отъ публичныхъ торжествъ, послѣ предвари-
тельной подготовки, посвященія и подъ условіемъ тайны. Иногда по-
священные составляли между собою постоянныя братства, связан-
ныя періодически повторяющимися сходками и обѣтами аскетиче-
скаго свойства. Такъ напр. «орфическая жизнь* нерѣдко запрещали
употребленіе животной пищи и, въ нѣкоторыхъ случаяхъ, шерстя-
ной одежды. Именно тоже значеніе имѣли знаменитыя злевзинскія
и с&моѳракійскія таинства. Религіозное и политическое братство пи-
ѳагорейцевъ, имѣвшее большое вліяніе на греческіе города Италіи,
было однимъ игъ многочисленныхъ проявленій этого направленія,
столь рѣзко противоположнаго простому я открытому характеру пер-
воначальной религіи гроковъ, какою мы энномъ ее изъ гомериче-
скихъ поэмъ.

Это новое направленіе, сказавшееся въ шестомъ, отчасти даже
въ седьмомъ столѣтіи до христіанской эры, приписываютъ сношеніямъ
съ Египтомъ, который сталъ вполнѣ доступенъ грекамъ не рапыве
660 г,, съ Ѳракіей, Фригіей и Лидіей. Оттуда проникли въ Грецію
новыя мистическія и восторженныя религіозныя идеи и чувств:.,
относившіяся въ особенности къ Діонису и Деметрѣ, которыхъ греки
отожествляли съ египетскими богами Озирисомъ и Изидой. Между
дошедшими до насъ древними гимнами, приписываемыми Гомеру,
есть одинъ, посвященный Діонису. Гимнографъ изображаетъ бога
стоящимъ на берегу моря, въ образѣ богато одѣтаго юпаго красавца,
когда къ берегу вдругъ пристаютъ тирренскіе пираты. Они берутъ,
вяжутъ и силою тащатъ -эго на корабль. Но увы его порываются
сами собою, я богъ остается па свободѣ. Съ ужасомъ увидѣвъ это,
рулевой даетъ понять своимъ товарищамъ, что они по невѣдѣнію
наложили руки на бога — быть можетъ, это самъ Зевсъ, или Ацол-
лонъ, иіи Посейдонъ. Онъ умоляетъ ихъ отказаться отъ добычи и
почтительпс возвратить Діониса на берегъ, чтобъ богъ не нагимъ
на корабль вѣтра и бури; но матросы смѣются надъ его страхомъ,
и плѣнный Діонисъ увезенъ ими въ открытое море. Чудесныя зна-
менія вскорѣ свидѣтельствуютъ объ его присутствіи и власти. На
кораблѣ вдругъ потекло баагухааное «ино. парусь и мачта ткрясн-
лмсь листьями винограда и плюща, болты веселъ — гирляндами.
Матросы, приведенные въ ужасъ, слишкомъ поздно упрашиваютъ,
въ свою очередь, рулевого, направить корабль къ берегу, и тол-
пятся около него на кораблѣ, чтобы воспользоваться ето покрови-
тельствомъ. Погибель ихъ приближается: Діонисъ принимаетъ образъ
льва; подлѣ плѣнника является медвѣдь, съ ревомъ бросающійся на ка-
питана; матросы въ ужасѣ кидаются въ воду и превращаются
въ дельфиновъ. Цѣлымъ остается только разсудительный и благоче-
стивый матросъ, которому Діонисъ открываетъ свое пня и боже-
ственное происхожденіе. Ио Эврипиду, Д.онигъ, во главѣ ѵлыы
женщинъ одержимыхъ религіознымъ восторгомъ, самъ переноситъ
изъ Аяіи въ Ѳивы; свои таинства и оргіи зажигавшія минутный во-
сторгъ въ душѣ еивянохъ. Эти таинства и оргіи могли быть сообщаемы
только тѣмъ, кто относился къ нимъ съ вѣрой и обожаніемъ, и имѣли
трагическія послѣдствія для тѣхъ, кто боролся противъ бога. Такія таин-
ства и вакхическое изступленіе, ощущаемое женщинами, уже мало
походили на первоначальныя греческія празднества въ честь Діониса.
Въ «Кія хагхахъ» Эврипида Дкписъ только отчасти является древ-
нямъ богомъ вина, веселья и радости, у него преобладаетъ новое и
пришлое представленіе о страшномъ и непреоборимомъ богѣ,іопрокиды-
вающемъ разумъ н который могъ быть удовлетворенъ только доброволь-
нымъ, хотя и минутнымъ, послушаяіемъ- Тяже перемѣна произошла
л въ поклоненіи Деметрѣ (Церерѣ). Какъ ни различны мнѣнія о
происхожденіи эхевзинскихъ таинствъ, народное вѣрованіе аѳи-
нянъ и мѣстное элевзинское преданіе приписывали ихъ пребы-
ванію самой богини Деметры и ея внушеніямъ, точно также,
какъ самъ Діонисъ, по «Вакханкамъ» Эврипида, внушилъ ѳивя-
памъ вакхическіе обпяды и таинства. По Гсмеру, Деметра --богиня
хлѣбнаго поля—влюбляется въ смертнаго Язіона, но Зевсъ, ревнуя
богинь къ людямъ, предаетъ Язіона смерти. По Гезіоду, Де метра
рождаетъ Пѳреефспу отъ Зевса, который даетъ Гадесу позволеніе
похитить послѣднюю и сдѣлать ее своей женой. Элевзинское преда-
ніе, сохраненное авторомъ гомерическаго гимна къ Демѳтрѣ, связы-
ваетъ ея прибытіе въ Элевзинъ съ великимъ горемъ, поразившимъ
ее послѣ того, какъ Гадесъ схватилъ Персѳфону, беззаботно соби-
равшую съ океааичесхими нимфімп оеѢты на лугу, и увлзкъ е$
въ адъ. Напрасно противилась и крякала Іісрсефока. взывая къ по-
мощи своего отца Зевса: Зевсъ согласился отдать ее Гадесу, и крики
ея бши услышаны только Гекатой и Гѳяос-лгь (Солнцемъ). Безу-
тѣшная Деметра не знала, гдѣ искать свою дочь; девять дней и де-
вять ночей блуждала она съ свѣтильниками, безуспѣшно отыскивая
пропавшую дѣвушку. Наконецъ Геліосъ, «соглядатай боговъ и людей»,
уступаетъ ея настоятельной просьбѣ и открываетъ ей похитителя
Нерсефовы и согласіе, данное Гадесу Зевссмь. Гнѣвъ и отчаяніе овла-
дѣваютъ Деметрой: она отказывается отъ общенія съ Зевсомъ и олим-
пійскими богами, порестаотъ вкушать нектаръ и амброзію, и пода-
вленная горемъ, блуждаетъ по землѣ до тѣхъ поръ, пока голодъ дѣ-
лаетъ ее неузнаваемой. Въ этомъ видѣ прибыла она въ Элевзисъ.
гдѣ правилъ въ то время царь Келеосъ. Сидя около источника по
дорогѣ, въ образѣ старой женщины, она была замѣчена дочерьми
Келеоса, когда онѣ пришли за водой съ своими мѣдными сосудами. На
ихъ разспросы, она отвѣчала, что привезена съ Крита пиратами, отъ
которыхъ бѣжала, и умоляла дочерей Келеоса поручить ей надзоръ
за домомъ или за дѣтьми. Дѣвушки убѣдили спою мать Метанегру
дать ей пріютъ и поручить ей надзоръ за младшимъ ихъ братомъ
Демофояомъ, единственнымъ сыномъ Келеоса. Деметра была принята
въ домъ Мѳтанейры; благородный станъ ея еще былъ придавленъ
горемъ; долго сидѣла она молча, не поддаваясь желанію другихъ
вызвать на лицѣ ея улыбку, и но принимала нищи, пока наконецъ
служанкѣ Ямбѣ удалось развеселить ее своими шутками н веселостью.
Отказавшись отвѣдать вина, она попросила дать ей особой, таин-
ственной смѣси ячменной муки съ водою и мятой.

Подъ присмотромъ Деметры, Демофонъ росъ точне богъ, на
радость и удивленіе своихъ родителей. Она не давала ему
пищи, но натирала его днемъ амброзіей, а вечеромъ погружала въ
огопь, въ которомъ опъ не сгоралъ, и сдѣлала бы его безсмертнымъ,
еслибъ ей не помѣшали любопытство и страхъ Мѳтанейры, которая
тайно подсмотрѣла за нею однажды вечеромъ и закричала въ ужасѣ,
увидѣвъ своего сына въ огнѣ. Тогда негодующая богиня, положивъ
робенка на полъ, открыла Метанейрѣ свое званіе; ея блѣдность и
старческій видъ мгновенно исчезли, опа предстала въ чистомъ ве-
личіи своего божественнаго образа, въ яркомъ сіяніи, освѣтившемъ
весь домъ. «Безумная мать,—сказала она:— -твое маловѣріе лиши-
ло твоего сына безсмертія. Я—прославленная богиня Деметра, оча-
рованіе и утѣшеніе боговъ и людей; я хотѣла избавить твоего сына
отъ старости и смерти; теперь ничто уже не можетъ помѣшать ему
вкусить и той и другей. Но опъ всегда будетъ чтимъ, потому что
сидѣлъ у меня на колѣняхъ и спалъ у меня на рукахъ. Пусть алев-
швош трокъ ^оздачтятъ въ чэмь мою кригъ и жертвенникъ ня
клинѣ близъ колодца, я сама научу вго, кажія осгіи должны быть
мято исполняемы для снисканія моей благосклонности». Пора-
женная МетаЕ-Лрз была даже не въ стадъ поднять своего сыча съ
шиа; на крикъ ея прибѣжали дочери и принялись цѣловать и лелѣять
тоесэ нпаго орта, но окъ не нсга успокоиться, огорченный утра-
той божественной няни. Вся ночь прошла въ стараніяхъ умилости-
вятъ богиню.

Огрого исполняя велѣнія богини, Келеоеъ созвалъ элѳвзинсжій
а&родъ и воадвмгнулъ храмъ въ указанномъ ою мѣстѣ. Деметра по-
селись въ немъ, вдали отъ другихъ боговъ, еще снѣдаемая печалью
Ль утраченной дочери и отказывая смертнымъ въ своей благотворной
зошици. Такъ провела опа цѣлый годъ — годъ отчаяійя и ужаса:
тщетно быки двигали плугъ, тщетно бросалось въ борозды ячменное
сѣмя—Деметра не позволяла ему произрастать. Человѣчество умерло бы
съ голоду и боги лишились бы воздаваемыхъ имъ почестей и при-
ноежмыгч имъ жертвъ, еслибъ Зевсъ не придумалъ средства успо-
коить богиню. Но ото было не легко; сначала Деметра отклонила
просьбы Ирисы и всѣхъ другихъ богинь, послѣдовательно прислан-
ныхъ къ ней Зевсомъ, который, наконецъ, отправилъ Гермеса къ
Гадесу за Персофо ной. Похищенная Пѳрсофона съ радостью подчи-
нюсь волѣ Зевса и вернулась къ матери; но Гадесъ, отпуская, убѣ-
шь ее проглотить зерно гранатоваго яблока, которое потомъ лишило
ее возможности оставаться цѣлый годъ въ разлукѣ съ нямъ.

Съ восторгомъ встрѣтила свою дочь Деметра, и когда мать ея,
нарочно посланная Зевсомъ, спустилась съ Олимпа на плодоносную
/іуійсіую дативу. поряжепнукі бнзглодівмъ, чакъ и вс*. остальная
земля, ей удалось смягчить богиню. Сѣмена дали опять обильную
жатву, яемля покрылась цвѣтами и плодами. Деметрѣ хотѣлось бы
навсегда оставить при себѣ Персефсну, но это оказалось невозмож-
нымъ, и пришлось согласиться на то, чтобы дочь проводила треть
г»хд у Гадеса, а весною покидала его во вргмя посѣва. Теперь смяг-
ченная богиня возвратилась къ богамъ па Олимпъ, предварительно от-
крывъ дочерямъ Келсоса, самому Келѳосу, Триптолѳму, Діоклу и Эв-
мелну, героическимъ предкамъ привилегированныхъ родовъ, которые
въ историческое время исполняли извѣстныя наслѣдственныя обязан-
ности въ Элѳввисѣ, какое богослуженіе и какія торжества должны быть
совершаемы въ честь ья- Такъ начались, по ея внушенію, элеввин-
скія таинства: малыя въ февралѣ, въ честь Персефоны, и большія
п августѣ, въ честь страждущей матери Деметры. Въ глазахъ жен-
ивъ, въ историческое время, Деметра и Персефояа оставались Ма-
терые и Дочерью по преимуществу.
Каждая подробность въ этомъ гомерическомъ гимнѣ, исполиен-
помъ драматизма, подернута мѣстнымъ колоритомъ и тѣсно связана
съ какимъ-нибудь дѣйствительнымъ обстоятельствомъ. Источникъ подъ
тѣнью оливы, псдлѣ котораго отдыхала Деметра, ручей Коллахоръ и
холмъ, на которомъ стоялъ храмъ ея,—все это мѣетй, хорошо знако-
мыя и дорогія населенію Элевзиса. Особенный напитокъ изъ ячмен-
ной муки и мяты всегда употреблялся кистами (посвященными въ
таинства) послѣ установленнаго поста; въ извѣстномъ мѣстѣ, на пути
процессіи, позволено было взаимно обмѣниваться личными насмѣш-
ками и шутками для обпцго веселья, въ память о первомъ иапиткѣ,
которымъ богиня утолила свою жахду послѣ долгаго вс-здгржаніи, и
ті.хъ шутокъ, которыми развеселила ее служити. Ямба. Съ далі нѣй-
шимъ развитіемъ элевзинскихъ церемоній, по присоединеніи Элевзиса.
къ а винамъ, Ямбу изображали женщина или одѣтый въ женское
шапл мужчина., ві которыхъ предпо’агалиіь необходимыя для того
остроуміе и воображеніе. Отоя на кефиескомъ мосту. Ямба обраща-
лась къ прохожимъ, сопровождавшимъ процессію, особенно къ важ-
нымъ аеинянамъ, съ дерзкими и злыми насмѣшками. Въ разныхъ
мѣстностяхъ Греціи были свси сказанія о Дѳметрѣ, свои образы и
таинства въ честь <ія, іидомзмѣиеппыя потокъ подъ в.панісмъ во-’.-
точныхъ религіозныхъ представленій.

Однимъ изъ важнѣйшихъ героевъ греческой легенды и литера-
туры былъ Аполлонъ. Мѣстныя сказанія о немъ, родиной которыхъ
были Долосъ и Дельфы, поэтически переданы въ гомерическомъ гимнѣ
къ Аполлону. Сказаніе острова Делоса повѣствуетъ о рожденіи бога,
дельфійское сказаніе о божественномъ его могуществѣ. Лето, бере-
менная Аполлономъ отъ Зевса и преслѣдуемая ревнивою Герой, не
находила мѣста, гдѣ могла бы спокойно разрѣшиться отъ бремени.
Ни въ Греціи, ни на берегахъ Азіи, ни на островахъ, ей нигдѣ не
давали убѣжища, страшась гнѣва Геры. И вотъ, она приблизилась
къ безплодному и скалистому Делосу и обѣщала, что если ей бу-
детъ данъ пріютъ въ ея отчаянномъ положеніи, то островъ станетъ
любимымъ мѣстомъ Аполлона и средоточіемъ его празднествъ.
Делосъ охотно согласился принять Лето, взявъ съ нея предварительно
формальную клятву. Страшныя муки испытала несчастная въ труд-
ныхъ родахъ. Ей помогали, правда, Діана, Рѳа, Эсмида и Амфи-
трита, но Гера нарочно задержала богиню Эйлейтію, эавѣдывающую
родами, и тѣмъ продлила мученіе ненавистной соперницы. Наконецъ
явилась Эйлейтія, и Аполлонъ увидѣлъ свѣтъ. Едва вкусивъ ивъ
рукъ Ѳемиды питье и пищу безсмертныхъ, нектаръ и амброзію, онъ
тотчасъ разорвалъ свои пеленки и предсталъ во всей божествен-
ной красотѣ и силѣ, требуя своихъ характеристическихъ принадлеж-
ностей, лука и лиры, и своего права заранѣе возвѣщать человѣчеству
намѣренія Зевса. Обѣщаніе, данное его матерью Делосу, было свято
шяохнено. Инъ безчисленныхъ храмовъ и божественныхъ рощъ, ло-
шпценныхъ людьми Аполлону, онъ всегда предпочиталъ этотъ островъ,
всегда любилъ пребывать на немъ, и сюда періодически стекались
іэшйцы съ своими разряженными женами и дѣтьми для прославле-
нія бога. Празднество соиригѵі&дал?сг. пляской, пѣніемъ и борьбой
шетовъ. Дѣвы Делоса, служанки Аполлона, пѣли гимны во славу
бога, Артемиды и Лето, и пѣсни о приключеніяхъ былыхъ временъ,
приводя въ восторгъ вѣрующую и жадно внимавшую толпу. Слѣпой
і странствующій хіосскій бардъ, авторъ такъ-называемаго гомериче-
яаго гимна, смѣшанный въ древности съ авторомъ «Иліады», въ
троі-агельясмъ прощальномъ словѣ поручаетъ себя памяти и сочув-
ствію дѣвъ Делоса.

Но на островѣ Делосѣ не было оракула; Аполлонъ не являлся
пмь провозвѣстникомъ намѣреній Зевса. Надо было найти мѣсто,
г» Ьыл.* бы гюзможла эта благотворная дѣятельность божества. безъ
«торой человѣчество погибло бы въ сомнѣніяхъ и трудныхъ обстся-
тшгтвахъ жпйаа. Самъ Аполлонъ писходить съ Олимпа, чтобы вы-
брать ди ноя приличное мѣсто- Автору гимна къ А полл.ну извѣстно
тожество другихъ событій, которыя онъ могъ бы воспѣть; во онъ
предпочитаетъ это достопамятное событіе — дарованіе священныхъ
правъ и преимуществъ дельфійскому храму. Аполлонъ посѣтилъ сна-
"аіа нѣсколько мѣстъ: онъ обозрѣлъ страну Магнатовъ и Перребіѳвъ,
былъ въ Іолкосѣ и оттуда посѣтилъ Эвбою и Лелантонскую рав-
нину. Но ему не поправилась даже и эта плодоносная мѣстность;
<>въ перешелъ черезъ Эврипскій проливъ въ Беотію, потомъ черезъ
Теімессъ и Ликалѳссъ прошелъ тогда еще непроходимымъ и пеза
аиымъ лѣсомъ, на мѣстѣ котораго впослѣдствіи построенъ городъ
Омвы. Онъ посѣтилъ и Онхѳстъ, но тамъ уже была священная роща
Посейдона. Переправившись черевъ рѣку Кофиссъ, онъ прибылъ въ
цшетвую долину и къ источнику Дѳльфусы, или Тильфусы, и
исхищенный этимъ мѣстомъ, онъ рѣшился избрать его для своихъ
прорицаній; но Тильфуса гордилась красотой своей мѣстности и не
«тѣла, чтобы слава ея была помрачена славой бога. Она старалась
эдбудить въ немъ опасеніе, что торжественность его прорицанія
іѵдт смущаема (.тукомъ К2ле<чгицъ на принадлежащей нй равнинѣ,
топотомъ коней и муловъ, пьющихъ изъ ея источника, и склонила
«го герейти немного дальше къ южной сторонѣ Паряасса, господ-
ствующей надъ Крисскимъ портомъ. Аполлонъ учредилъ свой ора-
цп въ этой горной мѣстности, не посѣщаемой ни колесни-
фми, ни конями, близь источника, обороняемаго огромнымъ и
страшнымъ зміемъ. Богъ убилъ змія стрѣлою, и оставилъ егч
тѣло гнить на солнцѣ: отсюда названіе этого мѣста — Пиво (остав-
ляю гнить) и данное Аполлону прозвище ливійскаго). По плану
Аполлона, храмъ былъ построенъ Трофоніемъ и Агамедомъ, при со-
дѣйствіи множества окрестныхъ жителей. Но вскорѣ богъ съ негодо-
ваніемъ узналъ, что былъ обманутъ Тильфусой, и поспѣшилъ ото-
мстить ей. «Твой обманъ не удастся тебѣ,—сказалъ онъ,—и ты не
сохранишь твоею прелестнаго источника; слава этого мѣста будетъ
принадлежать ннѣ, а но тобѣ едпей». И съ этими слоиамт. одъ низ-
ринулъ скалу на источникъ и завалилъ его езѣтлоѳ теченіе, а для
себя учредилъ жертвенникъ въ небольшой рощѣ подлѣ другого источ-
ника, гдѣ также поклонялись ему, какъ Аполлону Тильфусскому, въ
память его строгаго отмщенія нѣкогда прекрасной Тильфусѣ.

Нуждаясь въ служителяхъ для храма, для жертвоцриноаеюй я
прорицаній, бегъ избралъ корабль, «вмѣщавшій много добрыхъ лю-
дей» и назначенный для торговли между критскимъ городомъ Ми-
носа, Кносссмъ, и Пилосомъ въ Пелопоннесѣ. Въ образѣ огромнаго
дельфина, онъ потрясъ его такъ, что привелъ въ ужасъ матросовъ,
а между тѣмъ посланный имъ сильный вѣтеръ гналъ корабль вдоль
пелопоннесскаго береі’а до Коринескаго залива и потомъ до Крис-
скаго сорта, гдѣ корабль выбросило на берегъ. Испуганный эки-
пажъ вѳ осмѣлился выдти на берегъ; Аполлонъ предсталъ ему
ва берегу, въ образѣ сильнаго юноши и спросилъ матросовъ, кто они
и чтб призо.іг, ихъ въ эти мѣста. Когда критскій капитанъ р»яска
залъ свое чудесное и вынужденное плаваніе, Аполлонъ объявился
его виновникомъ и сказать, какую высокую долю снъ имт предназна-
чаетъ. Покорно послѣдовали за нимъ моряки къ ливійскимъ ска-
ламъ на Парнассѣ, напѣвая торжественный критскій пеанъ въ честь
То, между тѣмъ какъ самъ бэтъ, красивый ликомъ и станомъ,
шелъ легкимъ шагомъ впереди, играя на лирѣ. Онъ показалъ имъ
храмъ и мѣсто для оракула, и внушилъ поклоняться ему, какъ
Аполлону-Дельфину, такъ какъ они зпервыѳ увидѣли его въ этомъ
образѣ. «Какъ же намъ жить въ такомъ мѣстѣ, гдѣ нѣть ни хлѣба,
ни вина, ни луговъ?» спросили они бога. «О, смертные, ожидающіе
только страданій и лишеній, отвѣчалъ богъ: знайте, что вамъ уго-
тована лучшая доля- Вы бу де го питаться скотомъ, который в^ мно-
жествѣ станутъ приводить сюда толпы вѣрующихъ. Вамъ будетъ
нуженъ только ножъ, чтобы во всякое время быті готовыми иь жер-
твоприношенію. Вашей обязанностью будетъ охранятъ мой храмъ и
совершать богослуженіе въ мои праздники; но если вы станете
злыми или дерзкими, на словахъ или въ поступкахъ, то я сдѣлаю
-п р»бймч другихъ людей в навсегда остятпо ласъ въ эгомъ го-
лѵяніи. Помните эти совѣты и ато предостереженіе».

Такъ передаетъ гонерпесаій гимнъ къ Аполлону легенды Де-
жаи Дельфъ, объяснявшіе призваніе Аполлона и значеніе глав-
«адъ мѣстностей, посвященныхъ его культу. Для часъ онѣ прежде
ваго вымыслы поэтической фантазіи народа, но вымыслы, имѣющіе
вою реальную сторону: въ нихъ ярко отразились религіозная мысль
 тіра грека, его настроеніе и складъ его ума. Создали. эти легенды,
і]еч*скал мысль не переставала работать надъ ними, видоизмѣняя
в юлоіняя нхъ сообразно ихъ общему характеру и обстоятельствамъ
времени и мѣста. Въ честь Аполлона были воздвигнуты многочислен-
ные храмы, съ оракулами и безъ оракуловъ, по всей Греціи. Нѳисто-
ишмэе творчество народной фантазіи надѣлило и его, и другихъ бо-
пж многими прозвищами, многими празднествами, священными ро-
цми и храмами; съ каждою такою святыней были связапы мнѳи-
чедоя сказанія, которыя потомъ расширялись, украшались и рас-
пространялись молвой и поэзіей. Древнѣйшимъ предметомъ для со-
мзанія на великомъ ьриздимкѣ Аполлона Пиѳійскаго было испол-
неніе гимна въ честь этого бога; къ нему впослѣдствіи присоединены
быи другіе «агоны», состязанія; но ода или гимнъ всегда состав-
іш основную принадлежность празднества. На древнѣй>иихъ и зна-
менитыхъ праздникахъ въ честь Харитъ, въ Орхоменѣ, тоже пре-
^іцаіо состязаніе между поэтами, п дошедшія до насъ сокровища
миской трагедіи и комедіи были богатою жатвой, собранной геніаль-
ны»- писателями съ многочисленныхъ сценъ, исполнявшихся на
,г;*одэдстаахъ въ честь Дісниса. Ліятели Эфеса на?начали
'•іьаыя награды за лучшіе гимны въ честь Артемиды, исполняв-
шая въ ея храмѣ. До насъ не дошли произведенья первыхъ лири-
Шахъ поэтовъ Греціи; но и они посвящали свой талантъ подоб-
нымъ задачамъ, какъ показываютъ дошедшія до насъ извѣстія и
ТрЫВХИ.

Христіанство и магометанство возникли въ историческое время,
жиространялись изъ одного общаго центра и утвердились на раз-
ниянахъ иной, господствовавшей прежде, религіи. Ничего подобнаго
не произошло съ язычествомъ греческаго міра. Оио зародилось въ
поху фантазіи и чувства, когда не было ни писма, ни лѣтописей,
и неторіи, ни философіи. Оно ббльшею частью было непроизволь-
нымъ сѵвдаелнкъ мноі’игь плсминь и различишь мѣегаоетѵй, и этймъ
Уясняются два характерныхъ явленія въ исторіи греческаго ума и
лтературы. Во-порвыхъ, мивы о богахъ, наполнявшіе религію гре-
ковъ, составляютъ также и ххъ древнѣйшую исторію; во-вторыхъ,
и» мкоы согласны между собою только въ общихъ тмпичьсаихь чер-
тахъ, и очень сильно расходятся въ частностяхъ. Поэтъ, разсказы
вавшій изъ жизни Аполлона тотъ или другой новый случай, о кото
ромъ онъ могъ слыша гь въ какой-нибудь мѣстности, обыкновенні
заботится о томъ, чтобъ разсказъ его согласовался съ общими пеня
тіями его слушателей объ этомъ божествѣ. Онъ не приписывалъ Аѳин-І
пояса Афродиты или любовныхъ вліяній; онъ не говорилъ, что Афро
дита носила щитъ или вмѣшивалась, вооруженная, въ людскія битвы
го, оставаясь вѣрнымъ общепринятому типу, онъ могъ давать волну»
свободу своему воображенію въ повѣствованіи о частностяхъ евоеп
разсказа. Мысль и вѣра его слушателей вторили ему; критика 6ылі
имъ недоступна, повѣрка дѣйствій, приписываемыхъ богамъ, бьиі
противна общему чувству, и не вѣрить имъ было нечестиво.

Въ «Иліадѣ» Афродита названа дочерью Зевса и Діаны, въ тѳо
гоеіи Гезіода она вышла изъ пѣны, упавшей на море по изувѣче
ніи Урана; «Одиссея» выставляетъ ее женою Гефеста, тогда валі
у Гезіода Гефестъ—супругъ Аглайв, а Афродитѣ приписаны треи
сыновей отъ Арея. Гомерическій гимнъ къ Афродитѣ подробно раз
сказываетъ легенду о любви Афродиты къ Анхизу, предполагаемому
отцу Энея; но, по тому же гимну, богиня стыдилась своей етрастя
къ смертному и подъ строгими угрозами запретила ему открывать,
кто была мать Энея. Въ «Иліадѣ* опа, напротивъ, иѳ скрываетъ
этого, и Эней считается всѣми за ея сына. Гимнъ выставляетъ ее
холодною и безчувственною, по постоянно старающеюся внушай
неодолимую страсть богамъ, людямъ и животнымъ, и только три
богини не подпадали ея власти: Аенна, Артемида и Гостія, или Ве-
ста. Афродита была одною изъ важнѣйшихъ богинь миѳическаго
міра. Легенда приписывала ея вліянію разнообразнѣйшія проявленія
страсти, но сфера этого вліянія гораздо шире у лириковъ и траги-
ковъ Греціи, чѣмъ въ гомерическихъ поэмахъ.

Аѳина, богиня съ мужскимъ характеромъ, рожденная изъ головы
Зевса, не имѣвшая матери и потому чуждая женскихъ симпатій,
составляетъ пряную противоположность съ Афродитой и женоподоб-
нымъ богомъ Діонисомъ. Если образъ послѣдняго занесенъ въ Гре-
цію изъ Азіи, то образъ Аѳины, типъ спокойной, величественной и
непреклонной силы, есть чисто національное созданіе греческаго ума
и фантазіи. При всемъ темъ, она различно понималась въ разныхъ
частяхъ Греціи. Нѣкоторыя легенды причнаюгъ главкъ, хи ея атгри-
бутами трудъ и осѣдлую жизнь; она изображается въ нихъ по-
кровительницей рукодѣлья, искусною въ тканьѣ и пряжѣ; аѳин-
скіе горшечники поклонялись ей вмѣстѣ съ Прометеемъ. Эти свой-
ства не сходятся съ грознымъ щитомъ и массивнымъ копьемъ, при-
писываемымъ ей гомерическими поэмами и множествомъ другихъ
мябові. Типъ ея, очевидно, вырабатывался съ теченіемъ времени,
игъ и типы другихъ боговъ, и болѣе блѣдный былъ вытѣсненъ бо-
Ле опредѣленнымъ и яркимъ. Аѳина—постоя®ная и внимательная
ікчровктельница Геракла; иногда она отожествляется съ аѳинскими
эиіей и народомъ. Авинянинъ Эрелтѳй рожденъ землею, но Аѳина,
тнмѳскій характеръ которой не позволяетъ ей бытъ матерью, вос-
иываетъ, вскармливаетъ ею и даетъ ему пріютъ въ своемъ храмѣ,
.ці мкіяне ожегодпэ поклоняются ему, «'овершья въ честь его
іеивосривошспіе и отправляя торжественныя празднества.

Охотница Артемида—типъ весьма опредѣленный въ самой Грѳ-
иі«; но Артемида эфесская и Артемида таврическая уже носятъ на
себѣ прямые слѣды азіатскаго вліянія- Артемида гомерическихъ вре-
менъ раздѣляетъ съ своимъ братомъ Аполлономъ необыкновенное
іягсяъс владѣть дальнострѣльнымъ лукомъ, и внезапная смерть
іркгсывается поэтомъ дѣйствію ея тихой стрѣлы. Столь свойствен-
ное греческимъ богамъ ревнивое неудовольствіе, вызываемое или
'ЛШбмъ людей воздать имъ должныя почести и жертвоприношенія,
ин дерзновеніемъ смертныхъ вступать въ борьбу съ ними, нерѣдко
7'шяется въ сказаньяхъ объ Артемидѣ. Знаменитый калидонокій
лнрь посланъ ею въ наказаніе Энею за то, что почитая другихъ
г«)Г)въ, онъ не позаботился принести ой надлежащія жертвы.

Мощный Посейдонъ, потрясающій землю и правящій моремъ,
ппупаеть въ значеніи одному только Зевсу, но не обладаетъ выс-
лали и царственными свойствами этого отца боговъ и людей. Ге-
роическое его потомство очень многочисленно и обыкновенно отли-
’адтса большою физическою силой. Родъ Нелидовъ въ Пи лосѣ велъ
'ть нею свое происхожденіе; «Одиссея  изображаетъ его отцомъ
лиаоиа Полифема, за котораго онъ жестоко мститъ Одиссею. Въ
культѣ Посейдона, островъ Калаурѳя былъ тоже, что Делосъ въ
луктѣ Аполлона. Излюбленными имъ мѣстами были также Корвнѳ-
іій перешеекъ, городъ І'еллка въ Ахайѣ и Оихестъ въ Беотіи, и
»всѣхъ этихъ мѣстахъ ему воздавалось торжественное поклоненіе.
Но мѣстомъ, которое онъ избралъ съ самаго начала для своего
пебыванш, былъ аѳинскій Акрополь, гдѣ ударомъ трезубца онъ
язвахъ источникъ въ скалѣ. Потомъ явилось Аѳина и потребовала
по мѣсто тчя себя, водрузить въ знакъ своего овладѣнія оливу, и
рожденные землею, туземцы Кекропсъ или Эрехтей, предпочли ее,
з> вехикюму неудовольствію Посейдона- По этой причинѣ, или вслѣд-
ствіе смерти сына его Эвмолпа, убитаго въ борьбѣ жителей Элѳв-
•’иса противъ Эрехтея, аттическіе миѳы приписывали Носейдсну
-оную вражду противъ Эрехтеѳва рода, который наконецъ и былъ
оъ низлежѳнь. Тезой, котораго царствованіе и славные подвиги
смѣнили дѣла. Эрехтеева рода, считался настоящимъ сыномъ Посеі
дона. Во многихъ другихъ мѣстахъ—на Эгинѣ, въ Аргосѣ, въ Наі
сосѣ—Посейдонъ оспоривалъ въ свою пользу у Зевса, Геры и Діонне
права бога, покровителя тѣхъ мѣстъ, по вездѣ потерпѣлъ поражені
в терпѣливо перенесъ свои неудачи. Вмѣстѣ съ Аполлономъ, онт
по приговору и велѣнію Зевса, провелъ долгое время въ рабствѣ
троянскаго царя Лаомедона. Имъ пришлось выстроить вновь город
скія стѣны, разрушенныя Геракломъ. Когда окончился срокъ их
неволѣ, дерзкій Лаомедонъ отказалъ имъ въ заработанной награді
даже приправилъ свой отказъ грубыми угрозами; и впечатлѣніе
произведенное такою несправедливостью на бога, было впослѣдстві1
причиной сильной вражды его къ троянцамъ.

Надменная и ревнивая Гера, богиня нѣкогда могущественнаг
города Микены, высокая покровительница Язона въ походѣ аргснал
топъ, игравшая столь важную рожъ въ трояпской войнѣ, занимаег
видное мѣсто въ миѳическихъ представленіяхъ древняго грека
Какъ дочь Кроноса и супруга Зевса, она пользуется высокимъ по
ложеніемъ на Олимпѣ. Представленіе объ ея необузданной ревкості
къ любовницамъ мужа, и отвращеніи къ его сыновьямъ, особевш
къ Гераклу, породило безчисленное множество миѳовъ, въ которыхі
ярко отразились типическія черты ея характера.

Гефестъ—сынъ Геры, но у него нѣтъ отца, какъ у Аѳины яѣп
матери. Выбросивъ его за то, что онъ родился уродомъ, Гера выка
зала и свое высокомѣріе, и свое равнодушіе. Гефестъ былъ богъ огея,
въ особенности огня въ практическомъ примѣненіи ого къ ручнымъ
работамъ, и боги не могли обходиться бѳеъ его услугъ. В*здѣ, гдѣ
миѳы упоминаютъ о какой-нибудь совершенной, законченной работѣ,
она приписывается ими Гефесту. Аѳинскія легенды тѣсно связываютъ
его съ Прометеемъ и Аоипой; вмѣстѣ съ ними поклонялись ому въ
Колонѣ, близь Аѳинъ. Островъ Лемносъ съ городомъ Гофестіей счи-
тался излюбленнымъ мѣстомъ Гефеста, гдѣ, безъ сомнѣнія, сложи-
лось о немъ много яесохр&нившихся теперь сказаній.

Цѣломудренная, спокойная и неподвижная Гостія, богиня до-
машняго очага, ье смотря на высокое сьое достоинство, породила го-
раздо меньше миѳическихъ сказаній, чѣмъ Гермесъ, сынъ Зевса и
Майи, рожденный въ пещерѣ Килленской горы, въ Аркадіи, богъ-
плутъ, съ сладкой рѣчью на устахъ, хитрый и жадный. Какъ вѣст-
никъ боговъ, онъ постоянно появляется въ легендахъ и даетъ кмъ
множество случаевъ очертить его характеръ. Гомерическій гимнъ къ
Гермесу излагаетъ обстоятельства его рожденія и почти внезапное
проявленіе его особенныхъ свойствъ съ самак» дѣтства, объюляетъ
его дружбу съ Аполлономъ, взаимный обмѣнъ даровъ и обязанностей
между вики, и полную безопасность богатствъ и приношеній въ дель-
фійскомъ храмѣ, не смотря на отсутствіе всякой видимой охраны и
на доступность ихъ ворамъ. Прирожденныя Гермесу искусство и да-
рованіе были такъ велики, что въ самый день своего рожденія онъ
уже изобрѣтаетъ лиру, натягивая семь струнъ на черепаховой кости
и, сверхъ того, похклаетт- АпопаоеооЪ спотъ въ Іііеріи. влача жи-
вотныхъ задомъ до своей пещеры въ Арвады, такъ-что не было воз-
можности открыть его продѣлку. Когда мать его МаЙа, предостерегая
его, объясняетъ, какъ опасно оскорблять Аполлона, Гермесъ отвѣ-
чаетъ, что намѣренъ перо внятье я съ нимъ въ достоинствѣ и власти
іежду бевсмѳртными, и что если отецъ его Зевсъ откажетъ ему въ
иіягь, то онъ употребитъ свое воровское дарованіе на ограбленіе
дельфійскаго храма и похититъ оттуда золото и одежды, треножники
г драгоцѣнные сосуды. Аполлонъ вскорѣ открываетъ пропажу скота
 еъ нѣкоторымъ трудомъ нападаетъ на путъ въ пещеру Киллѳнской
->ры. гдѣ застаетъ Гермеса спящимъ въ своей колыбели. Младенецъ
бойво отрицаетъ похищеніе скота, онъ даже признаетъ подобное по-
инрѣвпв не только невозможнымъ, но и смѣшнымъ, и упорствуетъ
въ своемъ отрицаніи даже передъ Зевсомъ, который однакоже откры-
ваетъ чнтрость и принуждаетъ Гермеса указать мѣсто, гдѣ спрятанъ
похищенный скотъ. Но лира была еще неизвѣстна Аполлону, зна-
комому только съ голосомъ Музъ и звуками свирѣли. Онъ такъ плѣ-
ненъ игрою Гермеса на лирѣ, такъ сильно желаетъ владѣть птимъ
инструментомъ, что спѣшить простить Гермесу совершенное имъ по-
хищеніе и даже подружиться съ нимъ. Между обоими богами состоя-
лась 'поэтому сдѣлка, утвержденная самимъ Зевсомъ. Гермесъ пре-
доставляетъ лиру Аполлону, пріобрѣтаетъ для себя абріу^, или флейту
Пама, и за это получаетъ отъ Аполлона золотой жезлъ богатства
вмѣстѣ съ властью надъ стадами крупнаго и мелкаго скота, надъ
лошадьми, быками и дикими лѣсными животными. Онъ требуетъ еще
 дадк прорицанія, но Аполлонъ связанъ особымъ обѣтомъ не усту-
пать этого дара никому изъ боговъ. Онъ только научаетъ Гермеса
выпытывать кое-что у Мойръ, богинь судьбы, и передаетъ ему
должность вѣстника боговъ въ преисподней. Получивъ такимъ обра-
зомъ желанную лиру, Аполлонъ опасается однакоже, что Гермесъ
опять похитить ее, и требуетъ, чтобъ онъ подкрѣпилъ свою
уступку торжественной клятвой. Гермесъ торжественно обѣщаетъ
яе похищать ничего изъ пріобрѣтеннаго Аполлономъ, и никогда не
лчфі-атъея въ его святилище-; Аполлонъ, съ своей стороны, (>6я-
іувтея признавать Термоса своимъ избраннымъ другомъ и товари-
щемъ предпочтительно передъ всѣми другими человѣческими или бо-
жественными сыновьями Зевса. Но Гермесъ, прибавляетъ гомериче-
скій гимнъ съ необычною относительно боговъ откровенностью, дѣ-
лаетъ мало добра: онъ пользуется темнотою ночи, чтобы обманывать
смертныхъ.

Фантазія древняго грека и созданные ею миѳы приписывали
Зевсу боіыпе любониыхъ похожденій и дѣтой, чѣмъ другимъ Оогамъ,
потому-что отъ Зевса вели свое происхожденіе древніе цари и герои
Греціи. Любѳвяыя исторіи верховнаго правителя міра представляли
особенный интересъ въ главахъ вѣрующаго грока, и Зевсъ, какъ
любовникъ, является героемъ множества сказаній, объ отііошоемль
сто къ смертнымъ. Самое представленіе о немъ, какъ о верховномъ
божествѣ, естественно порождало новые и новые миѳы. Зевсъ дол-
женъ былъ прежде всего охранять собственное достоинство и собствен-
ный авторитетъ въ глазахъ боговъ и человѣчества; снабженный мно-
жествомъ прозвищъ — Горкіосъ, Ксеніосъ, Ктеріосъ, Мейлихіосъ и
пр. — онъ охранялъ клятвы и каралъ за ихъ нарушеніе, требовалъ
уваженія къ правиламъ гостепріимства, считался хранителемъ мате-
ріальнаго довольства семействъ и ниспосылалъ искупленіе кающе-
муся преступнику- Всѣ эти божественныя дѣйствія порождали по-
требность въ ясныхъ объяснительншхъ миѳахъ. Святость клятвы
или узъ гостепріимства всего убѣдительнѣе подкрѣплялась сказа-
ніями о приговорахъ Зевса - Горкіоса или Ксеніоса. Чѣмъ силь-
нѣе было впечатлѣніе, имя производимое, чѣмъ больше страха они
внушали, тѣмъ сильнѣе былъ и возбуждаемый ими интересъ, тѣмъ
меньше дерзали не довѣрять имъ.

Но не одинъ только общій типч боговъ, не одни только присвоя-
ваемыя имъ особыя свойства и дѣйствія возбуждали умы къ созданію
новыхъ миѳовъ. Обряды и празднества, соединенныя съ поклоненіемъ
каждому божеству, особенности воздвигнутаго въ честь его храма н
той мѣстности, гдѣ онъ находился, служили богатымъ источникомъ
сказаній о подвигахъ и испытаніяхъ каждаго божества,—сказаній, за-
мѣнявшихъ народу исторію минувшихъ временъ. Экзегеты, или мѣст-
ные путеводители и толкователи, состоявшіе при каждомъ храмѣ,
сохраняли и разсказывали любопытнымъ пріѣзжихъ всѣ эти миѳи-
ческія преданія, возвышавшія значеніе даже самыхъ мелочныхъ бо -
гослужебныхъ обрядовъ. Поэты почерпали въ нихъ матеріалы для
своихъ произведеній. Слѣдующій примѣръ, одинъ изъ множества дру-
гихъ, наглядно объясняетъ происхожденіе новыхъ сказаній изъ ре-
лигіозныхъ обрядовъ. Богамъ по обычаю приносились въ жертву только
кости жиьбтныхь, обернутыя жир'мъ. Кнкъ сложился этѳтъ обычай?
Теогонія Гезіода объясняетъ его происхѳлщеше х ^еичѳекпкъ придані-
емъ. Прометей провелъ Зевса, перехитривъ егс и саставязъ сдѣлать
неудачный выборъ въ тѣ времена, когда бсги и смертные впервые усло-
вились между собою относительно своихъ преимуществъ и обязан-
ностей. Покровитель и защитникъ человѣка. Прометей раздѣлилъ
крупнаго быка на двѣ части: на одну сторону онъ положилъ мясо и
внутренности, завернутыя въ сальникъ и прикрытыя шкурой; на
другую — кости, обложенныя жиромъ, и просилъ Зевса рѣшить,
іоторую изъ этихъ частей боги предпочитаютъ получать отъ
человѣка. Зевсъ выбралъ бѣлый жиръ, и былъ до крайности раздра-
женъ, когда оказалось, что подъ яимъ лежатъ только кости. Но вы-
боръ боговъ тѣмъ не менѣе уже состоялся окончательно: они по-
теряли право на какую бы то ни было долю мяса приносимыхъ въ
жертву жигстпыхі,.

Греческіе боги приходили въ самыя разнообразныя сношенія съ
смертными, между которыми народная фантазія особенно возвы-
шала героевъ; чрезвычайное богатство типическихъ образовъ, соз-
данныхъ греческой литературой, объясняется необыкновеннымъ раз-
нообразіемъ ихъ миѳовъ не только о богахъ, но и о герояхъ и лю-
дяхъ.

7. Імы « вцш. — кшткі рдіиіш.—Ъі«п вргшвпп,—Ди м»да ірииъ
Ѳт.

Мысль и воображеніе древняго грека обыкновенно производили
современныхъ ему людей отъ какого-нибудь общаго предка, вышед-
шаго изъ земли, изъ рѣки, изъ горы, или происходящаго отъ бога,
нимфы и пр. Сравнительно болѣе обработанная и стройная теогонія
Геаіода приписываетъ титану Я лету четверыхъ сыновей. Атласа,
Менепя, Прометея и Эпиметѳя. Изъ нихъ зъ гомерическихъ поэмахъ,
е притомъ лишь въ «Одиссеѣ», упоминается одинъ только Атласъ, н
не какъ сынъ Янета, о которомъ «Иліада» говоритъ, что снъ пребы-
ваетъ въ Тартарѣ вмѣстѣ съ Кроносомъ. Атласъ «Одиссеи» знаетъ
ыубкну всею моря и одг’ъ <-храпнетъ столбы, отдѣляющіе землю
отъ неба. Въ теогоніи Гѳзіода онъ является уже не хранителемъ та
ихъ столбовъ, а обреченнымъ, по приговору Зевса, поддерживать не-
бесный сводъ своей головой а руками, тогда какъ свирѣпый Мепе-
іій брошенъ въ Эребъ за свою необузданную дерзость. Остальные
два брата, Прометей и Эпиметей, стали интереснѣйшими героями гре-
ческой легенды.

Главная битва между Зевсомъ и титанами была, какъ мы видѣли,
борьбою силы противъ силы, и побѣда осталась за болѣе сильнымъ.
Соперничество Зевса и Прометея выражается, напротивъ, въ умствен-
ной борьбѣ- побѣда остается за Зевсомъ, но идея и честь борьбы

КЮЫЦМ ИСГОИ» »ЖТЩ>АТ»РЯ.	43
принадлежатъ Прометею. Характеры Прометея (того, кто думаеп
прежде) и Эплмѳтея (того, кто думаетъ послѣ) совершенно противо
положны. Въ сказаніи о нихъ люди представлены въ высшей сте
пени заинтересованными результатомъ борьбы, долженствующей при-
нести югъ благо или несчастіе. Прометей является благороднымъ
защитникомъ человѣчества даже и противъ грознаго могущества
Зевса. Теогонія Геэіода не считаетъ Прометея создателемъ чело-
вѣка; эта ролъ была приписана ему впослѣдствіи. Теогонія предполага-
етъ человѣчество уже существу ь;щимт, а Иромотсс—ігредсгяпятелем’ъ
и сторонникомъ низложенныхъ титановъ. Мы передали выше соглаше-
ніе еіч> съ Зевсомъ о раздѣлѣ животныхъ при жертвоприношені-
яхъ. Зевсъ замѣтилъ обманъ и былъ сильно раздраженъ имъ. Въ
своемъ неудовольствіи, онъ отказалъ человѣчеству въ безцѣнномъ
благѣ—огнѣ, и оно погибло бы, еслибъ Прометей не похитилъ огня
и не принесъ его людямъ въ пустомъ стеблѣ растенія. Тогда негоду-
ющій Зевсъ рѣшился прибѣгнуть къ бѣдственной для Прометея
хитрости. По его прпказьшю, Гефестъ отлилъ форму яраскз-тй
дѣвушки; Аѳина сдѣла ее, Афродита и Хариты вдохнули зъ нее
чарующую красоту и грацію, а Гермесъ — умъ собаки, склонность
къ обману и вѣроломную рѣчь. Вѣстникъ боговъ привелъ зту
«плѣнительную бѣду» человѣчеству въ отсутствіе Прометея. Уходя,
Прометей запретилъ своему брату, Эпиметею, принимать какой-
либо подарокъ отъ Зевса; но противиться красотѣ Пандоры (такъ
звали приведенную Гермесомъ дѣвушку) было невозможно. Она бы-
ла допущена въ сроду людей, и съ этого времени ихъ благососто-
яніе и спокойствіе смѣнились всякаго рода невзгодами. Бѣдствія,
которымъ подвержены люди, были прежде заключены въ бочкѣ,
которую охраняли они сами. Злая Пандора подняла крышку боч-
ки, и изъ нея вышли тысячи несчастій и бѣдствій, отнынѣ на-
всегда возымѣвшія свою разрушительную силу. Одна только на-
дежда осталась запертою и потому безсильною: бочка была спять
закрыта прежде, чѣмъ вышла отъ нея надежда. До того времени,
поясняетъ легенда, люди не знали ни болѣзней, ни другихъ страданій,
но съ тѣхъ поръ земля и море стали полны несчастій. Повсюду рас-
пространились разнаго рода болѣзни, и человѣкъ лишился всякой на-
дежды на лучшее будущее. Теогонія передаетъ эту легенду въ нѣ-
сколько измѣненномъ видѣ: она совсѣмъ опускаетъ роль Эпимотея и
наполненную бѣдствіями бочку. Пандора является источникомъ гибе-
ли для людей, какъ родоначальница представляемаго ею женскаго по-
ла. Убѣжденіе, что женщина причиняетъ большія несчастій человѣку,
который однако же пе можетъ обойтись безъ нея, высказывалось и
впослѣдствіи многими греческими поэтами, между прочимъ Эврипи-
донъ. Но бѣдствія, причиняемыя женщиной, не коснулись самого
Прометея. Отважнаго защитника людей, осмѣлившагося соперни-
чать въ мудрости съ Зевсомъ, постигла иная кара. Привязан-
ный тяжелыми цѣпями къ столбу, онъ оставался въ этомъ положе-
ніи въ теченіи нѣсколькихъ поколѣній, ежедневно прилеталъ орелт-
и съѣдалъ его печенъ, которая возрождалась каждую ночь, чтобы
таже пытка могла повториться и назавтра. Наконецъ Зевсъ, рев-
нуя о славѣ своего любимаго сына Геракла, позволяетъ ему убить
орла и освзойди!ь плѣнника.

Таковъ минъ о Прометеѣ въ его древнѣйшей формѣ. Онъ по-
служилъ основой для превосходной трагедіи Эсхила: «Прикованный
Прометей» и еще для другой, недошедшей до насъ трагедіи того же
поэта. Мы увидимъ впослѣдствіи, насколько идея Эсхила о Про-
летеѣ выше древнѣйшаго представленія о томъ же лицѣ, сказавша-
гося въ изложенномъ сейчасъ миѳѣ.

На первоначальныхъ ступеняхъ умственнаго развитія, народы
всегда придаютъ своему прошлому, своей исторіи, нсключптельг.о
религіозную окраску. Бъ понятіи древняго грека религіозныя пред-
ставленія сливались съ представленіями о предкахъ. Всякая группа
людей, связанныхъ живимъ чувствомъ принадлежности къ одному
племени, къ одной общинѣ, къ одному городу, приписывала свое
происхожденіе одному общему родоначальнику, богу или полу-бегу.
Живое чувство племенной, родовой или общинной связи находило
себѣ естественный исходъ и осязательное выраженіе въ родословной,
связующей настоящія поколѣнія съ этимъ освященнымъ и почитае-
мымъ родоначальникомъ. Имена, составляющія такую родословную,—
болыпею частью названія рѣкъ, горъ, источниковъ, озеръ, селеній,
общинъ ит. п., олицетворенныхъ и введенныхъ въ мѣстную родо-
словную, какъ дѣйствующія или страждущія лица. Подобныя родо-
словныя удовлетворяли и прирожденную склонность грека къ рома-
ническимъ похожденіямъ, и его потребность связать свои судьбы
съ своими религіозными представленіями и богами. Онъ содержатъ
въ себѣ элементы человѣческіе, историческіе, и божественные, не
историческіе; но разложить ихъ на эти составные элементы боль-
шою частью совсѣмъ невозможно при наличныхъ пашихъ свѣдѣні-
яхъ о до-историческомъ прошломъ древней Греціи.

Число зтихъ миѳическихъ родословныхъ, созданныхъ младенче-
скимъ умомъ и фантазіей древняго грека, очень велико. Каждый го-
родъ, каждое селеніе, каждая религіозная община имѣли свою. Мы
приведемъ одну изъ древнѣйшихъ, родословную города Аргоса. Сіенъ
Океана и Тееиды, Инахъ, д&еть свое имя рѣкѣ, протекающей подъ
тѣнями этого города. Отъ него происходилъ Аргосъ, сынъ его
48*
внуки Ніобы отъ Зевса. Одинъ изъ потомковъ Аргоса, Аргосъ Па-
яоптесъ, имѣвшій глава по цсѣму тѣлу, освободилъ Пелопон-
несъ отъ многихъ чудовищъ и дикихъ животныя... Отъ Ина-
ла и Аргоса происходила и знаменитая Іо, приключенія которой
были любимой темой древнихъ поэтовъ и аѳинскихъ траги-
ковъ. Зевсъ влюбился въ пее, когда она была жрицей Геры, въ
древнемъ и славномъ Гереонѣ, между Микенами и Тириноомь. Когда
Гера узнала объ этомъ и стала упрекать его, онъ отрицалъ свою
страсть къ Іо и превратилъ послѣднюю въ бѣлую корову. Гера по-
требовала, чтобъ эта корова была выдана ей, и поручила охранять
ее Аргосу Паноптесу; но этотъ стражъ былъ убитъ Гермесомъ, по
приказанію Зевса, и тогда Гера прогнала корову Іо съ ея родины,
напустивъ на нее слѣпня, который безпрерывно кусалъ ее и заставилъ
скитаться, безъ отдыха и пищи, по необозримымъ пространствамъ
чужихъ земель. Въ этомъ скитаніи Іо дала свое имя Іонійскому за-
ливу, пробѣжала Эпиръ и Иллирію, перешла черезъ горную цѣпь
Гемоса и вершины Кавказа, и, переплыть Ѳракійскій или Кимме-
рійскій Босфоръ, попала въ Азію. Тутъ пробѣжала она Скиэію,
страну Киммерійцевъ и много другихъ азіатскихъ земель, пока не
достигла Египта, гдѣ Зевсъ наконецъ послалъ ей отдыхъ, возвра-
тилъ ея прежній видъ н прижилъ съ нею своего чернокожаго сына
Эпафа.

'Гаковы, въ общихъ чертахъ, приключенія, приписываемыя ар-
госской Іо древними эпиками, лириками и трагиками, а за ними ло-
гографами (лѣтописцами). И Аргосъ п Микепы состояли подъ осо-
беннымъ покровительствомъ ревнивой Геры, а Гереопъ, близь Ми-
кенъ,—одинъ изъ древнѣйшихъ и знаменитѣйшихъ ея хр&мовь. Про-
шли столѣтія, и Геродотъ совсѣмъ иначе излагаетъ обстоятельства,
вызвавшія переходъ Іо изъ Аргоса въ Египетъ. Ссылаясь на фи-
никійскихъ и персидскихъ знатоковъ старины и вмѣстѣ съ ними
считая это событіе достовѣрнымъ историческимъ фактомъ, Горо-
довъ разсказываетъ, что, по свѣдѣніямъ персовъ, финикійскій ко-
рабль зашелъ однажды въ портъ близь Аргоса, съ товаромъ, пред-
назначеннымъ для распродажи туземцамъ. Черезъ нѣсколько дней,
когда уже была распродала большая часть груза, нѣсколько аргос-
скихъ женщинъ, въ томъ числѣ царская дочь Іо, пришедъ на ко-
рабль для покупокъ, были схвачены и увезены экипажемъ, который
продалъ Іо въ Египтѣ. Съ своей стороны финикійцы, допуская, что
Іо оставила родину на одномъ изъ ихъ судовъ, увѣряли Геродота,
что она сдѣлала это добровольно, находясь въ любовной связи съ ка-
питаномъ корабля и опасаясь открыть родителямъ свою беремен-
ность. Персы и финикійцы разсказывали также о похищеніи Іо какъ
о первомъ въ цѣломъ рядѣ подобныхъ дѣйствій, предпринятыхъ
азіатами въ отмщеніе за такія же похищенія, совершенныя гре-
ками. Сначала какіе-то греки или, какъ аслагалъ Геродотъ, критяне
похитили Европу изъ Финикіи; потомъ Язонъ увезъ Медею изъ Кол-
хиды, чтб вызвало похищеніе Елены Парисомъ. До тѣхъ перъ
число женщинъ, похищенныхъ греками въ Азіи, и азіатами въ
Греціи, было одинаково, и обида была взаимная; но греки за,думали
гродяринять большой походъ для освобожденія Елены, взяли и
опустошили Трою. Вторженія Дарія и Ксеркса въ Грецію имѣли цѣ-
лью, по словамъ персидскихъ знатоковъ, отомстить за оскорбленіе,
нанесенное азіатамъ Агамемнономъ и его союзниками.

Сопоставленіе этихъ двухъ разсказовъ о похищеніяхъ Іо—древ-
ней легенды и Геродота- -очень любопытно зъ томъ смыслѣ, что имъ
наглядно объясняется характерное явленіе, постоянно повторяющееся
въ древней греческой исторіи—переработка эпическихъ сказаній не-
извѣстнаго прошлаго, стремленіе придать имъ новую окраску, бо-
лѣе отвѣчающую требованіямъ позднѣйшаго времени. Религіозный
и поэтическій характеръ древней легенды исчезаетъ; въ данномъ
случаѣ, сохраняются только названія мѣстъ и имени дѣйствующихъ
лицъ, да переселеніе Іо изъ Аргоса въ Египетъ, и передъ нами
серьёзный, почти историческій, хотя и невѣрный разсказъ, направлен-
ный къ тому, чтобъ объяснить великую, современную Геродоту, борьбу
Персіи съ Греціей.

Миѳическая родословная Аргоса приводитъ черезъ длинный рядъ
именъ къ Геланору, въ царствованіе котораго прибылъ вь Аргосъ
Данай съ своими пятьюдесятью дочерьми. Ихъ появленіе романиче-
ски прерываетъ, какъ всегда случается въ миѳнческиіъ родословныхъ
древней Греціи, неизбѣжную сухость позднѣйшей обработки. Да-
най и Египть — два брата, потомки Эяафа, сына іо: у Египта
пятьдесятъ сыновей, которымъ пламенно хотѣлось жениться на
пятидесяти дочеряхъ Даная, несмотря на сильное нежеланіе по-
слѣднихъ. Чтобъ избѣжать этихъ браковъ, Дакай посадилъ своихъ
дочерей на пятидесяти-зесельное судно и искалъ убѣжища въ Аргосѣ;
на пути своемъ онъ посѣтилъ островъ Родосъ, гдѣ поставилъ въ
Линдосѣ статую Аѳины, которую долгое время показывали путеше-
ственникамъ, какъ памятникъ его посѣщенія. Египть съ своими сы-
новьями послѣдовалъ з& Даваемъ въ Аргосъ, и тамъ возобновилъ
свое предложеніе брату, который былъ поставленъ въ необходимость
принять его; но, въ день свадьбы, снъ далъ каждой изъ своихъ
дочерей по кинжалу и велѣлъ имъ заколоть своихъ мужей, когда
<-ки заснуть. Онѣ исполнили его волю; только одкг. и^ъ нихъ,
Гипермнестра, спасла своего супруга Линкея, и тѣмъ навлекла себѣ
гнѣвъ и кару отца. Впослѣдствіи Данай простилъ се, и когда, по
добровольномъ отреченіи Геланора, онъ сталъ царемъ Аргоса, Лин-
куй. былъ призналъ его зятемъ и наслѣдовалъ ому. Другія дочери
Даная, очищенныя отъ грѣха Аѳиной и Гермесомъ, были выданы за
побѣдителей на гимнастическомъ состязаніи. Отъ Даная произошло
имя дапаи, присвоенное жителямъ аргосской или аргивской земли и
вообще грекамъ гомерическихъ временъ.

Дошедшая до насъ драма Эсхила: «Молящія о защитѣ;: была
первою частью трилогіи на сюжетъ о Данаидахъ, двѣ остальныя
части которой погибли безвозвратно. Погибла также и древняя зпичс
ская поэма «Данаида» или «Данаиды», содержавшая пять тысячъ
стиховъ.

Потомки Даная, братья Акризій и Дротъ, подѣлили между
собою аргосскую землю: Акризій царствовалъ въ Аргосѣ, Претъ—
въ Тиринѳѣ. Фантазія грека разукрасила исторію ихъ семействъ
многими романическими сказаніями.- О Беллерофонѣ, въ котораго
страстно влюбилась жена Крѳта, не пользуясь его взаимностью,
намъ придется говорить ниже. Дочери Прета, красавицы, руки ко-
торыхъ домогались женихи изъ разныхъ частей Греціи, поражен-
ныя проказой и безуміемъ, скитались по всему Пелопоннесу въ
непристойномъ видѣ. По Геэіоду, такая кара постигла ихъ за то,
что оьѣ отказались участвовать въ вакхическихъ обрядахъ; по дру-
гимъ, онѣ подверглись бй за презрительное отношеніе къ деревян-
ной статуѣ и простому наряду Геры. Не имѣя возможности выле-
чить своихъ дочерей, Претъ прибѣгнулъ къ помощи славнаго пи-
лоскаго пророка и врача, Мелампа, сына Амиѳаова, который обязался
изгнать болѣзнь, если ему будетъ уступлена треть всего царства.
Сначала Лрѳть съ негодованіемъ отвергнулъ это условіе; но когда
состояніе дочерей его сильно ухудшилось и стало совсѣмъ нестерпи-
мымъ, осъ долженъ былъ снова обратиться къ Мѳлампу, который на
этотъ разъ еще возвысилъ свои притязанія, потребовавъ и дру-
гой трети царства для своего брата Біаса. Эти условія были приняты
Протонъ, и Мелампъ исцѣлилъ его дочерей. По однимъ, онъ ути-
шилъ гнѣвъ Геры молитвами и жертвоприношеніями; по другимъ,
онъ подошелъ къ безумнымъ дѣвушкамъ съ толпой молодежи, съ
изступленными криками и пляской, сопровождавшими культъ Діониса,
и такимъ образомъ совершилъ свое исцѣленіе. Мелампъ, имя котораго
прославлено многими греческими ииоами, былъ легендарнымъ осно-
вателемъ и родоначальникомъ большой и долго жившей фамиліи про-
роковъ. Онъ и братъ егс Біасъ стали царями выдѣленныхъ имъ ар-
гпвекихъ земель; царемъ тѣхъ мѣстъ признаетъ его «Одиссея»; Те-
лемакъ оказываетъ покровительство его внуку Теоклпмвну и право-
зитъ его на Итаку. Геродотъ также упоминаетъ объ исцѣленіи дѣ-
вицъ и о двоЁъагь царствѣ Мелампа и Біаса въ аргинской землѣ;
онъ считаетъ Мелампа первымъ человѣкомъ, познакомившихъ гре-
ковъ съ имоаенъ и культомъ Діониса. сь ос 'беоными жергаоцржпо-
шешями и процессіями этого культа. Какъ въ минѣ объ Іо, Геро-
дотъ и тутъ обращаетъ содержаніе легенды въ историческіе факты.

Но дочь Акризія, Даная, съ своимъ сыномъ Персеемъ, прослави-
лась еще больше, чѣмъ ея двоюродныя сестры, дочери Прета.
Оракулъ предсказалъ Акризію, что дочь его родитъ сына, отъ руки
котораго онъ погибнетъ. Чтобъ избавиться отъ этов опасности, онъ
запоръ Данаю въ обложенное мѣдью подземелье; но въ нее влю-
6ллея Зевсъ и свустилсм въ подземелье, пробивъ его крышу въ об-
разѣ золотаго дождя. Плодомъ его посѣщеній былъ Персей. Узнавъ
о рожденіи внука, Акризій заперъ мать и младенца въ ящикъ и
пустилъ его въ море. Ящикъ принесло къ острову Сѳрифу, Гдѣ
Дяч/пй, брать царя Полидекта, вынулъ его изъ воды и спасъ Да-
наю съ Персеемъ. Подвити, совершенные выросшимъ Персеемъ подъ
особымъ покровительствомъ Аѳины, принадлежать къ числу самыхъ
фантастическихъ созданій греческой легенды. Онн заключились по-
хищеніемъ изъ Лидіи страшной головы Горгоны Медузы, одаренной
способностью превращать въ камень всякаго, кто на пее взглянетъ.
По возвращеніи въ Грецію, онъ освобождаетъ Андромеду, дочь Ко-
фея, обреченную сдѣлаться добычей морского чудовища, и сталъ
ея супругомъ. Страшась его послѣ этого подвига, Акризій уда-
лялся въ Ѳессалію, но Персей дослѣдовалъ за нимъ и, успокоивъ
его, принялъ участіе въ одномъ гимнастическомъ состязаніи, на ко-
торомъ дѣдъ его присутствовалъ въ числѣ зрителей. Неосторожно
бросивъ свой дискъ, онъ невольно убилъ имъ Акризія и, такимъ
образомъ, исполнилось предсказаніе оракула. Терзаемый совѣстью
к ие желая возвратиться въ Аргосъ, царство Акризія, Персей
обмѣнялся владѣніями съ сыномъ Прета, Меганевтсмъ, царемъ
тиринѳекимъ. Мѳгапентъ сталъ царемъ Аргоса, Персей — царемъ
Тиринѳа и основалъ недалеко отъ Аргоса прославившійся впослѣд-
ствіи городъ Миконы. Массивныя стѣны этого города, какъ и стѣны
Тирияоа, остатки которыхъ сохранились до нашего времени, были
ѳозведѳпы д*я него ликійекиміі цикіѵцамЕ, Судьба Дапаи и Нвчсбз
разсказана въ одномъ изъ прекрасныхъ фрагментовъ Симонида.

Въ древности существовали и другія легенды о происхожденіи
города Микены. По потомки Персея въ Микенахъ хвалились длин
вою и славной родословной, героической и исторической, до послѣд-
нихъ спартанскихъ царей. Ихъ было много: сынъ Персея, Алкей,
былъ отцомъ Амфитріона; другой сынъ его. Электріонъ,—отцомъ
Алкмены; третій, Сеенелъ, отцомъ Зврисѳея. По смерти Персея,
Алкей и Амфитріонъ жили въ Тиринѳѣ. Амфитріонъ поссорился съ
Электрономъ за скотъ и убилъ его въ припадкѣ гнѣва. Въ то же
время занимавшіеся морскимъ разбоемъ тафійцы, прибывъ съ запад-
наго побережья Акарнаніи, вторглись въ страну и убили сыновей
Электріона, такъ что отъ всей его семьи осталась одна только
Алкмена. Ей предстояло выдтп замужъ за Амфитріона; но она по-
требовала отъ него клятвы въ темъ, что онъ не женится на вей,
пока не отомститъ за смерть ея братьевъ. Принужденный бѣжать
изъ страны, какъ убійца своего дяди, Амфитріонъ искалъ убѣ-
жища въ Ѳивахъ, куда послѣдовала за нимъ и Алкмена. Сѳенель
остался владѣть Тиринѳомъ. Ѳивяне, фокійцы и локрійцы снабдили
Амфитріона ратью, съ которою онъ выступилъ противъ тафійцевъ.
Ео онъ не могъ бы покорить ихъ безъ содѣйствія Кометы, дочери
тафійскаго царя Птеролая: влюбившись въ нею, она отрѣзала на
головѣ отца золотой локонъ, съ которымъ Посейдонъ соединилъ даръ
безсмертія. Послѣ побѣды надъ непріятелемъ, Амфитріонъ поспѣ-
шилъ обратно въ Ѳивы, чтобы назвать Алкмену своею супругой; но
Зевсъ принялъ его образъ въ первую ночь послѣ свадьбы и посѣтилъ
Алкмену прежде нею. Громовержецъ пожелалъ имѣть отъ нея сыпь,
который былъ бы выше всѣхъ прежнихъ ого дѣтей, и владѣлъ бы
сизой несокрушимой ни для людей, ни для боговъ. Алкмена родила
двухъ близнецовъ: Іер&кга отъ Зевса, и низшаго, мало уважаемаго
Ификла—отъ Амфитріона.

Передъ самыми родами Алкмены, Зевсъ, ко внушенію богини
зла -Аты, открыто хвалился въ собраніи боговъ, что въ этотъ день
на землѣ родится сынъ его крови, предназначенный властвовать надъ
сосѣдями. Гера отнеслась къ этимъ словамъ какъ къ пустому хва-
стовству; она предложила Зевсу подтвердить неразрѣшимою клятвой,
что предсказаніе его исполнится, и когда Зевсъ неосторожно связалъ
себя торжественнымъ словомъ, Гера быстро устремилась съ Олимпа
къ Аргосу, гдѣ, супруга Сѳенела (ГЁерсеѳва сына и, слѣдовательно,
Зевсова внука) была беременна уже семь мѣсяцевъ. При содѣйствіи
Эйлѳйтіи, въ исключительномъ вѣдѣніи которой состояли роды, опа
заставила супругу Сѳенела преждевременно разрѣшиться Эврисееемъ,
замедляя въ то же время роды Алкмены. Возвратившись па Олимпъ,
опа сказала Зевсу, что храбрый Эврисоей, сынъ Перейдя Сѳенела,
родился сегодня, что аргивскій скипетръ принадлежитъ ему по праву.
Пораженный такой вѣстью, Зевсъ схватилъ свою коварную совѣт-
ницу Ату за волосы и навсегда сбросилъ ее съ Олимпа; но онъ уже
не могъ помѣшать первенству Эврисѳея и порабощенію Геракла. Ее
рай. приходилось ому терзаться при видѣ своего любимаго сына,
исполняющаго унизительныя работы по приказанію Эврисѳея.

Это несомнѣнно древнее сказаніе, почерпнутое изъ «Иліады»,
іринздвдавить кт- числу самыхъ плодити"рпыхъ н характерныхъ
легендъ греческой миѳологіи. Опа объясняетъ, согласно религіозныхъ
представленіямъ древнихъ эпическихъ поэтовъ, безчисленные труды
ч страданія Геракла, этого популярнѣйшаго изъ полу-боговъ Греціи,
одареннаго неодолимою силой, особенно любимаго Зевсомъ и однако
осужденнаго постоянно работать на другихъ и повиноваться какому-
нибудь недостойному гонителю. Награда за всѣ испытанія ожидаетъ
его лишь въ концѣ его поприща: допущенный тогда въ среду бо-
говъ, онъ соединяется брачными узами съ Гебой. Его двѣнадцать
чмсъ-назызаомыхъ подшпъвъ общеизвѣстны, и о они составляютъ
ишь самую незначительную часть трудовъ, подъятыхъ этимъ мощ-
нымъ существомъ и наполнявшихъ древпія эпопеи о Гераклѣ. Мы
встрѣчаемъ егс не только въ разныхъ частяхъ Греціи, но и въ дру-
гихъ извѣстныхъ грекамъ странахъ, отъ Гадеса до рѣки Термо дона,
впадающей въ Эвксинское море, и даже въ Скиѳіи: вездѣ превозмо-
гаетъ онъ все возможныя трудности и вездѣ торжествуетъ надъ сво-
ими противниками. Повсюду встрѣчаются почтенныя фамиліи, но-
сящія его имя и съ гордостью ведущія отъ него свое происхожде-
ніе. Въ особенности поклонялись Гераклу дорійцы, какъ покрови-
телю своего племени. Гераклиды считались между дорійцами родомъ
щшлилеги рева злымъ, къ которому принадлежали спартанскіе цари.

Характеръ Геракла, совмѣщавшій въ себѣ разнообразныя черты,
породилъ и множество разнообразнѣйшихъ миѳовъ. Всѣ они изобра-
жаютъ егс, правда, одареннымъ неодолимою силой, но сила эта
употребляется имъ различно, иногда для облегченія участи сла-
быхъ и угнетенныхъ. Комическіе писатели часто изображали Геракла
грубымъ и глупымъ обжорой, тогда какъ кеосскій философъ Про-
дикъ, оставаясь вѣренъ основному типу героя, построилъ на немъ
езой простой и трогательный разсказъ, извѣстный подъ именемъ:
«Выборъ Геракла».

По смерти героя, сынъ его Гиллъ и другія дѣти подверглась
преслѣдованію и изгнанію со стороны Эврисѳея. Страхъ передъ мще-
ніемъ послѣдняго помѣшалъ другимъ, въ томъ числѣ ѳиванцамъ,
дать ихъ у себя убѣжище, Аѳиняне были великодушнѣе, и Эврисѳѳй
вторгнулся въ Аттику; но онъ погибъ въ этомъ походѣ отъ руки
Гераклова сына, Гилла, или Гераклова спутника и племянника, Іо-
лая. Геройское мужество, выказанное въ этомъ случаѣ аѳинянами
гія защиты угнетенныхъ и преслѣдуемыхъ, впослѣдствіи стало лю
бимымъ мотивомъ похвалъ для аѳинскихъ поэтовъ и ораторовъ.
Всѣ сыновья Эврисэѳя одновременно съ никъ лишились жизни
въ бою, такъ что представителями рода Персидовъ остались одни Ге-
раклнды, которЫе, собравъ дружину, пытались возвратить себѣ утра-
ченныя владѣнія. Когда рати іонійцевъ, ахейцевъ и аркадцевъ, жив-
шихъ въ то время въ Пелопоннесѣ, встрѣтились съ непріятелемъ на
Коринѳскомъ перешейкѣ, старшій сынъ Геракла, Гиллъ, предложилъ
рѣшить дѣло единоборствомъ между нимъ и любымъ изъ воиновъ
противной стороны. Выло условлено, что если посѣтителемъ оста-
нется Гиллъ, то Гераклиды будутъ возстановлены въ своихъ владѣ-
ніяхъ; если же онь будетъ побѣжденъ, они откажутся отъ своихъ
притязаній на извѣстное время. Эхемъ, герой Тегеи въ Аркадіи, при-
нялъ вызовъ Гилла и убилъ его въ единоборствѣ. Гераклиды удали-
лись; но когда окончился обязательный для нихъ срокъ, опи возобно-
вили свсю попытку противъ Пелопоннеса въ союзѣ съ дорійцами,
среди которыхъ жили до того времени, и попытка ихъ увѣнчалась
полнымъ успѣхомъ. Слѣдствіемъ ея было основаніе большихъ дорій-
скихъ поселеній въ Аргосѣ, Спартѣ и Мѳссѳніи.

Мы привели эти нѣсколько миѳовъ, чтобы наглядно познакомить
читателей съ греческой легендой, какъ богатымъ матеріаломъ, изъ кото-
раго литература Греціи черпала свои важнѣйшіе и любимѣйшіе сюже
ты. Всѣ этц родословныя и миѳы, нерѣдко исполненные психологиче-
скаго интереса, были потомъ положены лучшими поэтами Греціи,
въ цвѣтущую пору ея политической жизни и литературы, въ основу
своихъ безсмертныхъ произведеній. Мы знаемъ ихъ не изъ первыхъ
рукъ, они дошли до насъ не въ своемъ первоначальномъ ви-
дѣ, & въ нѣкоторой обработкѣ, приданной имъ сравнительно
позднѣйшими писателями. Древнѣйшія эпическія пѣсни, исполняв-
шіяся на мкогочислѳееыхъ религіозныхъ празднествахъ древней
Греціи, пропали для насъ безвозвратно. Не сохранились также и
религіозные разсказы, которыми истолкователи при каждомъ храмъ
объясняли мѣстныя религіозныя церемоніи и обычаи. Весь этотъ
первоначальный, разрозненный матеріалъ существуетъ для насъ
только зъ болѣе или менѣе связномъ, систематизированномъ видѣ.
Наши свѣдѣнія о греческой миѳологіи почерпнуты преимущественно
изъ первыхъ прозаиковъ Греціи—логографовъ — старавшихся при-
дать родословную и историческую связь и послѣдовательность ге-
роямъ разрозненныхъ и нерѣдко противорѣчивыхъ миѳовъ. Сочине-
нія этихъ логографовъ тоже утрачены, но мы зяаежъ о нихъ отъ
позднѣйшихъ писателей, для которыхъ эти сочиненія служили глав-
нымъ источникомъ. Не погибли только «Иліада» и «Одиссея», да
нѣсколько гезіодаческихь отрывковъ.
Въ систематизированномъ видѣ дошла до насъ и родословная
самого греческаго народа. Великія несправедливости людей заста-
вили Зевса покарать ихъ потопомъ, отъ котораго спасся одинъ только
Девкаліонъ, сынъ Прометея и Пандоры. Страшный ливень залиль
всю Грецію водою, за исключеніемъ самыхъ высокихъ горныхъ вер-
шинъ, на которыхъ спаслось не много людей. Девкаліонъ былъ спа-
сенъ въ ящикѣ или ковчегѣ, устроенномъ имъ заблаговременно по
совѣту Прометея. Послѣ девятидневнаго плаванія по подамъ, онъ
присталъ къ вершинѣ Парнасса, и Зевсъ прислалъ къ нему Гермеса
сь обѣщаніемъ исполнять всякую его просьбу. Девкаліонъ пожелалъ,
чтобы земля вновь заселилась людьми, и Зевсъ повелѣлъ ему и
женѣ его Пиррѣ бросать камни надъ ихъ головами. Камни, брошен-
ные Девкаліонсмъ, стали мужчинами, а брошенные Пиррой—женщи-
нами. Вытедъ изъ ковчега, Девкаліонъ въ знакъ признательности
принесъ жертву Зевсу Фиксіосу, иля покровителю спасенія, и поста-
вилъ въ Ѳессаліи жертвенники двѣнадцати великимъ богамъ Олимпа.
Греки историческихъ временъ твердо вѣрили, что этотъ потопъ дѣй-
ствительно былъ. Хронолсгмсты даже опредѣляли его ₽ремя. относя
это бѣдствіе къ царствованію Кротопа, седьмого аргосскаго царя
послѣ Инаха. Въ своемъ метеорологическомъ трактатѣ Аристотель
говоритъ о потопѣ, какъ о явленіи безспорномъ, но придаетъ ему
уже не религіозный, а чисто физическій смыслъ. Основанныя на
этомъ потопѣ сказанія были очень распространены въ Греціи, даже
въ позднѣйшее время. Мегарцы утверждали, что герой ихь Ме-
гаръ, сынъ Зевса и одной мѣстной ним^ы, спасся на вершинѣ
Геранейской горы, которую не совсѣмъ затопило. Въ Аѳинахъ, въ
великолѣпномъ храмѣ Зевса Олимпійскаго, показывали отверстіе въ
землѣ, черезъ которое будто бы стекали воды потопа. Еще во время
Павзапія, жрецы опускали въ ото отверстіе священныя приношенія.

Эллины пошли отъ Девкаліона и Пирры, у которыхъ были два
сына: Эллинъ и АмфиктЬнъ, и дочь Протогенея, имѣвшая отъ Зевса
сына Аотлія, но другія легенды приписывали Эллипу прямое про-
исхожденіе отъ Зевся. Эллинъ прижать съ одною нимфой троихъ
сыновей: Дора, Ксута и Эола, и назвалъ эллинами племя, прежде
будто бы называвшееся греками. Эолъ царствовалъ въ Ѳессаліи;
Ксутъ получилъ Пелопоннесъ и имѣлъ отъ Крѳузы двоихъ сыно-
новей: Ахея и Іона, а Доръ занялъ земли противъ Пелопоннеса, на
сѣверѣ Коринѳскаго залива. По имени этихъ четырехъ лицъ, жи-
тели тѣхъ мѣстностей были прозваны эолійцами, ахейцами, іоній-
цами и дорійцами. Этою родословной объяснялась, въ ней олицетво-
рялась братская напіопальпая связь между греками, разселеніе ихъ
племенъ и тѣ обшія учрежденія, которыя пользовались особеннымъ
уваженіемъ всѣхъ вообще ірековъ. Греческая народность создала,
какъ извѣстно, два такихъ общихъ центра, около которыхъ группи-
ровались всѣ племена, ее составлявшія. Однимъ изъ нихъ была амфик-
тіонія, или собраніе амфиктіоневъ, происходившее черезъ каждые пол-
года, поперемѣнно въ Дельфахъ и Ѳермопилахъ, имѣвшее собствен-
но религіозный характеръ, по иногда занимавшееся также и вопросами
политическими и общественными. Другимъ центромъ были общія
празднества, или игры: олимпійскія, пиэійскія, немейскія и истмій-
скія, въ которыхъ всегда участвовали, на которыхъ сходились и
состязались греки разныхъ племевъ. Амфиктіовъ былъ олицетворе-
ніемъ перваго изъ названныхъ учрежденій, Аутлій (абко;или ЗеЬко;—
состязаніе)—олицетвореніемъ второю. При всемъ томъ, даже и ро-
дословная Девкаліопа и Эллина не была окончательно Установлена:
она далеко не одинакова у разныхъ писателей. Въ своей драмѣ
«Іонъ», Эврипидъ выставляетъ Іона сыномъ Аполлона и Креузы,
который усыновленъ Ксутсмъ.. Дѣйствительными дѣтьми Креузы
являются у него Доръ и Ахей, пс имени котораго названы дорійцы
и ахейцы. Онъ даже совсѣмъ опускаетъ Эллина, дѣлая ахейца Ксута
сыномъ Эола, а послѣдняго сыномъ Зевса. Такое разногласіе тѣмъ
замѣчательнѣе, что въ отрывкахъ двухъ другихъ драмъ Эврипида,
«Меланиппа» и «Эолъ», Эллинъ упомянутъ какъ отецъ Эола и сынъ
Зевса. Даже и наиболѣе просвѣщенную публику Греціи, аѳинскую,
повидимому не поражали и не оскорбляли подобныя и противорѣчія,
такъ часто встрѣчаемыя въ ^миѳическихъ родословныхъ глубокой
древности.

Всѣ эти родословныя національныхъ, племенныхъ и мѣстныхъ
греческихъ героевъ древности изобиловали романическими характе-
рами и сюжетами, послужившими потомъ матеріаломъ для лучшихъ
представителей греческой литературы. А .жеста (Алцѳста), красивѣй-
шая изъ дочерей Эолова потомка ІІелія,—героиня одной изъ драмъ
Эврипида, носящей ея имя. Отецъ обѣщалъ ее въ замужство тому,
кто съумѣетъ привести льва и вепря, пріученныхъ къ ярму и за-
пряженныхъ вмѣстѣ. Адмгту. сын у Фера, одноименнаго съ ѳесса-
лійскимъ городомъ Ферой, посчастливилось выполнять ото требованіе
при помощи Аполлона, и получить руку красавицы. Аполлонъ въ
это время былъ у него въ услуженіи, приговоренный къ такому на-
казанію Зевсомъ эа умерщвленіе циклоповъ, и такъ успѣшно охра-
нялъ стада и коней, что могъ доставить Эвмолу, сыну Адмета, луч-
шихъ коней греческой рати подъ Троей Но смотря па то, что на
него возлагались тяжелыя работы, Аполлонъ сохранилъ чувство при-
знательности и дружеское расположеніе къ своему смертному госпо-
дину, и когда богиня Артемида вознегодовала на Адмета за то, что
при свадебныхъ жертвоприношеніяхъ было забыто ея имя, Апол-
лонъ помогъ ему. Преждевременная смерть уже приближалась къ
Адмету; но Мойры, по просьбѣ Аполлона, согласились продлить его
жизнь, если только найдется человѣкъ, согласный умереть за него,
’іоіда отецъ и мать Адмета отказались пожертвовать собою для сына,
нѣжно преданная супруга Алкеста съ радостью согласилась умереть
оя спасенія своего мужа. Какъ только она скончалась, явился дав-
ній другъ Адмета, Гераклъ; сильный и смѣлый, онъ вырвалъ
Алкесту изъ объятій смерти и возвратилъ ее живою безутѣшному
зужу. Супружеская преданность Алкееты послужила темой еще и
ця одпой утраченной трагедіи Софокла. Впослѣдствіи, чтобы придать
тре красному сказанію видъ историческаго факта, этому сказанію
пылъ искусственно сообщенъ такой смыслъ. Гераклъ, будто бы
«тлично знавшій тайны медицины, спасъ жизнь безнадежно боль-
ной Алкестѣ.

Сынъ Падія, Акаетъ, далъ убѣжище и покровительство Пе-
іею, невольно совершившему убійство и принужденному бѣжать
изъ своей родины. Супруга Ак&ста, Кретеида, влюбилась въ Пелея
и хотѣла отдаться ему, но была имъ отвергнута. Негодуя на него
за этотъ отказъ, она задумала погубить его и увѣрила мужа, что
Пелей покушался на честь ея. А каста, повелъ Пелея на охоту
зъ лѣсистую мѣстность у геры Пеліона и, похитивъ у него мечъ,
іѣланпый и подаренный Гефестомъ, оставилъ его одинокимъ и
чзоружнымъ въ добычу кентаврамъ или гліл .пічм • животнымъ.
Но Полей былъ спасенъ, благодаря дружеской помощи кентавра
Хирона, и получилъ свой мечъ обратно. Вернувшись въ городъ, онъ
отмстилъ и Акасту и коварной женѣ его, лишивъ жизни ихъ обоихъ.

Изъ всѣхъ сказаній, съ которыми связано имя Пѳлія, самымъ
замѣчательнымъ было сказаніе о Язонѣ и походѣ аргонавтовъ.
Язонъ былъ сынъ Эзопа, внукъ Кретѳя и правнукъ Эола. Вопро-
сивъ оракула о прочности евоей власти въ Іолкосѣ, Пелій полу-
талъ въ отвѣтъ, что надо остерегаться человѣка, который предста-
нетъ ему въ одной сандаліи. Однажды, передъ празднествомъ въ
ноетъ Посейдона, къ нему явился Язонъ именно съ этою примѣтой,
отгерявъ другую сандалію при переходѣ въ бродъ черезъ подняв-
шуюся рѣку Анауроеъ. Пелій понялъ, что это тотъ именно врагъ,
противъ котор&го предостерегалъ его оракулъ. Чтобъ избавиться отъ
опасности, онъ возлагаетъ на Язопа неисполнимое дѣло доставить
зъ Іолкосъ золотое руно, руно того барашка, который доста-
вилъ Фрикса изъ Ахайи зъ Колхиду и котораго Фриксъ, по при-
бытіи въ Колхиду, принесъ въ даръ богу Арею. Слѣдствіемъ этого
требованія было достопамятное плаваніе корабля «Арго» и его эки-
пажа—самыхъ храбрыхъ и знатныхъ юношей Греціи, прозванныхъ
аргонавтами. Приключенія этой молодежи составили содержаніе одно-
го изъ популярнѣйшихъ греческихъ сказаній, болѣе или менѣе зна-
комаго читателямъ. Еще въ глубокой древности, задолго до гомери-
ческой «Одиссеи», о плаваніи «Арго» сложились у грековъ бога-
тыя содержаніемъ разсказы. У Гомера Одиссей коротко упоминаетъ
о немъ въ своемъ разсказѣ царю Алкиною; Гозіодъ и другіе поэты
посвятили потомъ этому драматическому плаванію цѣлыя поэмы,
нынѣ утраченныя, и мы знаемъ теперь сказаніе объ аргонавтахъ
только въ его позднѣйшей редакціи.

На призывъ Язона отозвались пятьдесятъ благороднѣйшихъ
юношей, въ томъ числѣ Терактъ, Тезей, Касторъ и Поллуксъ, Ам
фіарей, Лаэртъ, Эвріалъ. Сынъ Фрикса, Аргосъ, руководимый вну-
шеніями богини Аоины, соорудилъ корабль и вставилъ въ носовую
часть его кусокъ знаменитаго додонскаго дуба, надѣленнаго даромъ
слова. Тифій былъ кормчимъ, сынъ Аполлона Едмснъ и Мопсъ со-
провождали аргонавтовъ въ качествѣ иророковъ; Орфей ранвлешигь
ихъ и унималъ ихъ ссоры звуками чудной своей арфы. Первой
стоянкой аргонавтовъ былъ островъ Лемносъ, на которомъ они не
нашли мужскаго населенія: лемпянки, терзаемыя ревностью и него-
дованіемъ па дурное обращеніе съ ними мужчинъ, умертвили своихъ
отцовъ, мужей и братьевъ. Аргонавты были однако же приняты ими
дружелюбно и даже могли войти въ очень близкія сношенія съ ними.
Они пробыли на Лемносѣ нѣсколько мѣсяцевъ и плодомъ ихъ посѣ-
щенія было возобновившееся населеніе островка. Одна царица Гип-
сипела имѣла отъ Яэопа двоихъ сыновей.

Аргонавты поплыли потомъ вдоль берега Ѳракіи, черезъ Гелле-
спонтъ, до южнаго берега Пропонтиды, гдѣ жили Долісны съ своимъ
царемъ Кизикомъ. Ихъ приняли хорошо; но когда они отплыли,
буря опять пригнала ихъ къ Доліояамъ, которые не узнали ихъ за
темнотою ночи. Между ними и аргонавтами завязался бой, въ ко-
торомъ Киви къ былъ убитъ Язономъ. Это сильно опечалило всѣхъ,
когда объяснилось въ чемъ дѣло. Послѣ торжественныхъ похоронъ
Киэика, аргенавты поплыли далѣе и на пути покинули Геракла.
Отыскивая своего любимаго спутника Гиласа, похищеннаго нимфами
одного источника, онъ не вернулся вб-время на корабль, и, опека
ленвый неудачей своихъ поисковъ, взялъ заложниковъ отъ жителей
сосѣдняго города Хіоса, чтобы заставить ихъ продолжать начатые
имъ поиски.

Аргонавты остановились потомъ въ странѣ Бебрикійцѳвъ, гдѣ
состоялся кулачный бой между царемъ Амикомъ и аргонавтомъ Пол-
луксомъ, потомъ достигли Виеиніи, гдѣ жилъ слѣпой поэтъ Финей.
( лѣпота была послана ему Носейдонсмъ въ наказаніе за то, что онъ
открылъ Фриксу путь въ Колхиду. Ему были предложены на выборъ
смерть или слѣпота, и онъ предпочелъ послѣднюю. Его терзали
также гарпіи—крылатыя чудовища, спускавшіяся съ облаковъ вездѣ,
гдѣ онъ садился за столъ: окѣ вырывали у него пищу и пропитывали
ее особымъ нестерпимымъ запахомъ. Въ этомъ тяжкомъ положеніи,
ойъ встрѣтилъ аргояачтовъ как*. освободителей, надѣло ііяыЙ цроро
четкимъ даромъ, онъ заранѣе предвидѣлъ ихъ прибытіе. Когда ему
ириготѵвили обѣдъ, гарпіи по обыкновенію приблизились къ его столу;
хутнвхи Язона, Зетъ и Калей, крылатые сыны Борея, прогнали
в преслѣдовали ихъ, умоляя Зевса дать пмъ возможность догнать
чудовищъ, но тутъ явился Гермесъ и велѣлъ имъ отказаться отъ
мдьнѣйшей догони, нрлбавиьь, чго отнынѣ гарпіямъ запрещено
терзать Финѳя и онѣ летятъ на родину, въ свою критскую пе-
щеру.

Благодарный Филей предупредилъ аргонавтовъ объ угрожаю-
щихъ якъ опасностяхъ и научилъ, какъ обходить ихъ; его совѣты
помогли аргонавтамъ благополучно пройти между опасными под
водными камнями, такъ-называемыми Симплег&дами. То были двѣ
скалы, поперемѣнно смыкавшіяся и раздвигавшіяся съ такою быстро-
той и силой, что даже птицѣ трудно было пролетѣть въ тотъ
жигъ, когда онѣ раздвинуты. Когда корабль «Арго» подошелъ
ть этому опасному мѣсту, Эвфвмъ выпустилъ голубя, который про-
летѣлъ между скалчхв, лишившись, одяаволи, нѣсколько ихъ
перьевъ хвоста По лредсиаз'+нію Фипея, ото значите, что и лрто-
навты тоже могутъ пройти безопасно. Они принялись усиленно грести
в прошли, сдвигавшіяся скалы, задержанныя на мгновеніе могучими
руками Аѳины, повредили только украшенія задней части корабля.
А боги рѣшили, что если между Симплегадами пролетитъ хотя одинъ
корабль, то этотъ проходъ навсегда долженъ стать 'для всѣхъ безо-
паснымъ. Обѣ скалы были закрѣплены на своихъ мѣстахъ и уже не
«•мыкались болѣе.

Остановившись еще на побережьѣ маріандявійцевъ, гдѣ умеръ
рулевой Тифій, и въ странѣ амазонокъ, и пріютивъ сыновъ Фрикса,
выброшенныхъ на берегъ Посейдономъ за ихъ попытку возвра-
титься изъ Колхиды въ Грецію, аргонавты прибыли къ рѣкѣ Фа-
зису, въ мѣстопребываніе царя Аэта. Въ кавказскихъ горахъ, они
видѣли орла, клевавшаго печень прикованнаго къ скалѣ Прометея,
и слышали стоны самой жертвы. Лату было предложено отдать зо-
лотое руно арічэнаьтамъ, вереямъ божественнаго про и схожденія, при-
бывшимъ по велѣнію боговъ, и обѣщана за это помощь аргонавтовъ
противъ его враговъ. Но царь, разсерженный этимъ предложеніемъ,
обставилъ свое согласіе такими условіями, которыя представлялись
неисполнимыми. Гефестъ подарилъ ему двухъ сворныхъ неукроти-
мыхъ быковъ, извергавшихъ пламя изъ ноздрей. Аэтъ предложилъ
Язсну доказать свое славное происхожденіе, свое прибытіе по волѣ
боговъ укрощеніемъ этихъ животныхъ., наложеніемъ на нихъ ярма,
вспахать ими обширное поле и посѣять зубы дракона. Какъ ни
опасно было такое условіе, каждый изъ прибывшихъ героевъ вы-
звался попробовать счастія. Но Афродита и Гера помогли Язону.
Медея, дочь А эта и Эйдійи, видѣвшая героя у отца, влюбилась въ
него и рѣшилась, во что бы то ни стало, спасти его и помочь его
успѣху. Геката передала ей высшія волшебныя тайны, и она при-
готовила для Язона волшебный составъ изъ травы, что росла на
землѣ, смоченной каплями Прометеевой крови. Тѣло Язова, заранѣе
пропитанной этимъ составомъ, стало неуязвимымъ ви для огня, ни
для оружія. Онъ принялъ условіе Аэта, укротилъ быковъ, вспа-
халъ поле, и когда посѣялъ драконовы зубы, изъ земли выросли во-
оруженные люди. По совѣту Медеи, онъ пустилъ въ нихъ большой
камень: тогда они передрались между собою, и Язону пѳ трудно было
одолѣть ихъ.

Аэтъ я послѣ этого подвига отказался выдать золотое руно,
и даже принялъ мѣры къ истребленію аргонавтовъ и сожженію ихъ
корабля. Опъ рѣшился пригласить ихъ на пиръ и убить всѣхъ; по
Афродита, охранявшая Язона, въ критическую минуту внушила
царю Колхиды непреодолимое желаніе возлечь на брачное ложе.
Пока онъ спалъ, мудрый Идмонъ посовѣтовалъ аргонавтамъ бѣжать,
и Медея согласилась бѣжать вмѣстѣ съ ними. Она усыпила волшеб-
нымъ напиткомъ того дракона, который охранялъ руно, перенесла
послѣднее на корабль и отплыла вмѣстѣ съ Аргонавтами, взявъ съ
собою своего юнаго брата, Апсирта. Аэтъ бросился догонять ихъ и
уже нагналъ убѣгавшій корабль; но Медея еще разъ спасла ихъ.
Убивъ своего брата и изрѣзавъ его тѣло на части, она разбросала
ихъ но морю. А эту пришлось собирать эти части и хоронить тѣло
сына, а между тѣмъ аргонавты успѣли уплыть д&лыпе. Мѣсто, гдѣ
убитъ Апсиртъ, получило названіе Томъ (тоибс, рѣжущій, острый).
На южномъ берегу Чернаго моря, къ западу отъ Трапезунта, суще-
ствовалъ городъ по имени Ансаръ, считавшійся мѣстомъ убіенія
Апсирта и о которомъ говорили, что прежнее имя его Апсиртъ испор-
чено варварскимъ произношеніемъ.

Однако братоубійство Медеи повергло Зевса въ такое негодова-
ніе, что онъ приговорилъ аргонавтовъ къ тяжкому плаванію, испол-
ненному трудностей и лишеній. Еа обратномъ нуги въ Грецію, имъ
цршыось проплыть неизмѣримое пространство по морямъ и рѣкамъ.
Скачала они попали, черезъ рѣку Фазисъ, въ окружающій землю оке-
анъ. Потомъ, яда но теченію до сліянія океана съ Ниломъ, опи при-
были въ Египетъ, откуда должны были нести свой корабль на пле-
чахъ, по сухому пути, до Тритонидскаго озера въ Ливіи. Тамъ, до-
веденные до послѣдней степени истощенія, они были спасены един-
ственно благодушіемъ мѣстнаго божества, Тритона, который при-
нялъ ихъ радушно и даже поднесъ Эвфеку кусокъ земли, предре-
кая, такимъ образомъ, что потомки его положатъ основаніе цвѣту-
щему и могущественному городу Кировѣ, цари которые—Баттіады—
свалились сБоимі происхожденіемъ отъ Эвфсма.

Оправившись у гостепріимнаго Тритона, аргонавты вышли на
Средиземное море, посѣтили Кирку (Цирцею) на островѣ Ээа, гдѣ
Медея счистилась сть совершеннаго ею братоубійства, и останавли-
вались на Кореирѣ, называвшейся тогда Дрепаной, гдѣ АлкипоЙ
принялъ ихъ и оказалъ имъ свое покровительство. Во время исто-
рика Тимея, на этомъ островѣ еще показывали гротъ, въ которомъ
совершенъ былъ бракъ Медеи съ Яэонсмъ, а также возведенные ею
жертвенники въ честь Аполлона и установленные ею обряды и жер-
твоприношенія. Близь острова Ѳера застала аргонавтовъ опасная
буря; но сверхъестественная помощь Аполлона спасла героевъ отъ
вѣрной гибели. Пустивъ съ своего золотаго лука стрѣлу, пронзив-
шую тучи свѣтомъ, богъ поднялъ иа пути ихъ новый островъ, ко-
торый былъ для нихъ пристанью спасенія. Новый островъ получилъ
имя Анафа (явленнаго), и благодарные аргонавты возвели на немъ
жертвенникъ и учредили жертвоприношенія въ честь Аполлона, огь
хэторыхъ жители острова впослѣдствіи воли происхожденіе своихъ
обрядовъ.

Подошедши къ Криту, аргонавты не могли пристать къ берегу,
ямъ препятствовалъ Талъ, мѣдный человіЕъ, сдѣланный и подарен-
ный Милосу Гефестомъ, для обороны острова. Этотъ стражъ бро-
сать въ корабль «Арго» глыбы скалъ и грозилъ истребитъ героевъ.
Медея хитростью обманула и убила его, открывъ единственное
уязвимое мѣсто его тѣла. Послѣ стоянки у Крита, аргонавты подо-
шли къ Эі-оинѣ, потомъ вдоль береговъ Эвбеи и Локриды, прибыли-
обратно въ Іолкэсъ, въ Пбгазексмъ заливѣ. Корабль «Арго», на ко-
торомъ лучшіе герои Греціи совершили столь долгое плаваніе и пре-
одолѣли столько опасностей, былъ посвященъ Язономъ Еосойдону;
по другой редакціи, Аѳина вознесла его на небо, гдѣ онъ превра-
тился въ созвѣздіе.

Плаваніе «Аргс» было продолжительно, и Пелій, убѣжденный,
что ни корабль, ни экипажъ его уже никогда не возвратятся, умерт-
кювпия ИСТОРІЯ ГИТІРМТГЫ.	44
вилъ отца и мать Язона, вмѣстѣ съ другимъ мх-ь сыномъ, тогда еще
ребенкомъ. Отцу, Эзоку, было дозволено избрать себѣ любой родъ
смерти, и онъ напился крови быка во время жертвоприношенія. Между
тѣмъ, Язонъ возвратился, и привезъ съ собою но только золотое
руно, яо и дочь Аэта, царя Колхиды, Медею въ качествѣ супруги.
Посвященная въ тайны магіи, ояа одна, своимъ содѣйствіемъ, дала
возможность аргонавтамъ достигнуть цѣли. Чтобъ отмстить Пелію,
Язонъ прибѣгнулъ къ хитрости. Онъ остановился съ своими спут-
никами въ Нѣкоторомъ разстояніи отъ Іолкоса, между тѣмъ какъ
Медея, прикидываясь спасающеюся отъ его Жестокости, одна вошла
въ городъ и нашла доступъ къ дочерямъ Пелія. Показавъ имъ
свое магическое искусство, она вскорѣ пріобрѣла надъ ними безгра-
ничное вліяніе. Она, напримѣръ, выбрала изъ Пѳліевыхъ стадъ
очень стараго барана, разрѣзала ого на части, велѣла сварить его
въ котлѣ съ примѣсью травъ, а потомъ возродила его въ видѣ мо-
лодого и сильнаго ягнепка, и тѣмъ увѣрила дочерей Пеліаса, что и
о то въ ихъ могъ бы такимъ же образомъ возвратить себѣ юность.
Убѣжденные зъ Могуществѣ Медеи, онѣ изрѣзали его собственно-
ручно и бросили куски его тѣла въ котелъ; но Медея объявила, что
для успѣха необходимо воззваніе къ лунѣ, поднялась на крыиу
дома и тамъ зажгла условленный съ аргонавтами сигналъ. Явокъ
и спутники ого бросились въ городъ и овладѣли имъ. Довольный
этимъ мщеніемъ, Язонъ передалъ верховную власть Акасту, сыну
Пелія, и удалился съ Медеей въ Коринѳъ. Такимъ образомъ бо-
гиня Гера удовлетворяла свсв давнее неудовольствіе на Пелія;
ова постоянно охраняла Язона и руководила «всѣмъ извѣстнымъ»
кораблемъ Арго во всѣхъ его несчетныхъ опасностяхъ, чтобы Язонъ
могъ увезти съ собой Медею и погубить своего дядю. Обманутый
дочери убитаго Пелія обрекли себя добровольному изгнанію въ
Аркадію, а сынъ его Акаетъ устроилъ великолѣпные поминки по
отцѣ. Многія ч&стНости этой легенды передаются различно у рав-
ныхъ писателей, но основныя черты ея одинаковы у всѣхъ.

Язонъ и Медея счастливо прожили въ Коринѳѣ десять лѣтъ;
у пихъ были дѣти; но по прошествіи десяти лѣтъ, Язонъ влюбился
въ Главку, дочь коринѳскаго Царя Креола, который согласился вы-
дать за него дочь, если онъ отвергнетъ Медею. Ей поэтому велѣно
бЫло тотчасъ удалиться изъ Коринѳа. Обычай высылать изъ сто-
лицы, какъ видно, существовалъ и въ миѳическія времена древней
Греціи. Раздраженная и негодующая Медея послала Главнѣ въ
подарокъ отравленное платье; несчастная невѣста Язона довѣрчиво
облеклась въ него и сгорѣла; отецъ ея Крѳонъ погибъ вмѣстѣ съ
нею, срывая съ дочери смертоносную одежду. Торжествующая Ме-
я ея спаслась на колесницѣ, везомой крылатыми змѣями, доставлен-
ными ай дѣдокъ ея, Геліосомъ; она прибыла въ Анины и отдалась
подъ покровительство Эгея, съ которыкъ прижила сына Мндоса.
Дѣти отъ Язона были оставлены ею въ храмѣ Геры, въ надеждѣ,
что святость алтаря послужитъ имъ вѣрнѣйшею защитой; но корин-
ѳяне, были такъ озлоблены противъ нея за гибель Креона и Главки,
что оторвали малютокъ отъ алтаря и умертвили ихъ. Самъ Язонъ
былъ убитъ обломкомъ собственнаго корабля «Арго», упавшимъ на
него въ то время, когда онъ спалъ подъ кораблемъ, помѣщеннымъ
на берегу по обычаю дровняхъ.

Въ превосходной трагедіи Эврипида «Медея» не коринѳяне, а
сама Медея въ отчаяніи убиваетъ своихъ дѣтей, чтб еще усиливаетъ
трагизмъ ея положенія. Эврипида даже обвиняли въ томъ, что онъ
взялъ деньги съ коринѳянъ, чтобы придать такей видъ самой ле-
гендѣ. Обвиненіе это показываетъ, что древнѣйшая редакція ска-
занія приписывала именно коринѳянамъ убіеніе дѣтей Медеи. Корин-
ѳяне, дѣйствительно, приносили періодически очистительныя жертвы
въ искупленіе совершеннаго ими оскверненія святыни. Религіозный
обычай н тутъ породилъ легенду, служившую ему объясненіемъ.
Равныя имена, присзоиваемыя дѣтямъ Медеи и Язсна различными
шеателями, самое разнообразіе редакцій, приданныхъ этой легендѣ,
свидѣтельствуютъ о сильномъ ея распространеніи въ греческомъ
зародѣ.

Памятники такъ - называемаго похода аргонавтовъ, въ видѣ
ногатъ, жертвенниковъ, храмовъ и т. п., были многочисленны и
въ Греціи, и на Востокѣ; походъ этотъ былъ однимъ изъ самыхъ
сланныхъ м распространенныхъ сядзаній древней Греціи. Тѣмъ не
менѣе, пѣтъ никакой возможности отдѣлить въ немъ вымыселъ отъ
дѣйствительнаго факта; нельзя даже сказать, дѣйствительно ли было
совершено ккхое-ші будь подобное плаваніе, ш оно есть чистзе
созданіе эпической фантазія народа. Сверхъестественное и романи-
ческое не только составляютъ сущность этого сказанія, но и свя-
заны нераздѣльно съ «го самыми выдающимися и характерными
чертами. Греческій корявъ всюду заносилъ съ собою свои религіоз-
ные и народные мины. Странствованія Язона, Одиссея, Персея, Ге-
ракла, Діониса и ир. всегда была присущи его воображенію, до-
ставляя.ему отраду въ случаѣ успѣшнаго плаванія и утѣшеніе въ
слушкѣ неудачи. Въ докинемъ ряду эдаческихь поемъ дреппой Гре-
ціи не было ляазанш болѣе популярнаго между моряками. Они пе-
реносили его съ собою всюду, съ вновь возникавшими у нихъ ва-
ріанты», поясненіями и дополненіями, примѣняя его частности къ
ообвтвеияѳму плаванію. Чаете опи основывали въ занятыхъ илипо-
44*
свиіценвьіъ ими вѣстяхъ жертве.нчкки ила алтари въ честь сдай-
пыхъ героевъ-моряковъ, и установляли въ память ихъ торжествен-
ные обряды; эти учрежденія и празднества въ свою очередь вето -
ственнс оживляли древпюю легенду и впослѣдствіи уже казались
несомнѣннымъ свидѣтельствомъ въ пользу посѣщенія данной мѣст-
ности кораблемъ »Аргэ».

Съ своей стороны эпическіе поэты и историки древности, относясь
къ отдаленнымъ и невѣдомымъ странамъ легенды точно такъ же, какъ
и къ отдаленнымъ временамъ глубокой древности, создали миѳическую
географію и исторію.Правда,провѣритъ далекое прошлое, не занесенное
въ лѣтописи, было невозможно, по и новыя географическія свѣ-
дѣнія не могли поколебать въ душѣ грека довѣрія къ древней эпопеѣ:
грекъ только примѣнялъ ихъ къ содержанію послѣдней. Въ гомери-
ческихъ поэмахъ, у Гезіода и другихъ поэтовъ и логографовъ, встрѣ-
чается множество баснословныхъ мѣстностей: сады Геспѳридь и Феба,
чудная страна Гипербореевъ, Элисейскія Поля, плавучій островъ
Эола, страны ІІестригоновъ, Циклоповъ, Іотофаговъ и т. д.—все это
мѣстности, куда, по выраженію Пиндара, нельзя приблизиться ни
по морю, ни по сушѣ, куда могутъ переносить человѣка только
крылья поэта. Представленія объ этихъ мѣстностяхъ были внушены
греку не собранными кѣмъ нибудь ошибочными о нихъ свѣдѣніями:
эти представленія были, напротивъ, созданы легендой и пере-
шли изъ нея въ географію, сильно затемняя ея научныя задачи.
Мореплаватель или переселенецъ, покидая родину съ полной вѣрой
въ дѣйствительное существованіе этихъ мѣстностей, искалъ ихъ въ
своемъ долгомъ плаваніи, и постоянно воображалъ, что видѣлъ ихъ
самъ или слышалъ о нихъ отъ другихъ, что можно даже опредѣ-
литъ ихъ географическое положеніе. Самыя противорѣчивыя свѣдѣ-
нія сообщались тогда о долготѣ и широтѣ миѳическихъ странъ, но
и эти противорѣчія долго не могли сокрушить сильную вѣру въ
ихъ реальное бытіе. <При нынѣшнемъ высокомъ уровнѣ географи-
ческой пауки,—говоритъ Гротъ,—намъ кажется нелѣпостью разсказъ
о томъ человѣкѣ, который, прочитавъ странствованія Гулливера,
сталъ отыскивать на картѣ Лмллипутъ. По тѣ, кто въ точности
опредѣлялъ географическое положеніе Эолова плавучаго острова или
скалы Сиренъ, тѣ дѣла.~и совершенно тоже самое; при ихъ незна-
ніи географіи и несовершенномъ способѣ оцѣнки историческихъ до-
казательствъ, имъ было трудно еѳ впасть въ ошибку». Ѳукидидъ
нимало не сомнѣвается въ томъ, ч»о феахійпы жили иа островѣ
Коркирѣ, а Лестригоны и Циклопы въ Сициліи. А гораздо позднѣе,
когда расширилась область географическихъ знаній, когда ученые и
литераторы Александріи и Пергама подвергли древнія эпическія поэмы
болѣе илк менѣе систематической критикѣ, многіе изъ нихъ ири-
знали невозможнымъ, чтобъ Одиссей видѣлъ столько чудесъ и пере-
несъ столько чрезвычайныхъ опасностей на небольшомъ простран-
ствѣ между Ниломъ и Тибромъ, и мѣста его похожденій были пе-
ренесены дальше на западъ, на берега Иберіи (Испаніи) и даже за
Гибралтарскій проливъ, Скептизмъ Эр&тэсѳена и Алоллсдора отно-
сительно мѣстъ, посѣщенныхъ Одиссеемъ, даже и въ позднѣйшее
время навлекъ имъ много упрековъ.

Сказаніе объ обратномъ пути аргонавтовъ изъ Колхиды въ Іол-
косъ далеко не объясняло всѣхъ тѣлъ доказательствъ посѣщенія
этихъ героевъ-морякэвъ, какія можно было встрѣтить зъ Либіи, на
Критѣ, Анафѣ, Коркирѣ, въ Адріатическомъ заливѣ, въ Италіи.
Нужно было найти дъугой путь для объясненія возврата аргонав-
товъ, и въ гезіодической редакціи они возвратились по океану, об-
текающему землю. Сначала они плыли по Фазису до океана, а
потомъ этимъ глубокимъ и покойнымъ океаномъ до Лила, и по Нилу
до Либіи. Но греки, въ томъ числѣ Геродотъ, вскорѣ перестали
предполагать океаническое теченіе вокругъ земли, такъ легко объяс-
нявшее легендарныя сообщенія между двумя крайними предѣлами
послѣдней. Тогда возникла новая мысль объ обратномъ пути арго-
навтовъ. Стали предполагать, что рѣка Истеръ или Дунай, спускаясь
съ Ряпейскихъ горъ къ сѣверо-западу Европы, разливается па два
рукава, изъ которыхъ одинъ впадаетъ въ Понтъ Эвксидскій, а дру-
гой—въ Адріатическое море. Прослѣдуемые царемъ Аэтомъ, арго-
навты были принуждены отказаться отъ правильнаго обратнаго пути
на родину: по выходѣ изъ Понта Эвсинскаго, они поднялись вверхъ
по Истеру и спустились по другому рукаву этой рѣки въ Адріатику,
постоянно преслѣдуемые своими колхидскими врагами. Такъ описы-
ваетъ ихъ возвращеніе Аполлоній Родосскій, и его догадка была
одобрена даже такимъ искуснымъ географомъ, какъ Эратосѳенъ.
Другіе историки, въ томъ числѣ Тимей, не допускавшіе древняго
предположенія объ огибающемъ землю океаническомъ теченіи, а
полагали, что корабль «Арго>, вступивъ въ Азовское море, под-
нялся вверхъ по Танаису (Дону); что потомъ онъ былъ перевезенъ
ог» землѣ и спущенъ въ рѣку, впадающую въ океанъ пли зъ ео.іи-
кое наружное море. Этимъ океаномъ онъ обогнулъ сѣверные и за-
падные берега Европы, достигъ Гадеса и Гибралтарскаго пролива,
проникъ въ Средиземное поръ и іамъ посѣтилъ тѣ мѣста, о которыхъ
упоминаетъ сказаніе. Существовало еще и третье предположеніе, что
аргонавты возвратились тѣмъ же путемъ, какииъ они прибыли въ
Дллхиду, — черезъ Ѳракійскій Босфоръ и Геллеспонтъ. «Такимъ обра-
зомъ. правда, сохранилось географическое правдоподобіе сказанія.
но выбрасывалась въ море значительная дола его миѳическаго ха-
рактера», остроумно замѣчаетъ Гротъ.

Съ именами дочерей Эола также связано множество миѳическихъ
родословныхъ и сказаній. Легенда приписывала нхъ потомкамъ: Пор
ѳѳю—троихъ сыновей—Агрія, Меласа и Ойнея, и Осетію—двухъ до-
черей—Алтею и Леду, судьба которысь была предметомъ интерес-
нѣйшихъ героическихъ сказаній. Леда вышла за Тиндарѳя, и стала
матерью Елены и Діоскуровъ; Алтея вышла за Ойнея и, хромѣ дру-
гихъ дѣтей, имѣла Мелеагра И Дейанейру, перваго отъ бога Арея,
вторую—отъ Діониса. Тидѳй, отецъ Діомеда^ также былъ ая сыномъ.
Легенда объ Алтеѣ и Мелеагрѣ подробно разсказана въ девятой
ігЬснѣ «Иліады» ФенЕкосмъ, съ цѣлью смягчить т’нѣпъ Ахилла.
Принеся жертвы богамъ, Ойней, царь калидонскій, забылъ Артемиду,
и раздраженная богиня послала въ его виноградники дикаго вепря
огромнаго роста и стралпнсй силы, который съ корнемъ вырвалъ
растенія и истребилъ всѣ плоды. Вепрь былъ такъ страшенъ, что
тонко многочесдѳппая тоііьа людей могла отважиться на борьбу съ
нимъ; однако Мелеагру, сыну Ойнея, съ большимъ числомъ товари-
щей, отчасти плевронскихъ куретовъ, удалось убить его. Но богиня
возбудила между побѣдителями вепря ссору о токъ, кто долженъ вла-
дѣть головой и шкурой убитаго звѣря. Въ этой ссорѣ Мелеагръ убилъ
брата своей матери Алтеи, князя плевронскихъ куретовъ, которые
напали за это на кати донскихъ этолійцввъ, чтобы отмстить за своего
вождя. Пока Мелеагръ участвовалъ въ битвѣ, перевѣсъ былъ на
сторонѣ этолійцевъ; но вскорѣ, раздраженный проклятіями матери,
онъ <-ткадался огъ дазннѣйпіаіч] участіи въ бою. .Алтея, глубоко
огорченная смертью своего брата, рыдая бросилась на землю, сильно
ударяла въ нее руками и молила Гадеса и Пѳрсефону наказать
Мелеагра смертью. Негодуя на поступки матери, герой удалился съ
поля, и курѳты не только разбили этолійцевъ, но и напала на
стѣны и ворота Каледина.

Каледонцамъ оставалось одна надежда на (ріасеніе. Мелеагръ.
Но онъ заперся съ своой красивой женой Клеопатрой, дочерью
Идаса, совершенно раанодуіпный къ бѣдственному ихъ положенію.
Когда у воротъ города уже раздавались крики осаждающихъ, это-
лійскіе старцы и жрецы пришли умолять Мелеагра выйти городу на
помощь, предлагая ему за это самую лучшую землю калидоаской
равнины. Его друзья, отецъ Ойней, его сестра и даже мать его при-
соединили свои мольбы къ просьбамъ старцевъ а жрецовъ. Мелеагръ
оставался нгпрек^оно.іъ. Курѳты наконецъ щюьикзи въ городъ и
стали поджигать его. Въ эту крайнюю минуту жена Мелеагра, Клеопа-
тра, въ порывѣ страсти и ужаса, бросилась заклинать мужа, чтобъ
ояъ отклонилъ отъ нея и пхъ семьи грозящую всѣмъ гибель. Мелеагрт
не могъ долѣе противиться. Онъ облекся въ боевые доспѣхи, вышелъ и
отбросилъ врага. Но когда миновала опасность, соотечественники
отьдоал' ему въ подложенныхъ прежде дарахъ,—отказали за то,
что онъ сначала не склонился на ихь просьбы и пошелъ въ бой
шшь по вкушенію своей вы генъ мѣрной прихоти.

Позднѣйшіе поэты измѣнили и распространяли этс сказаніе
«Иліады». Мелеагру была приписана смерть отъ руки Аполлона,
сомлзиика куреклъ во время войны Въ легенду былъ введенъ зіш
зодъ съ мойрами, или парками. Онѣ, будто бы, явились Алтеѣ вскорѣ
послѣ рожденія Мелеагра и предсказали ей, что ребенокъ умретъ,
какъ только догоритъ головня, пылавшая тогда додгѣ нея. Алтея
поспѣшно вынула головню изъ пламени, загасила и хранила ее до того
времени, когда Мелеагръ убилъ ея брата. Тогда, въ порывѣ гнѣва,
ена опять бросила завѣтную головню въ огонь, и когда та сгорѣла
до тла, кончилась и жизнь Мелеагра. Софоклъ, въ своей драмѣ
«Мелеагръ», дошедшей до насъ только въ немногихъ отрывкахъ, по
свидѣтель; гву древнихъ, прибавилъ къ &тоѵу сказанію трагическую
смерть сестеръ Мелеагра, погибшихъ подъ тяжестью своего великаго
горя. Онѣ были превращены въ птицъ, названныхъ мелсагридами,
ихъ безпрерывныя слезы превратились въ янтарь. У Эврипида,
въ его <Мелеагріі, также дошедсеиъ до пасъ только вт. отрывкахъ,
таже легенда приняла иной видъ. Рать, созванная Мелеагромъ для
охоты за калмдонскимъ веяремъ, составляли лучшіе герои всѣхъ
частей Греціи, и главными лицами драмы являются не Мелеагръ,
не Алтея и не Клеопатра, а новое лицо—Аталан-а, дочь аркадца
Схойнея, и самая легенда, по своему характеру, принадлежитъ уже
къ числу такихъ драматическихъ сказаній героическаго времени,
какъ походъ аргонавтовъ, осада Ѳивъ и троянская война.

Чтобъ истребить, страшное животное, посланное Артемидой, Ме-
леагръ, собралъ не только лучшую часть куретской и этолійской
молодежи, но и славный отрядъ, цъ которомъ находились герои Ка-
сторъ и Поллуксъ, Идасъ и Ливней, Нелей и Тѳламонъ, Теяей и
Пейритой, Алкей и Кефзй, Язонъ и Акфіарѳй, Адметъ, Эвритіонъ,
Несторъ н Фениксъ, являющіеся потомъ уже старцами подъ стѣ-
нами Трои. Но больше вдѣхч іыдавалась меаду пями дѣвушка
Агаланта, красавица, нагнавшая соперницъ въ легкости бѣга, но
жившая охотницей въ лѣсу и ненавистная Афродитѣ. Млоііѳ изъ
собравшихся героевъ были убиты вепремъ, другіе избѣжали смерти
только ловкою хитростью; А таланта первая ранила его въ спину,
потомъ Амфізрей нанесъ ему рану въ глазъ, и вепрь наконецъ былъ
убитъ Мелеагромъ. Плѣненный красотой А таланты, Мелеагръ ѵсту-
паетъ ей лучшіе остатки животнаго, ссылаясь на то. что оиа первая
ранила его. Но дядя Мелеагра отнимаютъ у ней эти трофеи, заявляя
свои права ближайшаго родства, въ виду отказа Мелеагра сохранить
эти трофеи для себя, и раздраженный Мелеагръ убиваетъ ихъ. Глу-
боко огорченная смертью своихъ братьевъ и негодуя на сына, Алтеи
вынимаетъ бережно хранимую ею головню и бросаетъ ее въ огонь.
Трагедія оканчивалась добровольною смертью Алтеи и Клеопатры.

Въ этой редакціи сказанія, эпизодъ съ ЛталантоЙ очевидно со-
ставляетъ прибавку къ гомерическому разсказу, въ которомъ главная
роль принадлежитъ Клеопатрѣ. Тѣмъ не менѣе эта прибавка, быть
можетъ сдѣланная и не самимъ Эврипидомъ, распространилась по
всей Греціи и подтверждалась такимъ доказательствомъ, кото-
рому не могли не довѣрять религіозные люди древности. Ата-
ланта привезла съ собей въ Аркадію останки и голову вепря, и
тамъ въ теченіе цѣлыхъ столѣтій, въ тегейскомъ храмѣ Аѳины,
были вывѣшены его шкура и рога въ три фута длиною. Импера-
торъ Августъ велѣлъ перевезти эти рога, вмѣстѣ съ большою ста-
туей Аѳины, изъ Тегеи въ Римъ и хранить ихъ тамт, какъ рѣдкія
и замѣчательныя вещи. Даже полтора вѣка спустя, когда Названій
путешествовалъ по І’редіи, ему еще показывали истертую отъ вре-
мени шкуру калидонскаго вепря, и не преминули напомнить о по-
хищеніи роговъ. Не только тегейцы и Навзаній, но и самъ Стра-
бонъ вѣрили въ историческую реальность фактовъ, сообщаемыхъ
легендой- Страбонъ, конечно, старается сгладить романическій ха-
рактеръ сказанія, полагая, что причиной войны между куретами
и этолійцами иѳ могла быть ссора за голову и шкуру вепря, а ско-
рѣе ногъ быть споръ за какой-нибудь участокъ земли. Но эти до-
гадки совершенно тожественны съ критическими замѣчаніями Оу-
кидида и другихъ писателей, приписывавшихъ, наігр., троянскую
войну не похищенію Елены, а завоевательнымъ видамъ я полити-
ческимъ опасеніямъ. Самая битва между- курегами и ятолійцами,
упомянутая въ «Иліадѣ», представляется ему событіемъ вполнѣ до-
стовѣрнымъ. Въ Аркадіи, близь города Метидріопа, еще во время
Павзанія показывали ристалище, гдѣ совершала свой бѣгъ Аталаэта.
На немъ окончилъ жизнь не одинъ безнадежно влюбленный юноша.
Аталанта, не желая замужства, объявила, что согласится принадле-
жать лишь тому, кто побѣдитъ ее въ бѣгѣ, и всѣ, кто безуспѣшно
пытался опередить ее, погибали. Наконецъ, Мѳйлашонъ, тщетно ста-
равшійся снискать ея расположеніе разными услугами на охотѣ,
дерзнулъ соперничать съ нею въ бѣгѣ. Зная заранѣе, что побѣдить
ее Еа ристалищѣ можно только хитростью, онъ получилъ отъ Афро-
диты три золотыхъ плода изъ сада Гѳсперидъ, и ронялъ ихъ одинъ
за другимъ въ то время, когда она бѣжала. Дѣвушка не могла
устоять оть соблазна: поднимая эти чудные плоды, она отстала и
сдѣлалась женой Мейланіона и матерью аркадца Партенопея, одного
изъ семи вождей, погибшихъ при осадѣ Ѳивъ.

Легенда прославила еще и другую женщину изъ семейства Ойнея.
Брака съ дочерью его Дейанейрой искалъ потокъ Ахелой, приняв-
шій сначала образъ змѣя, потомъ образъ быка. Гераклъ спасъ ее
отъ ненавистныхъ преслѣдованій влюбленнаго потока: вступивъ въ
бой съ Ахелоемъ, онъ осилилъ его и отломилъ ему одинъ рогъ, вы-
купленный у него Ахелоемъ за рогъ Амальтей и, обладавшій волшебною
силой снабжать своего владѣльца всѣми яствами и напитками, какихъ
онъ только пожелаетъ. Въ награду за свой подвигъ, Гераклъ получилъ
руку Дейанейры, и подарилъ волшебный рогъ Ойнею. Случилось, что
онъ, въ припадкѣ гнѣва, ударилъ и нечаянно убилъ слугу послѣдняго,
Эвнома; принужденный бѣжать изъ Ойнеева дома, Гераклъ уда-
лился въ Трахинъ, и на пути долженъ былъ перейти рѣку Эвенъ
въ томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ кентавръ Нессъ переносилъ странни-
ковъ за извѣстную плату. Кентавръ перенесъ Дейанейру; но, до-
стигнувъ противоположнаго берега, онъ сталъ предъявлять грубыя
требованія къ перенесенной красавицѣ, и Гераклъ пустилъ въ него
за это стрѣлу, отравленную ядомъ лѳрнѳйской гидры. Умирая, кен-
тавръ далъ Дейанейрѣ совѣтъ сберечь отравленную кровь отъ его
раны, обѣщая, что эта кровь возвратить ей нѣжность Геракла, если
онъ когда-нибудь ее разлюбитъ. Дѣйствительно, герой впослѣдствіи
влюбился въ красавицу Іолу, дочь ойхалійскаго царя Эврита: онъ
взялъ приступомъ городъ Ойхалію, убилъ Эврита и полонилъ Іолу.
Помня совѣтъ кентавра, Дейанейра прибѣгла къ его средству: она
послала въ подарокъ Гераклу великолѣпный хитонъ, тайно пропитан-
ный отравленною кровью. Гераклъ надѣлъ этотъ хитонъ, собираясь
на торжественное жертвоприношеніе Зевсу на Кѳніонскомъ мысу
(на Эвбеѣ); но роковая одежда мгновенно приросла къ нему, жгла
его тѣло и причинила ему жестокія страданія, отъ которыхъ могла
спасти его только смерть. Дейанейра въ отчаяніи лишила себя
жизни. Прелестная драма Софокла <Трахинянки> увѣковѣчила это
сказаніе.

Въ числѣ древнѣйшихъ родословныхъ миѳическаго характера
ни одна, быть можетъ, не представляетъ такого сильнаго поэтиче-
скаго интереса, какъ родословная Пелопидовъ, обнимающая имена
Тантала, Пелопса, Атрея, Тіеста, Агамемнона, Менелая и Эгиста.
Каждый изъ этихъ характеровъ—звѣзда первой величины на гре-
ческомъ небосклонѣ, съ каждымъ изъ этихъ именъ тѣсны связано или
романическое сказаніе, или крупная трагедія; проклятіе, съ самаго
начала тяготѣющее надъ цѣлымъ родомъ, навлекаетъ жестокіе удары
каждому его поколѣнію. Въ этомъ трагическомъ направленій послѣдо-
вательно разрабатывали сказанія о Пелопидахъ и эпики, и лирнкм,
и трагики.

Пелопсь—соименникъ Пелопоннеса, получившаго отъ него свое
имя. Оглядываясь на прешедшее, д;еашй грекъ производилъ на
званіе всякой мѣсіп^ти отъ какогоілбудъ лица, придали. его-
жизни, и характеру поэтическую обстановку. Имя «Пелопоннесъ» не
встрѣчается ни 37» «Иліадѣ*, пи въ «Одиссеѣ*; тѣмъ пе менѣе уже въ
«Иліадѣ» господствующее и самое почетное положеніе между всѣми
героями принадлежитъ потомку Пелопса, Агамемнону, какъ члену
привилегированнаго рода, наслѣдовавшему посланный съ неба ски-
петръ Пелопса. По Гомеру, этотъ скипетръ былъ работы Гефеста,
котрый поднесъ его Зевсу; Зевсъ далъ его Гермесу, Гермесъ —
искусному въ управленіи колесницей Положу, Пелопсъ—Атрею,
владыкѣ людей; умирая, Атрей оставилъ его богатому стадовладѣльцу
Тіесту, а Тіѳси»—своему племяннику Агамемнону, чтобы онъ могъ
распространилъ свое владычество на многіе острова и на весь Аргосъ.
По другія части сказанія о Пелопидахъ могли окончательно сло-
житься позднѣе «Иліады», иапр., эпизодъ о родоначальникѣ ихъ
Тавталѣ, жившемъ близь горы Синила, въ Лидіи— странѣ, славив-
шейся у грековъ, какъ и родъ Пелопидовъ, своимъ необыкновен-
нымъ богатствомъ. Сказаніе приписывало Танталу двоихъ дѣтей:
Пелопса и Ніобу. Самъ Танталъ былъ человѣкъ, обладавшій боль-
шими сокровищами и необыкновеннымъ счастіемъ, посланнымъ
богами. Боги посѣщали его и допускали ею къ своимъ пирамъ.
Удоен.чый такпмъ благополучіемъ, Таіт4й.ъ совершилъ великое пре-
ступленіе. Онъ похитилъ нектаръ и амврозііс со сюда боговъ, и
открылъ человѣчеству ихъ тайны; умертвивъ собственнаго сына
Пелопса, онъ даже дерзнулъ угощать боговъ гго мясомъ- Боги при-
шли въ ужасъ, когда узнали, каная пища была чмъ приготовлена
хозяиномъ; Зевсъ возвратилъ жизнь разрѣзанному на куски юношѣ,
и такъ какъ Д«метра, догруженная тогда въ тяжелую думу о
пропавшей своей дочери Нерсефоиѣ, въ разсѣянности съѣла часть
плеча Пелопса, то Зевсъ замѣнилъ эту часть тѣла плечомъ изъ сло-
новой кости. Танталъ навлекъ себѣ свонмъ аресту преніемъ примѣр-
ную казЁЪ Онъ былъ отправленъ въ Слить нею всегда нахо-
дились плоды и вода, ускользавшіе отъ него всякій разъ, когда омъ
порывался взятъ ихъ, чтобъ утолить мучительный голодъ и страш-
ную жыкду. Впослѣдствіи Пиндаръ находилъ эту старую легенду
возмутительной для нравственнаго чувства; онъ отвергъ эпизодъ о
сынѣ Тантала, поданномъ въ видѣ яства богамъ, считая подобное
угощеніе недостойнымъ боговъ. Эврипидъ, въ трагедіи «Ифигенія въ
Т«ридѣ>, влатаеть тоже мнѣніе въ уста своей, героинѣ. Пиндаръ,
сверхъ того, прмписьш&ѳть Танталу иную кару: огромный камень
пьсшямно висѣлъ надъ головсй еиноь'іаго. ежеминутно угрожай упасть
и убимь его.

Дочь 'Ванта», Ніоба, была женой Амфіона и имѣла мкого-
чвхѳнную и цвѣтущую семью изъ семи сыновей и семи дочерей.
Подружившись съ Лето, матерью Аполлона, и Артемидой, она воз-
іврднжась передъ этой богиней числомъ своихъ дѣтей и тѣмъ на-
несла ей таяное оскорбленіе. Аполлонъ и Артемида отмстили ей за
это, убивъ всѣхъ ея дѣтой: бездѣтная и безутѣшная Ніоба изошла
слезами и была обращена въ скалу, которую греки потомъ отожествляли
юстоянно съ горой Синилъ.

Къ дегендѣ о Танталѣ примѣшивалзя у нѣкоторыхъ писателей
швецъ объ изгнаніи его изъ Азіи троянскимъ царемъ Иломъ,—
змводъ, которымъ съ одной стороны объяснялся переходъ Пѳлопса
въ Грепис, съ дру"о? — лридавьдгя трсянсксй войнѣ смыслъ отом-
цвшя Агамемнона Треѣ за изгнаніе его предка. Прибывъ въ Грецію,
Нелопсъ засталъ Оймомая> сына Арея и Гариинны, владѣльцемъ
киватскаге княжества, сосѣдняго съ знаменитой своими играми
Олпоней. Оймоиай былъ предупрежденъ оракуломъ, что онъ умретъ,
если нонволигь своей дочери Гишюдамейѣ выйдти замужъ, и отказы-
валъ всѣмъ ея женмхимт, обѣщая выдать ее только за того, ы-о
побѣдитъ его на скачкахъ на протяженіи отъ Олимпіи до Корннѳ-
ешо перешейка. За-то каждый, кто оказывался побѣжденнымъ па
зм* «качнѣ, долженъ былъ умереть отъ копья Ойном&я. Такъ по-
 ибы уже трина,щась ыесчастшиь соперниковъ. Рѣшаясь на опас-
ное состязаніе, Еелепсъ выпросилъ у бога Посейдона золотую колес-
»щу и врыилмхъ коней; по другой редакціи, сама Гшшодамейя
ъілюбила его и склонила везниду отца, Миртила, заранѣе попортить
юяѳеа. отцовской колесницы* тако> что отецъ ея былъ выброшенъ
> погибъ во время скачки. ТІелопсъ сталъ, такимъ образомъ, мужемъ
Гвшюдамвйи и царемъ длзахскнмъ. Онъ казнилъ возницу Миртила,
ж> однимъ, за его измѣну Ойномаю, по да у тамъ, изъ ревности, по^
доерѣвая ого въ сношеніяхъ съ Гиппод&мейей; не Миртнлъ былъ
сынъ Гермеса, и Нѳлопсъ напрасно пытался умилостивить бога со-
оруженіемъ храма въ честь его. Гермесъ навлекъ на весь родъ его
цокыпіе, отозвавшееся самымъ печальнымъ образомъ на его по-
телкахъ.

Нѳлопсъ имѣлъ отъ Гияподамейи многочисленное потомство.
Тройвевъ и Эмидавть — соименники двухъ арголійскигъ городовъ,
Латтей, А трей и Тіестъ были его сыновьями- Ею дочь Никиппа,

76Э153А
вышла за Сѳеяела Микенскаго и была матерью микенскаго царя
Эврисѳея, котораго народъ замѣнилъ впослѣдствіи его дядей—Атреемъ.
Съ тѣхъ поръ, сказаніе уже не упоминаетъ больше о пизатскомъ
княжествѣ, и на первый планъ выступаютъ Микены. А трей враждо-
валъ съ своимъ братомъ Трестомъ, и эта вражда, вмѣстѣ съ прокля-
тіемъ Гермеса, горько отразилась на трагической судьбѣ дтреева
сына, Агамемнона. Извѣстенъ страшный эпизодъ «Одиссеи» о пре-
дательскомъ убійствѣ, подготовленномъ Агамемнону, по возвращеніи
его изъ троянскаго похода, сыномъ Тіаста, Эгистомъ, и его любов-
ницей Клитемнестрой, измѣнившей своему отсутствующему супругу.
Единственный сынъ Агамемнона, Орестъ, былъ спасенъ кормили-
цей, и укрытъ въ жалищѣ фокійца Строфія.

Семь лѣтъ спокойно правили Микенами Эгисть и Клитемнестра;
на восьмой годъ, достигшій возмужалости Орестъ отмстилъ Элисту
и своей матери за убіеніе отца. Онъ умертвилъ и Эгигта, и Клитем-
нестру, и возвратилъ себѣ микенское царство. Гомерическій эпосъ
еще выставляетъ это отмщеніе славнымъ, безпримѣрнымъ дѣяніемъ.
Но позднѣйшіе писатели-поэты дополнили его многими драматиче-
скими эпизодами и подробностями. Убіеніе собственной матери му-
чить совѣсть Ореста; ему необходимо смыть это пятно съ своей
жизни, и только съ трудомъ достигаетъ онъ желаннаго очищенія.
Дружба Ореста съ Пиладомъ, судьба его сестеръ Ифигенги и Электры,
романъ Герміоны, дочери его дяди Менелая спартанскаго и Елены,стали
впослѣдствіи любимыми сюжотами пе только греческихъ, но и нѣ-
которыхъ поэтовъ новаго времени, И въ «Иліадѣ», и въ «Одиссеѣ»,
Микенамъ еще принадлежитъ первое мѣсто между .юродами миниче-
ской Греціи. Но у позднѣйшихъ писателей на первомъ планѣ часто
стоитъ уже осилившій потомъ Миконы городъ Аргосъ. Въ произве-
деніяхъ великихъ аѳинскихъ трагиковъ, городъ Микены постоянно
смѣшивается съ Аргосомъ и какъ бы считается за нѣчто съ нимъ
неразрывное. Еслибъ какой-нибудь гражданинъ Микенъ, изгнанный
при окончательномъ покореніи его родного города Аргосомъ — гово-
ритъ Гротъ,--еслибъ такой гражданинъ присутствовалъ въ Аѳинахъ
при исполненіи драмъ Эсхила, Софокла, Эврипида, или при чтеніи
одъ Пиндара, онъ увидалъ бы сь горестью и негодованіемъ, что го-
роду его угнетателей приписывается часть героической славы, при-
надлежащей его родинѣ. Впослѣдствіи, чрезвычайное политическое
возвышеніе Спарты дало поводъ поэтамъ считать даже Агамемнона
спартанцемъ, и тѣмъ окончательно принизить славную память
Микенъ.

Лаконія, Мессеиія, Аркадія, Аттика;, всѣ области и мѣстности
Греціи имѣли свои миѳическія родословныя, связывавшія ихъ ге*
роевъ съ богами. Игъ родословныхъ сніьлеІй Аркадія, ддг часъ ого-
бенно интересно сказаніе объ Асклѳпіи или Эскулапѣ, перешедшее
изъ легенды въ ученую литературу древней Греціи. Въ Ѳессаліи, близь
Бойбейскаго озера, нѣкогда жила дочь Флегія, Коронида, въ которую
влюбился Аштонъ йотъ вотораго она была беременна сыномъ. Не-
вѣрная боту, ока склонилась на предложенія Исхія, внука Аркада,
соименника Аркадіи, и согласилась быть его женой. Воронъ принесъ
Аполлону чту печальную «ѣсть, и разгнѣванный богъ мгновенно
измѣнялъ цвѣтъ зловѣщей птицы: бывъ прежде бѣлой, она стала съ
тѣхъ поръ совершенно черною. Артемида, мстя за своего брата,
подстрѣлила Корониду; но Аполлонъ спасъ своего, еще не рожден-
наго, сына и поручилъ его воспитаніе кентавру Хирону. Ребенокъ
бытъ названъ Асклепіслъ и, благодаря отчасти испугетзу Хирона,
отчасти своинъ сверхчеловѣческимъ способностямъ, пріобрѣлъ небы-
валыя дотолѣ познанія въ свойствахъ растеній и человѣческихъ
болѣзняхъ. Онъ не тсііес пыдечин&дь бодьньгл ъ, раненыхъ п уми-
рающихъ, по н возвращалъ жизнь умершимъ. Опасаясь, что, благо-
даря Аспленію. люди не будутъ болѣе нуждаться въ помогли боговъ,
Зевсъ убилъ его молніей. Аполлонъ, разгнѣванный убіеніемъ сына,
въ свою очередь убилъ циклоповъ, изготовившихъ молнію для Зовса,
и чуть не попалъ за это въ Тартаръ: только просьбы его матери
Лето побудили Зевса замѣнить эту кару временнымъ рабствомъ въ
домѣ Адмета въ Форахъ.

Асклешю съ большою торжественностью поклонялись въ разныхъ
мѣстностяхъ Греціи, особенно въ Эчидаврѣ. Объ его рожденіи и жизни
сложилось множество сказаній, и такъ какъ иныя игъ нихъ назы-
вали его мать Арсияоей, то дельфійскій оракулъ былъ спрошенъ
объ этомъ, и самъ богъ, устами оракула, призналъ, что Асклепій
Чиь сыномъ Корозиды. Передавая въ одной одѣ содержаніе при-
веденной нами легенды. Пиндаръ не упоминаетъ однако с превра-
щеніи ворона ивъ бѣлой птицы въ черную, и это умолчаніе служитъ
• днямъ изъ безчисленныхъ доказательствъ того, какъ отступали
поэты отъ харак герпетическихъ подробностей и простоты древнѣй-
шихъ сказаній, примѣняясь къ вкусамъ своихъ современниковъ.

Сыновья Асклепія, Махаонъ и Подолейрій, начальствовали, при
осадѣ Трои, триккійскою ратью, прибывшей изъ сѣверо-западной
Ѳессаліи. Это были врачи греческаго войска, пользовавшіеся высо-
кимъ уваженіемъ и довѣріемъ всѣхъ раненыхъ героевъ. Ихъ имена
были прославлены впослѣдствіи въ поэмѣ Арктина (отрывокъ кото
рой извѣстенъ подъ заглавіемъ «ІХюо Пераи» (погромъ Трои), гдѣ
одинъ ивъ нихъ былъ представленъ необыкновенно искуснымъ хи-
рургомъ, другой — знатокомъ признаковъ приближающейся смерти.
Подолейрій первый замѣтилъ неподвижный взглядъ и общій безпо-
рядочный видъ Аякса, предшествовавшіе его самоубійству.

Знаменитый греческій врачъ второго вѣка нашей еры, Галенъ,
повидимому, колеблется, признать-ли Асклепія богомъ съ свмаго «го
рожденія, или человѣкомъ, который потомъ былъ принесть въ число
боговъ; но Аполлодоръ считаетъ возможнымъ точно опредѣлить время
егс обоготворенія. Въ теченіе всей исторической поры гремѵской
жизни, потомки Асклепія были многочисленны и распространены по_
всюду. Множество родовъ, посвятившихъ себя медицинѣ и врачеб-
ной практикѣ и жившихъ преимущественно близь храмовъ Асклепія,
куда стекались для изцѣленія толпы больныхъ и страждущихъ,—
признавали Асклепія не только своимъ общимъ божествомъ, но и
своимъ дѣйствительнымъ родоначальникомъ, и перечисляли проме-
жуточныя званья. стязующіа ихъ съ игъ 'ѵя^стееннымъ нраолгемъ.
Къ числу его потомковъ относили себя знаменитый врачъ Гиппо-
кратъ и историкъ Ктѳзій, сами хвалившіеся своимъ божественнымъ
происхожденіемъ—до того были проникнуты духомъ легенды самые
крупные и положительные умы исторической Греціи.

Для греческой литературы особенно важны мимическія, скамнія
и родословныя Аттики. Древнѣйшимъ лицомъ этихъ сказаній былъ
Эрехтей, сынъ Земли, аутохтонъ, воспитанный, усыновленный и
помѣщенный богиней Аѳиной въ ея аѳинскомъ храмѣ, въ Акро-
полнеѣ, гдѣ аѳиняне ежегодно приносили ему жертвы. «Иліа-
да» называетъ аѳинянъ «народомъ Эрѳхтея». Еще въ четвер-
томъ столѣтіи до нашей эры, одна изъ самыхъ древнихъ и име-
нитыхъ аѳинскихъ фамилій — Б угады — вели свое провехож
деніе отъ этого божественнаго родоначальника; сынъ члена этой
фамиліи, знаменитаго аѳинскаго оратора Ликурга, составилъ родо-
словную отца и начерталъ ее на доскѣ, поставленной въ Эрѳхтей-
онѣ (храмѣ Аѳины, построеніе котораго приписывали Эрохтею), и
во главѣ этой родословной стояло имя Эрехтѳя, сына Гефеста и
Земли. Бъ Эрехтейонѣ ему поклонялись вмѣстѣ съ Аѳиной, ото-
жествляя его съ Посейдономъ, подъ именемъ Посейдона - Эрѳхтея;
членъ фамиліи Бутадовъ, указанный жребіемъ, былъ наслѣдствен-
нымъ жречомъ при этомъ храмѣ Но, кромѣ собственно мипзких'*
сказаній, въ Аттвкѣ сложились и другьа, яапр., сказанія о соимен-
никахъ аттическихъ городовъ Мараѳонѣ, Декелѣ, Колонѣ и Фиѣ, о
Кекропсѣ, соименникѣ части Атки, носившей имя Кекроізи, ко-
торымъ также ноклоняхись, какъ полубогамъ, вееавиеимо отъ
Эрѳхтея и Аѳины. Главными компиляторами и разсказчиками атти-
ческихъ миѳовъ были віюстѣдствів прозаики-логографы, авторы мно-
гочисленныхъ сочиненій, называемыхъ аттидами, или сочиненіями
объ аттическихъ древностяхъ. Они предприняли неблагодарное дѣло
внести въ втк легенды и созданія неродной фантазіи хронологиче-
скій порядовъ. Сказанія о потемкахъ Эрехтея были перемѣшаны
кми съ сказаніями независимаго прежде Элевзнса и Кекропіи. Послѣ
извѣстнаго читателямъ Девкаліонова потопа, первымъ царемъ Аттики
представленъ туземецъ Кекропсъ, лолу-человѣкъ, полу-вмѣй, при
которомъ рѣшенъ споръ Аѳипы съ Посейдономъ о томъ, кому идъ
нихъ владѣть аѳинскимъ Акрополемъ. Сначала Посейдонъ ударилъ
трезубцемъ въ свалу и извлекъ изъ нея источникъ соленой воды;
готомъ Аеил’а посадила, тамъ священную оливу, которую впослѣд-
ствіи всегда показывали и которой поклонялись въ Эрехтейонѣ.
Споръ былъ рѣшенъ всѣми двѣнадцатью богами: когда Кекропсъ за-
свидѣтельствовалъ передъ ники, что Алина оказала имъ такую не-
оцѣнимую услугу, опи признали оя преимущество надъ Поелйдо-
яомъ. Въ Эрехтейонѣ показывали впослѣдствіи также и вызванный
Лесейдономъ источникъ; на скалѣ, цлѣ возвышался аѳинскій Эрех-
гейоиъ, путенгествтгптиху показываютъ и теперь эдзки Пдойдо-
нова трезубца. Разгнѣванный предпочтеніемъ, оказаннымъ Аѳинѣ,
богъ Посейдонъ послалъ наводненіе на плодоносную Ѳрійскую рав-
нину А тлила. Сынъ Кекросса, ЭрисихгзЕЪ, уморъ бездѣтнымъ; еиу
наслѣдовалъ Крякай, другой одноименникъ Аттики, жители которой
въ древности назывались также кранаями. Крапай былъ еімргнуть
Амфшсгіономъ, Амфиктіонъ — Эрихтоніемъ, сыномъ Гефеста и Зем-
ли, — вѣроятно тѣмъ же Эрехтѳемъ. Эрихтоній, питомецъ и люби
мецъ Аѳины, поставилъ въАкрополисѣ деревянную статую ятой бо-
гини, будто бы упавшую съ неба, и первый сталъ справлять такъ-
наяываемый саяатеяейскій праздникъ въ честь богини, который по-
томъ съ большою торжественностью постоянно соблюдался аеи пи-
нами каждое четырехлѣтіе. Отъ жены своей, нимфы Пазиѳеи, онъ
имѣлъ сына Пандіона, въ правленіе котораго посѣтили Аттику Діо-
нисъ и Дометра, нашедшіе пріютъ у Белея въ Элеьвисѣ. Женой
Пандіона была нимфа Зейксипна, родившая ему двухъ близнецовъ—
Эрехтея и Вута—и двухъ дочерей Прокну и Филомелу, героинь за-
мѣчдеельнаго сказанія. Получивъ помощь ѳракійскаго царя Теряя
противъ ѳиванцевъ, Пандіонъ отдалъ за него свою дочь Прокну,
отъ которой у Терея родился потомъ сынъ Итидъ. Но когда кра-
сивая Филомела посѣтила свою замужнюю сестру, дикій ѳракіецъ
гграеню влюбилея въ нее, изнасиловалъ ее, скрылъ въ пастушеской
хкжинѣ, отрѣзалъ ей языкъ, чтобы она не могла открыть истину,
и объявилъ ее умершей. Впослѣдствіи Филомела придумала сред-
ство увѣдомить свою сестру о своей ужасной участи; изъ ткани
одежды она сложила слова, изображавшія ея несчастіе, и отправила
эту одежду сестрѣ съ надежнымъ человѣкомъ. Подавленная горемъ
и негодующая Прокиа воспользовалась праздникомъ вакханалій,
когда женщины могли свободно выходить изъ дому, чтобъ осво-
бодить сестру, и обѣ отмстили Терею, убивъ его сына и накор-
мивъ отца его тѣломъ. По скончаніи обѣда, Терею объявили, что
онъ ѣлъ. Одъ схватилъ сѣкиру, чтобы казнить Прокну, но она бѣ-
жала съ сестрой. Они были превращены въ птицъ всѣ трое: Про-
ппа стала ласточкой, Филомела—соловьемъ, Терей — потатуйкой. Это
сказаніе, проливающее яркій свѣтъ на общій характеръ греческой
легенды. пользовалось большою популярностью у поэтовъ.

іТяндіогу наслѣдовалъ Эрехтей, а братъ его Бутъ сдѣлался жре-
цомъ Пэсейдона-Эрихтонія, и эту должность впослѣдствіи всегда за-
нимали его потомки, Б утады или Этсобутады. Въ легендарной исто-
ріи Аѳинъ, Эрехтей повидимому является въ трехъ видахъ, какъ
богъ—Посейдонъ-Эрехтей; какъ герой—Эрехтей, сынъ Земли, и,
наконецъ, какъ царь, сынъ Л&ндіопа. Такъ сливались въ вообра-
женіи грека представленія с божественной и человѣческой власти вся-
кій разъ, когда онъ обращался къ давно минувшимъ временамъ.

Дочь Эрехтея, Креуза, соблазненная Аполлономъ, родила Іона,
котораго она, тотчасъ послѣ родовъ, скрыла въ сѣверномъ подзе-
мельѣ Акрс полиса. Аполлонъ у поварилъ Гермеса перенести ново-
рожденнаго въ Дельфы, гдѣ онъ и вырастаетъ въ званіи храмового
служителя, не зпая, кто его родители. Креуза, между тѣмъ, выхо-
дитъ за Эолова сына, Коута; но, будучи бездѣтной, отправляет-
ся съ Ксутомъ въ Дельфы, чтобы спросить у оракула, какъ помочь
этому горю. У стами оракула богъ указываетъ бездетнымъ супругамъ
на Іона и предлагаетъ усыновить его. Потомъ у нихъ родился сынъ
Ахей, и оба сына дали свои имена іонійцамъ и ахейцамъ. На этой ле-
гендѣ основана трагедія Эврипида: «Іонъ>, въ которой, конечно,
многое прибавлено поэтомъ къ первоначальной легендѣ.

Третья дочь Эрехтея, Орейтійа, была похищена богомъ Бореемъ,
и-рая однажды на берегу Илиста. Борей увлекъ се въ свое жилище
во Ѳракіи, и прижилъ съ нею двоихъ крылатыхъ сыновей, Зета и
Калая, участника похода аргонавтовъ и преслѣдователя гарпій, уби-
тыхъ потомъ Геракломъ. Дочь Борея и Орейтійи, Клеопатра, вышла
за Финѳя и имѣла двоитъ сыновей; но Филей взялъ потенъ другую
жену, Идею, которая, изъ не- ависти къ этимъ сыновьямъ, обвинила
ихъ передъ мужемъ въ покушеніи на честь ея и убѣдила его вы-
колоть инъ глаза. Эсхилъ и Софоклъ написали драмы, сюжеты ко-
торыхъ почерпнуты изъ легенды объ Орѳйтійѣ, но эти драмы не
дошли до насъ даже и въ отрывкахъ.

Впослѣдствіи, во времена историческія, аѳиняне не разъ извле-
млм пользу изъ брала Борея съ дочерью ихъ перваго героя. По
к^айн^й мѣрѣ, сами они были увѣрены. что этотъ бракъ имѣлъ для
нихъ благодѣтельныя и очень реальныя послѣдствія. Вс время втор-
ненія Ксеркса, когда греческій флотъ стоялъ при Халкидѣ и мысѣ
Артемизіи на Эвбеѣ, ожидая приближавшихся персидскихъ мор-
скихъ силъ, оракулъ присовѣтовалъ аѳинянамъ «обратиться за по*
ющыо къ ихъ зятю». Сообразивъ, что оракулъ разумѣетъ Борея,
аи почтила Борея и Орейтійю молитаамя: и жертвоприношеніями.
Тотчасъ поднялся сильный сѣверо-восточный вѣтеръ, сгубившій и
разсѣявшій персидскую армаду, которой негдѣ было укрыться. Въ
благодарность за столь великую помощь, аѳиняне воздвигли потомъ
на берегу Илисса новый храмъ «своему зятю* Борею.

Еще больше прославлены легендой другія дочери Эрѳхтея, до-
бровольно пожертвовавшія жизнью для спасенія родины. Во время
войны Эрехтея и аоинянъ съ Звмолпомъ, героемъ независимаго прежде
Элевзиса, оракулъ объявилъ, что только смерть трехъ дочерей
Зрехтоя можетъ спасти аоинянъ отъ угроааыией опасности. Изъ
любви къ родинѣ, онѣ согласились умереть и были принесены въ
жертву Эреітсомь, который вслѣдъ затѣмъ ралбллъ непріятеля и даже
убилъ Эвмолпа своими руками. Эрехтею поклонялись въ Аѳинахъ,
какъ богу, его дочерямъ—какъ богинямъ. Ихъ имена и высокая пре-
данность рединѣ приводились ораторами въ аѳинскомъ народномъ
собраніи наравнѣ съ мараѳонскими героями, когда нужно было воз-
будить угасающее патріотическое чувство или заклеймить трусовъ, и
зародъ съ благоговѣйною вѣрой выслушивалъ дорогое ему воспоми-
наніе. Въ своемъ «Іонѣ», Эврипидъ придерживается древнѣйшей ре-
дакціи сказанія, по которой Эрехтей принесъ трехъ дочерей въ жертву
богамъ; но въ недошедшемъ до насъ «Эрехтеѣ» поэтъ выводитъ на
сцену мать ихъ Пракситею, которая соглашается па закланіе одной
только дочери для спасенія родины отъ чужеземнаго нашествія; было
бы слишкомъ возмутительно предложить родной матери закланіе трехъ
ся дѣтей.

Изъ преемниковъ Эрехтея, легенда высоко прославила сначала
усыновленнаго икъ Іона, сына Аполлона и Іѵреузы, потомъ Эгеева
сына Тезея, дѣйствительнымъ отцомъ котораго считали Посейдона.
Сказаніе украсило жизненное поприще Тезея множествомъ разно-
образнѣйшихъ героическихъ подвиговъ и романическихъ похожденій,
давшихъ обильные сюжеты лучшимъ греческимъ поэтамъ. Онъ уча-
ствуетъ и въ опасной охотѣ за калидонскимъ вепремъ, и въ походѣ
аргонавтовъ; онъ лично побѣждаетъ многихъ страшныхъ разбойни-
ковъ, избавляетъ страну отъ чудовищныхъ животныхъ, одолѣваетъ
критскаго Минотавра и самъ счастливо слагается изъ опаснаго лаби-
и»о*щ*л исторія лвтмоАтрры.	46
ринта, благодаря Аріаднѣ, которую онъ потомъ увозитъ и покидаетъ;
онъ идетъ въ походъ противъ амазонокъ и проникаетъ въ под-
земное царство мертвыхъ, перемѣшивая всѣ эти чудные подвиги съ
любовными приключеніями. Странствующій герой, необыкновенно
сильный и влюбчивый- вотъ образъ, созданный древнимъ сказаніемъ
въ лицѣ Тезея; но позднѣйшіе писатели, всегда предполагавшіе въ
сказаніяхъ реальную исторію, и въ этомъ случаѣ ошибочно стара-
лись придать Тезею значеніе мудраго политическаго правителя, ис-
кусственно объяснить народное значеніе героя, очистить сказаніе
разсудкомъ и придать ему видъ исторіи. Со временъ Солона, про-
свѣщеннѣйшіе изъ аѳинянъ постоянно стремились осмыслить леген-
дарный характеръ Тезея и приписать ему политическое значеніе. Тра-
гики считали болѣе согласнымъ съ духомъ своего времени изобра-
жать Тезея доблестнымъ царемъ и просвѣтителемъ, чѣмъ героемъ,
хаждущгмъ подвиговъ и приключеній. Историкъ Ѳукидидъ припи-
сываетъ ему крупную политическую дѣятельность и заслугу: соеди-
неніе разрозненныхъ общинъ Аттики въ одно политическое цѣлое.

Изъ всѣхъ подвиговъ и похожденій, приписанныхъ Тезею народ-
ной фантазіей, особенно замѣчательны два: его война съ амазон-
ками и похожденія на островѣ Критѣ. Первая можетъ служитъ на-
гляднымъ свидѣтельствомъ поразительной живучести греческой вѣры
въ историческую реальность миѳическихъ сказаній: вторыя сливаются
съ сказаніями о Дедалѣ и Милосѣ, двухъ самыхъ выдающихся ли-
цахъ до-исторической Греціи.

Въ идеалъ грека героической поры входили также подвиги и
страданія женщинъ, супругъ и дочерей героевъ, и это нигдѣ не
проявилось такъ ярко, какъ въ сказаніяхъ объ амазонкахъ, доче-
ряхъ Арея и Гармоніи. Цѣлый народъ, состоящій изъ отважныхъ
и неутомимыхъ женщинъ, которыя живутъ отдѣльно отъ мужчинъ
и допускаютъ только кратковременныя сближенія съ ними для того,
чтобы имѣть потомство, женщинъ, выжигающихъ себѣ правую грудь,
чтобы свободно владѣть лукомъ,—представлялся греку явленіемъ въ
высшей степени интереснымъ и сказанія о пемъ пользовались въ
Греціи особенною популярностью. Въ теченіе почти тысячелѣтія ни-
кто не сомнѣвался въ дѣйствительномъ существованіи такого стран-
наго народа. Древнѣйшіе памятники греческой литературы постоянно
упоминаютъ о воинственныхъ амазонкахъ. Въ «Иліадѣ», Пріамъ,
желая дать разительное понятіе о самсй многочисленной рати, къ ко-
торой онъ когда-либо принадлежалъ,- говоритъ, что она была собрана
во Фригіи, на берегахъ Сангярія, чтобы сражаться противъ грозныхъ
амазонокъ. Въ утраченной «Эѳіопидѣ» Арктияа, описывающей тро-
янскую войну, Пѳнтезвдейа, царица амазонокъ, была представлена
могущественнѣйшей союзницей осажденнаго города и самымъ гроз-
нымъ врагомъ грековъ; опа уступаетъ голь ко непобѣдимое силѣ
Ахилла Аргонавты, въ своемъ плаваніи вдоль южнаго берега Понта
Эяксинскаго, встрѣчаютъ амазонокъ па берегахъ рѣки Теркодона.
Туда же направляется Гераклъ, чтобы напасть на нихъ и до-
быть поясъ царицы амазонокъ, Гипсолиты. По преданію, онѣ еще
ее успѣли оправиться отъ этого жестокаго нападенія, когда напалъ
на нихъ Тезѳй, который нанесъ имъ пораженіе и увелъ ихъ царицу
Антіопу. Амазонки, въ отмщеніе за эту обиду, вторглись въ Ат-
тику, перейдя зимой по льду Киммерійскій Босфоръ, и проникли въ
самыя Аѳины, гдѣ Тезѳй опять нанесъ имъ полное пораженіе. Эти
подвиги Тозея послужили впослѣдствіи сюжетомъ многихъ, недошед-
шихъ до насъ, поэмъ эпическаго цикла, въ томъ числѣ «Тезеиды».
Любители аѳинскихъ древностей съ полной вѣрой показывали потомъ,
въ какихъ именно частяхъ города была расположена непріятельская
рать, передавая и всѣ подробности и превратности битвы, какъ будто
она дѣйствительно происходила. О ней напоминали также нѣкоторые
памятники: погребальный склепъ ьмазонейонъ, могила или колон-
на Антіопы близь западныхъ воротъ города, и даже обычныя жерт-
воприношенія на періодическомъ праздникѣ въ память Тезея; она
«ыла также любимымъ пре листомъ жплописдовъ и скульпторовъ,
и не въ Аѳинахъ только, но и въ другихъ частяхъ Греціи. Пора-
женіемъ амазонокъ Гезеемъ усердно занимались логографы, на него
ссыхались народные ораторы историческихъ временъ, какъ на
одинъ изъ величайшихъ подвиговъ, какимп только могутъ гордиться
ихъ сограждане; въ реальности его не сомнѣвались ни Геродотъ, ни
Лезій, ни Платокъ, ни Изократъ, а хронологисты въ точности опре-
дѣляли его время. Могилы и памятники амазонокъ можно было встрѣ-
тить и въ другихъ частяхъ Греціи, въ Европѣ и въ Азія. Когда
азіятскіе греки, жившіе въ Понтѣ, на сѣверо-западномъ берегу Понта
Эвксмнскаго, услыхали объ отвагѣ сарматскихъ дѣвъ, обязанныхъ,
чтобъ выйти замужъ, убить хоть одного врага въ бою, и искус-
ственно задерживавшихъ въ дѣтствѣ ростъ правой груди, они тот-
часъ объятный эти странности происхожденіемъ сарматовъ отъ ко-
чующихъ амазонокъ, прогнанныхъ греческими героями съ принадле-
жавшей имъ земли на берегахъ Термодона. Пиндаръ приписывалъ
амазонкамъ первое построеніе знаменитаго храма Артемиды въ Эфе-
сѣ; Павзаній объясняетъ превосходство этого храма надъ всякимъ
другимъ храмомъ Греціи далеко распространенною славой его строи-
тельницъ, и по этому поведу говоритъ, что женщины одарены чрез-
вычайной энергіей въ борьбѣ съ нѳсчастівмъ, такъ какъ амазонки,
сначала разбитыя Геракломъ, лотомъ почти уничтоженныя Тезеѳмъ,
еще имѣли мужество играть столь значительную роль въ оборонѣ
Трои противъ осаждавшихъ ее грековъ.

Съ точки зрѣнія трека, даже просвѣщеннаго грека, амазонки
были существами вполнѣ реальными и историческими. Ихъ вѣра въ
существованіе этого женскаго народа была поколеблена лишь біо-
графами Александра Македонскаго, которые самымъ вопіющимъ об-
разомъ злоупотребляли ею. Возвеличивая завоевателя персидской
монархіи, эти біографы утверждали, что въ Гарканіи его посѣтила
Оалестра, царица амазонокъ, которая, удивляясь сго воинскимъ под-
вигамъ, пожелала возвратиться на родипу беременною, чтобы оста-
вить послѣ себя потомство отъ столъ непобѣдимыхъ родителей. Греки
того времени уже привыкли къ исторической и философской кри-
тикѣ, и вѣра ихь въ чудеса прошлаго уже пе переходила на измыш-
ляемыя чудеса современности.

Однимъ изъ самыхъ опасныхъ и популярныхъ подвиговъ Тезея
былъ его походъ противъ Крита. На островѣ правилъ могучій Ми-
носъ, сынъ Зевса и Европы, и братъ другого ихъ сына Радамаята,
отецъ Аріадны и Федры, прижитыхъ имъ съ супругой ТІазифаей,
дочерью Порсеиды и бога Гѳліоса. Сказаніе о Миносѣ дошло до
пасъ также въ разнообразныхъ редакціяхъ, гомерической и позднѣй-
шихъ. Не исполнивъ одного своего торжественнаго обѣта, Миносъ
намекъ себѣ гнѣвъ бога Посейдона, который внушилъ за это его
супругѣ Пазифаѣ чудовищную страсть къ быку. Повѣреннымъ этой
любви былъ художникъ Дедалъ, бѣжавшій изъ Аѳинъ, а плодомъ
ея—чудовище Минотавръ, полу-быкъ и полу-человѣкъ, заключенный
Миносомъ въ безысходный лабиринтъ, который, по его приказанію,
былъ сооруженъ Дедаломъ именно съ экю цѣлью. Пользуясь высо-
кимъ покровительствомъ Зевса, Милосъ постоянно усиливалъ своо мор-
ское могущество и предпринялъ нѣсколько походовъ противъ разныхъ
городовъ, между тѣмъ противъ мегарскаго царя и Пандіонопа сына
Низа, въ волосахъ котораго была особенная прядь пурпуроваго цвѣта.
Оракулъ объявилъ Низу, что жизнь и власть его не подвергнутся
никакой опасности, пока будетъ цѣла эта драгоцѣнная прядь, и Ме-
гара осталась бы побѣдительницей, еслибъ дочь Низа, Скилла, не
воспылала сильною страстью къ Миносу. Опа отрѣзала завѣтную
прядь у спящаго отца, и вслѣдъ затѣмъ критяне одолѣли своихъ
противниковъ. Но вмѣсто того, чтобъ исполнить свое обѣщаніе и
увезти съ собою Скиллу, Миносъ бросилъ ее въ море съ кормы сво-
его судна. И Скилла, и Низъ были превращены богами въ птицъ.

Сынъ Миноса, Андрогѳй, отличавшійся передъ всѣми своими со-
перниками на панатейскомъ праздникѣ въ Аѳинахъ, былъ посланъ
аѳинскимъ царемъ Эгеемъ противъ мараѳонскаго быка, и погибъ въ
этомъ дѣлѣ. Въ отмщеніе за это, Ми носъ предпринялъ войну про-
тивъ .Аѳинъ. Долго не могъ онъ овладѣть городомъ, и прибѣгнулъ
и помощи отца своего, Зевса, который послалъ на ааинянъ язву
и голодъ. Молитвы и жертвоприношенія аѳинянъ были напрасны,
срыгрть далъ имъ совѣть гои*>рлті>ся всѣмъ условіямъ, каяів бѵ-
луть положены Миносомъ. А Миносъ потребовалъ, чтобъ они каж-
дое девятилѣтіе присылали на Критъ, въ видѣ дани, семь юношей
ч семь дѣвушекъ нь пищу Минотавру Аоаняне подчинились этому
требованію, и черезъ каждыя девять лѣтъ условленныя жертвы из-
бирались между ними по жребію. Приближалось время отправить
весчастную партію въ третій разъ. Аѳиняне глубоко сокрушались
объ этомъ, когда Тезей вызвался или положить конецъ этой кровавой
дани, или погибнуть. Тезей вымолилъ себѣ помощь Посейдона, а
дельфійскій богъ увѣрялъ его въ покровительствѣ Афродиты. Въ са-
момъ дѣлѣ, прибывъ къ Криту, онъ плѣнилъ сердце Аріадны, до-
чери Миноса, которая снабдила его мечомъ и клубкомъ нитокъ. Ме-
чомъ онъ убилъ Минотавра, а нитки помогли ему выбраться ивъ
безысходнаго лабиринта. Тогда онъ отплылъ отъ Крита съ своими
уцѣлѣвпшми спутниками и Аріадной, которую однако покинулъ
па островѣ Наксосѣ. На обратномъ пути въ Аѳины, онъ остано-
вился въ Делосѣ, гдѣ принесъ Аполлону благодарственную жертву
за свое избавленіе отъ опасности, и исполнилъ, вмѣстѣ съ освобож-
денными имъ отъ Минотавра юношами и дѣвушками, журавлиную
пляску—гсранось (враѵоц— журавль и пляска. подражавияя полету
журавлей)—которая изображала ходы и извилины лабиринта. Отправ-
ляясь на Критъ, онъ условился съ своимъ отцомъ Эгеемъ, что если
ему удастся одолѣть Минотавра, то на обратномъ пути онъ подни-
метъ бѣлые паруса вмѣсто черныхъ, которые обыкновенно подни-
мать корабль, отплывая въ печальное плаваніе. Но, приближаясь
хъ Аттикѣ, онъ забылъ перемѣнить черные паруса, и Эгей, зави-
дѣвъ яхь издали и считая сына погибшимъ, съ печали бросится въ
море. Аѳиняне съ величайшею заботливостью охраняли потомъ ко-
рабль Тезея, постоянно исправляя его до самыхъ временъ Дмитрія
Филерскаго, и ежегодно посылали его въ Делосъ съ своимъ торже-
ственнымъ жертвоприношеніемъ и сно-ихи лепутатамк. Жрець Апол-
лона украшалъ гирляндами корму корабля передъ его отходомъ въ
Делосъ, и до его возвращенія весь городъ воздерживался отъ вся-
каго дѣйствія, влекущаго за собой общественный позоръ, такъ что
въ это время нельзя было казнить человѣка, хотя бы и формально
приговореннаго судомъ. Извѣстно, что это случайное обстоятельство
замедлило на цѣлый мѣсяцъ трагическую смерть Сократа.

Такимъ образомъ, въ глазахъ аѳинской публпкв. легенда о Те-
зеѣ и о геройскомъ освобожденіи имъ семи юношей в семи дѣву-
шекъ подтверждалась и особей священной церемоніей, повторявшейся
ежегодно, и самымъ кораблемъ, на которомъ будто бы совершилъ
свое плаваніе Теией. Греки, правда, различно излагали это сказаніе;
нѣкоторые аѳинскіе логографы пытались даже придать ему полную
реальность, обращая Минотавра въ полководца или атлета Тавра,
будто бы побѣжденнаго Тезеемъ на Критѣ. Ео это измышленіе позд-
нѣйшихъ временъ никогда не могло вытѣснить древнюю редакцію
легенды, созданную народной фантазіей и сохраненную поэтами. Этой
редакціи придерживался и Эврипидъ въ своей несохранившѳйся дра-
мѣ «Тезей». Религіозныя воспоминанія, романическій вымыселъ н
дѣйствительные факты такъ тѣснс сплочены въ этой легендѣ, какъ а
въ другихъ, разсказанныхъ нами, что всякая попытка отдѣлить въ
нихъ дѣйствительное отъ фантастическаго лишила бы- ее поэтической
прелести и цѣльности, не принося существенной пользы положитель
ному знанію- И если, напр., Оукидидъ и Аристотель изображаютъ
Милоса политическимъ дѣятелемъ, стремящимся пріобрѣсти господ-
ство на Эгейскомъ морѣ, противникомъ морскихъ разбойниковъ,
предпринимающимъ экспедицію для завоеваніи Сициліи, гдѣ онъ и
погибаетъ, то между этимъ Миноссмъ и Миносомъ легенды нѣтъ ни-
чего общаго, кремѣ имени. Миносъ легенды — сынъ Зевса, супругъ
дочери Геліоса, владѣлецъ чуднаго лабиринта и страшнаго мино-
тавра, почтенный золотымъ скипетромъ и поставленный въ преиспод-
ней судьею надъ умершими, гдѣ впослѣдствіи встрѣчаетъ его стран-
ствующій Одиссей,

Такого же свойства была и знаменитая легенда о походѣ арго-
навтовъ, доставившая сюжеты для двухъ недошедшихъ до пасъ
трагедій Софокла, посвященныхъ похожденіямъ Язона и Медеи
(«Колхидцы» и «Скиѳы»), и такъ же безплодны были попытки позд-
нѣйшихъ писателей придать содержанію этѵй чуяес.'ой легенды до-
стовѣрность реальныхъ географическихъ и историческихъ фактооъ.

Подобно другимъ частямъ Греціи, Ѳивы и населеніе этого го-
рода Беотіи также имѣли свои, и притомъ поэтическія сказанія, о
богахъ и герояхъ, хотя въ историческое время ѳивяне больше сла-
вились физической силой и храбростью, чѣмъ талантами и вкусомъ.
Древнее мѣстное сказаніе приписывало основаніе Ѳивъ и построеніе
ихъ главныхъ стѣнъ пришельцу изъ Финикіи или Египта, Кадму,
отыскивавшему свою дочь Европу, хотя въ «Иліадѣ» Европа названа
дочерью Феникса. Пропавшая дѣвушка была любима Зевсомъ, кото-
рый, принявъ образъ быка, унесъ ее на себѣ на Критъ, гдѣ имѣлъ
отъ нея сыновей Милоса, Радаманта и Сархедона. Кадмъ прибылъ
сначала во Ѳражію, & оттуда въ Дельфы, чтобы развѣдать о своей
дочери; во богъ посовѣтовалъ ему не бея покоиться о ней, послѣдо-
вать за коровой и основать городъ тамъ, гдѣ она ляжетъ. Кадкъ
и выстроилъ Ѳивы тамъ, гдѣ легла корова. Свирѣпый драконъ охра-
нялъ ближайшій къ тему мѣсту источникъ и истреблялъ всѣхъ, кто
приходилъ къ источнику за водою. Кадмъ убилъ дракона и, по со-
вѣту Авины, разбросалъ по землѣ его зубы. Изъ этихъ зубовъ тот-
часъ вышли вооруженные люди, Кадмъ сталъ бросать въ нихъ
камни, они тотчасъ напали другъ па друга и всѣ погибли въ этой
схваткѣ, за исключеніемъ пяти человѣкъ. Негодуя па это побоище,
Арей хотѣлъ убить Кадма; но Зевсъ успокоилъ его и присудилъ
Кадма къ восмилѣтнему искупительному рабству, по прошествіи ко-
тораго онъ женился на Гармоніи, дочери Арея и Афродиты, и пода-
рилъ ей великолѣпное ожерелье, работы Гефеста, нѣкогда пода-
ренное Зевсомъ Европѣ. Всѣ боги прибыли въ онвекую крѣпость
Кадкою съ поздравленіями и подарками пс случаю этой свадьбы Отъ
брака Кадма съ Гармоніей произошли Псдидоръ и четыре дѣвушки:
Автоноя, И но, Семела и Агава, я пятеро уцѣлѣпшпхъ отъ побоища
воиновъ стали родоначальниками пяти эпатлѣйшихъ «ивскихъ ро-
довъ. Но всего больше прославила легенда четверыхъ дочерей Кадма.
Ино вышла за Эолова сына Атамаса и заняла почетное мѣсто въ
сказаніяхъ объ Эолидахъ. Семелу полюбилъ Зевсъ и постигла рев-
ность Геры. Введенная въ заблужденіе коварными внушеніями
этой богини, Семела просила Зевса, чтобъ оеъ посѣтилъ ее со всею
торжественностью и всею страшЕОЮ для сиертнідлъ обстановкой, съ
какою омъ приближался къ самой Герѣ. Зевсъ неохотно, но согла-
сился исполнить это желаніе возлюбленной, и посѣтилъ ее на ко-
лесницѣ, окруженный громомъ и молніей, которыхъ не вынесло
смертное тѣло Семелы. Зевсъ вынулъ изъ нея ребенка, зашилъ его
въ свое бедро, и когда ему пришло время родиться, вынулъ оттуда
великаго бога Діониса, который быть отнесенъ Гермесомъ Атамасу
и Ино, и отданъ подъ ихъ покровительство. Потомъ, когда Гера
стала преслѣдовать ребенка, Зевсъ превратилъ его въ козленка, и
омъ былъ вскормленъ нимфами горы Нмаы.

Третья дочь Кадма, Автоноя, была женой Аристея, пастуха-ге-
роя или бога, и матерью Актеона, страстнаго охотника и любимаго
спутника богини Артемиды. Но омъ навлекъ себѣ ея неудовольствіе,
ко одной редакціи сказанія, тѣмъ, что, подсмотрѣлъ ее раздѣтою
окупающеюся въ прозрачномъ источникѣ; по Стезихору, тѣмъ, что
«любился въ Семеху и ухаживалъ за нею; по Эврипиду тѣмъ, что
хвалился своимъ превосходствомъ надъ богиней въ охотничьемъ
дѣлѣ. Богиня превратила его въ оленя; собаки бросились на него и
жіжралк его тѣло. Впослѣдствіи показывали Павзанію близь Платеи,
по дорогѣ въ Мегару, ту скалу, на которой обыкновенно отдыхалъ
Актеонъ, утомленный охотой, и топ источникъ, прозрачныя воды
котораго помогли ему разглядѣть обнаженный станъ цѣломудренной
богини.

Послѣдняя дочь Кадма, Агава, была женой одного изъ уцѣхѣв-
жихъ отъ побоища воиновъ, при самомъ основанія Ѳивъ, и матерью
Пеноѳя, который наслѣдовалъ Кадму. При немъ явился въ Ѳивахъ
богъ Діонисъ, изобрѣтатель вина со всѣми его благами. Діонисъ
скитался прежде по Азіи, Индіи и Ѳракіи, предводительствуя тол-
пой восторженныхъ женщинъ, всюду поучая вакхическимъ обрядамъ
и возбуждая въ женщинахъ страстное религіозное чувство, застав-
лявшее ихъ въ извѣстное время скитаться въ пустынныхъ горахъ
и предаваться тамъ фанатическому изступленію вдали отъ мужчинъ,
въ оленьихъ шкурахъ и съ тирсами въ рукахъ: присутствіе муж-
чины на этихъ празднествахъ считалось святотатствомъ. Ѳивы были
первымъ городомъ, куда прибылъ Діонисъ изъ Ѳракіи. Престарѣ-
лый Кадмъ, его дочери и пророкъ Тирезій тотчасъ признали боже-
ственность пришельца, поклонились ему и учредили требуемые имъ
обряды. Но Пенэей рѣшительно воспротивился имъ, порицалъ Діо-
ниса, и даже позволилъ себѣ насильственныя ' дѣйствія противъ
бога, не смотря на чудеса, совершоиныя имъ для защиты своей и
своихъ поклонниковъ. Мать его Агава, съ его сестрами и множе-
ствомъ ѳивяиокъ, удалилась на гору Киѳѳронъ, чтобы тамъ торже-
ственно исполнить новые обряды въ состояніи вакхическаго изступ-
ленія. Пенѳей послѣдовалъ и наблюдалъ за. ними, и тамъ-то постигла
его заслуженная кара за нечестіе. Богъ лишилъ его разсудка: Пен-
ѳей взобрался на высокую сосну, чтобы сверху смотрѣть па жен-
щинъ; тѣ увидали его, сломили дерево и растерзали осквернителя
святыни. Аіава, въ изступлопіи, не сознавая своихъ дѣйствій, пер-
вая бросилась па своего сына, и гъ торжествомъ принесла въ Ѳивы
ого голову.

Юный потомкомъ Кадма, Лайосъ, былъ лишенъ своего царства
Ликомъ, братомъ Еиктея, у котораго была дочь Антіона. Зевсъ по-
любилъ эту дѣвушку, которая, заберемепивъ, бѣжала къ сикіонскому
царю Эпопею. Передъ смертью, Никтей умолялъ своего брата отом-
стить за это оскорбленіе, и Ликъ напалъ на Сикіонъ, разбилъ и
умертвилъ Эпопея, и привелъ плѣнную Антіопу обратно въ Ѳивы,
ііа возвратномъ пути, въ одной пещерѣ, которую впослѣдствіи по-
казывали писателю Павзанію близь Элѳутеры, она разрѣшилась отъ
бремени двумя близнецами, сыновьями Зевса, Амфісномъ и Зетосомъ,
которые были брошены и обречены табели, но подняты и вскорм-
лены однимъ пастухомъ, в провели среди пастуховъ свою юность,
совсѣмъ не зная о славномъ своемъ происхожденіи. Сака Лнтіопа,
долю гонимая Ликомъ и жестокой женой его Дикой, бѣжала отъ
нихъ, и нашла убѣжище у тѣхъ самыхъ пастуховъ, гдѣ жили ея,
уже выросшія, дѣти. Дика требовала ея выдачи, но Амфіонъ я Зе-
тѵеь, признавъ свою мать, отмстили ея гонителямъ. Они убили Лика
и привязали Дику къ рогамъ быка, который тащилъ ее за собой,
пока она не испустила духъ. Изгнавъ Лайоса, они воцарились въ
Ѳивахъ. Амфіонъ, ученикъ Гермеса, отлично игравшій на лирѣ, шпи-
гуется этимъ артистическимъ даромъ для укрѣпленія города: послуш-
ные ритму его пѣнія и игры, камни самн складывались въ стѣны.
Другой брать, Зетосъ, женится на Аэдокѣ, которая въ потемкахъ
по ошибкѣ убиваетъ своего сына Итила; боги превращаютъ ее въ
соловья, а Зетосъ умираетъ съ горя. Амфіонъ, напротивъ, прожи-
ваетъ съ женой своей Еіобой, дочерью Тантала, многочисленное
семейство, истребленное. какъ извѣстно, Аполлономъ и Артемидой.

Такъ трагически кончается сказаніе о красавицѣ Антіопѣ и
двухъ ея дѣтяхъ-близнепахъ — простомъ, неотесанномъ, но энерги-
ческомъ Зетосѣ, и мягкомъ, пріятномъ, мечтательномъ Амфіонѣ,
рѣзко противоположныхъ другъ другу, но связанныхъ тѣснѣйшею
дрѵабой. Гакимтг пре .ставилъ ихъ Эврипндт. въ свооР, утраченной
теперь, драмѣ: сАнтіопа*. Но этс сказаніе только въ позднѣйшее
время пріурочено логографами, вносившими невозможную хронологи-
ческую послѣдовательность, къ миѳическимъ преданіямъ о родѣ Кадма.
Въ древнѣйшей редакціи, сохранившейся въ «Одиссеѣ>, братья Ам-
фізнъ и Зетосъ были первыми основателями Ѳивъ и строителями зна-
менитыхъ стѣнъ этого города, а Кцдмь потомъ нозстановллитъ ихъ,
когда онѣ разрушены непріятелемъ.

Смерть Амфіона и Зетоса открыла Лайосу доступъ въ Ѳивы. Онъ
дѣлается оивскимъ царемъ и узнаетъ отъ оракула, что будетъ убитъ
своимъ сыномъ. Озабоченный тикимь предсказаніемъ, Льйэсъ остав-
ляетъ своего новорожденнаго сына Эдипа на горѣ Киѳеронѣ. Тамъ
случайно находятъ ого пастухи корипосьяго царя Яотбя и оікосятъ
его къ царю, который воспитываетъ его какъ собственнаго сына.
Но это не избавляетъ возросн аго Эдипа отъ насмѣшекъ надъ безвѣст-
ностью его происхожденія. И онъ идетъ въ Дельфы, чтобъ узнать отъ
оракула имя своего отца. Оракулъ совѣтуетъ ему не возвращаться
на родину, гдѣ судьба назначила ему быть убійцей своего отца и
мужемъ своей матери. Не зная иной родины, кромѣ Коринѳа, оеъ
рѣшился удалить,ся изъ этого города, въ избѣжаніе иродов азанной
оракуломъ бѣды, и направился изъ Дельфовъ по дорогѣ, ведущей и
въ Беотію, и въ Фокиду. Но именно по этой дорогѣ, въ томъ мѣстѣ,
гдѣ она раздвояется, встрѣтился ему Лайосъ на везомой мулами
колесницѣ. Грубость одного изъ служителей Лайоса вызвала ссору
и драку между встрѣтившимся путниками, и Эдипъ убилъ Лайоса. не
зная, что о къ- -его отецъ. Перекрестокъ, гдѣ произошла эта схватка,
долго былъ памятенъ греческимъ писателямъ, и Павзаній еще ви-
дѣлъ талъ могилы Лайоса и его слугп.

Въ Ѳивахъ Лайосу наслѣдовалъ братъ жены его Іокасты, Креонъ.
По волѣ разгнѣванныхъ боговъ, страну опустошало въ то время
страшное чудовище съ лицомъ женщинъ’, крыльями итш;ы и льви-
нымъ хвостомъ. Чудовище это называли Сфинксомъ; оно заняло со-
сѣднюю фикіонскую гору. Сфинксъ перенялъ у Музъ одну загадку,
которую предлагалъ фиѳанц&иъ, и пожиралъ всякаго, ктс не могъ
разгадать ее. А разгадка никому не давалась, и бѣдствіе приняло
такіе размѣры, ото Креонъ долженъ былъ обѣщать свое царство и
руку своей сестры Іокасты тому, кто съумѣѳтъ освободить городъ
отъ чудовища. Тогда то прибылъ въ Ѳивы Эдипъ, Онъ разгадалъ
смыслъ загадки; пораженный Сфинксъ тотчасъ бросился самъ съ
Акрополя и исчезъ. Въ награду за эту услугу, Эдипъ получилъ еив
екое царство и женился на Іокастѣ, не зная, что она ему мать, какъ
не зналъ, убивая Лайоса, что онъ ему отецъ.

Тааова древнѣйшая редакція этого трагическаго сказанія, встрѣ-
чаемая нами въ «Одиссеѣ». Боги вскорѣ повѣдали людямъ случив-
шееся. Іокаста или Эпикаста повѣсилась съ горя; Эдипъ остался
царемъ въ Ѳивахъ, и на негс обрушилась множество бѣдствій, пос-
ланныхъ Эринніями въ отмщеніе за поруганную мать. Роковое про-
клятіе преслѣдовало съ тѣхъ поръ и самого Эдипа, и дѣтей его:
Этеокла, Поленика, Антигену и Йемену,—по одной редакціи при-
житыхъ имъ съ Іскастой, по другой — съ Эвриіенейей, на которой
онъ женился по смерти своей матери. Раздоръ между Этѳокломъ к
Полининомъ за престолъ отца породилъ не только цѣлый рядъ тра-
гическихъ семейныхъ обстоятельствъ, но и сказаніе объ одномъ ивъ
самыхъ лрѵйкыхт. соб]<тій дс-исторической Iреціи—о двухъ осадахъ
Ѳивъ Адрастомъ, царемъ Аргоса, подробно описанныхъ въ эпиче-
скихъ поэмахъ, особенно въ «Ѳиваидѣ» и «Эпигонахъ», которыя
дошли до насъ лишь въ самыхъ ничтожныхъ отрывкахъ, но о кото-
рыхъ позднѣйшіе греческіе писатели отзывались съ большими похва-
лами, приравнивая ихъ гомерическимъ поэмамъ. «Иліада» передаетъ
лишь въ короткихъ словахъ главныя черты эткхъ сказаній, сь ко-
торыми близко знакомятъ аѳинскіе трагики исторической поры, но
эти трагики обыкновенно измѣняли повѣствованія своихъ предше-
ственниковъ. Эдипъ, еще оставаясь царемъ, былъ тѣмъ не менѣе
обреченъ мщенію Эринній за невольное убійство отца и самоубійство
матери- Онъ самъ даетъ обѣтъ воздержанія и отказывается отъ утю-
грѳблен’я всякихъ, свойственныхъ его сану, украшеній и предметовъ
рхлгопгв, наслѣдованныхъ Лайосомь отъ славныхъ предковъ. Но
іода, подъ старость, онъ подпадаетъ вліянію своихъ сыновей, одинъ
изъ нихъ, Полиникъ, однажды нарушаетъ приказаніе отца и ставитъ
передъ нимъ серебряный столъ и великолѣпный кубокъ Кадма. Уви-
дѣвъ эти роскошныя принадлежности царской жизни Лайоса, Эдипъ
приходить въ изступленіе и призываетъ на дѣтей страшнѣй шія про-
житія, предсказывая ожесточенную и непримиримую вражду между
пми. Богиня Эриннія слышала эти проклятія и запечатлѣла ихъ въ
тей намяти, а Эдипъ еще повторилъ ихъ ивъ другомъ случаѣ, когда
сывсвея, обыкновенно присылавшіе ему переднюю часть закланныхъ
у старя животныхъ, прислали вмѣсто нея бедро. Оскорбленный Эдипъ
потребовалъ тогда у боговъ, чтобы сыновья егс погибли двутъ отъ
фуга. У Эсхила и въ древнихъ эпопеяхъ, отцовское проклятіе про
мтекаетъ непосредственно изъ самаго настроенія Эдипа, изъ того ум-
ственнаго помраченія, въ какое повергли его невольное отцеубійство
и освзерненіе матери, но роковое дѣйствіе отцовскаго проклятія со-
храняетъ всю свою силу. > Софоклъ и его публика уже не допу-
скали ненависти къ собственнымъ дѣтямъ изъ-за такихъ неважныхъ
причинъ, и этотъ величайшій изъ греческихъ трагиковъ прибавилъ къ
нить нѣсколько отягчающихъ обстоятельствъ, изобразивъ престарѣлаго
лгд слѣпымъ скитальцемъ, изгнаннымъ сыновьями и обреченнымъ
бѣдствовать на чужбинѣ. По смыслу древней легенды, на Эдипѣ лѳ-
ш. неизгладимое ігятео тяжкагм оскверненія и грѣха, переходящее
паже и на всѣхъ его потомковъ. Умъ его помутился отъ этого грѣха,
вонъ проклинаетъ сыновей не потому, что въ самомъ дѣлѣ иного по-
«рпѣлъ отъ нихъ, а потому, что самъ сталъ слѣпымъ орудіемъ мсти-
кдшсй Эринніи, предназначеннымъ довершить гибель своего рода. По
□серти Эдипа, между двумя его сыновьями дѣйствительно ьозгарает.ъ

одинъ язь нихъ, Полиникъ, принужденъ оставить Эміы и
! сриться у аргосскаго царя Адраста; въ Аргосѣ онъ встрѣтилъ Ти-
яад, бѣжавшаго въ тоже время изъ ,Этоліи. Оба они прибыли ночью,
1 между ними произошла ссора, прекращенная хозяиномъ Адрастомъ.

совѣтовалъ послѣднему выдать двухъ дочерей своихъ за
я®* и вепря, и онъ рѣшилъ, что настало время исполнить этотъ
овѣтъ, увидѣвъ на щитѣ одного ивъ поссорившихся изгнанниковъ
®ображеніе льва, у другого—изображеніе вепря. Выдавъ одну дочь

Деипилу, за Тидел, другую—Аргейю—за Полиника. задумалъ
круженною силой возстановить нрава своихъ зятьевъ въ Этоліи и
Оивать.

Большинство аргосскихъ вождей согласились предпринять заду-
«&йные Адрастомъ походы. Но Акфіарей, нѣкогда егс ожесточенный
противникъ, теперь супругъ сестры его Эрифилы, энергически воспро-
тивился его намѣренію, считая предположенные имъ походы неспра-
ведливыми и прогиаными волѣ боговъ. Потомокъ иргрика Мелампа,
онъ предсказывалъ вѣрную смерть себѣ и другимъ главнымъ вож-
дямъ, если они станутъ соучастниками Тидея и Доминика. А его
содѣйствіе былс имъ необходимо, и Полянику удалось склонить его
въ пользу похода, но только при помощи его жены Эрифилы. По-
лининъ привезъ съ собой изъ Ѳивъ великолѣпныя одежду и оже-
релье, подаренныя Гармоніи богами, по случаю ея брака ст> Кад-
момъ; опъ предложилъ ихъ въ подарокъ Эрифилѣ, если она убѣдитъ
Амфіарея. Жена, подкупленная этимъ безцѣннымъ даромъ, открыла
мѣсто, гдѣ скрывался ея мужъ, и увлекла его въ роковой походъ.
Амфіарей предвидѣлъ бѣдственный всходъ его: садясь на колес-
ницу, онъ завѣщалъ своимъ сыновьямъ Алкмеону и Ахфилоху отом-
стить за отца продажной Эрифилѣ, убить ее и предпринять второй
походъ противъ Ѳивъ.

Аѳинскіе драматурги называютъ семь вождей, подъ началь-
ствомъ которыхъ былъ предпринять этотъ походъ, и число кото-
рыхъ соотвѣтствовало знаменитымъ соки ѳивскимъ воротамъ. Но
древняя циклическая поэма «Ѳиваида» придавала доходу болѣе
широкіе размѣры, упоминая о вспомогательныхъ ратяхъ, пришед-
шихъ изъ Аркадіи, Мессеніи и другихъ частой Пелопоннеса; въ
«Иліадѣ» говорится о ьоиьлкахъ Тидея и Поляника, въ битноі-ть
ихъ въ Микенахъ, найти себѣ союзниковъ и тамъ. Они были хо-
рошо приняты въ Микенахъ; но данныя богами предзнаменованія
были такъ ужасны, что ни одинъ микенецъ не рѣшился послѣдо-
вать за изгнанниками. Вотъ имена семи главныхъ вождей, участво-
вавшихъ въ этомъ походѣ: Адрастъ, Амфіарей, Кананейг Гиппо-
медонъ, Партеноней, Тидей и Пилиникъ.

Ѳиванцы, вспомоществуемъ)о своими союзниками—фокейцами и
флегійцами, вышли изъ Ѳивъ па встрѣчу наступавшему непріятелю,
и завязали битву, окончившуюся ихъ пораженіемъ и возвращеніемъ
въ городъ. Пророкъ Тирезій объявилъ имъ, что если сынъ Крѳона,
Менойкей, согласится принести себя въ жертву богу Арею, ѳиванцы
побѣдятъ непремѣнно. Доблестный юноша, узнавъ, что смерть его
можетъ спасти родину, самъ закололъ себя передъ стѣнами города.
Въ это время непріятель повелъ сильное нападеніе па городъ, при
чемъ каждый изъ семи вождей-героевъ сосредоточилъ свои усиліи
на однихъ изъ семи воротъ его. Долго длился этотъ бой, но само-
пожертвованіе Мевойкоя доставило ѳиванцамъ покровительство бо-
говъ. Партенопей быль убитъ камнемъ, брошеннымъ рукой Пери-
климена, г когда пылкій лананей, поставивъ осадную лѣстницу,
взлѣзъ на стѣны, Зевсъ поразилъ его громомъ и сбросилъ мертвымъ
за землю. Это привело нападающихъ въ ужасъ, и Адрастъ прекра-
тятъ приступъ. Тогда ѳиванцы сдѣлали вылазку, чтобы преслѣдовать
чттуаающикт.; но Этеоклъ ос:ак-пшъ завязязііиюся битву, пред-
мхинъ покончить дѣло единоборствомъ между нимъ и братомъ его
Пслиникою.. Обѣ стороны прилили предложеніе; между братьями
шизался бой, окончившійся однако тѣмъ,’гто они, въ свѵеиъ ярост-
но«ъ изступленіи, положили другъ друга на мѣстѣ. Такой исходъ
единоборства еще не рѣшалъ общей битвы, и она возобновилась.
Со стороны ѳиванцевъ, въ ней отличились необыкновеннымъ и счаст-
ливымъ мужествомъ сыновья Астана, изъ которыхъ одинъ, Мела-
таппъ, смертельно ранилъ Тидея, а двое другихъ, Леадъ и Амфи-
дихъ, убили Этеокла и Гиппомедона. Амфіарей отмстилъ за Тидея,
поразивъ на смерть Мѳлаяиппа; не, не имѣя возможности попра-
вить дѣло нападающихъ, бѣжалъ съ остатками рати, преслѣдуемый
по пятамъ Периклименомъ. Послѣдній уже готовился пронзить его
воемъ копьемъ, и только милосердіе Зевса спасло его отъ этого не-
счастія: но волѣ Зевса, подъ Амфіареемъ чудесно разверзлась земля
и укрыла его, вмѣстѣ съ колесницей и конями- Въ томъ мѣстѣ, гдѣ
произошло это чудо, стоялъ впослѣдствіи надгробный памятникъ, и
ѳиванцы еще показывали его самому Павзавію, подтверждая святость
Амфіорея еще и тѣмъ, что ни одно животное не рѣшалось прико-
снуться къ травѣ священнаго мѣста. Зевсъ даровалъ Амфіарею бев-
смертіе: ему поклонялись, какъ богу, въ Аргосѣ, Ѳивахъ и »>ропѣ,
гдѣ онъ давалъ устами оракула свои отвѣты на зохросы благоче-
стивыхъ богомольцевъ.

Лишившись пророка и героя, который считался «глазомъ своей
рати», а съ нимъ и другихъ вождей, Адрастъ былъ вынужденъ
"ѣжать одинъ и спасся только благодаря несравненной легкости
своего коня Арейона. Онъ доскакалъ до Аргоса, имѣя при себѣ
Лешъ «свою одежду несчастія и своего черногриваго коня>.

Креонъ, отецъ юнаго и самоотверженнаго Меясйкея, сталъ ѳив-
скимъ царемъ по смерти двухъ враждовавшихъ братьевъ и пораже-
нія, нанесеннаго Адрасту. Похоронивъ съ почестями тѣло Эгеокла,
•>нъ выбросилъ тбло Поляника, какъ измѣнника отечеству, и запре-
тилъ кому бы то ни было погребать его. Онъ отказалъ и Адрасту
въ позволеніи похоронить тѣла павшихъ его спутниковъ. Этотъ, от-
казъ и это мпрещеніе, столь оскорбительные для греческаго чувства,
породили два трогательныхъ сказанія. Антигона, сестра Полин ика,
впослѣдствіи одна изъ самыхъ поэтическихъ героинь Софокла, съ
негодованіемъ узнала о возмутительномъ распоряженіи, предавав-
шемъ тѣло ея брата на съѣденіе псамъ и коршунамъ, и лишавшемъ
его погребальныхъ обрядовъ, необходимыхъ для упокоенія умер-
шихъ. Не уступая совѣтамъ любимой, но робкой сестры и совер-
шенно одинокая въ споенъ намѣреніи, она сама похоронила брата
Ее застали на мѣстѣ преступленія, и Креонъ, не смотря на увѣ-
щанія Тирезія, велѣлъ зарыть ее живою за нарушеніе торжественно
объявленная приказа. Напрасно просплю за Антигону Гомонъ, ея
женихъ и сынъ Креона; въ припадкѣ отчаянія, онъ лишилъ себя
жизни въ той могилѣ, гдѣ зарыли его невѣсту живою; безутѣшная
мать его Эвридика, жена Креона, также наложила на себя руки.
Бѣдствія и ужасы, выпавшіе на долю Эдипова семейства, отрази-
лись такимъ образомъ и на семьѣ Креона.

Другое сказаніе объясняетъ послѣдствія Креонова отказа Адра-
сту похоронить павшихъ спутниковъ послѣдняго. Получивъ этотъ
отказъ, Адрастъ явился въ Элеизисъ къ Тезею, въ одеждѣ моля-
щихъ о эашитѣ и помощи, въ сопровожденіи безутѣшныхъ матерей.
Онъ иолнлъ аоингкапі герои принудить б?ьсовѣстпыхъ ѳипилцевъ
къ исполненію печальнаго и послѣдняго долга, въ которомъ никогда,
не отказывалъ умершимъ ни одинъ честный и благочестивый грекъ,
и стать защитникомъ общественной нравственности и правь, при-
надлежащихъ подземнымъ богамъ. И такъ какъ ѳиванпы упорство-
вали въ своемъ отказѣ, Тезей пошелъ на нихъ походомъ, разбилъ
яхъ въ бою и заставилъ согласиться на погребеніе умершихъ про-
тивниковъ. Аѳиняне во все историческое время гордились этимъ
преданіемъ, прославленнымъ въ одной изъ сохранившихся драмъ
Эврипида. Но ѳиванцы впослѣдствіи всегда утверждали, что сами
добровольно допустили погребеніе павшихъ.

Дѣти семи вождей, потерпѣвшихъ неудачу подъ Ѳивами, от-
мстили за своихъ отцовъ, предпринявъ новый походъ противъ Ѳивъ,
опять годъ предводительствомъ Адраста. Въ этомъ второмъ походѣ
приняли участіе: ЭгіалѳЙ, сынъ Адраста; Тѳрсандръ, сынъ Поли-
иика; Алкмеонъ и Амфилохъ, сыновья Амфіарея; Діомедъ, сынъ
Тидея; сынъ Капанѳя, Сѳенѳлъ; сынъ Партенопѳя, Пром&хъ, и
Эвріалъ, сынъ Мокисѳея. Но между этими героями, которыхъ назы-
вали эпитопами, т.-ѳ. послѣ-рожденными, главная роль принадле-
жала Алкмѳопу, сыну Амфіарея. Они нашли помощь въ Коринѳѣ,
Мѳгарѣ, Мессеніи и Аркадіи, и самъ Зевсъ посылалъ имъ недву-
смысленно благопріятныя предзнаменованія. Вооруженные ѳиванцы
встрѣтили эпигоновъ па рѣкѣ Гимзѣ, гдѣ завязался бой, въ кото-
ромъ потерпѣли полное пораженіе. Лаодамъ, сынъ Этеокла, убилъ
Эгіалея, но ѳиванцы были прогнаны въ городъ храбрымъ и энерги-
ческимъ Аіккеономъ. На вопросъ побѣжденныхъ, Тирѳзій отвѣчалъ,
что боги приняли сторону ихъ враговъ и что нѣть возможности про-
тявхтгоять послѣднимъ. Ѳиванцы посылаютъ сказать нападающимъ,
что соійасны сдать городъ, а сами увозятъ своихъ женъ и дѣтей къ
яліирійцамъ. Эпигоны вступаютъ въ Ѳивы, и передаютъ ѳивскоѳ
(--.ретро Торсандру, сыну ГТолиюпи.. тяжваг. утрата сыча въ ?тсй
борьбѣ сокращаетъ жизнь А/траста. Ему поклонялись потомъ въ Ар-
госѣ и Сикіонѣ. Ѳиванцы, напротивъ, поклонялись Астахову сыну
Меланиппу, храброму защитнику родного ихъ города. Близь однихъ
«квокихъ воротъ показывали впослѣдствіи могилы двухъ враждовав-
шихъ братьевъ— Этеокла и Полининъ, которымъ также поклонялись
вѣрующіе; но они не переставали враждовать между собою даже и
послѣ смерти. Благочестивые люди, приносившіе имъ жертвы, замѣ-
чали, что пламя и дымъ отъ ихъ алтарей не только не смѣшивались,
зэ и принимали ирсгнвоположныя иапранлонія. Обь атомъ рагсказы-
вади въ Ѳивахъ Павзанію.

Отправляясь въ первый похедъ противъ Ѳивъ, Амфіарей, пред-
видя неудачу, велѣлъ своимъ сыновьямъ Алкмѳону и Амфилоху не
только отмстить еиванцамъ за его погибель, но и наказать винов-
ницу этой гибели, ихъ мать Эрифилу. Исполняя волю отца, Алкмеонъ
съ согласія дельфійскаго оракула убилъ свою мать, но страшная
Эриннія, въ отмщеніе за матереубійство, назначила ему долгую и
ужасную кару: она лишила его разсудка и, гоняя съ мѣста на
мѣсто, нигдѣ не давала ему отдыха и покоя. Несчастный обра-
тился къ дельфійскому богу съ мольбой о покровительствѣ и исцѣле-
ніи. Оракулъ обязалъ его привести въ даръ храму богатое кадмово
ожерелье — этотъ неотразимо привлекательный даръ, соблазнившій
Эрифилу — и далъ ему понять, что хотя вся земля осквернена
его преступленію!ъ и стада для него необитаемой, однако на ней
есть уголокъ, который не былъ освѣщенъ солнцемъ въ минуту
матереубійства и гдѣ онъ можетъ найти спокойное убѣжище. Пред-
сказаніе это исполнилось при устьѣ рѣки Ахѳлоя, тинистые воды
которой наносили новые слои песку и постоянно увеличивала число
острововъ. Алкмеонъ поселился яа одномъ изъ нихъ и сталъ пер-
вымъ героемъ Акарпаніи, получившей это названіе по имепи его
сына Акармана. Таинственное ожерелье было найдено впослѣдствіи
фокійцаии, ограбившими дельфійскій храмъ во времена Филиппа
Македонскаго.

Сказаніе объ Алкмеонѣ и Эрифилѣ послужило сюжетомъ для
многихъ греческихъ в потомъ римскихъ писателей. Отезихоръ посвя-
тилъ ему свою поэму «Эрифила», Софоклъ—.двѣ недошедшія до насъ
трагедіи—«Эпигоны» и «Алкмеонъ»; Эврипидъ—своего «Алцмеона».
П. Сммил * ѵрияііФІ ыіьі  дыиіІшеЯ судьбѣ еі гертел.

Самымъ яркимъ свѣтиломъ греческой эпопеи былъ циклъ сказаній о
троянской войнѣ и судьбѣ героевъ, участниковъ этой войны, по рая-
рушеніи Трои. Для гроковъ троянская война была любимымъ, попу-
лярнѣйшимъ событіемъ ихъ глубокой древности. Древнѣйшая редакція
сказаній объ этой войнѣ дошла до насъ въ гомерическихъ поэмахъ,
но самыя сказанія, очевидно, еще древпѣѳ послѣднихъ и мотлипод-
вергнуться въ нихъ многимъ измѣненіямъ.

Родоначальникомъ троянскихъ царей является въ легендѣ Дар-
данъ, сынъ Зевса, основатель одноименной съ нимъ Дарданіи, рас-
положенной высоко на склонѣ горы Иды. Благодаря покровительству
Зевса, сынъ Дардана, Зрихтоній сталъ богатѣйшимъ изъ людей. Его
стада крупнаго и мелкаго скота благодатно размножались; его кобылы,
оплодотворенныя Бореемъ, произвели коней, одаренныхъ сверхъ-ѳсте-
ствоняою ловкостью. Одинъ изъ внуковъ его, красивый Ганимедъ, былъ
похищенъ Зевсомъ, который сдѣлалъ его виночерпіемъ на Олимпѣ и
далъ за него безсмертныхъ коней отцу его, Трою, одпоимепнику Трои.

При Илѣ, Дардановомъ внукѣ, основавшемъ священный Иліонъ на
троянской равнинѣ, родъ Дардана распался на двѣ отрасли: изъ
нихъ одна, къ которой принадлежали Лаомѳдонъ, Пріамъ и Гек-
торъ, жила въ Иліонѣ; другая, въ которой принадлежали брать
Ила, Ассаракь, лотомъ Анхизъ и Эней, продолжала царствовать въ
Дарданіи, При горделивомъ Лаомѳдонѣ, сынѣ Ила, Аполлонъ и
Посейдонъ, по волѣ Зевса, попали во временное рабство. Посейдону
пришлось строить городскія стѣны, Аполлону — стеречь стада круп-
наго и мелкаго скота. По истеченіи срока постигшей ихъ кары, они
потребовали условленной платы; но Лаомедонъ съ гнѣвомъ отверг-
нулъ вхь требованіе и даже пригроаился отрѣзать имъ уши, свя-
зать руки и ноги, и отправить рабами на дальній островъ. Посей-
донъ впослѣдствіи наказалъ его за это, пославъ морское чудовище
опустошать его поля и истреблять его народъ. Тогда Лаомедонъ
предложилъ безсмертныхъ коней, подаренныхъ его дѣду Зевсомъ, въ
награду тому, кто убьетъ морское чудовище. Ео оракулъ объявилъ,
что надо продать ему дѣвушку благородной крови, и жребій палъ
на дочь самого Лаомедона, Гезіону. Прибывшій въ это трудное время
Гераклъ убилъ чудовище при содѣйствіи Аѳины, и освободилъ не-
счастную; но вѣроломный отецъ ея далъ ему въ награду смертныхъ
коней, вмѣсто обѣщанныхъ безсмертныхъ. Обманутый Гераклъ сна-
рядилъ пять судовъ, овладѣлъ Троей, убилъ Лаомедзна и выдалъ
Гезіону за своего союзника и друга Тел&мона, которому она родила
сгличніио стрѣлка 'Гевара. ЗЬІиі.'ЛИ историческаго Иліона сохрааяш
тяжелое воспоминаніе объ этомъ нападеніи: они, говоритъ Страбонъ,
не поклонялись Гераклу.

Изъ всѣхъ сыновъ Лаомедона, только Пріамъ негодовалъ на без-
честный поступокъ отца, и Гераклъ передалъ сму троянское царство.
Отъ жены своей Гекабы (Гекуба) и другихъ женъ, Пріамъ имѣлъ
итого дѣтей, въ томъ числѣ сыновей: Гектора, Париса, Дѳифоба,
Елена, Троила, Полита, Полидора, и дочерей: Лаодику, Креузу, По-
ликсену и Кассандру. Рожденію Парпс предшествовали грозныя
предзнаменованія: Гекаба видѣла во снѣ, что у ней рождается го-
рящая головня, и Пріамъ узналъ отъ гадателей, что сынъ, имѣющій
родиться у него, принесетъ ему гибель. Пріамъ велѣлъ бросить ново-
рожденнаго на гору Иду; но боги спасли его. Мальчикъ выросъ
среди стадъ, былъ дѣятеленъ, красивъ, прекрасно сложенъ, имѣлъ
чудныя кудри и сталъ любимцемъ Афродиты.

Блуждая въ одиночествѣ по горѣ Идѣ, юный пастухъ увидѣлъ
трехъ богинь: Геру, Аѳину и Афродиту, и долженъ былъ разрѣшить
ихъ споръ о красотѣ—споръ, возгорѣвшійся между ними еще на свадьбѣ
Пехая и Ѳѳтиды, и порожденный глубокими предначертаніями Зевса.
Недовольный чрезвычайной многочисленностью тогдашнихъ героевъ,
Зевсъ скорбѣлъ о землѣ, принужденной нести столь тяжкое бремя,
и рѣшился облегчить ее, сославъ истребительную и долгую войну.
Парисъ отдалъ предпочтеніе Афродитѣ, которая, въ награду за это,
обѣщала отдать ему Елену, жену спартанца Менелая, дочь Зевса и
красивѣйшую изъ существующихъ на свѣтѣ женщинъ. По требова-
нію Афродиты, для него были построены суда, и онъ пустился въ
тутъ, чтобъ исполнить предпріятіе, грозившее великими бѣдствіями
его родинѣ, пустился вопреки грознымъ предсказаніямъ своего брата
Елена и постоянно отвергаемымъ совѣтамъ Кассандры.

Парисъ былъ радушно принять въ Спартѣ Менелаемъ и вручилъ
Еленѣ привезенные подарки. Въ то время Мѳнелаю надо было от-
правиться на Критъ: онъ поручилъ Еленѣ заботу о своемъ троян-
скомъ гостѣ, чѣмъ и воспользовалась Афродита, чтобы завязать меж-
іу ними любовныя отношенія и побудить ихъ къ бѣгству. Похи-
тивъ и Елену, и большія сокровища, Парисъ яа третій день вер-
нулся въ Трою. Менѳлай еще на Критѣ узналъ отъ Ирисы о вѣро-
ломномъ поступкѣ троянца. Огорченный и негодующій возвратился
оиъ домой, чтобы посовѣтоваться съ своимъ братомъ Агамемнономъ,
царемъ Мининъ, и старцемъ Несторомъ, царемъ Еилоса, объ отмще-
ніи. Они склонили другихъ царей къ общему походу противъ Трои,
содъ верховнымъ начальствомъ Агамемнона. Десять лѣтъ готовились
опи къ походу. Богини Гера и Аѳина, негодуя на предпочтеніе,
оказанное Парисомъ Афродитѣ, и всегда любившія Аргосъ, Спарту и

каевцда истонл іитжгіттры.	46
Микены, приняли дѣятельное участіе въ этомъ предпріятіи: частыя
посѣщеыія разныхъ частей Греціи Герой даже утомили коней этой
богини.

Союзныя рати собрались наконецъ въ Авлндѣ (въ Беотіи), въ
числѣ больше чѣмъ ста тысячъ человѣкъ, на 1186 судахъ, превышая
въ десять разъ боевыя силы грсянъ. Тутъ были герои со всѣхъ
концовъ Греціи, отъ сѣверо-западной при-олимпійской Ѳессаліи до
западныхъ острововъ Дулихія и Итаки, и восточныхъ — Крита я
Родоса. Знаменитымъ спискомъ союзниковъ и ихъ силъ наполнена
вторая пѣсня «Иліады». Въ числѣ собравшихся героевъ были славные
бойцы Аяксъ и Діомедъ, и умудренный годами Несторъ; Агамемнонъ,
не уступая въ мужествѣ ни Діомоду, ни Аяксу, славился необыкно-
венной предводительскою мудростью. Но самыми видными и дарови-
тыми изъ всѣхъ были Ахиллъ и Одиссей, Ахиллъ—юный красавецъ,
отрасль божественной матери, легкій въ бѣгѣ, неукротимаго нрава и
неодолимой силы; Одиссей—столь же полезный дѣлу своимъ даромъ
слова, неутомимымъ терпѣніемъ, своею неистощимой находчивостью
въ трудныхъ обстоятельствахъ, сочетаніемъ отваги съ глубокою
хитростью, никогда его не покидавшей: говорили, что въ жилахъ
его течетъ кровь хитрѣйшаго Сизифа, имѣвшаго незаконную связь
съ его матерью Антиклѳей. За то онъ и пользовался особеннымъ по-
кровительствомъ мудрой Аѳины. Сначала онъ уклонялся отъ участія въ
походѣ и прикинулся безумнымъ, но Паламедъ, посланный къ нему
на Итаку, обличилъ его притворство, положивъ маленькаго сына его
Телемана въ томъ мѣстѣ, гдѣ Одиссей долженъ былъ провести бо-
розду плугомъ. Обличенный Одиссей согласился принять участіе въ
походѣ; яо пророкъ Галиѳерсисъ предсказалъ ему, что двадцать лѣтъ
пройдутъ прежде, чѣмъ онъ возвратится на родину. Одна изъ утра-
ченныхъ трагедій Софокла- «Безумный Одиссей», была посвящена
этому сюжету. Ахиллу, напротивъ, обѣщана богами блестящая става
подь стѣнами Трои; ему возвѣщено, что городъ но можетъ быть
взять безъ его содѣйствія, а послѣ пего, безъ помощи его сына; но
въ гоже время ему было предсказано, что блестящее поприще его
будетъ кратковременно, что онъ долженъ спокойно оставаться въ
безвѣстности у себя на родинѣ, если желаетъ себѣ долгой жизни.
Герой, вопреки настояніямъ своей матери Ѳетиды. предпочитаетъ
прожить немного лѣтъ со сланой, и рѣшается участвовать въ по-
ходѣ. И когда Несторъ и Одиссей прибыли къ нему съ этимъ пред-
ложеніемъ во Фтію, онъ и лучшій другъ его Патроклъ тотчасъ
откликнулись на ихъ призывъ.

Агамемнонъ и многочисленная рать его отплыли изъ Авлиды.
Но они не знали ни Трои, ни пути къ ней, и, по ошибкѣ приставъ
къ берегу Зіиэіи и принявъ его за окрестности Трои, стали опу-
стопить злополучную страну. Царь ея Телѳфь, оказавшій сопротив-
леніе грекамъ, былъ разбитъ ики и тяжело раненъ Ахилломъ. Но-
нинъ свою ошибку, греки удалились; но буря разсѣяла ихъ суда н
пригнала ихъ обратно въ (''ренію. Ахиллъ попалъ на Скиросъ, зя-
видѣть икъ и тамъ женился наДейдаміи, дочери Лмкомѳда. Между
тѣгь орахулт. дать раненному Тохофу совѣтъ отпразиться вь Грецію
и просить Ахилла, чтобъ онъ исцѣлилъ его. приложивъ къ ранѣ
«скребки того копья, которымъ нанесена была рака. Исцѣленный
пішгъ образомъ. Телекъ сталъ путеводителемъ грековъ, по всзоб-
отпленіи ими похода. Этому эпизоду троянскаго похода была йосвя-

утраченная трагедія Эврипида «Телефъ».

Рать Агамнѳнона снова собралась въ Авлидѣ; но богиня Арте-
ица, раздраженная дерзостью ея предводителя, продлила противные
иѣтры, ионъ былъ вынужденъ, для умилостивленія богини, принести
рй въ жертву собственную дочь Ифигенію. Въ «Иліадѣ* нѣтъ ни слова
<ъ -томъ жертвоіірп ношеніи; по симаніе украсило его самыми доа-
шичесвими подробностями, и оно стало впослѣдствіи однимъ изъ
іюбамѣйшихъ сюжетовъ древне-греческой и новой трагедія. Греки
ссднияулись тогда впередъ до Тенедоса, откуда Одиссей и Мѳнелай
Чій отправлены въ Трою послами, съ цѣлью вытребовать Елену и
тло, похищенныя Парисомъ. Вопреки благоразумному совѣту Ан-
тенсра, радушно принявшаго греческихъ пословъ, Трояппы отвергли
грсіъявдеаіии: имъ требованій, 0 грекъ рѣшили приступить къ нава-
ленію. Богами было опредѣлено, что первый грекъ, приставшій къ
ірквекому берегу, долженъ погибнуть, и пожертвовать собою вы-
Л4ея благородный Иготевилай, который при этомъ дѣйствительно
пыъ подъ ударами Гектора.

Трсяне также собрали своихъ союзниковъ изъ Малой Азіи и
|'мыи, въ числѣ которыхъ были дарданѳ подъ начальствомъ Эпея,
нкііцы подъ начальствомъ Сарпедоиа и другіе пароды. Но напрасно
противились они высадкѣ грековъ: они потерпѣли пораженіе, при
%гь погибъ даже и неуязвимый сынъ Посейдона, Кикносъ, убитый
Ахилломъ. Загнавъ троянъ въ крѣпость. Ахиллъ взялъ приступомъ
мрнессъ, Педасъ, Лесбосъ и другія окружныя мѣстности, двѣнад-
цать прибрежныхъ и одиннадцать внутреннихъ городовъ, прогналъ
Быковъ Энея и преслѣдовалъ самого героя, едва успѣвшаго спастись,
’ѣъ убилъ также юнаго Пріамова сына Троила и полонилъ нѣкото-
рыхъ другихъ сыновей троянскаго царя, которые были потомъ про-
даны имъ на островахъ Эгейскаго моря. «Иліада» одинъ только разъ
упоминаетъ о несчастномъ Троилѣ; но его молодость, красота и прежде-
Жженная смерть не разъ вдохновляли поздкѣйгпнхъ поэтовъ. Софоклъ
написать трагедію, носившую его имя.
Ахиллъ полонилъ также красавицу Бризеиду; другая плѣнница,
Xризоида, была отдана Агамемнону. Ахиллъ возгорѣлъ сильнымъ
желаніемъ видѣть божественную Елену, виновницу столь досто-
памятной борьбы, и Афродита съ Оетидой общими силами устроили
между ними желанное герою свиданіе. Въ эту пору войны гре-
ки лишились сднсго изъ лучшихъ вождей своихъ, Паламеда.
Одиссей но забылъ и не простилъ ему той хитрости, посредствомъ
которой Паламедъ обличилъ его въ притворствѣ; онъ не про-
щалъ ему еще и какъ союзнику, своимъ тонкимъ умомъ Па-
ламедъ равнялся Одиссею, даже превосходилъ его, онъ нау-
чилъ грековъ писму и многимъ другимъ полезнымъ вещамъ. Древ-
нее сказаніе приписывало Одиссею и Діомеду потопленіе Пала-
меда во время рыбной ловли. Гомерическія поэмы совсѣмъ не упо-
минаютъ о Паламедѣ, высокое положеніе, занимаемое въ этихъ
поэмахъ Одиссеемъ, съ нѣкоторымъ неудовольствіемъ указываемое
Пиндаромъ, который признаетъ Паламеда мудрѣйшимъ изъ двоихъ
соперниковъ, исключало всякую возможность соперничества съ нимъ.
Но впослѣдствіи, когда умственное превосходство стало въ глазахъ
грека выше боевой доблести, образъ Паламеда, въ соединеніи съ его
печальною судьбсй, сталъ одппмъ изъ интереснѣйшихъ сюжетовъ
сказанія о троянской войнѣ. Эсхилъ, Софоклъ и Эврипидъ посвятили
ему каждый но трагедіи, отъ которыхъ дошли до насъ только от-
рывки- Но древнее сказаніе объ егс смерти не отвѣчало аѳинскимъ
понятіямъ, и трагики иначе объясняли его гибель. Въ ихъ изобра-
женіи онъ былъ ложно обвиненъ въ измѣнѣ Одиссеемъ, который,
зарывъ золото въ его шалашѣ, увѣрилъ Агамемнона и другихъ
греческихъ вождей, что Паламедъ получилъ этс золото отъ не-
пріятеля. Паламедъ погибаетъ у нихъ жертвой клеветы Одиссея я
ошибки другихъ трековъ. Въ своей послѣдней рѣчи къ аѳинскимъ
судьямъ, Сократъ торжественно и сочувственно напоминалъ о не-
справедливомъ осужденіи Паламеда, какъ о явленіи сходномъ съ
тѣмъ, что ожидаетъ его самсго. Паламедъ былъ въ представленія
грека живымъ примѣромъ высокаго ума, погибающаго жертвой зло-
словія и несчастія.

Девять лѣтъ осаждали греки упорную Трою. Страшась Ахилла,
трояне не дерзали вступать съ ними въ бой за стѣнами своего го-
рода. Эпическое міровоззрѣніе грековъ любило десятилѣтніе сроки. По
Гезіоду, борьба олимпійскихъ боговъ противъ Титановъ продолжа-
лась также десять лѣтъ. Десять лѣтъ готовились греки къ троян-
скому походу, десять лѣтъ длились послѣ осады странствованія
и приключенія Одиссея; десять лѣтъ должна была длиться и са-
ыя осада. Таковы хронологическіе пріемы древней эпопеи, не
внушавшіе никакихъ сомнѣній первобытнымъ слушателямъ эпичс-
сигь сказаній. Впослѣдствіи, когда ученые греки стали истори-
чески провѣрять свои сказанія, они старались придумывать подхо-
дящія объясненія тѣмъ событіямъ, о которыхъ повѣствовали эпики.
Ѳукидадъ говоритъ, что подъ Троей греки не были такъ много-
численны, какъ говорятъ поэты, что, будучи очень бѣдны, они не
югіи добывать себѣ провіантъ въ достаточномъ количествѣ, и по-
тому были вынуждены раздѣлить свои силы и употребить одну часть
игъ на обработку земли въ Херсонесѣ, другую па мародерство въ
окрестныхъ мѣстностяхъ. Еслибъ можно было разомъ употребить
противъ Трои все войско, говоритъ онъ, то осада окончилась бы го-
раздо скорѣе и гораздо легче. Но десятилѣтній срокъ осады, пови-
димому, не подлежалъ и для него никакому сомнѣнію.

Послѣ девятилѣтней осады, троянамъ представилась возможность
идэхыуть свободнѣе. Боги послали имъ достопамятный гнѣвъ Ахилла,
добудившій героя отказаться отъ участія въ бою. Долго боролись
греки базъ помощи своего лучшаго бойца и потерпѣли горькое униже-
ніе. Безсмертныя пѣсни «Иліады» посвящены этой послѣдней порѣ
тяжкихъ испытаній и послѣднему году осады.

Эпическое повѣствованіе «Иліады» о послѣднемъ годѣ троягской
войны заключается погребеніемъ Гектора, трупъ котораго былъ
выкупленъ безутѣшнымъ Пріамомъ. Утраченная поэма кикгнка
Арктина «Эѳіопида», судя по сохранившимся о ней свѣдѣніямъ,
была посвящена послѣднимъ событіямъ осады; продолженіе «Иліады»,
написанное Квинтомъ Смирнскимъ въ четвертокъ вѣкѣ нашей эры,
повидимому, совпадаетъ въ первыхъ своихъ книгахъ съ содержаніемъ
«Зеіопиды», а въ остальныхъ съ такъ-нззываемой «Малой Иліа-
дой» киклика Лесха, также продолжавшей, съ небольшимъ пере-
ломъ, разсказъ «Иліады» о послѣднемъ годѣ войны.

Трояке, устрашенные смертью Гектора, были обрадованы появ-
іешемъ воинственной и прекрасной царицы амазонокъ, Пентезилейи,
дочери А рея, до тѣхъ поръ непобѣдимой въ бою, прибывшей въ
нимъ на помощь изъ Ѳракіи. Она опять вывела осажденныхъ изъ
города и завязала битву съ греками въ открытомъ полѣ; сначала,
греки были отражены, но и царица амазонокъ пала отъ мощной руки
Ахилла. Снимая шлемъ съ своей прекрасной нѳпріятельницы, рас-
простертой пэ землѣ, побѣдитель былъ глубоко тронуть и плѣненъ
зд красотой; но дерзкій Ѳерситъ осмѣлился презрительно насмѣхаться
мдь чувствами восхищеннаго героя, который въ негодованіи тутъ же,
въ мѣстѣ, убилъ его кулакомъ. Это убійство, непріятное родствен-
яаьу Ѳерсита, Діомеду, вызвало сильный раздоръ между вождями
грековъ, и Ахиллъ былъ вынужденъ удалиться на Лесбосъ, гдѣ Одис-
сей очистилъ его потокъ отъ совершеннаго грѣха.

На помощь троянамъ прибылъ также мощный Мемнонъ, сынъ
Тиѳона и Эосъ, съ сильною ратью изъ черныхъ эѳіоповъ. Сдѣлавъ
вылазку противъ грековъ, онъ произвелъ въ ихъ рядахъ большія
опустошенія. при чемъ храбрый и любимый греками Аятилохъ палъ
жертвой сыновней преданности, еъ какою онъ защищалъ Нестора.
Подъ конецъ, и на него напалъ неодолимый Ахиллъ; исходъ
боя долго былъ сомнителенъ, ео отвага Ахилла и обращенная къ
Зевсу просьба Ѳетиды одержали верхъ; за-то Эосъ получила для
своего побѣжденнаго сына утѣшительный даръ безсмертія. Могилу
Мемнона показывали однако же близь Пропонтиды; ежегодно посѣ-
щая эту могилу, птицы Мемнониды расчищали ее и орошали водою
ближайшей рѣки Эвена. Такъ разсказывали геллеспонтскіе греки Пав-
занйо во второмъ столѣтіи христіанской эры.

Но и судьба самого Ахилла приближалась къ печальной развязкѣ.
Нанеся пораженіе троянамъ и загнавъ ихъ въ городъ, онъ былъ сра-
женъ у городскихъ воротъ стрѣлою, вылетѣвшей изъ Парисова кол-
чана и безошибочно направленной Аполлономъ. Трояне напрягли всѣ
усилія, чтобы завладѣть его тѣломъ, но оно было спасено храбростью
Аякса и Одиссея и отнесено въ греческій станъ. Утрата сына по-
вергла Оетиду въ глубокую печаль; съ Музами и Нереидами пришла
она въ станъ оплакивать погибшаго сына, и когда греки сложили
великолѣпный костеръ, намѣреваясь торжественно сжечь трупъ героя,
она похитила тѣло сына, чтобъ оживить его къ новому и безсмертному
существованію на Левкѣ, островѣ Эвксияскаго Понта. О загробной
жизни Ахилла ходили въ Греціи разнообразныя сказанія, встрѣчае-
мыя у многихъ позднѣйшихъ писателей.

Оетида устроила великолѣпную тризну въ честь своего сына и
предложила безцѣнное вооруженіе, скованное для него Гефестомъ,
въ награду лучшему бойцу греческой рати. Одиссей и Аяксъ спорили
объ этой наградѣ; но Аѳина и нѣсколько плѣнныхъ троянцевъ,
спрошенныхъ о томъ, ктс больше повредилъ ихъ отечеству, рѣ-
шили споръ въ пользу Одиссея. Огорченный и униженный Аяксъ
лишился разсудка; въ припадкѣ безумнаго бѣшенства, онъ убилъ
нѣсколькихъ барановъ, принявъ ихъ за своихъ оскорбителей, и по-
томъ закололся собственнымъ мечомъ. Судьба, въ особенности смерть
Аякса послужила интересною темой для многихъ позднѣйшихъ писа-
телей, между прочимъ для Софокла въ его трагедіи: «Аяксъ».

Одиссей узнаётъ въ это время отъ Пріамопа сына Гелена, поло-
неннаго имъ въ засадѣ, что Троя можетъ быть взята въ томъ только
случаѣ, если греки склонятъ Филоктета и Неотолема, сыновей
Аіялла, пристать къ осаждающимъ. Филоктетъ, ужаленный въ ногу
змѣей и несносный для грековъ злокачественнымъ запахомъ своей
раны, былъ оставленъ ими па Лемносѣ въ самомъ началѣ троянскаго
дохода. Десять жалкихъ лѣтъ проведены имъ на безотрадномъ
островѣ; но у него еще сохранялись лукъ и стрѣлы Геракла,
необходимыя для завладѣнія Троей. Діомедъ привезъ Филоктета
въ греческій станъ; исцѣленный искусствамъ Махаона, онъ при-
захъ дѣятельное участіе въ борьбѣ противъ троянъ, завязалъ
бой съ Парисомъ и убилъ его Геракловой стрѣлой. Троявамъ было
дозволено унести тѣло убитаго царевича, причины всѣхъ ихъ
бѣдствій, но убитый былъ предварительно изуродованъ рукой Мене-
хая. Впослѣдствіи судьба и подвиги Филоктета послужили сюжетами
утраченныхъ трагедій Эсхила и Эврипида, и дошедшей до насъ
трагедіи Софокла, носящей имя этого героя.

За другимъ сыномъ Ахилла, Неоптолемомъ, поплылъ на островъ
Скиросъ Одиссей. Еще не испытанный въ бею, но бурный юноша
съ радостью отозвался па призывъ ірековъ и принялъ изъ рукъ Одис-
сея отцовское оружіе. Къ троянамъ, въ это время, явился на немощь
изъ Мизіи сынъ Телефа, Эврипидъ, которому посчастливилось по-
вернуть боевое счастіе на сторону своихъ союзниковъ и убить мно-
гихъ храбрецовъ греческой рати, въ токъ числѣ безподобнаго врача
Махаона. Но юный Неоптолемъ былъ достоинъ крови и славы своего
отца. Овъ сразился съ Эврипилгмъ, убилъ его и многихъ мизій-
ценч., нанесъ пораженіе троянамъ и загналъ ихъ въ стѣны города,
откуда они уже не выходили больше для битвы.

Самая Троя оставалась неприступной, пока въ ея крѣпости
стоялъ Палладій-статуя Паллады, которую Зевсъ подарилъ нѣкогда
Дардану. Трояне тщательно старались не только скрыть этотъ без-
цѣнный даръ, но и дѣлали друпя, точно такг'я же статуи, чтобы ввести
въ заблужденіе всякаго вора. Хитрому Одиссею удалось пробраться въ
городъ въ рубищѣ ранахъ, которыя онъ нане съ себѣ самъ, и унести за-
вѣтную статую. Одна только Елена узпала его; но въ зто время ей уже
хотѣлось возвратиться въ Грецію: она даже помогла Одиссею, сго-
ворившись съ нимъ о томъ, какъ лучше взять Трею. Для этого была
іридувана новая хитрость. По внушенію Аѳины, Эпейю былъ зака-
занъ большой деревянный коль, внутри котораго могли помѣститься
сто человѣкъ. Въ этомъ конѣ спрятались лучшіе герои грековъ;
Неоптолемъ, Одиссей, Менѳлай и другіе, между тѣмъ какъ вся гре-
ческая рать поплыла на судахъ къ острову Тенедосу, предварительно
предавъ огню свои шатры и какъ бы отказавшись отъ дальнѣйшей
осады. Обрадованные. трояне вышли ивъ города и съ удиняе-
темъ разсматривали воня, оставленнаго ихъ врагами. Долго не знали
они какъ поступать съ нимъ, и скрытые въ немь герои въ силь-
нѣйшей тревогѣ прислушивались къ высказываемымъ троянами мнѣ-
ніямъ и къ голосу Елены, произносившей ихъ имена и подражай
шей говору ихъ женъ. Многіе трояне желали посвятитъ воня богамъ,
въ благодарность за освобожденіе города отъ осады; но болѣе осто-
рожные люди совѣтовали остерегаться вражескаго дара. Жрецъ По-
сейдона, Лаокоонъ, съ презрѣніемъ ударилъ коня копьемъ въ бокъ;
раздавшійся при зтомъ звукъ показалъ, что внутри коня пустота;
но трояне не обратили вниманія на этотъ признакъ, указывавшій
возможность обмана. Несчастный Лаокоонъ, жертва своей проница-
тельности и любви къ родинѣ, умеръ мучительною смертью на гла-
вахъ земляковъ, вмѣстѣ съ однимъ своимъ шв’Сігь: боги выслали
изъ моря двухъ змѣй, которыя обвились около ихъ тѣлъ и загубили
обоихъ. Это страшное зрѣлище и коварные совѣты Синона— пре-
дателя, оставленнаго греками съ порученіемъ давать троянамъ лож-
ныя свѣдѣнія—побудили троянъ сдѣлать проломъ въ городской стѣнѣ
и торжественно внести коня въ городъ.

Съ тѣхъ поръ, по волѣ боговъ, гибель Трои стала неизбѣжна.
Ночью, когда трояне шумно ликовали, Синонъ зажегъ костеръ, ко-
тораго пламя давало знать отплывшимъ грекамъ, что конь ихъ въ
городѣ, и выпустилъ изъ него скрытыхъ греческихъ героевъ. Го-
родъ, въ одно и тоже время подвергшійся нападенію внутри и сна-
ружи, былъ совсѣмъ разграбленъ и разрушенъ; егс защитники и
населеніе иля перебиты, или взяты въ плѣнъ. Старецъ Пріамъ
погибъ отъ руки Неоптодема, напрасно надѣясь найти спасеніе у
домашняго алтаря Зѳвга-Геркейоса (покровителя домашняго очага).
Сынъ его Деифобъ, супругъ Елены по смерти Париса, съ отчаян-
нымъ мужествомъ защищалъ свой домъ противъ Одиссея и Мѳне-
лая и дорого продалъ свою жизнь. Когда онъ былъ убить, Менелай
страшно изуродовалъ егс тѣло.

Троя была уничтожена въ конецъ, со всѣми ея зданіями, ал-
тарями, храмами, населеніемъ. Побѣдители дали спастись бѣгствомъ
Энею и Антенору съ ихъ семьями, потому что всегда относились
къ нимъ благосклоннѣе, чѣмъ къ другимъ троянахъ. Существовало
даже преданіе, что именно они предали городъ грекамъ: на воро-
тахъ Антенорова дома была будто бы выставлена шкура пантеры,
чтобы побѣдители могли отличить этотъ домъ отъ другихъ и не под-
вергать его разграбленію. При раздѣлѣ главныхъ плѣнниковъ, мать-
чикъ Астіанаксъ, сынъ Гектора, былъ брошенъ съ высокаго вала
и убитъ Одиссемъ и Неоптолемсмъ, а сестра его Кассандра доста-
лась Агамемнону. Она искала убѣжища у алтаря Аѳины, гдѣ Аяксъ,
сынъ Оилод, хотѣлъ преступно захватить ее и тѣмъ навлекъ себѣ
и греческой рати опасный гнѣвъ богини. Андромаха и Геленъ были
отданы Иеоптолеку.

Елена съ радостью возобновила свой союзъ съ Мѳнелаемъ; по-
слѣдовавъ за нимъ въ Спарту, ока прожила съ нимъ много лѣтъ въ
довольствѣ и почетѣ, и удостоилась блаженнаго безсмертія на Ели-
сейскихъ Поляхъ. Ей поклонялись, ей строили храмы какъ богинѣ,
вмѣстѣ съ ея братьями Діоскурами и ея супругомъ. Въ Греціи хо-
дила молвя о чудесномъ ея вмѣшательствѣ въ дѣла людей. Лирикъ
Отеаихоръ, осмѣлившійся откровенно и строго говорить о ней и о се-
стрѣ ея Клитемнестрѣ, какъ говорили о ней впослѣдствіи Эврипидъ и
Ликофронъ, лишился за это зрѣнія: тутъ онъ понялъ свое нечестіе,
раскаялся, написалъ поэму, въ которой отрекался отъ взведенной
имъ клеветы, и зрѣніе было возвращено ему богами. Бъ этой оправ-
дательной поэмѣ, къ сожалѣнію утраченной, онъ прямо проти-
ворѣталъ гомерическому повѣствованію, утверждая, что Елена
никогда не была въ Троѣ, что трояне увезли только ея изо-
браженіе. Впослѣдствіи появились другія сказанія о Еленѣ,
представляющія нѣчто среднее между гомерическимъ повѣствова-
ніемъ и раэеказомъ Стезихора. По этимъ сказаніямъ, Елена дѣйстви-
тельно никогда не была въ Троѣ, хотя и бѣжала добровольно ивъ
супружескаго дома. Таково сказаніе объ ея пребываніи въ Египтѣ во все
время осады. Парисъ, отплывъ изъ Спарты, будто бы былъ загнанъ
бурей къ египетскому берегу, и царь Египта Протей, узнавъ о важ-
номъ проступкѣ его противъ Менелап, выслалъ его изъ Египта,
оставивъ Елену у себя, чтобы возвратить ее мужу. Когда греки
потребовали, чтобы городъ Троя выдалъ имъ Елену, трояне торже-
ственно увѣряли ихъ, что Елены нѣть я никогда не было въ Трэѣ;
но греки, считая это обманомъ, продолжали осаду, пека рѣшитель-
ная побѣда не подтвердила первоначальнаго увѣренія троянъ. Воз-
вращаясь изъ Трои, Менелай нашелъ Елену только въ Египтѣ.

Такъ разсказывали Геродоту египетскіе жрецы, и ихъ разсказъ
удовлетворилъ греческаго историка, придававшаго баснѣ характеръ
историческаго факта. <Еслибъ Елена дѣйствительно была въ Троѣ,
говоритъ онъ, она безъ сомнѣнія была бы выдана грекамъ, даже
будучи любовницей самого Пріама, а не Париса; троянскій царь,
со всѣмъ своимъ семействомъ и всѣми своими подданными, никогда
намѣренно не подвергъ бы себя полному и непоправимому истрѳб-
іенію съ цѣлью удержать ее. Ихъ несчастіе заключалось въ томъ,
по, не владѣя Еленой и не имѣя поэтому возможности выдать ее,
они въ то же время не могли убѣдить гроковъ, что это правда».
Это объясненіе Геродота—одна изъ безчисленныхъ п жаднѣйшихъ по-
пытокъ исторически и практически осмыслить миѳъ, созданіе на-
родной фантазіи. Гораздо позже Геродота, ІТ&взаній объяснялъ, что
знаменитый деревянный конь грековъ долженъ быть собственно стѣ-
нобитнымъ орудіемъ, а не просто деревяннымъ конемъ, такъ какъ
въ этомъ послѣднемъ случаѣ пришлось бы предположить, что защит-
ники города были уже слишкомъ просты.

Съ своей стороны греческіе трагики также видоизмѣняли ска-
занія о Ехепѣ на основаніи неизвѣстныхъ намъ источниковъ. Мы
находимъ у нихъ повѣствованіе о томъ, какъ сильно были раздра-
жены греки противъ Елены; какъ Менелай, по взятіи города, по-
дошелъ къ ней съ цѣлью отмщенія, но былъ тронутъ ея чудной
красотой, и кечъ выпалъ у него изъ рукъ. Этотъ разсказъ встрѣ-
чается въ «Агамемнонѣ» Эсхила, въ «Андромахѣ», «Еленѣ» и «Троян-
цахъ» Эврипида. Послѣдній, въ своей трагедіи «Елена», признаётъ,
что Елена была задержана въ Египтѣ, что въ Троѣ находилось
-только ея изображеніе, но, вмѣстѣ съ Стези хоромъ, совершенно
отрицаетъ ея бѣгство изъ подъ супружескаго крова.

Возвращеніе греческихъ вождей изъ Трои послужило такимъ же
богатымъ источникомъ сказаній для. древней эпопеи и сюжетовъ для
послѣдующей литературы, какъ и самая осада,—сказаній и сюжетовъ
тѣмъ болѣе разнообразныхъ, что герои, дѣйствовавшіе прежде сообща,
теперь были разсѣяны въ разныя стороны. Странствованія среди бурь
и подвиги разрозненныхъ героевъ троянской войны отвѣчали въ то-
же время общему желанію дальныхъ городовъ находить для себя
героическихъ основателей, и давали возможность самымъ отдален-
нымъ греческимъ колоніямъ связывать свое происхожденіе съ та-
кимъ крупнымъ событіемъ до-исторической, іюлу-божественной древ-
ности. Десятилѣтнее отсутствіе героевъ открыло также обширное по-
прище предположеніямъ о множествѣ перемѣнъ, происшедшихъ въ
этотъ періодъ времени въ ихъ семьяхъ и царствахъ. Одна азъ гомо -
рическихъ поэмъ обезсмертила обратный путь Одиссея. Возвращеніе
многихъ другихъ вождей греческой рати составляло сюжетъ утра-
ченной лынѣ эпической гозмы Гагія: «Козтоі» (Кіото;—возвращеніе).
У грековъ были и другія поэмы на туже тему.

Согласно эпическому міровоззрѣнію, страданія, испытанныя геро-
ями на обратномъ пути ихъ изъ Трои, приписывались гнѣву бо-
говъ, возбужденному грѣшными поступками грековъ, которые, без-
мѣрно обрадовавшись дорого --супленной побѣдѣ, не почтили и даже
не пощадили троянскихъ алтарей. Аѳина, ихъ ревностная союзница
во время осады, была такъ сильно раздражена ихъ невниманіемъ
въ концѣ похода, и особенно оскорбленіемъ, которое нанесъ ей
Аяксъ, сынъ Оилея, что старалась затруднять я отравить ихъ воз-
вращеніе, не смотря на всѣ усилія грековъ умилостивить ее. Сна-
чала вожди перессорились между собою; исчезло даже братское согласіе
между Агамемгопомъ и Меиелаемъ, и каждый поступалъ яо своему про-
изволу. Однако, по «Одиссеѣ», Несторъ, Діомедъ,Неоптолемъ, Идоменей
и Фнлоктетъ возвратились домой довольно скоро и безъ опасностей.
Агамемнонъ также прибылъ зъ Пелопоннесъ, но погибъ подъ уда-
рами вѣроломной супруги; Менелай былъ осужденъ на долгія ски-
танія и самыя жестокія лишенія въ Египтѣ, аа Кипрѣ и въ дру-
гихъ мѣстахъ, прежде чѣмъ увидѣлъ родину. Локріець Аяксъ по-
гибъ на гирсксй скалѣ, на Эвбеѣ. Настигнутый страшною бурей,
онъ уже находился у безопаснаго мѣста и сталъ дерзко похва-
ляться тѣмъ, что успѣлъ спастись вопреки волѣ богозъ. Услышавъ эти
похвалы, Посейдонъ ударилъ скалу трезубцемъ и свалилъ и ѳѳ, и
Аякса въ море.

О дальнѣйшей судьбѣ возвращавшихся изъ Трои греческихъ
героевъ сложились и другія сказанія, иногда совсѣмъ не сходныя
съ повѣствованіемъ «Одиссеи», которыя приписывали имъ долгое
пребываніе внѣ отечества и основаніе отдаленныхъ поселеній. Пе-
тръ будто бы посѣтилъ Италію и основалъ Метапонть, Пизу и
Гераклею, Филоктетъ — но только основалъ въ Италіи же Петилію
в Крммизу, ко и выслалъ оттуда поселенцевъ въ Эгесту, въ Сици-
лія. Неоптолемъ, по совѣту Ѳотиды, сухимъ путемъ прошелъ черезъ
Ѳракію, въ Маронейѣ встрѣтилъ Одиссея, прибывшаго туда моремъ,
я дошелъ до Эпира, гдѣ сдѣлался царемъ Молосссвъ. Идоменей
основалъ Урію, на Салентскомъ полуостровѣ, въ Италіи. Діомедъ,
послѣ долгихъ скитаній въ разныхъ направленіяхъ, достигъ, нако-
нецъ, огибая итальянскіе берега, сѣверной части Адріатическаго
моря и поселился въ Давній, гдѣ заложилъ города Аргиритпгь, Бепе-
веить, Атрію и Діомедейю. Благодаря покровительству Аѳины, опъ
удостоился безсмертія, и во многихъ мѣстахъ ему поклонялись, какъ
божеству. Локрійскіе спутники Аякса заложили на южной оконечно-
сти Италіи городъ Локры и одно поселеніе въ Ливіи. Сказанія при-
писывали Тевкру не только основаніе Саламика на Кипрѣ, но и зало-
женіе колоній на Иберійскомъ полуостровѣ. Эпей, изъ Панопея въ
Фокидѣ, построившій, при содѣйствіи Аѳины, знаменитаго деревян-
наго коня для завладѣнія Троей, поселился въ Лагаріи, близь Сиба-
рита, на берегу Италіи, и еще при Страбонѣ въ метапонтскомъ храмѣ
Аѳины показывали даже орудія, посредствомъ которыхъ онъ испол-
нилъ столь трудную работу. Въ Малой Азіи, на Самосѣ и на Критѣ
указывали впослѣдствіи храмы, жертвенники и города, будто бы
построенные Агамемнономъ я его спутниками. Эти сказанія были
особенно распространены и любимы между греками въ Италіи, кото-
рые высоко чтили память героевъ и торжественно поклонялись имъ.

По этимъ многочисленнымъ сказаніямъ, одни и тѣже герои въ
одно и тоже время находились и дѣйствовали въ разныхъ мѣстахъ,
какъ и герои сказаній о походѣ аргонавтовъ. Такова одна вы-
дающихся особенностей плодовитой, богатой содержаніемъ и разно-
образной греческой легенды. Но интереснѣйшимъ изъ возвра-
щавшихся героевъ остается Одиссей, романическія приключенія ко-
тораго среди баснословныхъ мѣстностей и лицъ увѣковѣчены гомери-
ческой поэмой Богини Калипсо и Цирцея, феажійскіе моряки-полу-
боги, которыхъ суда одарены сознаніемъ и не нуждаются въ руле-
выхъ, одноглазые циклены, великаны лестригоны и владыка вѣт
ровъ Золъ, сирены, чарующія своимъ пѣніемъ, и лоюфаги, услаж-
дающіе чужеземцевъ своею растительной пищей до забвенія ямк ро-
дины,—всѣ эти образы и картины составляли неотъемлемую и лю-
бопытнѣйшую принадлежность древней эпопеи. Гомерическая поэма
возвращаетъ Одиссея на родину, въ семью; но сказаніе но могло
похоронить столь замѣчательный характеръ въ тиши семейной жизни:
утраченная теперь эпическая поэма «Телегонія», Звгаммока Еврей-
скаго, приписывала эму еще и позднѣйшія приключенія. Сынъ его Те-
легонъ, рожденный Цирцеей, прибылъ на Итаку, чтобъ отыскать
своего отпа, и убилъ Одиссея, не зная, кто онъ. Горько раскаивался
Телегонъ въ невольномъ отцеубійствѣ; по его молитвѣ и бла-
годаря вмѣшательству его матери Цирцеи, Пенелопѣ и Телеману
было даровано безсмертіе- Тѳлегонъ женился на Пенелопѣ, Теле-
манъ — на Цирцеѣ. «Телегонія» изображала Одиссея миѳическимъ
родоначальникомъ ѳаспротскихъ царей, какъ Кеоптолемъ считался
родоначальникомъ царей молосскихъ.

Легопда прославила также и троянскаго героя Энея. Мы упомя-
нули выше, что Антеноръ и Эней отличались между троянами хо-
лодностью къ Пріаму и сочувствіемъ къ грекамъ. Недошедшая до
насъ древняя эпопея Арктика повѣствуетъ, что Эней поражен-
ный чудесною смертью Лаокоона, покинулъ Трою и удалялся на
гору Иду еще прежде вступленія грековъ въ городъ и и0‘
слѣдией ночкой битвы; тогда какъ Лесхъ, въ поэмѣ: «Малая
Иліада», дѣлаетъ Энея плѣнникомъ Н&оитолема. Въ одномъ
мѣстѣ «Иліады» Посейдонъ говоритъ, что семейство Пріама на-
влекло себѣ гнѣвъ Зевса, и предсказываетъ, что Эней и его
потомки будутъ царствовать въ Троѣ, что такъ будетъ сохра-
ненъ родъ Дардана, любимаго Зевсомъ больше всѣхъ его дѣтей. От-
того, когда Энею угрожаетъ неизбѣжная гиболь отъ Ахилла, Посей-
донъ спасаетъ его, и сама богиня Гера, безпощадно преслѣдующая
троянъ, одобряетъ этотъ поступокъ. Но другія сказанія изображаютъ
'-•нея скитальцемъ, которому судьба предназначила странствовать по
свѣту. По этимъ сказаніямъ, мы встрѣчаемъ его одновременно въ раз-
ныхъ мѣстахъ Греціи и Италіи, даже въ Лаціумѣ, гдѣ онъ кладетъ
первое основаніе будущему величію Рима. И если ѳто странствованія
наконецъ прекращаются, то это происходитъ единственно по внуше-
нію оракула, устами котораго боги повелѣли ему поселиться въ Лаціу-
нѣ. Въ каждомъ изъ множества мѣстъ, будто бы посѣщенныхъ Энеемъ,
пребываніе егс подтверждалось мѣстными памятниками и легендами,
иъ особенности храмами и религіозными церемоніями въ честь матери
его Афродиты, культъ которой сопровождалъ его повсюду. Во мно-
гихъ мѣстахъ находились также храмы и могилы самого Энея. Огром-
ное значеніе Рима и пристрастіе образованныхъ римлянъ къ пред-
положенію о троянскомъ происхожденіи ихъ знаменитаго города (родъ
Юліевъ признавалъ Энея своимъ родоначальникомъ) доставили рям-
ской редакціи сказаніи объ Энеѣ рѣшительное преобладаніе надъ
нты другими. Другимъ мѣстностямъ, имѣвшимъ свон памятники
пребыванія у нихъ Энея, было придано значеніе кратковременныхъ
его стоянокъ на пути изъ Трои въ Лаціумъ. Но этотъ взглядъ об-
разованныхъ людей не погасилъ вѣры мѣстныхъ населеній въ прав-
даость ихъ древнихъ сказаній, въ разныхъ мѣстахъ народъ про-
? лгать ирисвоиьать себѣ троянскаго героя; могилы послѣдняго
были для народа неопровержимымъ доказательствомъ того, что Эвѳй
ыл. и умеръ среди его предковъ.

Мы могли изложить греческіе миѳы и сказанія только кратко и
въ самыхъ общихъ чертахъ. Цѣлые тоны готрѳбовались-бы для того,
тобъ исчерпать все ихъ содержаніе. Они были яркимъ отраженіемъ
йлаю міровоззрѣнія, цѣлаго періода въ исторіи мысли и худо-
юегвеннагс творчества, неисчерпаемымъ родникомъ идей и пред-
накеній, на которыхъ выросла великая греко-римская цивилизація,
л ея богатыми литературами, между которыми первое мѣсто без-
і’иорно принадлежитъ греческой.

П Зпіевяі неріодъ	даерпры.—Дв-гоиерктескіі * гемрпеоЗІ энеъ.

Древнѣйшее созданіе греческаго умай фантазіи, миѳы были также
и точкой отправленія греческой мысли и художественнаго творчества.
Изъ нихъ, какъ изъ корня, вышли потомъ разнообразныя направле-
нія позднѣйшей умственной жизни грековъ; въ нихъ таились зарс-
лппя исторіи и философіи, теологіи и романа. Они давали пищу
"обоаватольнжги, разрѣшали всѣ сомнѣнія, объясняя происхожденіе
существующихъ народныхъ обычаевъ и воззрѣній; они служили
нравственными уроками, возбуждали патріотическое настроеніе и
утоляли ту жгучую жажду чудеснаго, которая всегда томила чело-
вѣка на первыхъ ступеняхъ его гражданской и умственной жизни.

Разнообразнѣйшія олицетворенія силъ и явленій природы прони-
кали все міровоззрѣніе грека. То, что представляется намъ теперь
созданіемъ чрезвычайно плодовитой фантазіи, было для грека насто-
ящею и высоко чтимою дѣйствительностью. ’Г’реки приписывали землѣ
(Геѣ) и небесному своду (Урану), который казался икъ твердымъ,
твердью, человѣческіе вкусы, чувства, половыя и другія влеченія и
свойства, и говорили о нихъ только въ этомъ смыслѣ. Наше солнце,
подчиненное астрономическимъ законамъ и служащее центромъ цѣ-
лой системы астрономическихъ явленій, представлялось греку вели-
кимъ богомъ Пеаномъ, Геліосомъ или Фебомъ, по утру садящимся
въ свою колесницу, на востокѣ, достигающимъ въ полдень высшей
точки небеснаго свода, а вечеромъ—западнаго горизонта на усталыхъ
и жаждущихъ отдыха коняхъ. Гѳліосъ, имѣвшій свои иьлюбіѳвпыя
мѣстности, гдѣ паслись его стада, любилъ смотрѣть на нихъ во время
своею странствованія по тверди, и негодовалъ, когда люди убивали
его скотъ или причиняли ему вредъ; на землѣ у нѳго были сзон
сыновья и дочери; и такъ какъ глазъ его все видѣлъ и проникалъ
всюду, то онъ могъ иногда открывать тайлы самимъ богамъ; псрою
онъ уклонялся отъ своего обычнаго пути, чтобы не видѣть сценъ
ужаса, происходившихъ на землѣ. Все это представлялось греку не
только поэтичнымъ, но и совершенно естественнымъ, реальнымъ.
Оъ его точки зрѣнія, наше современное описаніе солнца, какъ не-
беснаго тѣла, да еще и неподвижнаго, показалось-бы ему нелѣпостью,
и притомъ возмутительною, нечестивою нелѣпостью. Даже въ позд-
нѣйшее время, когда положительныя знанія сдѣлали большіе успѣхи,
Анаксагоръ и другіе астрономы подвергались обвиненію въ бого-
хульствѣ за свои попытки опредѣлить неизмѣнные законы солнеч-
ныхъ явленій и отнять у Геліоса его личность. Въ своихъ религіоз-
ныхъ представленіяхъ, грекъ обоготворялъ всѣ свойства человѣче-
ства, высокія чувства и низкія побужденія, нѣжность и воинствен-
ность, постоянство и жажду перемѣнъ и приключеній, идеализмъ и
чувственность, ощущенія, вызывающія смѣхъ, и страданія, вызы-
вающія слезы. Любовныя отношенія боговъ къ смертнымъ женщи-
намъ разсматривались въ древнихъ поэмахъ какъ нѣчто совершенно
человѣческое и физическое. И если, напр., Эврипидъ, въ своемъ «Іовѣ»,
не одобряетъ этого представленія, то многіе поклонники Платона счи-
тали своего учителя сыномъ Аполлона я говорили, что отцу его
Аристону было внушено во снѣ беречь свою жену Периктіону, лю-
бимую Аполлономъ, отъ котораго у нея родится сынъ. Мыслители
протестовали впослѣдствіи противъ такого отожествленія боговъ съ обы-
денными наклонностями и вкусами людей; они полагали, что суще-
ствамъ сверхъестественнымъ могутъ быть приписываемы только
высшія духовныя свойства человѣка. Псдъ конецъ, въ послѣднія
времена язычества, при Юліанѣ и Либаніи, конкретные я оживлен-
ные образы, населявшіе гомерическій Олимпъ, приняли совсѣмъ не
влйстнепыый имъ мистическій и дидактическій характеръ. Но древ-
нее язычество временъ Гомера и Гезіода было самымъ сильныхъ
двигателемъ творческой способности народа, создавшаго подъ его
вліяніемъ художественные, вполнѣ человѣческіе типы своихъ боговъ
и героевъ. Мы уже знаемъ, какъ много способствовалъ красотѣ этихъ
типическихъ совданій греческій языкъ: образный, гибкій, изобилу-
ющій гласными звуками, метрически плавный, богатый собствен-
ными именами, имѣвшими и нарицательное значеніе, объ вызывалъ
на новыя миѳическія повѣствованія, служившія къ объясненію того
или другого сюжета. Въ числѣ греческихъ миѳовъ, миѳы этими ло-
гическаго происхожденія занимали очень видное мѣсто. Чтобы понять
яхъ, какъ и начатки греческой литературы вообще, и поэзіи въ осо-
бенности, необходимо перенестись воображеніемъ насоздавшій ихъ ум-
ственный уровень древности, какъ мы переносимся теперь, въ на-
шихъ сношеніяхъ съ дѣтьми, на умственный ихъ уровень.

Слово миѳъ (рйбо;, ГаОиІа, разсказъ) означало первоначально по-
вѣствованіе или разсказъ, безъ всякаго отличія вымысла отъ дѣй-
ствительности. Впослѣдствіи это слово получило другое значеніе,
близкое къ вымыслу. Въ этомъ послѣднемъ смыслѣ оно прямо про-
тивоположно слову: исторія (іс-.оріа). Коренпэе измѣненіе въ смыслѣ
слова «миѳъ> произошло незамѣтно, вмѣстѣ съ измѣненіемъ умствен-
ныхъ пріемовъ человѣка, съ нарожденіемъ и развитіемъ критической
куели. Наши критеріи истины были совсѣмъ не извѣстны слушате-
лямъ миѳовъ; миѳы не возбуждали въ этихъ слушателяхъ ги малѣй-
шихъ сомнѣній. потому что вполнѣ отвѣчали общимъ понятіямъ и
чувствамъ. Тѣ самыя причины, которыя впослѣдствіи колебали и
ослабляли вѣру въ миоы, усиливали ея вліяніе на грека гомериче-
скихъ временъ. Въ прошломъ онъ искалъ чудесъ и чрезвычайныхъ
событій. Онъ жажда.г. говорить и слушать о богахъ, герояхъ и лю-
дяхъ, жившихъ одновременно па землѣ; прошедшее представлялось
ему поприщемъ, на которомъ боги чаете появлялись сами, чтобы
защищать своихъ любимцевъ или карать своихъ враговъ. И даже
тогда, когда исторія и философія отчасти уже упразднили прежнюю
вѣру въ лучшихъ руководящихъ умахъ націи,—даже и тогда миѳы
еще долго продолжали служить умственной пищей и предметомъ бе-
сѣдъ для большинства.. Сельское населеніе, незнакомое съ Ѳукиди-
домъ, Гиппократомъ, Аристотелемъ или Гиппархомъ, съ любовью
вниы&ло мѣзтпьгкь сказаніямъ о родномъ прошломъ. Въ смоемъ пу-
тешествіи по Греціи, Иавзаній повсюду находилъ еще живыми ска-
занія о богахъ и герояхъ, сохранившія типическія особенности древ-
ней эпопеи. Полная вѣра въ миѳы продолжала существовать въ его
время ряденъ съ положительнымъ знаніемъ, и боролась съ нимъ не
всегда безуспѣшно. Но такого совмѣстнаго существованія вѣры и
критики, такой борьбы совсѣмъ не знало гомерическое время. Въ
это время руководителемъ народа и великимъ человѣкомъ былъ не
двигатель идей въ нашемъ смыслѣ, а тоть, кто самъ былъ проникнутъ
общею вѣрой и придумывалъ новыя сочетанія божественныхъ силъ,
умѣя облекать яхъ въ ясные, характерные, типическіе образы,
смутно представлявшіеся воображенію большинства. Исторія и фи-
лософія, въ томъ смыслѣ, какъ мы понимаемъ ихъ теперь, были
впѳрвые созданы греками послѣдующихъ вѣковъ, но и у нихъ онѣ
были достояніемъ сравнительно небольшого числа мыслителей, какъ
ни замѣтно косвенное вліяніе этихъ мыслителей на греческую мысль
вообще. Уступая превосходству и обаянію лучшихъ умовъ, большин-
ство, конечно, не могло не признавать законовъ природы, но лишь по
стольку, со скольку богамъ не угодно вмѣшиваться въ проявленія
этихъ законовъ и измѣнять его; въ представленіи большинства, боги
все-таки могли по желанію измѣнять все теченіе естественнаго по-
рядка вещей.

Но борьба этихъ двухъ направленій была уже результатомъ про-
должительнаго умственнаго роста, и ей долго предшествовала пора
всеобщей, безусловной вѣры, творившей миѳы въ отвѣтъ на всѣ за-
просы мысли и сердца. Совершеннѣйшимъ выраженіемъ этой поры
были «Иліада» и «Одиссея», двѣ гомерическія поэмы, которыя не
могутъ быть съ полною достовѣрностью отнесены къ такому-то
опредѣленному времени, но которыя несомнѣнно существовали до
первой Олимпіады, т.-е. за 778 лѣтъ до христіанской эры, когда соб-
ственно начинается вполнѣ достовѣрпая, доступная критикѣ исторія
Греціи. Стремленіе создавать миѳы еще продолжало сказываться и
послѣ этого времени, но оно уже видимо ослабѣваетъ, а съ его
ослабленіемъ начинаетъ измѣняться и самая точка зрѣнія на миѳы.
Они, правда, всегда оставались любимымъ наслѣдіемъ прошлаго, свя-
заннымъ безчисленными нитями съ патріотическими воспоминаніями,
съ мѣстнымъ культомъ каждей греческой общины, и общій типъ
миѳа, какъ древней и самой распространенной формы греческой
мысли, туго и мало уступалъ успѣхамъ положительнаго знанія. Грекъ
съ дѣтства почерпалъ эту форму въ своихъ поэтахъ и невольно, без-
сознательно испытывалъ на себѣ ея вліяніе; но образованные люди
поздзѣішигь временъ умѣли прилаживать древніе мивы къ но-
вымъ, болѣе утонченнымъ потребностямъ и условіямъ жизни, пере-
дѣлывать ихъ сообразно духу времени, причемъ, разумѣется, сдни
хнеы отбрасывались, другіе незамѣтно измѣняли свой первоначаль-
ны# характеръ.

Какъ и у доугиіъ зарядовъ, древнѣйшая истерія 'Ливастса у
грековъ съ героическими сказаніями о богахъ и благородныхъ ро-
дахъ, ихъ дѣяніяхъ и битвахъ. Память объ этихъ родахъ, дѣяніяхъ
а битвахъ сохранялась въ народной героической пѣснѣ. Ничего по-
гожаго на литературу въ нашемъ смыслѣ тогда не существовало;
религіозное, нравственное, эстетическое чувство даровитаго народа,
его любознательность, его мысль яахсдиля себѣ въ этой пѣснѣ есте-
ственное удовлетвореніе и здоровую пищу По всей вѣроятности,
содержаніе ея составляли первоначально легенды объ отдѣльныхъ
герояхъ, объ опасностяхъ, побѣжденныхъ ими собственною силой и
съ помощію боговъ, о соверпюнныхъ ими подвигахъ я одержанныхъ
побѣдахъ. Дальнѣйшимъ шагомъ народнаго творчества въ томъ же
налравленік могли быть сказанія о битвахъ между сосѣдними пле-
менами, о подвигахъ подъятыхъ уже не однимъ, а многими героями,
июво, напр., сказаніе о походѣ аргонавтовъ. Такимъ образомъ услож-
нюсь мало по налу и содержаніе сказаній, и задача тѣхъ, кто давалъ
имъ первоначальную обработку. Отдѣльныя, разрозненныя, простыя
сованія, переставъ удовлетворять народъ, соединялись въ одно, болѣе
сложное цѣлое. Эпосъ является уже дальнѣйшей обработкой такихъ
сюхнктъ сказаній, которыя обнимаютъ не приключенія отдѣльныхъ
героевъ, не раздоры сосѣднихъ племенъ, а большія народныя войны,
віир. борьбу между Ѳивами и Аргосомъ, двумя важнѣйшими средо-
точіями древнѣйшей Греціи, иди войну эллиновъ съ троянами.
Х кХотка подобныхъ сказаній, обнимавшихъ многіе народы и мно-
гихъ героевъ, по своей сложности, по разнообразію характеровъ и
жженій, по величію и важности излагаемыхъ событій, въ высшей
степени привлекавшихъ вниманіе каждаго грека, заставлявшихъ
сильно биться его сердце,—обработка подобныхъ сказаній уже тре-
бовала гораздо большей степени умственнаго развитія и гораздо
бошп&го искусства чѣмъ обработка простой пѣсни объ одномъ ка-
кохъ-нибудьгероѣ или подвигѣ. Главнымъ лицомъ «Иліады» является,
ьэнечно, Ахиллъ; но онъ не единственный герой этой поэмы; по-
кидая его, она переходитъ къ подвигамъ другихъ героевъ и рисуетъ
Ацую картину войны. Въ «Одиссеѣ» герой одинъ; по судьба его
т&хъ тѣсно связана со всѣмъ строекъ греческой жизни, со множе-
ствомъ народныхъ сказаній о богахъ, объ отдаленныхъ странахъ и
т. н., съ послѣдствіями троянской войны, что поэма рисуетъ цѣлую

кювцдл исторія ЛИТЕРАТУРЫ.	4.
эпоху со стороны политической, религіозной, нравственной я бы-
товой.

Сказаніе, служащее матеріаломъ для эпоса, всегда представляютъ
смѣшеніе миѳа и исторіи, сверхъ естественнаго, чудеснаго съ дѣй-
ствительностью. Въ основѣ такого сказанія лежитъ историческое со-
бытіе, занимающее народный умъ и фані.ізію, и представляющееся
народу въ поэтически-преображенномъ видѣ. И чѣмъ глубже и силь-
нѣе затрагиваетъ оно сердце и привлекаемъ воображеніе народа,
тѣмъ больше работаетъ народная фантазія, тѣмъ больше миѳическихъ
элементовъ примѣшиваетъ она къ дѣйствительніамъ явленіямъ жизни.
Она видитъ всюду нѣчто божественное, таинственное и загадочное,
всюду предполагаетъ вліяніе или указаніе божества, его непосред-
ственное вмѣшательство въ судьбу и дѣйствія людей вообще и героевъ
въ особенности. Сказанія о богахъ и герояхъ не только соприка-
саются, но переплетаются между собою. Героямъ приписывается
божественное, чудесное происхожденіе; боги постоянно имъ пежро
вятельствуютъ, или противодѣйствуютъ; боги становится людьми,
и люди полу-богами. Подъ вліяніемъ этой непрерывной работы
творческихъ способностей народа, сказаніе не только долго живетъ
въ немъ, но и долго переработки аотся, дополняется; къ собы-
тіямъ сравнительно недавнимъ примѣшиваются представленія и пре-
данія о временахъ первобытныхъ и давно минувшихъ. Троянская
война была сравнительно новѣйшимъ событіемъ для эпическаго пе-
ріода греческой литературы, а между тѣмъ фантазія народа и его
пѣвцовъ примѣшала къ' ней многія черты преданій о временахъ глу-
бокой древности.

Греческая эпопея несомнѣнно богата преданіями о прошломъ
Греціи: зти преданія входятъ въ нее главною составною частью.
Но что такое эти преданія? Они были предметомъ пѣсень и сказа-
ній, сильно дѣйствовавшихъ на тогдашніе умы; опи въ значитель-
ной степени были созданіями самихъ поэтовъ и разскащиковъ. Каж-
дый изъ нихъ находилъ готовыя сказанія, сложившіяся раньше, и
прибавлялъ къ нимъ свои, новыя, подъ наитіемъ вдохновлявшей
его Музы. Гомеру, безъ сомнѣнія, предшествовало множество
распространенныхъ пѣсень и разсказовъ о троянской войнѣ;
онъ усвоилъ себѣ нѣкоторые изъ нпхь, передѣлалъ другіе, и обо-
гатилъ это наслѣдіе былыхъ временъ новыми созданіями своего ге-
нія. Народы, не имѣющіе лѣтописей и совершенно незнакомые
съ историческою критикой, въ высшей степени легковѣрны; ихъ
пѣвцы и разсказчики легковѣрны не менѣе своей публики. Не-
обыкновенная красота и оригинальность греческой эпопеи ярко сви-
дѣтельствуетъ о силѣ той вѣры, съ какою относились къ миѳамъ
древнѣйшіе греки. Воображеніе и чувство такъ сильны въ человѣкѣ
тѣхъ первобытныхъ временъ, что онъ не только стремится допол-
нять и передѣлывать существующія сказанія, основанныя на ка-
комъ-нибудь историческомъ, дѣйствительномъ событіи, но и созда-
вать новыя помимо реальныхъ событій. Гдѣ господствуетъ извѣст-
ная совокупность религіозныхъ или политическихъ чувствъ, кото-
рыми проникнуты люди, живущіе въ обществѣ,—чувствъ любви,
удивленія или отвращенія,—тамъ съ жадностью принимается и бы-
стро распространяется все, что только способно пролить свѣтъ на
эти чувства. Полная гармонія между вымысломъ и господствующимъ
народнымъ чувствомъ замѣняетъ всякія историческія доказательства
и производить то, что люди, слушая вымыслы, вполнѣ вѣрятъ имъ
и наслаждаются ими.

Троянской войной заключился героическій періодъ греческой
исторіи. Съ переселеніемъ народовъ, слѣдовавшимъ за нею, соб-
ственно начинается исторія Греціи. Мало по малу наступаетъ пора,
когда миѳъ и сказаніе перестаютъ служить исключительно умствен-
ною пищей грека. Но именно поэтому послѣднее, новѣйшее и круп-
ное событіе героической эпохи и отразилось такъ ярко въ народной
фантазіи, что сказанія о немъ стали любимою темой поэтическаго
творчества и литературной обработки. Богатый циклъ этихъ сказа-
ній разработывался цѣлымъ рядомъ народныхъ поэтовъ, предшест-
венникомъ которыхъ считался Гомеръ. Нѣкоторые характеры этихъ
сказаній, особенно симпатичные народу, преимущественно передъ
другими выставлялись на первый планъ, являлись какъ бы средо-
точіями сказаній. Таковы, напримѣръ, два чисто-національныхъ гре-
ческихъ характера—Ахиллъ и Одиссей, представители полу-божествѳн-
наго пламеннаго юношескаго героизма и зрѣлой практической мудро-
сти, лукавства и выдержки. Эти два типа, высоко цѣнимые гре-
ками, облечены въ поэтическіе ббразы и всегда были самыми по-
пулярными представителями героическаго періода греческой жизни.

Народныя сказанія обработывались пѣвцами, которымъ припи-
сывалось вдохновеніе свыше, особый божественный даръ, привле-
кавшій къ ихъ пѣснямъ вниманіе и сердца народа. Въ древнѣйшее
время они были первобытными представителями прирожденныхъ худо-
жественныхъ дарованій греческой народности. Но званіе публичнаго
пѣвца требовало не одного только счастливаго дара природы, оно
требовало и нѣкоторой подготовки. Въ этомъ дѣлѣ выработались и
установились по преданію извѣстные пріемы, какъ впослѣдствіи въ
лирикѣ и драмѣ. Героическая пѣсня имѣла свой опредѣленный ха-
рактеръ, свою до извѣстной степени обязательную форму, отвѣчав-
шіе воззрѣніямъ, характеру и вкусу слушателей, народа. Пѣвцу не-
47*
обходимо было также и знакомство съ богатымъ запасомъ народ-
ныхъ сказаній; онъ долженъ былъ научиться лѣнію и игрѣ на
струнномъ инструментѣ: съ древнѣйшихъ временъ эти два искус-
ства были неразрывно связаны съ поэзіей. Молодые люди, избирав-
шіе поприще пѣвца, вѣроятно, присоединялись къ старшимъ, опыт-
нымъ въ свовмъ дѣлѣ пѣвцамъ, и подъ ихъ руководствомъ усвой-
вали себѣ технику избраннаго занятія; въ нѣкоторыхъ случаяхъ,
званіе и искусство пѣвца переходили отъ отца къ сыну. Но бывали
и пѣвцы-самоучки. Пѣвецъ Фемій, въ «Одиссеѣ», хвалится тѣмъ,
что обязанъ всѣмъ самому себѣ. Прирожденное дарованіе и тогда,
какъ теперь, было главнымъ условіемъ успѣха и развивалось упраж-
неніемъ и жизнію. Разумѣется, не каждый пѣвецъ былъ и самъ
но этомъ, многіе исполняли или дополняли чужія пѣсни, и только
крупные таланты съ успѣхомъ слагали что-нибудь новое. Но если
въ древней Греціи не всѣ пѣвцы были поэтами, то всѣ поэты, какъ
эпики, такъ впослѣдствіи и лирики, непремѣнно были пѣвцами.
Греки долгое время совсѣмъ не знали стихотворной формы безъ со-
провожденія ея пѣшемъ и музыкой, и всякое стихотвореніе, хотя бы
и очень обширное, дѣйствительно было и называлось пѣсней. У Го-
мера эпическая пѣсня называется ааіЗ^; слово ётгг употребляется у
нѳгс въ смыслѣ обыденной разговорной рѣчи.

Старѣйшею фермой не только поэтическаго, но и вообще лите-
ратурнаго творчества былъ такъ-называемый эпосъ. «Эпосъ», т.-е.
слово, первоначально означало изреченіе оракула, но такъ какъ от-
вѣты оракулсвь давались въ стихотворной формѣ, то греческое ено;
значило тоже, что и «стихъ». Когда гекзаметръ сталъ исключи гель
ною стихотворною формой оракульскихъ изреченій и религіозныхъ
пѣсень, названіе еко; перешло на эту форму стиха. Въ позднѣйшее,
классическое время греческой литературы «эпосомъ» назывался каг-
дый отдѣльный стихъ эпика, а тоже самое слово, взятое во множе-
ственномъ числѣ означало цѣлое эпическое стихотвореніе 'Но
мѣрѣ того, какъ поэтическое творчество выходило ивъ установив-
шихся рамокъ эпоса и создавало новыя литературныя формы, слозо
«эпосъ» также получало болѣе широкое значеніе. Къ эпосу причи-
сляли, напр., элѳгг'ю и такъ-зазываемую ямбическую поэзію, итакъ
какъ эти формы поэаіи впослѣдствіи не сопровождались болѣе пѣ-
ніемъ и игрою на музыкальномъ инструментѣ, то подъ словомъ ёпт(
разумѣлась поэзія декламируемая, въ противоположность мелоди-
ческому исполненію. Еігѵ; часто употреблялось также и въ смыслѣ
поэтической рѣчи вообще. Рапсодовъ, или пѣвцовъ эпической по-
эзіи, отличали отъ пѣвцовъ съ цитрой, китарбдовъ. Слова: раф<роо;,
р-гдаеіѵ, означали не только исполненіе ^собственныхъ пѣсень, но и
вообще особый способъ эпическаго исполненія. Рапсэдиѵески могла
быть исполнена всякая пѣснь, сложенная въ эпическомъ тонѣ, непре-
рывная, не распадавшаяся на строфы. Греки были очень настойчивы
и постоянны въ употребленіи разъ принятыхъ фермъ творчества и ис-
поіяенія, и рапсодическое исполненіе держалось у нихъ цѣлое тысяче-
лѣтіе. Но въ древности всякая пѣсня непремѣнно пѣлась въ сопро-
вожденіи струннаго инструмента, и потому слова: «пѣвецъ» (ао«5о;)
и «пѣсня» (ао«8т)) были древнѣйшими наименованіями поэта и поэзіи
вообще. Музыкальный акомпаниментъ сопровождалъ пѣніе во все время
исполненія пѣсни, а но только въ началѣ или въ срединѣ ея; но
онъ, по всей вѣроятности, былъ подчиненъ пѣнію и преобладалъ
задъ голосомъ только въ прелюдіи, непремѣнно предшествовавшей
пѣнію, и въ промежуткахъ между отдѣльными частями исполняемой
пѣсни.

Пѣвцы героической поры занимали почетное мѣсто на царскихъ
пирахъ, какъ въ олимпійскомъ Зевсовомъ дворцѣ сами Музы, сопро-
вождавшія своимъ пѣніемъ игру Аполлона на цитрѣ. И гомериче-
скія поэмы могли быть первоначально предназначены къ исполне-
нію на царскихъ пирахъ, когда монархическое правленіе еще не
уступило мѣсто аристократическимъ и демократическимъ учрежде-
ніямъ. Восьмая пѣснь «Одиссеи» поэтически рисуетъ пиръ, данный
гостепріимнымъ царемъ фе&ковь, Алкияоемъ, въ честь странствую-
щаго Одиссея, и ту почетную роль, какая принадлежала на этомъ пирѣ
пѣвцу Домодоку. Приглашая гражданъ съ площади на пиръ, Алки
ной говорить, чтобы созвали

„Тоже пѣвца Демэдока’ даръ пѣсней пріялъ отъ боговъ онъ
„Дивный, чтобъ все воспѣвать, что въ его пробуждается сердцѣ".

Кока происходили приготовленія къ пиру,

Тою порой съ знаменитымъ пѣвцомъ Пояточэй возвратился;'
Муза его при рожденіи зломъ и добромъ одарила:
Очи затмила его, даровала за то сладкопѣнье.

“. Студъ среброкованный подалъ пѣвцу Понтонсй, и на немъ онъ
Сѣлъ предъ іостяки, спиной при слоил ся къ кодонѣ высокой.

Лиру слѣігда на гвоздѣ надъ его головою повѣсивъ,
Къ ней прикоснуться рукою ему—чтобъ ее могь найти онъ—
Дать Коптской, и корзину съ ѣдою принесъ, и подвинулъ

’* Столъ, и вина приготовилъ, чтобъ сихъ онъ, когда пожелаетъ.
Подняли руки они къ предложенной имь пищѣ, когда же
Былъ удовольствованъ голодъ ихъ сладкимъ ииті-емъ и ѣдою,
Муза внушила пѣвцу возгласить о вождяхъ знаменитыхъ.

Выбравъ изъ пѣсни, въ то время вездѣ дс небесъ возносимой,
п. Повѣсть о храбромъ Ахиллѣ и мудромъ царѣ Одиссеѣ,
’ьак. между ними однажды на жертвенномъ пирѣ великомъ
Р&сіеря въ ужасныхъ словахъ загорѣлась, и какъ веселился
Бъ духѣ своемъ лгамемномъ враждой знаменитыхъ ахекнъ:
Знаменьемъ добрымъ ему ту вражду предсказалъ Аполлоновъ

Въ храмѣ ливійскомъ оракулъ, когда черезъ каченный прагъ онъ
Бога спросить перешелъ—а случилось то въ самомъ началѣ
Бѣдствій, ниспосланныхъ боіс-мъ боговъ на троянъ и данаевъ.
Началъ великую пѣснь Демодокъ; Одиссей же. своею
Сильной рукою пирокопурпураую мантіи взявши,

”. Голову ею облекъ и лнце благородное скрылъ зъ ней.

Слезъ онъ своихъ не хотѣлъ показать феаьійцамъ. Когда же.
Пѣнье прерванъ, сладкогласный на время умолкъ пѣснопѣвецъ,
Слезы отерши, онъ мантію снялъ съ головы и, дополнивъ
Кубокъ двудонный виномъ, совершилъ возліянье безсмертнымъ.

Снова запѣлъ Демодокъ, отъ внимавшихъ ему феакіянъ,
Гласомъ его очарованныхъ, вызванный къ пѣнью вторично;
Голову мантіей снова облекъ ОднсеЯ, прослезяся.

Исполненіе героическихъ пѣсѳпь съ музыкальнымъ акомпани-
ментомъ продолжалось до самаго расцвѣта лирики, на которую былъ
перепесент, и музыкальный акомпаниментъ, Заключая о характерѣ до-
гомеричесхаго эпоса по тѣмъ даннымъ, какія представляютъ въ
этомъ отношеніи гомерическія поэмы и позднѣйшая литература гре-
ковъ, мы не имѣемъ подъ руками никакихъ историческихъ и лите-
ратурныхъ памятяикоьъ той отдаленной древности. Но позднѣйшія
явленія греческой литературы не оставляютъ никакого сомнѣнія въ
томъ, что до Гомера и Гезіода въ Греціи сложилось множество пѣ-
сень о дѣлахъ боговъ и героевъ. Самп по себѣ, произведенія Гомера
и Гезіода прямо обличаютъ характеръ предшествовавшей имъ поэвіи,
изъ которой они вытекли, какъ слѣдствіе изъ своей причины. Въ
своей теогоніи Гезіодъ излагаетъ непрерывную родословную боговъ
и героевъ, предполагая этихъ боговъ и героевъ уже извѣстными
своимъ слушателямъ. Гомеръ разсказываетъ объ Ахиллѣ, Несторѣ,
Діомедѣ, какъ о лицахъ, происхожденіе, жизнь и дѣла которыхъ
должны быть болѣе или менѣе знакомы каждому. По мысли Гомера,
всякій подвигъ непремѣнно порождаетъ пѣсню. Дѣла Геракла, по-
хожденія «всѣмъ любезнаго корабля Арго» были воспѣты раньше
Гомера, какъ водно изъ его намековъ. Многія эпическія пѣсни о
событіяхъ троянской войны были уже извѣстны Гомеру, пѣсни о
состязаніи Ахилла съ Одиссеемъ, о деревянномъ конѣ, о возвраще-
нія грековъ, о мести Ореста за Агамемнона. Но по всему видно, что
эти. пѣсни повѣствовали каждая объ одномъ какомъ-нибудь отдѣлъ
номъ случаѣ, подвигѣ или приключеніи, не обнимая сложныхъ сю-
жетовъ. .

Въ виду отсутствія всякихъ памятниковъ и даже остатковъ па-
мятниковъ до-гомерической поры, гомерическія поэмы были въ
чстсріи гречссчагс эпоса явленіемъ поразительнымъ, ааладовымъ,
объясненіе котораго породило цѣлую литературу. Изъ густого, непро-
ницаемаго мрака до-историческихъ судебъ эпоса вдругъ выдѣляется
литературный памятникъ высоко поэтической прелести, оставшійся
съ тѣхъ давнихъ поръ совершеннѣйшимъ образцомъ эпической поэ-
зіи. Мы говоримъ о двухъ обширныхъ эпическихъ произведеніяхъ,
приписываемыхъ Гомеру, или о гомерическихъ поэмахъ. Подобныя
произведенія не могутъ, конечно, являться на свѣтъ впезіпно, во
всеоружіи художественнаго совершенства, безъ предшественниковъ
з предковъ, безъ явленій, предварительно расчистившихъ большому
талавту пути къ такому совершенству, которое навсегда и безвоз-
вратно заслонило ихъ своимъ блескомъ и вотъ уже три тысячелѣтія
привлекаетъ вниманіе образованнаго міра. Вліяніе гомерическихъ
поэмъ на всю тюс.тѣ дующую поэзію и литературу грековъ, ва ихъ
національное самосознаніе и развитіе было такъ велико, что онѣ могли
быть только плодомъ болѣе или менѣе долгаго предшествовавшаго
развитія, Между тѣмъ, мы не имѣемъ никакихъ положительныхъ
сзѣтЬній ни объ этомъ болѣе раннемъ, подготовительномъ періодѣ
греческой литературы, ни о самой личности Гомора, ни даже о томъ,
ЛЯптѵтельис ли эти двѣ поэмы и всѣ отдѣльныя ихъ части принад-
іежатъ одному и тому же лицу. Мы знаемъ только по самому ча-
ртеру и формѣ этихъ поэмъ, что онѣ далеко опередили простую
народную эпическую пѣсню, что, представляя цвѣтъ эпической поз-
ли грековъ, онѣ не могутъ быть созданіями глубокой древности. На-
родная героическая пѣсня безъименна; здѣсь же мы встрѣчаемся
съ именемъ, которое древніе считали историческимъ, и съ которымъ,
очевидно, связанъ великій поваритъ отъ народной героической пѣсни
п> крупному и сложному эпосу. Мы знаемъ также, что Гомеръ не
можетъ быть талямъ же миѳическимъ именемъ, каковы, напр.,
йена Орфея, Музея или Эвмолпа. Но это было имя, имѣвшее
для древнихъ такое высокое, всеобъемлющее значеніе, что опи,
не зная нашихъ критическихъ пріемовъ, охотно и даже суевѣрно
приписывали ему и то, что невозможно приписывать ему при совре-
менномъ уровнѣ критики и положительнаго знанія. Самый со-
ставъ и текстъ гомерическихъ поэмъ въ томъ видѣ, въ какомъ огѣ
дошли дс насъ, не могъ вполнѣ принадлежать тому лицу, которое
Древніе называли Гомеромъ; критика находить въ нихъ очевидныя
противорѣчія, позднѣйшія вставки и передѣлки, до того перемѣшан-
ный съ первоначальнымъ текстомъ, что принуждена отказаться отъ
надежды когда-нибудь удовлетворительно разрѣшить вопросъ о нерво-
начальномъ, древнѣйшемъ, подлинномъ текстѣ н составѣ поэмъ.
Родиной гомерическаго эпоса были греческія колоніи въ Малей
Азія. Широкое развитіе греческой литературы началось съ той поры.,
когда улеглось стихійное броженіе племенъ, по завоеваніи Дѳлопон-
яоса дерійцами, совершенно измѣнившемъ отношенія греческихъ
государствъ и вызвавшемъ основаніе колоній но западному побе-
режью Малой Азіи. Подъ вліяніемъ этого событія и его ближай-
шихъ послѣдствій, греческія племена заселили западное побережье
Малой Азіи и положили тамъ основаніе новой Элладѣ Средину по-
бережья заселили преимущественно іонійцы, сѣверную часть его—
эолійцы, южную —дорійцы; но въ юродахъ эти три племени были
болѣе или менѣе перемѣшаны между собою. Новыя условія жизни,
прелестная природа и прямое соприкосновеніе съ чужою, болѣе, опре-
дѣлившеюся и зрѣлою восточной цивилизаціей такъ сильно подѣй-
ствовали на эти греческія колоніи, что умственная жизнь ихъ и ли-
тература вскорѣ высоко поднялись надъ умственнымъ уровнемъ ме-
трополій, гдѣ продолжали медленно складываться на старей почвѣ
новыя политическія зданія. Гомерическія поэмы свидѣтельствуютъ,
что въ колоніяхъ зацвѣла весолая и вольная жизнь, бьющая клю-
чомъ въ этихъ поэмахъ. Переселенцы изъ Греціи материка принесли
съ собою въ свое новое отечество родныя сказанія и пѣсни, въ
томъ числѣ и «-казанія о троянской войнѣ, особенно дорогія ахей-
цамъ, этой лучшей отрасли эолійскаго племени, которая принимала
дѣйствительное участіе также и въ основаніи новыхъ колоній на
тѣхъ самыхъ берегахъ Эгейскаго моря, гдѣ разыгралась и троянская
война. Троянская война—не только миѳъ, но и историческое событіе,
одно изъ тѣхъ реальныхъ историческихъ событій въ народной жизни,
которыя въ извѣстную пору народнаго развитія даютъ содержаніе
народному эпосу. Прославленныя сказаніемъ дѣла предковъ ободряли
и воодушевляли переселенцевъ, завоевывавшихъ себѣ мѣста для но-
выхъ поселеній. Пѣвцы, переходя съ мѣста на мѣсто, славили эти дѣла
и принимались всюду радушно и съ почетомъ. Отъ делійцевъ, поло-
жившихъ основаніе Смирнѣ и Кумамъ, героическая пѣснь перешла
къ ихъ сосѣдямъ, іонійцамъ, которые внесли въ нее свои племен-
ныя особенности, свою живость, свой даръ къ пластическому изобра-
женію сюжетовъ, и с&мостоятельио дали героической пѣснѣ дальнѣй-
шее развитіе, создали изъ иея настоящій эпосъ. Въ этой творче-
ской работѣ іонійцы смѣнили эолійское племя; созданный ими эпосъ
перешолъ потомъ къ греческимъ цлемепамь материка я сталъ корен-
ною основой всей греческой литературы. Онъ былъ настолько выше
предшествовавшей ему героической пѣсни, и по формѣ, и по содер-
жанію, что совсѣмъ заслонилъ ее въ народной памяти и литера-
турѣ; героическая пѣсня грековъ погибла тогда же, и греки истори-
челкаго времени уже знали одинъ только эпосъ. У эо.іійцевъ Беотіи
и дорійцевъ Докртды онъ вызвалъ сходныя попытки въ новомъ
рмдѣ; подлѣ повѣствовательной по-озіи выросли родословный эпосъ и
тагъ называемая нравоучительная поэзія: подлѣ гомерической шко-
лы-школа Гезіода.

Но о Геморѣ мы все-таки не знаемъ ничего положительнаго.
Многіе греческіе города крисвоивали себѣ честь быть родиной волн-
ою эпическаго поэта Греціи. Смирна, Хіосъ, Колофонъ, Кумы,
Паюсъ, Аргосъ, Аѳины и другіе города спорили объ этой чести, и
еце въ древности сатирикъ Лукіанъ остроумно издѣвался надъ тѣми
юмыділеніями, которыми подкрѣплялись эти странныя въ наше
тремя притязанія. Аргосъ ссылался на то, что былъ мѣстопребы-
шіемъ Агамемнона; въ томъ же родѣ были соображенія ІІилосаи
Ипки; притязаніе Аѳинъ вызвано заслугами, оказанными гомѳриче-
оому эпосу собирателемъ егс, Пизистратомъ. Аѳины, впрочемъ,
уступали первенство Смирнѣ, городу тоже іонійскому. И если
одинъ изъ остроумнѣйшихъ критиковъ александрійскаго періода гре-
іесхой литературы, Аристархъ, считалъ Аѳины родиной Гомера, то
эгс чзшізывзмч. только, іикъ слаба была тогдашяяя историческая
«Жака.

Несомнѣнно то. что гомерическій эпосъ сложился на іонійской
почвѣ, на той самой благодатной всемірно-исторической почвѣ, на
шторой выросло и широко разрослось все великое зданіе греческой
тиературы, науки и искусства. Необыкновенная даровитость іоній-
сиго племени, въ соединеніи съ особенно благопріятными условіями
природы и жизни, сдѣлали это племя творцомъ эпоса во всей его чистотѣ
и свѣжести. Эпосъ былъ тою первоначальною поэтическою формой,
и которую пластически вылились его мысль, его художество, его
пдеаш. Для древнихъ, калъ и для насъ теперь, Гомеръ былъ первымъ
мдкигь, получившимъ громкую извѣстность, и гомерическія поемы—
первымъ историческимъ памятникомъ литературы. Онѣ стали для
грека родникомъ и образцомъ не только живой и поэтической лите-
ратурной рѣчи, но и родного языка вообще, его грамматическаго и
спхотворнаго склада. Гекзаметръ былъ также первой и оставался
долгое время единственной правильной и художественно-обработанной
Формой греческаго стиха, почти исключительно примѣнявшейся еще
и во время Терпандра (около ЗО-й Олимпіады) даже и въ лирической
поэзіи. Характеръ различныхъ ритмовъ, всегда соотвѣтствовавшій у
Псковъ характеру самой поэзіи, основанъ, главнымъ образомъ, на
смѣпѣ арсиса и тезиса, возвышенія и пониженія голоса. Въ дактилѣ
°ба эти элемента уравновѣшиваются, равномѣрность и спокойствіе
составляютъ его отличительное свойство. Выработавъ этотъ типъ
стиха, греки потомъ видоизмѣняли и разнообразили его, но онъ всегда
оставался ихъ точкой отправленія. Въ простыя, благозвучныя формы
гекзаметра, съ его ритмомъ и паузами, допускающаго употребленіе
живописныхъ и характерныхъ прилагательныхъ и такъ удобнаго
для объективнаго повѣствованія, легко укладывались всякая мысль,
всякій образъ.

Гомеру, какъ великому мастеру, приписывали сліяніе раз-
розненныхъ пѣсень въ одинъ большой эпосъ и созданіе тѣхъ
сложныхъ эпическихъ поэмъ, которыя вывели греческую литературу
изъ поры непосредственнаго народнаго творчества на новый путь,
открывающій литературѣ широкіе горизонты. Въ имени Гомера, какъ
въ фокусѣ, слились представленія цѣлой эпохи, цѣлаго литератур-
наго періода, который длился столѣтія и нашелъ себѣ въ немъ
блистательное завершеніе. Не прямое и осязательное вліяніе гомери-
ческихъ поэмъ на литературу грековъ началось гораздо позднѣе,
тогда, когда онѣ перешли изъ колоній па материкъ, особенно въ
Леины. Оно стало сильно сказываться лишь послѣ тсго, какъ Солонъ
или Пизистратъ дали имъ мѣсто на главномъ праздникѣ воинскаго
государства—такъ-называемыхъ панатенеяхъ, и открыли имъ доступъ
въ школы. Со времени персидскихъ войнъ онѣ стали общепризпан
ною составною частью греческаго образованія.

ѴШ. „Ідада“.

Двѣ поэмы, обнимавшія каждая важнѣйшихъ героевъ троян-
скаго цикла, со всѣми особенностями ихъ личныхъ характеровъ
и дѣлъ, были, конечно, необычайнымъ явленіемъ гомерической поры.
«Иліада» задумана грандіозно и просто. Посвященная послѣднему
году крупнаго національнаго предпріятія грековъ, ихъ героическимъ
усиліямъ въ берьбѣ съ трояками и трагическому паденію города и
страны, много лѣтъ противостоявшихъ соединеннымъ усиліямъ гре-
ковъ в ихъ знаменитѣйшихъ вождей, она группируетъ дѣйствующія
лица и разрозненныя событія этой борьбы около героя, котораго гнѣвъ
на грековъ и потомъ примиреніе съ ними имѣли рѣшительное влія-
ніе на превратности и конечный исходъ борьбы.

Первая пѣсня «Иліады» вводитъ насъ прямо, со всею свѣжестью
и прелестью непосредственнаго чувства и простого разсказа, въ
живой міръ боговъ, героевъ и первобытнаго народа. Поэтическія
картины, одпа другой пластичнѣе и красивѣе, смѣняются передъ
нами въ этой пѣснѣ. Идеалы, понятія и нравы первобытныхъ
людей отдѣлены отъ насъ тысячелѣтіями; они мало походятъ на
наши; и однакоже въ этомъ реалъво-поэтическоыъ изображеніи сни
вкутреяно близки намъ своими общечеловѣческими чертами и стремле-
ніякм. <Иліада» не что иноэ какъ древняя Греція въ поэтическихъ
фазахъ и картинахъ,

Поэтъ молитъ Музу вдохновить его. Онъ хочетъ воспѣть гнѣвъ
Ахша. причинившій ахейцамъ (данзямъ, аргивянямъ, т. е. гре-
емъ) неисчислимыя бѣдствія.

Ахейскіе вожди подѣлили между собою военную добычу. «Па-
стырю народовъ», Атриду Агамемнону, достается Хризеида, дочь
'непорочнаго» Аполлонова жреца Хриза. Напрасно Хризъ умоляетъ
ітрида возвратить дочь, предлагая за нее богатые дары. Агамемнонъ
не далъ свободы плѣнной дѣвѣ» и грубо прогналъ ея отца. Убитый
кремъ уходитъ пзъ лагеря ахеянъ старикъ и, возвращаясь «без-
молвный ко берегу немолчно шумящей пучины», колитъ сребролу-
итс Феба отомстить похитителямъ дочери. Фебъ изводитъ злую язву
на ахейскую рать. Девять дней летали на воинство божіи стрѣлы;
на десятый—ІСалхасъ, верховный птицегадатель, вѣдущій «все, что
миуло, что есть и, что будетъ», готовъ открыть ахейцамъ тайну
мой бѣды; но онъ боится сильнаго властью Атрида и просить Ахил-
а защитить его при случаѣ «и словами и руками» отъ Агамѳмно-
яова гнѣва. Калласъ возвѣщаетъ ахейцамъ оракулъ: не за должный
бѣгъ, не за стотелькую жертву гнѣвенъ Фебъ, но за Хриэа жреца—
'безчестилъ его Агамемнонъ; не прекратится пагубная язва, пока
отцу не возвратятъ черноокой Хризеиды. Злобой вовгарается сердце
Атрида. Для общей пользы онъ согласенъ возвратить Хризеиду, но
-ребуетъ, чтобъ ахейцы замѣнили эту добычу и награду другою:
позорно было бы одному верховному вождю остаться безъ награды.
Напрасно говорить Ахиллъ, что у ахеянъ нѣть нигдѣ сохраняемыхъ
ібщихъ сокровищъ, что добыча уже раздѣлена и постыдно вновь
бирать у народа то, что разъ дано каждому; Агамемнонъ не от-
иеть Хризеиды, пока не получилъ добычу Ахилла, Аякса или
Одиссея. Ахиллу нѣкогда досталась красивая Бризеида, и ее-то хо-
четъ получить Атридъ вмѣсто возвращаемой дочери Аполлонова жреца.
Ссора и драка готовы возгорѣться на совѣтѣ между обоими вождями;
киллъ вынимаетъ мечъ, чтобы поразить Агамемнона, но «держав-
ная», «златотронная» Гера, «сердцемъ любя и храпя обоихъ вождей»,
-ссылаетъ «свѣтлоокую» Анину удержать руку Ахилла. Видимая
только ому и незримая прочимъ сходить съ Олимпа богиня и со-
вѣтуетъ герою язвить противника злыми словами, «но рукою меча
не касаться» И негодующій Ахиллъ, стиснувъ могучую руку на се-
ребрянокъ черенѣ, опускаетъ въ ножны огромный свой мечъ, поко-
ряясь слову Паллады- «Сладкорѣчивый Несторъ, громогласный
витія пилосскій, современникъ двухъ поколѣній, уже сошедшихъ въ
могилу», которыя нѣкогда съ нимъ возростали и жили въ пышномъ
Пилосѣ», напрасно пытается примирить вождей. Атриду нестерпима
мысль, что Ахиллъ «хочетъ здѣсь всѣхъ пѳревысить, хочетъ на-
чальствовать всѣми, господствовать въ рати надъ всѣми; правда,
онъ храбръ, по храбрость, даръ безсмертныхъ, не даетъ ему права
оскорблять «пастыря народовъ». Никогда не вступлю я въ битву съ
тобой и ни съ кѣмъ за плѣнную дѣву, говоритъ негодующій Ахиллъ:
«отнимайте что дали», и гнѣвный уходитъ къ своимъ кораблямъ бы-
стролетнымъ. А «пастырь народенъ» поручаетъ Одиссею торжественно
отвезти Хризиду къ отцу съ гекатомбой, даромъ Аполлону, и вводитъ
самъ на корабль «прокрасную дѣву».

Онъ между тѣмъ враждовалъ, при судахъ оставался черныхъ,
Зевсовъ питомецъ Пелидъ, Ахиллесъ быстроногій ристатель.
Не былъ уже ни въ совѣтахъ, мужей украшающихъ славой,
4»°. Не былъ ни въ грозныхъ бояхъ; сокрушающій сердце печалью.
Праздный сидѣлъ; ио душою алкалъ окъ и брани, и боя *).

Помня свои угрозы Ахиллу, Агамемнонъ шлетъ двоихъ «вѣрныхъ
клевретовъ и вѣстниковъ», чтобы взять у него Бризеиду. Герой не
противился посланнымъ; онъ отдалъ имъ «прекрасно-ланитую дѣву»,
но потомъ, прослезившись, бросилъ друзей, и далеко отъ всѣхь,
одинокій, сѣвъ у пучины сѣдой, взывалъ къ своей божественной
матери. Быстро, какъ легкое облако, вышла она изъ ігѣнпаго меря,
сѣла близь милаго сына, нѣжно ласкала его руками, называла и
спросила о горѣ. Тяжело застонавъ, передаетъ ей Ахиллъ свое го-
ре: онъ опозоренъ Агамемнономъ; у него похищена награда бранныхъ
его подвиговъ. Онь просилъ мать вступиться за храбраго сына, нынѣ-
же исднятъся на Олимпъ и молить Зевса, чтобъ онъ, карая ахейцевъ,
далъ имъ насладиться царемъ ихъ А тридомъ. Велика ея сила у Зев-
са: зъ дѣтствѣ герой часто слыхалъ, что мать его отвратила отъ
І’рсмовѳржца козни олимпійскихъ боговъ, замыслившихъ оковать вла-
дыку. И тронутая мать обѣщаетъ все сказать Зевсу, когда, черезъ
двѣнадцать дней, онъ вернется на Олимпъ съ отдаленныхъ водь
Океана, съ пира непорочныхъ зеіоповъ, и совѣтуетъ сыну питать
гнѣвъ на ахѳянъ и не участвовать въ битвахъ съ троянами.

Съ этой поры наконецъ двѣнадцать декницъ совершилось,
И на свѣтлый Олимпъ возвратилнел вѣчные боги

Всѣ совокупно: предшествовалъ Зевсъ. Не забыла ветида
Сына моленій: рано возникла изъ цѣннаго моря,
Съ раннимъ туманомъ взошла на великое небо, къ Олимпу.

*) Приводя отрывки изъ „Иліады", пы ьользуемде доволівс точнымъ, во устарілкмь
по языку переводомъ Гвѣдача.
Глчѵ, одисго дек ѣдяіяьго молній метмега Зеы-а

Видитъ на самой вершинѣ горы мвоговерхой, Ошена;

ІЛ. Близко средъ никъ возсѣдаетъ и быстро обнявши колѣна
Лѣвой рукою, а правой подбрадія тихо касаясь,
Такъ говорить, умоляя отца и владыку безсмертныхъ:

„Если когда л, отецъ нашъ, тебѣ отъ безсмерлыхь угодна
„Словомъ была, или дѣломъ, исполни одно мнѣ моленье!

и», „Сына отмсти мнѣ, о Зевсъ! аратковѣчнѣе всѣхъ онъ данаевъ.

„Но его Агамемнонъ властитель мужей обезславилъ:
„Самъ у него и аохнткдъ награду и властвуетъ ею.
„Но отмсти его ты, прэмыслитель небесный Кротонъ!
„Ратямъ троянскимъ даруй одолѣнье, доколѣ ахейцы

»»•. „Сына почтить не предстанутъ и чести его но возвыся-ь**.

Такъ говорила; но, ей не отвѣтствуя, Тучегонитель
Долго безмолвный сидѣлъ; а она, какъ объяла колѣна,
Такъ ихъ держала, припавши, и снова его умоляла:

„Дай непреложный обѣтъ, и священное маніе сдѣлай,

„Или отвергни, ты страха не знаешь: реки, да увѣрюсь,
„Веѣхъ-ли презрѣннѣйшей а межъ безсмертныхъ богинь остаюсл4.

Ей, воздохнувши глубоко, отвѣтствовалъ Тучегонитель:
„Скорбное дѣло, ненависть іы на меня возбуждаешь
„Геры надменной; озлобитъ меня оскорбительной рѣчью;

„Гера и такъ непрестанно, предъ сонмомъ безсмертныхъ, со мною
„Споритъ и вопитъ, что я за троянъ побора» во брааи.

„Но удахиея теперь, да тебя на Олкмгѣ не узритъ

„Гера; о прочемъ заботы пріемлю я самъ, и исполню:

„Зри, да увѣрена будетъ: тебѣ я главой помаваю.

1в. „Се отъ липа моего для безсмертныхъ боговъ величайшій
„Сюва залогъ: невозвратно то слово, во вѣкъ ьепреложено,
„И не свершиться не можетъ, когда я главой помаваю**.

Рекъ, и во знаменье черными Зевсъ помаваетъ бровями:
Быстро власы благовонные въ верхъ поднялись у Кровида

Окрестъ безсмертной главы; и потрясся Олимпъ многоходовый.

< Великая > Гера уже знаетъ о посѣщеніи Ѳетиды; она«все примѣча-
ла» и теперь обратилась къ супругу съ язвительной рѣчью, съ упреками
въ тайныхъ помыслахъ. Зевсъ отвѣчаетъ упреками въ соглядайствѣ,
въ неьозможпосіті произнести что-нибудь в не быть ею кодолу шая-
яымъ; онъ внушаетъ ей, что она такимъ образомъ совсѣмъ отвра-
тятъ отъ себя егс сердце и велитъ ей молчать, у.рожая наложить
на нее свои «необорныя руки». Олимпійскій художникъ Гефестъ
убѣждаетъ мать смириться передъ сильнѣйшимъ божествомъ и под-
носить ей «блистательный кубокъ двудонный». Мать съ улыбкой при-
нимаетъ кубокъ отъ сына, и всѣ небожители вкушаютъ сладостный
нектаръ, услаждая сердца звуками прекрасной лиры Аполлона и пѣ-
ніемъ Музъ; съ закатомъ солнца, боги, желая почить, удаляются
каждый въ докъ, сооруженный ему мудрымъ Гефестомъ па холми-
стомъ Олимпѣ. Зевсъ также почилъ, и при немъ златотронпая Гера.

Въ слѣдующихъ пѣсняхъ, отъ 2-й до 7-й включительно, мы па-
ходимь прекрасныя поэтическія сцены изъ троянской войны вооб-
ще, безъ прямого упоминанія объ Ахиллѣ и его гнѣвѣ. Эти пѣс-
ни вполнѣ подходятъ къ названію «Иліады», подъ которымъ дошла
до насъ эта гомерическая поэма. Вотъ содержаніе второй пѣсни:

Всѣ спали: и безсмертные боги, и конно-доспѣшные мужи: только
Зевса не клонитъ сладостный сонъ. Онъ волнуется заботными ду-
мами, чтобъ отмстить честг, Ахилла и истребить ахеянъ. Онъ посы-
лаетъ «мощному сыну Атрея» обманчивый сонъ, который долженъ
внушить ему надежду сегодня же овладѣть Троей, склонить его
лично вести въ бой «кудреглавыхъ» ахейцевъ, возвѣстить, что боги
уже не разномыілятъ въ этомъ дѣлѣ, что Гера согласила ихъ всѣхъ
и что гибель носится теперь надъ Троей. Покорный велѣнію Зевса,
«божественный» Сопъ быстрымъ полетомъ достигъ мореходныхъ ко-
раблей ахейскихъ, и, ставъ надъ головой Агамемнона въ образѣ
Нестора, высоко чтимаго Атридомъ, повелъ свою обманчивую рѣчь.
Вспрянулъ Атридъ; въ ушахъ его еще разливался божественный го-
лосъ; одѣвшись мягкимъ хитовомъ и сверху набросивъ широкую
ризу, онъ привязалъ къ бѣлымъ ногамъ красивыя плесницы, воо-
ружился блистательнымъ среброгвозднымъ мечемъ, взялъ въ руку
отцовскій, «во вѣки не гибнущій» скипетръ и пошелъ къ кораблямъ
мѣдно-доспѣшныхъ ахейцевъ. Заря уже восходила на великій Олимпъ,
и звонкоголосые глашатаи созывали, по приказанію Атрида, кудрогла-
выхъ ахейскихъ сыновъ на сходку. Но пока собиралась сходка, Ат-
ридъ призвать па совѣтъ, на корабль скиптроноснаго старпа Не-
стора, ахейскихъ старшинъ, и, повѣдавъ имъ вѣщій сопъ, объяснилъ,
что прежде самъ испытаетъ народъ словами, что велитъ ему бѣжать
отъ Трои на «многовеслыхъ судахъ», а они, старшины, должны
отклонять его отъ побѣга и возбуждать къ бою. Народъ сходился,
между тѣмъ, какъ «пчелы, изъ горныхъ пещеръ вылетая роями».
Сходка бурно волновалась; девять глашатаевъ, смиряя шумный го-
воръ народа, громко вопили, «да внемлютъ народы царямъ, Зевса
питомцамъ», и едва усѣлся народъ па «учрежденныхъ мѣстахъ»,
царь Агамемнонъ, вставъ и опираясь на скипетръ работы Гефеста,
заговорилъ къ собравшейся рати. Онъ жаловался ня Зевса Громо-
вержца, который «уловилъ ѳго въ неизбѣжную гибель», напрасно об-
надеживъ его въ разрушеніи «высокотвердынной Трои». Девять
Дѣтъ уже длится борьба, и длится безуспѣшно. Деревянные корабли
гзіють, канаты истлѣли; жены и дѣти ожидаютъ своихъ мужей и
і'гцовъ, которые «безнадежно здѣсь медлятъ не видя конца дѣлу, для
шчораго шли къ Иліону». Надо бѣжать, возвратиться на родину;
Трои не разрушить ахейцамъ. «Заслышавъ такія слова, народъ вско-
лебался, кань огромныя волны морскія»; «съ ужаснымъ крикомъ
всѣ бросились къ кораблямъ»; «уже до небесъ поднимались голоса
жаждущихъ возвратиться домой»; народъ вырывалъ подпоры кораб-
лей, и ахейская рать пемипуемо возвратилась бы въ отечество, если бъ
Гера не послала Аѳину сладкою рѣчью удержать ее отъ бѣгства.
Бурно спустившись съ Олимпа, богппя находитъ Одиссея, «совѣтомъ
равнаго Зевсу»; съ печалью въ сердпѣ, задумчиво стоялъ онъ, одинъ
ве касаясь «доброснастнаго чернаго судна», она склоняетъ его удер-
жать ахейцевъ отъ бѣгства. Одиссей бросается къ пароду; со скипет-
ромь Агамемнона въ рукѣ, онъ объясняетъ каждому, что Агамен-
вояі желалъ только испытать ахеянъ, что онъ накажетъ ихъ за
бѣгство; что «тягостенъ гнѣвъ царя, питомца Кроніона Зевса»:
честь скиптроносца отъ Зевса, и любить его Промыслителы. Ски-
петромъ поражаетъ Одиссей буйныхъ изъ рати и обуздываетъ грозною
рѣчью. И съ воплемъ хлынулъ народъ обратно отъ кораблей на
шющадь собраній, какъ волны немплчио-щумящаго моря, разбиваясь
о берегъ.

Всѣ успокоились; тихо въ мѣстахъ учрежденныхъ сидѣли;

Только Терсить межъ безмолвными каркалъ одинъ, празднословный
Въ мыслитъ имѣя всегда непристойныя многія рѣчи.

Вѣчно искалъ онъ царей оскорблять, презирая пристойность,
Все позволяя себѣ, чю казалось смѣшно для народа.

Мужъ безобразнѣйшій онъ межъ данаевъ пришелъ къ Иліону:
Быль косоглазъ, хромоногъ; совершенно горбатыя сзади
Шеча ня персяхъ сходились; глаза у него подымалась
Въ верхъ остріемъ, и была лишь рѣдкимъ усѣяна пухомъ.

”® Врагъ Одиссея, и злѣйшій еще ненавистникъ Пелида,
Ихъ снъ всегда порицалъ, ио теперь скиптроносца Атрнда
Съ кривомъ пронзительнымъ онъ поносилъ; па него аргивяне
Гнѣвались страшно; уже возставалъ негодующихъ ропотъ;
Оиъ-жс. усиля свой крикъ, порицалъ Агамемнона буйный:

„Чтб, Агамемнонъ, ты сѣтуешь, чѣмъ ты еше недоволенъ?

нКущи твои преисполнены мѣди, и множество плѣнницъ
„Въ кущахъ твоихъ, которыхъ тебѣ аргивяне избранныхъ
„Первому въ рати даемъ, когда города разоряемъ.

„Ж&ждешь-ли злата еще, чтобъ егс кто нпбудь изъ троянскихъ
„Конниковъ славныхъ принесъ для тебя, въ искупленіе сына,

„Коего въ узахъ я-бы привелъ, иль другой аргивянинъ?

-Уочешь-ли новой жены, чтобъ любовію съ вей наслаждаться,
„Въ сѣнь одному заКлючивпяся? Нѣтъ, недостойное дѣло,
„Бывши главою парода, въ бѣды вовлекать насъ ахеянь!
„Слабое, робкое темя, ахеянкн мы, не ахейцы!

„Въ домы свои отплывемъ; а его мы оставимъ йодъ Троей,

„Здѣсь аасыщаться чужими наградами; пустъ онъ узнаетъ,
„Служимъ-лн помощью въ брани и мы для него, илъ не служимъ.

„Оеъ Ахиллеса, его несравненно храбрѣйшаго мужа,

„Днесь обезчестилъ: похитилъ награду и властвуетъ ею!

„Мало чъ душѣ Ахиллесовой злобы; онъ слашсокъ безпеченъ;

„Иди, Агридъ, гк навесъ-бн. обиду гислѣднюю въ жизни!**

Такъ говорилъ, оскорбляя Атрида, владыку народовъ,

Буйный Терсигь, но внезапно къ нему Одиссей устремился,
»'». Гнѣвно воззрѣлъ иа него, и воскликнулъ голосомъ грознымъ
„Смолкни, безумнорѣчивый, хотя громогласный, витія!

„Смолкай, Іерситъ, и не смѣй ты одинъ порицать екнптроносцевъ.

„Смертнаго болѣ презрѣннаго, нежели ты, я увѣренъ,

„Нѣтъ межъ ахеянъ, съ сынами Атрея подъ Трою пришедшихъ.

„Имени нашихъ царей не вращай ты въ устахъ, велсрѣча!

„Ихъ не дерзай порицать, ни рѣчей уловлять о возвратѣ!

„Зьаетъ-ли кто достовѣрно, чѣмъ окончится дѣло?

„Счастливо, ши несчастливо мы возвратимся ахейцы?

„Ты, злополучный, Атрида, вождя к владыку народовъ,

•». „Сидя злословишь, что слишкомъ ему аргивяне герои

„Много даютъ; и обиды царю произносишь на сонмѣ!

„Но тебѣ говорю я, и слово исполнено будетъ:

„Если еще я тебя безразсуднымъ, какъ нынѣ, увижу:

„Пусть Одиссея главы на плечахъ могучихъ не будетъ,

„Пусть я отъ снаго дня не зовуся отцомъ Телсмака,

„Если, схвативши тебя, не сорву я твоихъ одѣяній,

„Хлены съ раменъ и хіггсиа, и даже что стыдъ покрываетъ,
„И, на взрыдъ вопіющимъ, тебя къ кораблямъ не юшлю я
„Вонъ изъ народнаго сонма, позорно избитаго мною.**

„Рекъ, и скиптромъ его по хребту и плечамъ онъ ударилъ,

Сжался Терситъ, изъ очей его брызнули крупныя слезы;

Вдругъ полоса, подъ тяжестью скиптра златаго,

Вздулась багровая; сѣлъ онъ, отъ страха дрожа; и отъ боля

Видъ безобразный наморщивъ, слезы отеръ иа ланитахъ.

ет®. Всѣ, какъ ии были смутны, отъ сердца надъ нимъ разсмѣялись;

Такъ говорили иные, взирая одинъ на другаго-

„Истинно, множество славныхъ дѣлъ Одиссей совершаетъ,

„Къ благу всегда и совѣтъ начиная, и брань учреждая.

„Нынѣ-жъ герой Лаэртидъ совершилъ знаменитѣйшій подвигъ:

,Ті. „Нынѣ ругателя буйнаго ояъ обуздалъ велерѣчье!

„Вѣрно впередъ не отважмтъ его дерзновенное сердце

„Зевсу любезныхъ царей оскорблять поносительной рѣчью!**

Такъ говориіа толпа..

Эти сцены, сначала на площади, потомъ у кораблей, потомъ опять
на сходкѣ, отношеніе царей и народа къ Терситу,—все это живая
картина дѣйствительности, правдивая картина нравовъ героической
эпохи, ея понятій и морали. Въ «Иліадѣ» множество такихъ кар-
тинъ: такова и слѣдующая за успокоеніемъ народа сцена на сход-
кѣ. Одиссей, вдохновляемый невидимымъ присутствіемъ Аѳины, на-
помичаеть народу данное имъ Агамемнону слово—возвратиться лишь
по разрушеніи великой Трои, напоминаетъ и знаменія Зевса, и проро-
чество Калхаса, что Троя будетъ разрушена ахейцами. «Божественный»
Несторъ подкрѣпляетъ свсимъ почтеннымъ словомъ настоянія «подоб-
наго богу» Одиссея. «Нѣтъ, не воротимся въ Аргосъ, произноситъ ста-
рикъ, пока не познаемъ явно, ложевъ-ли, или недожегъ, обѣтъ Зев-
са. Кто сильно желаетъ возвратиться домой, тотъ пусть прикоснется
къ своему кораблю: онъ, малодушный, прежде другихъ пайдеть
смерть и погибель!» Агамемнонъ велитъ ахейцамъ обѣдать и гото-
виться къ отчаянному бою. Кущи задымились; каждый спѣшилъ
принести жертву «своему изъ боговъ вѣчно сущихъ, моля избавить
чъ смерти и спасти отъ ударовъ Арея*. Жертву приноситъ и Ага-
мемнонъ вмѣстѣ съ вождями ахейской рати, моля о побѣдѣ. Жерт-
вы и молитвы окончилось пиромъ; некогда «питьемъ ибрашпомъвсѣ
насытили сердца», вѣстники кличемъ созвали народъ къ кораблямъ;
вожди прошлись самн «по широкому стану ахеянъ», возбуждая ихъ
къ биткѣ; съ ними была и Аѳина, воздвигая у каждаго въ сердцѣ
твердость и силу вновь воевать, и въ одно мгновенье кровавая война
 тала имь сладостнѣй возвращенья па родину. Съ шумомъ понеслись
ахейскія рати на долину Скамандра; земля застонала кругомъ отъ
топота коней и ратниковъ, и стали тмы ахеянъ на цвѣтущемъ лугу
Скамандра, какъ листья на деревьяхъ, какъ весною цвѣты на доли-
нахъ. Поэтъ приходить въ трепетный восторгъ отъ боевой картины,
представляющейся тутъ его воображенію. Какъ въ самомъ началѣ
первой пѣсни онъ просилъ Музу воспѣть гнѣвъ Ахилла, такъ и
здѣсь, въ середипѣ второй, онъ проситъ Музъ о вдохновеніи:

Нынѣ повѣдайте, Музы, аивущія еъ сѣняхъ Олимпа:

•*. Вы божества, вездѣсущи, и знаете все въ поднебесной;

Мы ничего не знаемъ, молву мы единую слышимъ:
Вы мнѣ повѣдайте, кто и вожди и владыки данаевъ?
Всѣхъ-же бойцовъ рядовыхъ не моіу ни назвать, ни исчислить,
Если-бы десять имѣлъ языковъ я и десять гортаней,

,м. Если-бъ имѣлъ неслабѣюшй голосъ и мѣдныя перси;

Развѣ небесныя Музы, Кронида великаго дщери,
Вы-бы васомнили всѣхъ, приходившихъ подъ Трою ахеянъ.
Только вождей корабельныхъ и всѣ корабли я исчислю

И желанный даръ Музъ нисходитъ па поэта. Онъ перечисляетъ
народы, вождей и корабли, большею частью черные, приплывшіе съ
Агамемнономъ подъ Трою. Тутъ были потомки боговъ и героевъ, и
сами герои; тутъ были рати и корабли со всей Эллады. Цари и вожди
приплыли кто съ сотней, кто съ полсэтней, кто съ сорока, кто съ
вскипая жстопя аяткратгры	48
трилпатью. кто съ двѣнадцатью кораблями Ихъ настоящее и про-
шлое живо свидѣтельствуетъ о непрерывномъ общеніи людей съ
богами. Это знаменитый такъ называемый «каталогъ» «Иліады»,
исполненный фактическихъ противорѣчій, не надежный какъ исто-
рическій памятникъ, но характерный въ религіозномъ и культурномъ
отношеніи.

Глубоко застонала земля подъ стопами всѣхъ этихъ народовъ,
быстро проходившихъ долиной.

Тою порой съ грозною вѣстью явилась троянамъ «подобная вих-
рямъ Ириса, вѣстница Зевса Кронида>, когда они, столпившись на
дворѣ, и молодые и старцы, совѣщались у дверей Пріамова дома.
Опа указала троянамъ на опасность, на излишество «обильныхъ
рѣчей, пригодныхъ только въ мирные дни, на пользу повиьовенія
каждаго изъ союзныхъ троянамъ народовъ естественнымъ его вож-
дямъ. «Шлемомъ блестущій» Гекторъ понялъ богиню; совѣтъ былъ
распущенъ; трояне бросились къ оружію. Всѣ ворота растворились,
и рати зарѣяли изъ нихъ, и конныя, и пѣшія; поднялись страшный
шумъ и смятенье. Поэтъ перечисляетъ также союзниковъ Трои и ихъ
предводителей, между которыми иные уже погибли въ бояхъ отъ
руки Ахилла.

Рати сблизились Описаніе боя между ними, въ третьей пѣснѣ
«Иліады», исполнено прелестныхъ поэтическихъ эпизодовъ. Парисъ,
виновникъ борьбы, выходитъ впередъ и вызываетъ храбрѣйшихъ
ахоянъ на единоборство; Монетой принимаетъ этотъ вызовъ; но воин-
ственный видъ его до того устрашаетъ изнѣженнаго троянца, что
онъ постыдно удаляется со сцены. Гекторъ упрекаетъ его въ мало-
душіи и трусости, и Парисъ, подъ вліяніемъ этихъ упрековъ, идетъ
на единоборство съ Менелаемъ, чтобы покончить имъ войпу. Онъ
предлагаетъ тому, ктс изъ двоихъ побѣдитъ и окажется явно силь-
нѣйшимъ, увезти Елену и получить всѣ сокровища. Оба народа рады
такому исходу, надѣясь почить наконецъ отъ трудовъ изнурительной
брани; они ставятъ коней въ ряды, слѣзаютъ съ свопхъ колесницъ,
быстро снимаютъ доспѣхи; между ратями троянской и ахейской
остается лишь узкое поле для единоборцевъ. Ириса спѣшитъ возвѣ-
стить объ этомъ лилейно-раменной Еленѣ. Въ образѣ ея золовки
Лаодики, красивой дочери Пріама, входитъ она въ теремъ, гдѣ Елена
ткала свѣтлый, двускладный покровъ, изображая на немъ сраженья,
подвига конныхъ троянъ и мѣдно-доспѣшныхь дакаѳвъ, пострадав-
шихъ за нее отъ руки Арея. Сладкія чувства влила вѣсть Ирисы
въ душу Елены; она вспомнила и перваго супруга , и родной городъ,
и своихъ кровныхъ, встала и, осѣпясь серебристыми тканями, съ
нѣжной слезой на рѣсницахъ, быстро пошла къ воротамъ Трои,
гдѣ старцы народа, сидѣли съ Пріамомъ на Скейской возвышенной
башнѣ. Красота Елены производить и на нихъ сильное впечатлѣніе.
Имъ тяжела эта война; но при видѣ ея прелестнаго образа, они на-
юдять, что нельзя осуждать войну за такую красавицу; все же
пусть она возвратится въ Элладу, пусть отвратятся погибель отъ
тіюянъ. Старикъ Пріамъ дружески зоветъ ее, просить «свое ми-
лое дитя» сѣсть къ псму поближе, обѣщая, что она увидитъ съ
бапши и своего перваго мужа, и кровныхъ, и ближнихъ. «Ты предо
іясю невинна», говоритъ ей тронутый и добродушный старикъ:
«единые боги виновны; они съ плачевной войной устремили на меня
«ахеянъ». Опъ любопытствуетъ узнать отъ нея, искалывая па враже-
скій станъ, имена ахейскихъ вождей и героевъ. Елена называетъ
ему Атрида Агамемнона, Одиссея, «преисполненнаго козней различ-
ныхъ и мудрыхъ совѣтовъ», .Аякса Теламонида, И до пенса и другихъ
«быстроокихъ ахейскихъ героевъ». Указанія Елены даютъ поэту
случай характеризовать эллинскихъ вождей. Елена вспоминаетъ, что,
живя еще съ первымъ своимъ мужемъ, Менелаемъ, она принимала и
угощала Идоменея, приходившаго съ «славнаго Крита». Но ее сму-
щаетъ отсутствіе двухъ ея братьевъ-

„Всѣхъ я узпала-бъ легко, и ловѣдалл-бъ каждаго имя.

„Двухъ ікшь нигдѣ я не вкжу строителей воинствъ: незримы
„КДстирт коней укротитель, съ могучимъ бойпемъ Полпдсвкомь,
„Братья, которыхъ со мпою родила единая матерь.

„Или они не оставили градъ .Іакедбмонъ веселый?

„Или, быть можетъ, и здѣсь, принеслись въ корабляхъ мореходныхъ:
„Но одни не желаютъ вступать въ ратоборство къ мужами.

„Срамомь гнушаясь и страшнымъ позоромъ, меня тяготящимъ!11

Такъ говорила; по ихъ уже матерь земля сокрывала

Тамъ, въ Лакедемонѣ, въ нѣдрахъ любезной земли ихъ родимой.

Въ то время ахеяне и трояие, передъ единоборствомъ Париса и
Менелая, готовились къ жертвоприношеніямъ и клятвамъ. Вѣстники
несли изъ Трои, на поле боя, агнцевъ, даръ полей1—веселящее душу-
вино въ козьемъ мѣху, и золотые кубки. Вѣстникъ зоветъ Пріама
присутствовать при клятвѣ и единоборствѣ, и старикъ спѣшитъ съ
Аатеноромъ въ поле на блистательной своей колесницѣ. На встрѣчу
имъ быстро встали Агамемнонъ и Одиссей; вѣстники представили
жертзы для священной клятвы, смѣсили вина въ единой чашѣ и
повліяли воду па руки царямъ. Обнаживъ острый ножъ, Агамемнонъ
отрѣзалъ волну на агнчихъ главахъ, и глашатаи подѣлили ее межъ
избранныхъ троянъ и ахеянъ. Царь Агамемнонъ, поднявъ руки, про-
изнесъ молптву къ Зевсу:
„Мощный Зевсъ! обладающій съ Иды. среславный, великій1
„Геліось, видящій все и слышащій все вь поднебесной’
„Рѣки, Земля, и вы, что въ подземной обители души
„Оныхъ караете смертныхъ, которые ложно клянутся!

мо „Будьте свидѣтели вы, и храните намъ клятвы святыя:
„Если Парисъ Пріамиіъ поразитъ Менелая Атрида
„Отъ я Елену въ дому и сокровища всѣ да удержитъ;

„Мы жъ оть троянской земли отплывемъ на судахъ мореходныхъ.

„Если Париса въ бою поразитъ Мензлай свѣтловласый,

«*. „Граждане Трои должны возвратить и жену и богатства;

„Педю должны заплатить аргивянамъ, какую прилично;

„Память о ней да прейдетъ н до поздныхъ племенъ чело вѣсовъ.

„Если-же мнѣ и Пріамъ к Пріама сыны отрекутся

Должную дань заплатить по паденья уже и Парчса,

«* „Снова я ратовать буду, пока не истребую дани;
„Здѣсь я останусь, нова не увижу конца ри.тоборству“.

Рекъ, и гортани овновъ пересѣкъ онъ суровою мѣдью,
И обоихъ на землѣ положилъ нхъ, въ трепетѣ смертномъ
Жизнь издыхающихъ: юную силу ихъ мѣдь сокрушила.

Послѣ, вино изъ чаши блистательной черпая кубкомъ,
Всѣ возливали, и громко молились богамъ вѣчносущимъ.

Старый Пріамъ удаляется въ Трою; онъ говорить, что силъ его
нестанэтъ видѣть своими глазами бой сына съ Менелаемъ, «питом-
цемъ Арея», и, быть можетъ, егс гибель. Мѣсто боя измѣрено Гек-
торомъ и Одиссеемъ; жребіи положены въ мѣдный шлемъ, чтобы рѣ-
шить, кому изъ двоихъ первому бросать копье въ противника. Отвер-
нувшись, Гекторъ и Одиссей сотрясаютъ жребіи въ шлемѣ, и вышелъ
жребій Париса. Ратоборство завязалось; Атридъ Мѳнелай уже готовъ
сразить Париса, «нѣкогда воздавшаго ему зломъ за гостепріимство»;
но въ рѣшительную минуту богиня Кяприда, і прикрывъ своего лю-
бимца Лариса томнымъ облакомъ», вводить его въ ложницу, въ чер-
тогъ, благовонія полный, и, принявъ образъ пряхи, что въ старые дни
пряла для Елены прекрасную волну въ Лакодемонѣ и всей душой ее
любила, зоветъ къ нему Елегу. Уступая Кипридѣ, Елена, хотя и
недовольная малодушіемъ Париса, почила съ нимъ на блистательно-
устроенномъ ложѣ. А Менелай, между тѣмъ, «рыскалъ по рати звѣрю
подобный, взоры бросая кругомъ» и не видя своего противника, ко-
тораго никто, конечно, не скрылъ бы изъ дружбы, потому что онъ
былъ всѣмъ ненавистенъ.

“* Громко тогда возг гасилъ поведитедь мужей Агакемконъ:
„Слухъ преклоните трояне, дардане н рати союзныхъ!

„Видимо всѣмъ торжество Менелая, любимца Арея.

„Вы аргивянку Елен$, съ богатствомъ ея похищеннымъ,
„Выдайте намъ, и нзмеыенно должную дань заплатите;
*и. „Память о ней іа прейдетъ и до поздныхъ племенъ человѣковъ.“
Такъ Агамемнонъ вѣщалъ; и въ хвалу восклицали ахейцы.

Боги между тѣмъ пируютъ у Зевса, который, давъ матери Ахилла
Спаній о гм: гитъ за ся сына, ие желаетъ прекращенія брыти ади-
коборствомъ Париса и Менелая, кончившимся въ пользу ахейцевъ.
Тагъ начинается четвертая пѣсня «Иліады?. Зевсъ спрашиваетъ
боговъ, возобновить ли войну, или положить миръ между троянами
и ахейцами возвращеніемъ Елены Менелаю. По при этомъ Троя
останется неприкосновенной, а Гера желаетъ ея разрушенія. Она
настаиваетъ, и Зевсъ соглашается на разрушеніе Трои. Уступая ей,
онъ посылаетъ па землю Аѳину: богиня убѣждаетъ Пандора пустить
•трѣлу въ Менелая, чтобъ трояне нарушили такимъ образомъ дого-
воръ и подали новый поводъ къ брани. Рана Менелая неопасна, и
врачъ Мах&оиъ можетъ залечить ее; но договоръ нарушенъ, и между
двумя ратями завязывается жестокій бой. Агамемнонъ обходить ряды
своихъ союзниковъ, и хвалитъ однихъ за ихъ готовность бороться,
осуждаетъ другихъ за ихъ медленность. Съ троянами Арей и Апол-
лонъ; съ ахейцами Аѳина. Въ этой пѣсни поражаютъ своею стран-
ностью длинныя бесѣды обходящаго союзниковъ Агамемнона; но, не
смотря на эти задерживающія повѣствованіе бесѣды, и въ этой части
встрѣчаются характерныя сцены и общечеловѣческія черты, кото-
рыя заставляютъ читателя забывать, что онъ находится въ чуж-
домъ ему мірѣ героической Греціи.

Общая картина битвы и отдѣльные ея эпизоды прекрасны по
своей простотѣ и реальности, и въ этой четвертой, и потомъ въ пятой
пѣснѣ «Иліады». ^Цомедъ, воодушевляемый Аѳиной, убиваетъ мно-
гихъ троянъ, какъ левъ бросаясь па врага. Богиня удаляетъ съ
битвы покровителя троянт>, Арея, исцѣлуетъ рану, нанесенную Діо-
меду Пандоромъ и, запрещая ему сражаться противъ боговъ, еслибъ
ыо-нибудь ивъ нихъ явился на помощь троянамъ, разрѣшаетъ по-
разить Киприду, если она приметъ участіе въ битвѣ. Подъ покро-
вомъ Аѳины, Діомедъ убиваетъ Пандора и ранитъ камнемъ Энея,
защищающаго тѣло своего убитаго друга, онъ поражаетъ даже Ки-
приду, уносящую своего сына Энея съ поля битвы:

И едва лишь догналъ, сквозь густыя толпы пролетая,

Прямо уставивъ еопьс, Діомедъ воеватедь безстрашный,
Острую мѣдь устремилъ к у кисти ранилъ ей руку
Нѣжную, быстро копье сквозь покровъ благовонной, богинѣ
Тилевый самгмк Хіртгами, коку проиидд на длани
Возлѣ перстовъ: заструилась безсмертная кровь Афродиты,

•••. Влага, какая струится у жителей неба счастливыхъ:

Ибо ни брашнъ не ядять, ни отъ гроздій вина не вкушаютъ;

Тѣмъ н безкровны они. и безсмертными ихъ нарицаютъ.
Громьо богиня вскричавъ, изъ объятій бросила сына,

Па руки быстро его Аполлонъ и пріялъ и избавилъ,

•<*. Облакомъ чернымъ покрывъ, да какой-либо конникъ ахейскій
Мѣдію серсей ему не пронзить в души не исторгнетъ.

Грозно межъ тѣмъ на богиню вскричалъ Діомедъ воеватель:

„Скройся, Зевсова дочь! удалися отъ брани и боя.

„Или еще не довольно, что слабыхъ ты женъ обольщаешь?

„Если-же смѣешь и въ брань ты мѣшаться, впередъ, я надѣюсь,
„Ты ужаснешься, когда и названіе брани услышишь!"

Рекъ; и она удаляется смутная, съ скорбью глубокой.

Быстро Ириса ее, поддержавъ, изъ толпищъ выводитъ

Въ омракѣ чувствъ отъ страданій; померкло прекрасное тѣло!

Кипрнду возмущаетъ дерзость смертнаго, Она жалуется на
Олимпѣ, что

Нынѣ уже не троянъ и ахеянъ свирѣпствуетъ битва,

Нынѣ ігь богами сражаются гордые мужи давай.

Но у данаевъ на Олимпѣ сильные защитницы—Гера и Авина.
Подъ ихъ вліяніемъ Зевсъ, «отецъ безсмертныхъ и смертныхъ»,
призвавъ предъ лицо свое Афродиту, провѣщалъ къ злотовласой
богинѣ:

„Милая дочь! не тебѣ заповѣданы шумныя брани.

„Ты занимайся дѣлами пріятными сладостныхъ браковъ;

*•’. пТѢ-жс бурный Арей и Паллада Аѳина устроятъ."

Діомедъ продолжаетъ, между тѣмъ, свирѣпо нападать на Энея, и
только Аполлонъ избавляетъ троянца отъ смертной опасности, внося
его въ свой троянскій храмъ. Возбуждаемые Ареемъ, трояне сильно
наступаютъ на ахейцевъ. Въ эту опасную для ахейцевъ минуту.
Гера и Аѳина, взволновались ихъ бѣдою. Въ образѣ мѣдноголос&го
Стентора, котораго голосъ равнялся голосамъ пятидесяти человѣкъ,
Гера воодушевляетъ ахейцевъ; Аѳина садится съ Діомедомъ на колес-
ницу и помогаетъ ему ранить самого Арея. Въ шестой пѣснѣ

Страшную брань межь троянъ и ахеянъ оставили боги;

Но свирѣпствовалъ бой, или здѣсь или тамъ по долинѣ,

Воинствъ, одни на другихъ устремляющихъ мѣдныя копья,
Между бреговъ (’имоиса и нышкоструистаго Есанѳа.

Бой продолжается съ ожесточеніемъ; ахейцы одолѣваютъ троянъ.
Возбуждаемые Гекторомъ, трояне, въ свою очередь, тѣснятъ ахей-
цевъ, которымъ уже казалось, что незримый богь, нисшедшій отъ
звѣзднаго неба, опять помогаетъ ихъ врагамъ. Діомедъ спрашиваетъ
своего противника Главка;
„Кто ты, безтрепетный мужъ, отъ земныхъ обитателей смертныхъ?

„Прежде не зрѣлъ я тебя на беяхъ, прославляющихъ мужа;

*». „Но сего дня, какъ вижу, далеко ты мужествомъ дерзкимъ
„Всѣхъ превосходишь, когда моего копія закидаешь.

„Дѣтіг однихъ злополучныхъ встрѣчаются съ силой моею!

„Если безсмертный ты богъ, отъ высокаго неба низшедигій,
„Я никогда не дерзаяь съ божествами Олимпа сражаться.

Быстро ему отвѣчаіъ воинственный сынъ Гинполэховъ:

***. „Сынъ благородный Тидея, почто вопрошаешь о родѣ?

„Листьямъ въ дубравахъ древесныхъ подобны сыны человѣковъ:
„Вѣтеръ одни на землѣ развѣваетъ, другіе дубрава,

„Вновь разіілѣгая, рождаегь; и съ новой весной возрастаютъ;

„Такъ человѣки: сіи нарождаются, гѣ погибаютъ.

„Есда-жь ты хочешь, тебѣ и о темъ объявляю, чтобы зпагъ ты
„Нашихъ и предковъ, и родъ; человѣкамъ онъ многимъ извѣстенъ.

И Главкъ разсказываетъ Діомеду передъ боемъ чудесную по-
вѣсть о своихъ предкахъ, о Веллерофоиѣ, поразившемъ лютую Хи-
меру, которой порода была отъ боговъ, не отъ смертныхъ: «левъ
головою, задомъ драконъ и коза серединой, страшно дышала она по-
жирающимъ ііламанемъ бурнымъ». Его разсказъ трогаетъ Діомеда.
Онъ припоминаетъ, что дѣдъ его нѣкогда двадцать дней угощалъ
въ своемъ домѣ знаменитаго Беллерофона, и предлагаетъ Главку не
разить другъ друга, разить лучше другихъ и обмѣняться оружіемъ:
пусть знаютъ другіе, что оба они гордятся своей дружбой со временъ
Іфлот донскихъ.

Такъ говорили они, и съ своихъ колесницъ соскочивши,
За руки оба взялись и на дружбу взаимно клялися.

Въ оное время у Главка разсудокъ восхитилъ Кровіонъ:

»«. Онъ Діомеду герою доспѣхъ золотой свой па мѣдный,
Во сто цѣнимый тельцовъ, обмѣнялъ на стоющій девять.

Гекторъ идетъ въ Трою по совѣту своего брата, птицегадателя
Елена. Онъ хочетъ, чтобы троянскія жены собрались въ храмѣ
Аеины, помолились богамъ въ эту тяжелую минуту, положивъ на
колѣна богини красивѣйшіе изъ покрововъ царскаго дома, и при-
несли ей въ жертву двѣнадцать одновидеыхъ, ярма не познавшихъ
коровъ; онъ хочетъ также пристыдить малодушнаго Париса, уклоняю-
щагося отъ битвы, хочетъ проститься съ нѣжно любимой женой и
ребенкомъ. Короткое появленіе Гектора въ Троѣ вызываетъ трога-
тельныя, глубоко симпатичныя сцены, рисующія домашнюю и за-
душевную жизнь троянца, характеръ Париса, самогс Гектора и жены
его Андромахи. Сцена прощанія Гектора съ Апдромахой — одна изъ
самыхъ извѣстныхъ и популярныхъ сценъ «Иліады». Встревожен-
ная вѣстью, что могучая сила, ахеянъ тѣснитъ троянъ, Андромаха по-
спѣшила не въ храмъ Аѳины-поборницы, гдѣ другія жены троянъ
молили грозную богиню, словно умомъ изступленная, бѣгомъ ринулась
она къ городской стѣнѣ, съ ребенкомъ и его кормилицей. Гекторъ не
паілелъ ее дома, а когда пошелъ обратно къ городскимъ воротамъ,
жена уже бѣжала на встрѣчу къ любимому мужу. Тихо улыбнулся
отецъ, смотря на ребенка; молча и въ слезахъ стояла подлѣ нихъ
Аидромеха; лежавъ ему руку, она нѣжно упрекаетъ его въ излиш-
ней храбрости, въ забвеніи ея и ребенка. Ола боится за жизнь
мужа, она не хочетъ пережить его. Онъ и единственный брата ей,
и прекрасный супругъ; она молить сжалиться надъ нею, остаться
съ ними на башнѣ и ждать приступа ахеянъ. Но герою постыдно
удаляться отъ боя. Ему жаль отпа, жаль дряхлой матери, братьевъ
и многихъ юношей, которымъ суждено погибнуть въ войнѣ; еще бо-
лѣе мучить его мысль о будущемъ Андромахи, полоненной врагомъ,
будущность невольницы, ткущей на чужеземку. Горько будетъ ей
вспомнить о мужѣ, который при жизни не далъ бы ее въ рабство.
Но все же лучше погибнуть и быть засыпаннымъ землею прежде,
чѣмъ увидѣть плѣнъ милой и услышатъ ея жалобный вопль. Въ
страхѣ припалъ къ кормилицѣ ребенокъ, испуганный косматымъ шле-
момъ отца; снявъ этотъ страшный шлемъ и положивъ его за землю,
Гекторъ беретъ сына на руки, цѣлуетъ, качаетъ его и, поднявши,
молитъ боговъ прославить со временемъ малютку. Но вотъ онъ пе-
редавъ сына сквозь слезы улыбающейся матери, нѣжно обнимаетъ
жену, успокаивая ее невозможностью избѣжать своей судьбы, берегъ
шлемъ и спѣшитъ въ бой.

.... И пошла .Андромаха безмолньая къ дому,
Часто назадъ озирался, слезы ручьемъ проливая.

Въ седьмой пѣснѣ бой усиливается съ возвращеніемъ Гектора и
Париса; трояне опять одолѣваютъ. Аѳина въ безпокойствѣ сходитъ съ
Олимпа, и, встрѣтившись съ Аполлономъ, покровителемъ троянъ, рѣ-
шаетъ въ согласіи сі нимъ прекратить битву единоборствомъ Гектора
съ однимъ изъ ахейцевъ. Рѣшеніе двухъ боговъ сообщилось сердцу
Гелена, и онъ совѣтуетъ Гектору вызвать любого ахейца. Гекторъ дѣ-
лаетъ вызовъ Онъ былъ страшенъ въ эту минуту; но ахейцы стыди-
лись отвергнуть вызовъ, хотя и ужасались принять его- Несторъ уко-
ряетъ ихъ за этотъ ужасъ, и подъ вліяніемъ его укоровъ, когда прошло
первое впечатлѣніе страха, девять героевъ пожелали.принятъ вызовъ
Гектора. Бросили жребій, и онъ налъ на Аякса. Простота и наивность
описанія наступающаго единоборства поразительны. Ни одинъ изъ
противниковъ не сразилъ другого. Наступленіе ночи прекратило бой.
Единоборцы прерываютъ состязаніе до другого раза и спѣшатъ порадо-
вать своихъ, что оба они остались жиры Гекторъ предлагаетъ про-
тивнику почтить другъ друга дарами па память. Пусть говорятъ со
временемъ сыны Троады и Эллады;

„Бились герои, пылая враждой. пожирающей сердце;

„Но разлучились они, примиренные дружбой взаимной".

Гекторъ, слово окончивши, мечъ подаетъ среброгвоздный

Вмѣстѣ съ ножками его и красивымъ ремнемъ перевѣснымъ.

Сынъ Теламона вручаетъ блистаюиій пурпуромъ псясъ.

На общемъ пирѣ послѣ битвы Агамемнонъ чествуетъ Аякса,
игъ побѣдителя, пДлыкъ хребтомъ вола. По ггрьд-тоженію Нестора
ахейцы намѣрены укрѣпить свой станъ, обнести его стѣною. Въ
Троѣ, между тѣмъ, Антеноръ предлагаетъ троянамъ прекратить
войну, возвратить Елену и похищенныя съ нею сокровища; но Па-
рисъ, соглашаясь возвратить ахейцамъ сокровища, даже пріумно-
жить игъ, отданываетси возвратить жену. Пріамъ раздѣляетъ мзѣ-
ніе сына и приказываетъ вѣстнику возвѣстить это ахейцамъ и пред-
ложить имъ перемиріе для погребенія убитыхъ.

Солнце лучами новыми чуть поразило долины,
Выйдя изъ тихотекущихъ глубокихъ зыбей океана
Въ путь свой небесный, какъ оба народа встрѣтились въ полѣ.
Трудно имъ было узнать па побсиіцѣ каждаго міжа;

4“. Только водой змылая покрытыхъ и кровью и прахомъ,
Клали тѣла на возы, проливая горючія слезы;

Громко рыдать Пріамъ запрещалъ имъ: трояне безмолвно

Мертвыхъ своихъ на костеръ полагили, печальные сердцемъ,
И предавъ ихъ огню возвращализя къ Троѣ священной.

4л“. Такъ и съ другой стороны мѣднолатные нулей ахейцы
Мертвыхъ свсихъ на костеръ полагали, печальные сердцемъ,
И предавъ ихъ огню, возвращались къ судамъ мореходнымъ.

Съ восьмой пѣсни начинается какъ бы прерванная шестью
предыдущими связь съ первою пѣсней гомерической позмы. Зевсъ,
собравъ боговъ, запрещаетъ имъ помогать троянамъ или ахейцамъ,
запоминая о своемъ ьеоборимомъ могуществѣ и угрожая непокор-
нымъ жестокими страдайіями на Олимпѣ, или низверженіемъ въ «су-
мрачный Тартаръ, въ пропасть далекую, гдѣ подъ землей глубо-
чайшая бездна». Самъ онъ въ колесницѣ устремляется къ Троѣ на
Яду, и оттуда смотритъ на битву:

Рати, на мѣсто одно устремляйся, быстро сошіися;
Разомъ сразился кожи, сразились кспья и силы
ІѴэинозъ мѣіью одѣянныхъ; выиуійіо-бляшные разомъ
Сшиблись щиты со щитакіі; громъ поднялся ужасный.
Вмѣстѣ смѣшались побѣдные крики и смертные стопы
Боевъ губящихъ и гибнущихъ; кровью земля заструилась.

Долго, какъ длилося утро и день восраеталъ свѣтоносный,
Стрѣлы и тѣхъ и другихъ поражали, и падали вой.
Но, лишь сіяющій Гёліосъ сталъ на срединѣ небесной,
Зевсь распростеръ, промыслитель, вѣсы золотые; на нихъ онъ
Бросилъ два жребія Смерти, въ сонъ погружающей долгій:

Жребій троянъ конеборныхъ, и мѣдьооружныхъ данаевъ;

Взялъ по срединѣ и поднялъ: данайскихъ сыновь преклонился
День роковой; данайскихъ сыьовъ до земли многонлодной
Жребій спустился, троякъ-же до звѣзднаго неба вознесся.

’5. Страшно грянулъ отъ Иды Кронядъ, и перунъ, по лазури
Пламенный бросилъ въ ахейскія рати; ахейцы, увидя,
Всѣ изумились, покрылись лица пхъ ужасомъ блѣднымъ.

Ахейцы зъ страхѣ обращаются въ бѣгство. Одинъ Несторъ стоитъ
твердо; но егс копь раненъ; Діомедъ беретъ его на сзою колес-
ницу и ранить возницу Гектора. Трояне опять начинаютъ усту-
пать; но Зевсъ бросаетъ перуны передъ конями Діомеда, и обра-
щаетъ въ бѣгство его и Нестора; Гекторъ издѣвается надъ бѣгу-
щимъ Діомедомъ, который хочетъ опять обратиться противъ него, но
опять подвергается перуп&мъ Зевса. Въ упоеніи побѣдой, Гек-
торъ спѣшитъ напасть съ троянами на ахейскіе корабли, и говоритъ
своимъ конямъ пламенную рѣчь, убѣждая ихъ догнать Діомеда. Но
на Олимпѣ Гера негодуетъ на покровительство Зевса троянамъ и
горячо, но безуспѣшно убѣждаетъ Посейдона вступиться за ахеянъ.
Они погибаютъ; оги ужо отброшены за свою стѣну. Въ отчаяніи,
Агамемнонъ, по тайному внушенію Геры, становится на черный,
огромный корабль Одиссея, бывшій въ серединѣ, и громко укоряетъ
ахейцевъ за бѣгство. Тронутый мольбами Агамемнона, Зевсъ посы-
лаетъ ахейцамъ счастливое знаменіе въ видѣ орла; ободренные ахейцы
опять обращаются противъ троянъ; но тѣ опять обращаютъ ихъ въ
бѣгство. Зевсъ хочетъ только спасти ахеянъ отъ конечной гибели, а
не дать имъ побѣду. Гекторъ радостно преслѣдуетъ ихъ. Негодуя на
Зевса, Гера и Аѳина рѣшаются нарушить его запрещеніе и отпра-
виться въ колесницѣ йодъ Трею, чтобъ выручить ахейцевъ; но Зевсъ,
замѣтивъ это съ Иды, посылаетъ вѣстницу Ирису удержать ихъ.

Гекторъ съ троянами расположился станомъ на ночь у самыхъ
ахейскихъ кораблей. Трояне, по его совѣту, разставили вездѣ стражу
и зажгли множество огней. Восьмая пѣснь заключается слѣдующей
поэтической картиной:
Гордо мечта* трояне на поприщѣ бранномъ сидѣли
Цѣлую ночь, и огия ихъ несчеікѵе въ полѣ пылали.

Словно сакъ на небѣ звѣзды вкругъ мѣсяца яснаго сонмомъ

Яркія блескомъ явлаютсе, ежели воздухъ безвѣтренъ;

Все кругомъ открывается: хблмы, высокія скалы,

Долы; небесный эмиръ разверзается весь безпредѣльный;

Видны всѣ звѣзды; н пастырь, дивуясь душой, веселится:

*•. Столько межъ черныхъ судовъ и гдубокопучиннаго Козина
Зрѣ-ось троянскихъ огней, пламенѣй щахъ предъ Иліономъ.

Тысяча въ золѣ выдало огней, и предъ каждымъ огнищемъ
Вкругъ пятьдесятъ ратоборцевъ сидѣло при заревѣ яркомъ.
Коня ихъ, бѣлымъ ячменемъ и сладкой питался полбой.

Подлѣ своихъ колесницъ ожидали зари лѣнетронной.

Такъ охраняли трсяне свой станъ; а ахеянъ волнуетъ * ниспо-
сланный свыше ужасъ, спутникъ дрожащаго бѣгства»; ихъ отчаяніе
такъ велико, что Агамемнонъ, собравъ вождей, говорить имъ. пе-
чатный, что надо бѣжать, что имъ уже не разрушить ’І’рои. 'Гакъ
начинается девятая пѣсня. «Благородный» Діомедъ осуждаетъ от-
чаяніе Атрида; онъ упрекаетъ его въ недостаткѣ твердости и въ из-
быткѣ добродушія, и предлагаетъ ему плыть одному обратно въ свой
домъ, если онъ того желаетъ. Несторъ примиряетъ ихъ, совѣтуя «по-
кориться теперь наступающей сумрачной ночи», дать воинству ве-
черять, разставить стражу у изрытаго рва за стѣною, а потомъ
устроить пиръ для старѣйшинъ и необходимое совѣщаніе.

< -ражн разставлена; пиръ устроенъ, и затѣмъ начинается со-
вѣщаніе. Несторъ первый требуетъ, чтобъ Агамемнонъ смягчилъ
гнѣвъ Ахилла «лестными сердца дарами и дружеской ласковой рѣчью».
Опасность велика, а «смертный единый, котораго отъ сердца лю-
бятъ Зевсъ», стбитъ цѣлаго народа, и Агамемнонъ, сознавая свой
грѣхъ передъ Ахплломъ, хочетъ загладить его самъ и выдать оби-
женному «несмѣтныя награды». Рѣшено отправить умилостивитель-
ное посольство къ Ахиллу. Несторъ набираетъ для этого Фокикса,
<любимца боговъ», Аякса Тѳламонида и Одиссея, съ двумя вѣст-
никами; но прежде, говоритъ онъ, «на руки дайте воды, сотворите
святое молчанье, и помолимся Зевсу!» Много молились потомъ и
послы, идя къ Ахиллу по берегу немолчно шумящаго моря.

Къ сѣкямъ пришедъ и къ судамъ мпркмдонскимъ, находятъ героя:
Видятъ, что сердце свое услаждаетъ онъ лирою звонкой,
Пышвой, изящно украшенной, съ сребряной нѣксльней сверху,
Выбранной имъ язь корыстей, какъ градъ Регіоновъ разрушилъ:
Лирой онъ духъ услаждалъ, воспѣвая славу героевъ.

Герой принялъ пословъ дружелюбно и устроилъ для нихъ щед-
рый пиръ: «вино человѣку и бодрость и крѣпость»; наливъ кубокъ,
Одиссей привѣтствовалъ Ахилла и объяснилъ цѣль посольства. Убѣж-
дай героя помочь ахейцамъ въ крайнемъ ихъ положеніи, царь Итаки
говорить, что послѣ ему самому будетъ горестна гибель ахейскихъ
ратей, вычисляетъ дары, обѣщаемые Агамемнономъ, и проситъ
героя, Зевсова любимца, сжалиться надъ неповинными передъ нимъ
ахейпами. Ахиллъ отвѣчаетъ прямо, чтобы ему не докучали больше
просьбами:

„Тотъ ненавистенъ мнѣ, какъ врата ненавистнаго ада,

„Кто на душѣ сокрываетъ одно, а вѣщаетъ другое.

„Я-же скажу вамъ прямо, чтб почитаю я лучшимъ:

•14. „Нѣтъ, ни могучій Атридъ, ни другіе, надѣюсь, данаи

„Сердца во мнѣ не смягчатъ: и какая тому благодарность,

„Кто безпрестанно, безустально бился на битвахъ съ врагами!

„Равная доля у васъ нерадивцу и рьяному въ битвѣ;

„Та-жъ и единая честь воздается и робкимъ и храбрымъ;

„Все з^ѣсь равно, умираетъ бездѣльный, иль сдѣлавшій много!

„Чтб мнѣ наградою было за то, что понесъ я ка сердцѣ,
„Душу мою подвергая вседневно опасностямъ браннымъ?

1,4 „Цѣлы награды у всѣхъ; у меня-жъ одного изъ данаевъ

„Отнялъ и, властвуя милой женой, наслаждается ею

„Царь сладострастный! За что-же воюютъ троянъ аргивяне?

„Рати зачѣмъ собиралъ и за что ихъ привелъ на Пріама

„Замъ Агамёмнонъ? не радн-хь одной лѣпокудрой Елены?

“о. „Или супругъ непорочныхъ любитъ отъ всѣхъ земнородныхъ

„Только Атрея сыны? Добродѣтельный мужъ и разумный

„Каждый спою бережетъ и любитъ, какъ я Бризеиду:

„Я Бризеиду любилъ, не смотря что оружіемъ добылъ! —

„Нѣтъ, какъ награду исторгнулъ изъ рукъ и меня обманулъ онъ,

144 „Пусть не прельщаетъ! Мнѣ онъ извѣстенъ, меня не увѣритъ!

„Пусть онъ съ тобой, Одиссей, и съ другими парями ахеянъ

„Думаетъ, какъ отъ судовъ отвратить пожирающій пламень.

„Истинно, многое онъ и одинъ, безъ меня, уже сдѣлалъ:

„Стѣну для васъ взгромоздилъ, и окопъ передъ оною вывезъ

44*. „Страшно глубокій, широкій, и внутрь его колья уставилъ:

„Но безполозпо! Могущества Гектора людоубійцы

„Симъ не удержитъ. Пока межъ аргивцами я подвизался,

„Боя далеко отъ стѣнъ начинать не отважілся Гекторъ:

„Къ СкеЙскимъ вратамъ лишь, и къ дубу дохаживалъ: тамъ онъ однажды
“ь. „Встрѣтился мнѣ; но едва избѣжалъ моего нападенья. —

„Больше съ божестзеквымъ Гекторомъ я воевать не намѣренъ.

„Завтра, Зевсу воздавъ и другимъ небожителямъ жертвы,
„Я нагружу корабли и не медля спущу ихъ на волны.

„Завтра-же, если желаешь, и если тебя то заботитъ,

**“ „Съ ранней зарею узришь, какъ по рыбному понту яо мчатся

„Всѣ мои корабли, подъ дружиною жарко гребущей?

Ахиллъ поручаетъ связать Агамемнону:

„Даромъ гнушаюсь его, и въ ничто самого я вмѣняю!
,Еслибы въ десять и въ двадцать кратъ предлагалъ мнѣ сокровищъ,
„Сколько и ныиѣ имѣетъ, и сколько еще ихъ накопить;

«Даже хоть все, чтб приносятъ въ Орхёмень, иль Ѳивы Египтянъ,
.Градъ, гдѣ богатства безъ смѣты въ обителяхъ гражданъ хранятся.

„Градъ, въ которомъ сто врать, а изъ оныхъ изъ каждкхь но двѣсти
„Ратныхъ мужей, бъ колесницахъ, на быстрыхъ коняхъ выѣзжаютъ;

**•. „Или хоть столько дава.гь-бы мнѣ, сколько песку здѣсь и праху:
„Сердца и симъ моего не преклонитъ Атрвдь Агамёмнонъ,
„Прежде, чѣмъ всей не изі ладитъ терзающей душу обиды!

„Дщери супругой себѣ не возьму отъ Атреева сына;

„Если красою ова со златой .Афродитою споритъ,

•**. „Если искусствомъ работъ свѣтлоокой Аѳинѣ подобна,

„Дщери его не возьму! — Да найдетъ изъ ахеянъ другаго,
„Кто ему больше приличенъ, и царственной властію выше. —

„Съ жизнью, по мнѣ, не сравнится ни что; на богатства, каким і

„Сей Иліонъ, какъ вѣщаютъ, обиловалъ, градъ процвѣтавшій

„Въ прежніе, мирные дни, до нашествія раги ахейской;

„Ни сокровища, сколько ихъ каменный сводъ заключаетъ

4<* „Въ храмѣ Феба пророка, въ Пиѳбсѣ утесами грозномъ.

„Можно все пріобрѣсть, и воловъ и овепъ срсброруннкхъ;

„Можно стяжать и прекрасныхъ коней и златые треноги;

„Душу-жь назадъ возвратилъ невозможно; души не стяжаешь,
„Вновь не уловишь ее, какъ однажды изъ устъ улетѣла.—

„Матерь моя сребро>ноі-ая мнѣ возвѣстила Ѳетида:

„Жребій двоякій мечя ведетъ къ гробовому предѣлу:

„Если останусь я здѣсь, передъ градомъ троянскимъ сражаться,
„Нѣть возвращенія мнѣ, но слава моя не погибнетъ.

„Если-же въ дсмъ возвращусь я, въ любезную землю родную,
„Слава и си погибнетъ, но будетъ ной вѣкъ долголѣтенъ,

„И меня не безвременно смерть роковая постигнетъ.—

„Я и другимъ воеводамъ ахейскимъ совѣтую то-же:

„Въ доиы отсюда отплыть; никогда вы конца ее дождетесь

„Трои высокой: надъ нею перуновъ метатель Кроніонъ

*’•. „Руку свою распростеръ, и возвысилась дерзость народа

*’•. Такъ возразилъ; и молчаніе долгое всѣ сохраняли,
Рѣчью его пораженные: грозно ее говорилъ онъ.
Между пословъ наконецъ провѣщалъ, заливаясь слеза и л,
Фениксъ, конникъ сѣдой:—трепеталъ о судахъ онъ ахейскихъ:
„Если уже возвратиться Ііелидъ благородный на сердпе

«Ч „Ты положилъ, и отъ нашихъ судовъ совершенію отрекся
„Огнь отразить яожирающій — гнѣвъ запалъ тебѣ въ душу;

„Какъ, о возлюбленный сынъ, безъ тебя одинъ я останусь?
„Вмѣстѣ съ тобою меня послалъ Эакидь гвой родитель,
„Въ день, какъ изъ Фтіи тебя отпускалъ въ ополченье Атрида.

44,1 „Юный, ты былъ неискусенъ въ войнѣ, человѣчеству тяжкой;
„Въ сонмахъ совѣтныхъ неопытенъ, гдѣ прославляются мужи.

„Съ тѣмъ онъ меня и послалъ, да тебя всему научу я:
„Быть и витіей въ рѣчахъ, и въ дѣлахъ дѣловымъ человѣкомъ.

„Нѣтъ, ыей возлюбленный сынъ, безъ тебя не могу, не желаю
♦'». „Здѣсь оставаться, хотя-бы самъ богъ обѣщалъ всемогущій,
.Старость сомскши, вновь возвратить мнѣ цвѣтущую младость.

„Нѣжно тебя я любилъ: никогда съ другимъ но хотѣлъ ты

„Выдти на пиръ предъ гостей; ничего не вкушалъ ты и дома

„Прежде, цоколѣ тебя не возьму я къ себѣ на колѣна,

„Пищи разрѣзавъ не дамъ, и вина кь устамъ не приближу.—
“°. „Сколько ты разъ, Ахиллесъ, заливалъ мнѣ одежду на персяхъ,

„Брызжа изъ усть вино, во время неловкаго дѣтства

„Много заботъ для тебя и много трудовъ перенесъ я,

„Думая такъ, что какъ боги уже не судили мнѣ сына,
„Сыномъ тебя, Ахиллесъ, подобный богамъ, нареку я;

«»« „Ты, помышлялъ я, избавишь меня отъ бѣды недостойной.—

„Сынъ мой, смири-же ты душу высокую! храбрый не долженъ

„Сердцемъ немилостивъ быть; умолкиы и самые боги,
„Столько превысшіе насъ и величьемъ, и славой, и силой.
„Но и боговъ — приношеніемъ жертвы, обѣтомъ смиреннымъ,
ял®. „Винъ возліяньемъ и дымомъ куреній, смягчаетъ и гнѣвныхъ

„Смертный молящій, когда онъ предъ ними виновенъ и грѣшенъ.

„Такъ, Молитвы — смиренныя дщери великаго Зевса.

„Хромы, морщинисты, робко нодъемлющи счк косыя,
„Въ слѣдъ за Обидой онѣ, непрестанно заботныя, ходятъ.

ів* „Но Обида могуча, ногами быстра; передъ ними

„Мчится далеко впередъ и по всей ихъ землѣ упреждая,
„Смертныхъ язвитъ: а Молитвы спѣшатъ исцѣлять уязвленныхъ.
„Кто принимаетъ почтительно Зевсовыхъ дщерей пргбѣжныхъ,
„Много тому помогаютъ и скоро молящемусь внемлютъ

*’* „Кто-жъ презираетъ богинь и, душою суровъ, отвергаетъ.

„Къ Ііевсу прибѣгнувъ, онѣ умоляютъ отца, да Обида
„Ходитъ за нимъ по слѣдамъ и его уязвляя накажетъ.

„Другъ, воздай-же и ты, ччб слѣдуетъ, Зевсовымъ дщерямъ:

„Честь, на воздан'с коей всѣхъ добрыхъ склоняются душм.—

„Еслп-бъ даровъ не давалъ какъ теперь, такъ и послѣ толь многихъ

„Синь Атреевъ, по все-бъ упорствовалъ въ гибельномъ гнѣвѣ:
„Я не проеллъ-бы тебя, чіобы гнѣвъ справедливый отринувъ,
„Ты защитилъ аргивянъ, не взирая, что жаівдутъ защиты.

„Много и нынѣ даровъ онъ даетъ, и впередъ обѣщаетъ;

„Съ кроткимъ прошеньемъ къ тсбѣ присылаетъ мужей знаменитыхъ,
„Въ цѣломъ народѣ избранныхъ, гебѣ самому здѣсь любезныхъ
„Болѣе всѣхъ изъ данаевъ. По презри-же ихъ ты ви рѣчи,
„Ни посѣщенія. Ты не безъ права гнѣвался прежде.

„Такъ мы слышимъ молвы и о древнихъ сланныхъ герояхъ:

И8. „Пылкая злоба и ихъ обымала великія души;

„По смягчаемы были дарами они и словаки. —

И онъ разсказываетъ подобный случай изъ стародавнихъ вре-
менъ. Отвѣтъ Ахилла Одиссею и вся рѣчь Феникса, которой мы
привели одно лишь начало, принадлежатъ къ прекраснѣйшимъ мѣ-
стомъ гомерической поэмы. Съ искренностью истинно героической
ббаажилъ любимецъ Зевса передъ посольствомъ свою оскорбленную
душу. Нѣжное чувство просвѣчиваетъ въ томъ мѣстѣ его рѣчи, гдѣ
онъ вспоминаетъ Бризеиду. Но чувство чести, глубоко затронутое
по героическимъ понятіямъ времени, беретъ свое, и герой не сдается
на дары Агамемнона и на мольбы ахейскаго посольства. Напрасно
убѣждаетъ его и Аяксъ, напрасно говоритъ, что братъ принимаетъ
пей» за убитаю брата, и даже отецъ за убитаго сыпа, что самый
убійца живетъ въ народѣ, выплативъ пеню, а взявшій пеню укро-
щаетъ свой мстительный духъ и гордое сердце. Послы принуждены
уйти съ такимъ отвѣтомъ Ахилла:

•-*. „Я, объявите ему, не помыслю о битвѣ кровавой

„Прежде, пока Лріамидъ бранвоносный, божественный Гекторъ
„Къ сѣнямъ уже и ітирокимь судамъ не придетъ мирилдонскимъ,
„Рати ахеякъ разбивъ, и пока не зажжетъ кораблей изъ.

„Здѣсыже, у сѣни коей, предъ моимъ кораблемъ чернобокимъ,
„Гекторъ, какъ ни г.сгстовъ, отъ брани уймется, надѣюсь*.

Девятая пѣсня заключается возвращеніемъ пословъ въ ахейскій
лагерь съ этимъ печальнымъ отвѣтомъ, который, мало сходится съ
намѣреніемъ Ахилла отплыть домой па разсвѣтѣ. Въ слѣдующихъ
пѣсняхъ, вопреки ожиданію читателя, ни объ этомъ посольствѣ, ни
объ отвѣтѣ Ахилла, нѣтъ и помину. Десятая пѣснь повѣствуетъ о
глубокомъ безпокойствѣ, волнующемъ лею ночь Агамемнона а не
даюпемъ ему сомкнуть глазъ: но онъ встревоженъ не ожидаемыми
послѣдствіями посольства, отправленнаго къ Ахиллу, а единственно
угрожающимъ положеніемъ троянъ и достигнутыми ими успѣхами,
^ндя несчетные огни троянъ, и обращаясь потомъ къ ахейскимъ су-
дамъ и войску, онъ рветъ на себѣ волосы, вознося ихъ къ всевыш-
нему Зевсу. «Тяжко стенало въ немъ гордое сердце». Въ тревогѣ
"въ хочетъ идти ночью къ Нестору за совѣтомъ, и видитъ брата
Менелая, который также встревоженъ, также лишенъ сна, и прихо-
дить къ нему съ тѣми же заботами на сердцѣ, съ какими Агамем-
нонъ собирается къ Нестору. Они оба идутъ созывать вождей на
совѣть, чтобы нынѣ же рѣшить, бѣжать ли, или сражаться.

Вожди будятъ другъ друга. На совѣтѣ Несторъ предлагаетъ
кгму-вибудь тайно проникнуть въ троянскій лагерь и развѣдать на-
мѣренія врага, твердо ли рѣшился онъ здѣсь оставаться, далеко отъ
города, или хочетъ отступить обрално отъ ахейскихъ судовъ. Ста-
рикъ обѣщаетъ большую славу между людьми тому, кто отважится
на зтотъ подвилъ; онъ обѣщаетъ ему и награду. Идти во вражескій
лагерь вызывается Діомедъ; но онъ желаетъ имѣть спутника, ожи-
дая себѣ оттого «больше бодрости и веселости». Мпогіе заявляютъ
желаніе идти съ нимъ; Агамемнонъ совѣтуетъ ему самому выбрать
себѣ спутника изъ желающихъ, во не ошибиться, не выбрать худ-
шаго, страху души уступая, и «не взирать ва родъ, хотя-бъ и дер-
жавнѣйшій былъ онъ». Діомедъ избираетъ Одиссея, потому что «въ
немъ обиленъ на вымыслы разумъ». Азина посылаетъ имъ знаме-
ніе, и Одиссей молитъ богиню быть ему спутницей и храните льни-
цей, обѣщая принести ой въ жертву молодую, широко-челистую ко-
рову, которой выя еще не склонялась подъ иго, съ облитыми золо
томъ рогами. Дочь великаго Зевса услышала молитву, и «оба, какъ
дерзкіе львы, пустились въ сумракѣ ночи полемъ убійства, по
трупамъ, по збруямъ и токамъ кровавымъ».

Трояне также держали совѣтъ, и Гекторъ также послалъ согля-
датая въ ахейскій лагерь. На этотъ подвигъ вызвался троянецъ
Делонъ, выговоривъ себѣ за то Ахилловыхъ коней. Подходя къ
стану ахейцевъ, онъ попадается Одиссею и Діомеду; тѣ берутъ
его и раскрашиваютъ обо всемъ, что имъ нужно. Въ страхѣ, онъ
разсказывавъ -, имъ чтб знаетъ о троянахъ, и обѣщаетъ богатый вы-
купъ за сохраненіе ему жизни, но оыи безжалостно убиваютъ его
на мѣстѣ. Эта сцена одна изъ самыхъ поразительныхъ въ «Иліадѣ»’
Получивъ отъ него всѣ призванія и даже указаніе того мѣста, гдѣ
остановился ѳракійскій царь Резъ, недавно пришедшій на помощь
къ троянамъ, съ своими славными конями, опи остаются безучастны
къ мольбамъ смиреннаго Долона.

Грозна взглянувъ па него, взговорилъ Діомедъ непреклонной:
„Нѣть, о спасеньи, Долокъ, не взирая на добрыя вѣсти,
„Дукъ не влагай себѣ въ сердце, какъ ві-алъ уже въ руки ты ваши.
„Если тебѣ мы свободу дадвмъ и обратно отпустимъ,

4“. „Вѣрно ты снова придешь къ кораблямъ мореходнымъ ахелнъ.
„Тайно осматривать ихъ, или явно съ вами сражаться.

„Но когда уже духъ водъ моею рукою испустишь,
„Болѣе ты не возможешь погибеленъ быть аргивянамъ".

Рекъ; и какъ тотъ у иего подбородокъ рукою дрожащей
Тронувъ, хотѣлъ умолять: Діомедъ замахнѵлъ и по выѣ
Острымъ ножекъ поразилъ, и разсѣкъ ея крѣпкія жилы;
Быстро, огце съ говорящаго, въ прахъ голова соскочила.

Шлемъ хоровой они съ головы соглядатая сняли,
Волчью кожу, разрывчатый лукъ и огромную пику.

4*°- Все-же то вмѣстѣ Аѳиаѣ, добычи дарующей, въ жертву
Поднялъ горѣ Одиссей, и молящійся громко воскликнулъ:

„Радуйся жертвой. Аѳина! къ тебѣ мы всегда яа Олимпѣ
„Къ первой взываемъ, безсмертныхъ моля! Но еще, о богиня,
„Насъ предводи ты къ мужамъ и къ конямъ, ва ночлеги оракінпъ!"
*». Такъ произнесъ, и поднятое все — на зеленой мирикѣ
Царь Одиссей положилъ, и означилъ примѣтою видной,
Вкругъ наломавши тростей и вѣтвей полнороелыхъ мирики,
Чтобъ его не минуть имъ, идущимъ подъ сумракомъ ночи.
Саки пустились впередъ, чрезъ тѣла н кровавые токи.

И вотъ они вдуть, по указанію Долопа, въ станъ спящихъ ѳра-
гііцовъ, убиваютъ сонными царя Реза и двѣнадцать его сподвиж-
никовъ, завладѣваютъ его конями и хотятъ предпринять новые под-
аи-и; по Аѳина напоминаетъ имъ, что пора возвратиться въ ахей-
<кій лагерь, что Фобъ восходящее солнце—можетъ выдать ихъ троя-
намъ. Герси возвращаются къ своимъ на Розовыхъ бурныхъ коняхъ,
захвативъ по дорогѣ прикрытые доспѣхи Долона, омываются въ морѣ
а садятся за пиръ.

Въ одиннадцатой пѣснѣ ахейцы и трояне съ утра готовятся къ
<ою. Возбуждая свои рати, Агамемнонъ покрывается самъ «блистай
геіьной мѣдью». Одна только Вражда веселилась, виновница бѣд-
ствій, и присутствовала въ бою; другіе боги давно удалились отъ
рани, порицая Зевса, пожелавшаго дать побѣду троянамъ.

По не внималъ ямъ владыка Олимпа; отъ всѣхъ уклоняся,
Оьъ, одинокій, сидѣть въ отдаленіи, радостно гордый,
Градъ созерцая троянъ, корабли черноокихъ данаевъ,
Мѣди сіяніе, брань, и Г)бяшилъ мужей и губкмыхъ.

Впереди бился Агамемнонъ и положилъ иа мѣстѣ много вра-
говъ, благодаря безучастному пока положенію Громовержца. Подъ
руками «вождя народовъ» падаютъ головы обращенныхъ въ бѣгство
троилъ; крутопыйпые коки съ громомъ носятъ опустѣвшія колесницы
по браннымъ путямъ, напрасно ища возницъ: яхъ возницы лежатъ
по долинѣ блѣдные, «больше пріятные коршунамъ, чѣмъ своимъ
^прутамъ». Трояне уже бѣгутъ къ стѣнамъ города, но Зевсъ-про-
зчортель спасаетъ Гектора. Онъ посылаетъ «подобную вихрямъ»,
’Матокрылую» Ирису предостеречь и ободрить троянскаго героя.
Бой возгорается съ новымъ' ожесточеніемъ, и поэтъ опять взываетъ
ѵь музамъ, «живущимъ въ сѣняхъ Олимпа», прося ихъ повѣдать, кто
первый между троянъ противосталъ Агамемнону. Это былъ герой
Ифидамасъ, сынъ Антенора, «огромный и сильный», воспитанный
въ холмистой Ѳракіи, «матери стадъ рувоносныхъ».

Онъ Агамёинону проіивусталъ на сраженіе первый.—
Чуть соступи.: иея оба, идущіе другъ противъ друга,
Ринулъ Атридъ н прокинулъ: оружіе кино промчалось
Но Ифкдамасъ средь запона, ниже сіяющей броня,

Пику вонзилъ, и на древко налегъ, уповая на силу.

Тщотно герой иапрягагся пронзить изукрашенный поясъ:

яловіцдя ИСТОРІЯ хитврдтуьы.
Первое встрѣтивъ сребро, какъ свинецъ, изогну лося жало.

Древко рукой ухвативъ повелитель мужей Агамёмвонъ,
Мощно повлекъ, разъяренный какъ левъ, и изъ рукъ сопостата
Вырвалъ; его-же по выѣ мечемъ поразилъ и низвергнулъ
Такъ, по землѣ рас.іростершися. сномъ засыпаетъ онъ мѣднымъ,
Бѣдный, друзей защищавшій, далеко отъ вѣрной супруги,
Юный, отъ коей и ласкъ не пріялъ, но дарами ссылалъ:
Ото ей воловъ сперва даровалъ, и еще обѣщалъ онъ

***. Тысячу козъ и овецъ изъ стадъ у него неиечсткыхъ.

Нынѣ-жъ Атрпдъ Агамёкнснъ его обсаженнаго бросилъ,
И понесъ межъ толпами доспѣхъ пораженнаго пышный.
Скоро Атрчда увидѣть Кобнъ, знаменитый воптель,
Сынъ. Антеноровъ старѣйшій; и сердца глубокая горесть
»«>. Очи ему помрачила при видѣ простертаго брата.—

Сталъ въ сторонѣ онъ съ копьемъ, непримѣтный горою Атрнду;

Быстро ударилъ, и въ руку его поразилъ возлѣ локтя:

Руку насквозь прокололо копейное яркое жаіо;

И содрогся отъ страха владыка мужей Агамёмнонъ:
Бранп-жъ и боя герой не оставитъ и такъ; на Кобва
Ринулся грозный, колебля копье возращенное бурей.
Онъ-же тогда Ифідѣмаса, милаго брата роднаго,
Пламенно за ногу влекъ, призывающій храбрыхъ на помощь.
Влекшаго тѣло его, подъ огромнымъ щитомъ, Атамёмьоиъ
Сулицей мѣдявежазьной ударилъ и силы разрушилъ,
И на братнемъ трупѣ главу съ него ссѣкъ налетѣвшій.
Такъ Актеиора сыны, подъ руками Атрида герои
Участь свою совершивъ, погрузились въ обитель Аида.
Ойь жс, могучій, другіе ряды обходилъ ратоборцевъ,
иі. Ихъ и копьемъ и мечемъ и огромными камнями бьющій.

Кровь покуда горячую свѣжая рапа сгручла.

Но липп. рана засохла и черпая кровь увялася,
Боли мучительно-острыя въ душу Атрида вступили.
Словно данъ мать при родахъ раздираютъ жестокія стрѣлы,
Острыя, кои вонзаютъ Илкоіи, Герины дщери,

Женамъ родящимъ пргсугця, мукъ ихъ владычицы горькихъ:
Столько-же острыя боли вступили въ Атридову д)іиу.
Онъ въ колесницу вскоча, повелѣлъ своему браздодержцу
Ковей къ судамъ устремить мореходнымъ; и сердцемъ терзаясь,
»». Крикъ онъ, кругомъ раздающійся, поднялъ, къ ахеямъ взывая:
„Други, вожди и правители мудрые храбрыхъ данаевъ!

„Вы отражайте теперь отъ ахейскихъ судовъ мореходныхъ
„Тяжкую битву; а мнѣ не позволилъ Кронидъ- лромыслитель
„Ратовать цѣлый сей день съ вѣроломными чадами Трои."

Исполнилось предвѣщаніе всемогущаго Зевса. Гекторъ отражаетъ
ахейцевъ и гонитъ ихъ къ судамъ; одно время вся тяжесть боя
остается на плечахъ Одиссея и Діомеда; Діомедъ даже поражаетъ
Гектора копьемъ въ шлемъ, но самъ раненъ въ ногу стрѣхой Па-
риса, котсрый, скрывшись за гробовой столпъ на могилѣ усопшаго
Яла, пустилъ ее изъ засады. <Ты пораженъ! и коя не напрасно
стрѣла полетѣла! > говоритъ онъ, торжествуя, раненому Діомеду:

И ему, но робѣя, Тпдидъ отвѣчалъ благородный:

зм. „Подлый стрѣлецъ, лишь кудрями гордящійся дѣвъ соглядатай!

„Если-бъ противу меня испыталъ ты оружій открыто-

„-Гукъ не помсгъ-бы тебѣ, нп крылатыя частыя стрѣлы!

,Ты у меня лишь пяту оцарапавши, столько гордишься;

„Мкѣ-же ничто! какъ-бы дѣва ударяла, или ребенокъ!

„Такъ, тупа стрѣла ничтожнаго, слабаго мужа!

„Иначе мчится моя. лишь враждебнаго тѣла достигнетъ,

„Острой влетаетъ стрѣлой, к пронзенный лежитъ бездыханенъ!

„И мгновенно вдова его въ грусти терзаетъ ланиты,

„Дѣти въ дому сиротѣютъ, и самъ онъ, кровавящій землю,
„Тлѣетъ, и вкругъ его тѣла не жены, а птицы толпятся!"

Такъ онъ вѣщалъ; и къ нему приступивъ Одиссей копьеборецъ
Сталъ впереди; Діомедъ-же, присѣвъ, изъ ноги прободенной
Вырвалъ стрѣлу, и но тѣлу жестокая боль пробѣжала.

Онъ, въ колесницу вскочивъ, повелѣлъ своему браздодержцу

Коней къ судамъ устремить мореходнымъ; терзалось въ немъ сердце

Одиссей остается одинъ, окруженный врагами; сомнѣніе въ воз-
можности продолжать битну закрадывается въ его душу, не снъ ге-
ройски отстраняетъ его и нападаетъ на троянъ; многіе уже пора-
жены имъ, но онъ самъ получаетъ рану и зоветъ на помощь и смѣну
Менелая и Аякса. Аяксъ обращаетъ троянь въ бѣгство, а на дру-
гомъ крылѣ, Гекторъ съ успѣхомъ ратуетъ противъ Идоменея и Не-
стора. Тамъ Парисъ ранитъ стрѣлою храбраго Махаона, и Несторъ
долженъ отвезти раненаго на колесницѣ къ кораблямъ. Узнавъ, что
на другомъ концѣ трояне смяты А&кссмъ, Гекторъ бросается про-
тивъ иего. Возница его Кебріонъ ударилъ копей пышногривыхъ

Звонкимъ битамъ; и ударамъ вознизы послушные кони,

Быстро межъ ратныхъ рядовъ съ колесницею легкой летѣли,
Трупы топча и щиты и шеломы: забрызгалась кровью

Снизу мѣдяная ось и сверху скоба колесницы.

Въ кои отъ конскихъ копытъ и отъ обо.ювъ бурныхъ хлестали

Брызги кровавыя: гакъ Пріамидъ соспѣіпалъ погрузиться

Въ сонмы мужей и, нагрянувъ, расторгнуть ихъ! Стралгпую смуту
Онъ межъ дапаенъ воздвигну лъ, и рѣдко съ кспьсмъ разставался.

мо. Ояъ и другіе ряды обходилъ ратоборцевъ ахейскихъ.
Ихъ и копьемъ, и мечемъ, и огромными камнями бьющій;
Но съ Аяксомъ берьбы избѣгалъ, съ Теламоновымъ сыномъ:
Зевсъ раздражился-бы, если-бъ онъ съ мужемъ сильнѣйшимъ сразился.

На помощь Аяксу спѣшитъ Эврипидъ; но и онъ раненъ стрѣ-
лою Париса въ бедро; Аяксъ отступаетъ къ ахейскому стану.

49*
Гнѣвный, раздраженный А три домъ, Ахиллъ стоялъ", между тѣмъ,
на корабельной кормѣ и смотрѣлъ «на бранный трудъ и на плачевное
бѣгство ахейцевъ». Завидя колесницу Нестора съ раненымъ Махао-
номъ, Атиллъ посылаетъ Патрокла узнать, кто этотъ погибшій. Не-
сторъ говоритъ ему о бѣдственномъ положеній ахейцевъ, п проситъ
склонить Ахилла на помощь, или по крайней мѣрѣ самому, надѣвъ
его оружіе, устрашить враговъ во главѣ мирмидонской рати. Старикъ
напоминаетъ Патроклу наставленія, данныя ему и Ахиллу отцами,
при отправленіи ихъ подъ Трою. Жалость наполняетъ душу благо-
роднаго Патрокла при видѣ столькихъ бѣдствій. Онъ хочетъ воз-
вѣстить обо всемъ Ахиллу, но не можетъ оставить Эврипида въ
страданіи, беретъ раненаго подъ руки и провожаетъ до его сѣни;
слуга, увидавъ ихъ, раскинулъ телячьи кожи:

Тамъ распростерши героя, ножемъ онъ изъ лядвеи жало
Вырѣзали горькой пернатой, омылъ съ нея теплой водою
««. Черную кровь, и руками истертымъ корнемъ присыпалъ
Горькимъ, врачующимъ боли, который ему совершенно
Боль утоляетъ: и кровь унялася и язва изсохла

Бъ двѣнадцатой пѣснѣ ахейцы, тѣснимые врагами, уходятъ за
свою стѣну; трояне хотятъ перейти ровъ передъ стѣной, чтобы также
проникнуть за ахейскую стѣну и ежочь ахейскія суда. Вся двѣнад-
цатая пѣсня «Иліады» посвящена чрезвычайно живописному описа-
нію этого боя подъ ахейской стѣной. Долго длится онъ, не склоняясь
въ пользу той или другой стороны, «пока Кронидъ не украсилъ Гек-
тора высокою славой:

Гекторъ ворвался въ твердыню ахейскую первый..

Въ мигъ, какъ въ ворота влетѣлъ онъ, огнемъ его очи горѣли.
Тамъ онъ троянамъ приказывалъ, къ толпищу ихъ обратяся,
На стѣну быстро взлѣзлть; и ему покорились Трояне-
Ринулись всѣ, и немедленно—тѣ чпдыматиеь на стѣну,

Тѣ наводняли ворота. Кругомъ т обѣжали ахейцы

Къ первымъ своимъ подобіямъ; и кругомъ поднялась тревога

Въ слѣдующихъ пѣсняхъ продолжается описаніе превратностей
битвы ахейцевъ съ трсяпами. Въ тринадцатой пѣснѣ Зевсъ предо-
ставляетъ сражающихся собственной судьбѣ и не склоняетъ свѣто-
зарныхъ очей къ Иліону, полагая, что никто изъ олимпійцевъ уже
не осмѣлится вмѣшаться въ бой за трояпъ или ахейцевъ.

”. Но соглядадъ не напрасно и богь Посядйонъ великій:

Самъ онъ сидѣлъ, созерцая войну и кровавую битву

Съ горныхъ вершинъ, съ высочайшей стремнины лѣсистаго Сама
Въ Ѳракіи горной; оттолѣ великая видѣлась Ида,
Видѣлись Троя Пріама и станъ корабельный ахеянъ.
“. Тамъ онъ, изъ моря изтедшій, сидѣлъ, сострадалъ объ ахейцахъ,
Силой троянъ укрощенныхъ, и страшно ропталъ на Зевеса.

Вдругъ, негодуя'Возсталъ и съ утесной горы устремился,

Быстро ступая впередъ: задрожали дубравы и горы

Вкругъ подъ степами священными въ гнѣвѣ идущаго бога.—

Трижды ступилъ Поеидбиъ, и въ четвертой достигнулъ предѣла

Эти; тамъ Посидбна въ заливѣ глубокомъ обитель,

Домъ золотой, лучезарно сіяющій, вѣчно нетлѣнный.

Тамъ онъ, притекшій, запрягъ еъ колесницу коней мѣдноногяхъ,

Бурно летающихъ, гривы волнующихъ вкругъ золотыя.

». Золотомъ самъ онъ одѣялся, въ руку десную прекрасный.

Бичъ захватилъ золотой, и на свѣтлую сталъ колесницу;

Ь'саен погналъ но волнамъ; и взыграли страшилища бездны,

Вкругъ изъ пучинъ заскакали киты, узнавая владыку;

Радуясь море подъ нимъ разстилалось, а гордые кони

•». Бурно летѣли, зыбей ве касался мѣдною осью;

Къ стану ахейскому мчаляся быстроскакучіе конв

Есть пещера обширная въ безднѣ пучинной залива,

Межъ Тепсдоеа и дикоутесиаго острова Ембра.

Такъ коней удержалъ колебателъ земли Посвдіонъ;

”. Тамъ отрѣшивъ отъ ярма, амврозической бросилъ имъ пищи

Въ корнъ, и на бурныя ноги накинулъ имъ путы златыя,
Несокрушимыя цѣпи, да тамъ-бы они неподвижно

Ждали владыку; а самъ устремился кь дружинамъ ахейскимъ.

Рати троянскія, всей ихъ громадой, какъ пламень, какъ буря,
Гектору въ слѣдъ, съ несмиримой горячностью къ бою летѣли

Съ шумомъ, съ крикомъ неистовымъ: взять корабли у данаевъ
Гордо мечтали, и всѣхъ истребить передъ ними данаевъ.

Но Посейдонъ земледержецъ ободряетъ А иксовъ и, коснувшись
къ обоихъ, исполняетъ ихъ страшною силой. Бой закипаетъ снова.
Ратоборцы пылаютъ жаждой схватиться другъ съ другомъ и рѣзаться
'лцрею мѣдью.

Грозно кругомъ зачернѣлося ратное поле отъ копій,

Длинныхъ, убійственныхъ, частыхъ какъ лѣсъ; ослѢплялися очи
Мѣднымъ сіяньемъ отъ выпуклыхъ шлемовъ, безмѣрно сверкавшихъ,
Панцырей, вновь уясненныхъ, и круглыхъ щитовъ лучезарныхъ
Воиновъ къ бою сходящихся.—Подтипнз былъ-бы безстрашенъ,
Кто веселилсл-бъ на бой сей смотря, и душой не согдрогся!

Блещущій цвѣтемъ юности, первою силою жизни, борется за
ахеяьъ критскій царь Идоменей, водь руками котораго у многихъ
троянъ отлетѣла жизнь, многихъ объяла страшная тьма смерти;
Аяксы отражаютъ и тѣснятъ Гектора, но потомъ ахейцы бѣгутъ,
преслѣдуемые гордыми троянами. Бъ четырнадцатой пѣснѣ ранены
Агамемнонъ, Діомедъ и Одиссей. Первый хочетъ ночью спасаться па
774-

судахъ, чтобъ избѣгнуть конечной гибели; но Одиссей и Діомедъ не
согласны на это; Діомедъ совѣтуетъ возвратиться въ бой, не смотря
на полученныя раны, и показаться ратямъ, удерживаясь отъ участія
въ бою, чтобы не принять раны па рану, а только воодушевлять
другихъ. Посейдонъ сулитъ ахейцамъ побѣду. Волнуется и самъ
Олимпъ. Златопрестодьная Гера, жалѣя ахейцевъ, ищетъ обольстить
«божественный разумъ» своего супруга Громовержца, чтобъ откло-
нить его отъ помощи троянамъ.

Лучшею сердцу богини сія чсказалась дума:

Зевсу па Идѣ явиться, убранствомъ себя изукрасивъ.

,,в. Можетъ быть, онъ возжелаетъ почить и любви насладиться,

Видя прелесть ея; а она и глубокій и сладкій,

Можетъ быть, сонъ проліетъ на зѣницы его и на разумъ.

Гера вошла въ почивальню, которую сынъ ей любезный

Создалъ Гефестъ, къ вереямъ примы кались въ ней плотныя двери
Тайнымъ засоромъ, никѣмъ отъ безсмертныхъ еще всотьерстыігь:
Въ оную Гера вступивъ, затворила блестящіе створы,

”о. Тамъ — амррозической влагой сна до малѣйшаго праха
Съ тѣла прелестнаго смывъ, умаститася масломъ чистѢйшймъ,
Сладкимъ, небеснымъ, изящнѣйшимъ всѣхъ у нея благовоній:
Чуть сотрясали сто въ мѣдностѣпномъ Кропіона домѣ,
Вкругъ до земли и до неба божественный духъ разливался.

*’*. Имъ умастивши прекрасное тѣло, атасы расчесала,
Хитро сплела и сложила, и водны блистательныхъ кудрей,
Пышныхъ, псбеснодушнетыхъ съ безсмертной главы ниспустила.
Тою душистой одѣлася ризой, какую Аѳина

Ей соткавъ, изукрае іла множествомъ дивныхъ узоровъ;

І,о< Ризу златыми застежками выше грудей застегнула.

Станъ опоясала поясомъ, тьмою бахромъ окруженнымъ.

Въ уши прекрасныя серьги, съ тройными аодвѣсями, вдѣла,
Ярко игравшія: прелесть кругомъ отъ богини блистала.

Легкимъ покровомъ главу осѣнила державная Гера,

*’6. Пышнымъ, новымъ, который какъ солнце сіялъ бѣлизною.

Къ свѣтлымъ ногамъ привязала красы велелѣпной плесницы.

Такъ, для очей восхитительнымъ тѣлс украсивъ убранствомъ,
Вышла изъ ложницы Гера, и Зевсову дочь Афродиту
Вдаль отъ безсмертныхъ другихъ отозвала и ей говорила:

„Что я скажу, пожелаешь-ли, мплая дочь, мнѣ исполнить?

„Или отвергнешь, Киирида, въ душѣ на меня сокрывая

„Гнѣвъ, что я за данясвь, а ты благосклонна троянамъ?14

Ей отвѣчала немедленно Зевсова дочь Афродита;

„Гера, богиня старѣйшая, отрасль великаго Крона!

’и. „Молви, чего ты желаешь; исполнить сердце велитъ мнѣ,

„Если исполнить могу я, и если око исполнимо1*.

Ей, коварствуя сердцемъ, вѣшала державная Гера:

„Дай мнѣ любви, Афродита, дай мнѣ тѣхъ сладкихъ желаній,
„Коими ты покоряешь сердца я безсмертныхъ и смертныхъ.

„Я отхожу далеко, къ предѣламъ земли многодарной,
„Видѣть безсмертныхъ отца Оксана и матерь Тееису,
„Кои питали меня и лелѣяли въ собственномъ донѣ,
„Юную взяьши отъ Реи, какъ Зевсъ безпредѣльно гремящій
.Крона подъ землю низвергъ я подъ волны безплоднаго моря.

**. „Ихъ я иду посѣтить, чтобъ раздоры жестокіе кончить.

„Долго, любезныя сердцу, объятій и брачвагс ложа

.Долго чуждаются боги: вражда имъ вселнлася зъ души.

„Если родителей я примирю моими словами,

„Если на одръ возведу, чтобы вновь сочетались любовью:

*’•. „ЭДчно остакуск я и любезной для нихъ и почтенной".

Ей, улыбаясь плѣнительно, вновь отвѣчала Кинрида:

„Мв" невозможно, не должно твоихъ отвергать убѣжденій;

„Ты почиваешь въ объятіяхъ бога всенощнаго Зевса".

Такъ говоря, разрѣшила на персяхъ, иглой испещренный,
Поясъ узорчатый: всѣ обаянія въ немъ заключались,
Въ немъ и любовь и желанія, въ немъ и знакомства и просьбы,
Льстивыя рѣчи, не ра.іъ уловлявшія умъ и разумныхъ.

Герѣ его иодала и такія слова говорила:

«Вотъ мой поясъ узорный, на лонѣ сокрой его, Гера!

„Въ немъ заключается все; и въ чертоги Олимпа, надѣюсь,
„Ты не прійдешь, не исполнивши пламенныхъ сердца желаній".

Такъ изрекла; улыбнулась лилейнораменная Гера,
И съ улыбкой сокрыла блистательный поясъ на лонѣ.
Къ сейму ботовъ возвратилася Зевсона дочь .Афродита.

Гера-же, вдругъ устремившись, оставила выси Олимпа,

Вдругъ пролетѣла Піэріи холмы, Эмйніи долы,

Быстро промчалась по снѣжнымъ горамъ нракіянъ быетроконвыхъ,
Выше утесовъ гаря и стопами земли не касаясь;

Съ гордой Аеоса вершины сошла на волнистое море;

Тамъ ниспустилася въ Лемнѣ, Ооісовомъ градѣ священномъ;

Тамъ со Сномъ иовстрѣчалася, братомъ возлюбленнымъ Смерча;

За руку бога взята, называла и такъ говорила:

„Сонъ, повелитель всѣхъ небожителей, всѣхъ земнородныхъ!

„Если когда либо слово мое исполнялъ ты охотно,

**. „Нынѣ исполни еще' благодарность моя безпрсдѣтьно.

„Сонъ, усыпи для меня Грокодержцевы ясныя очи

„Въ самый тотъ мигъ, какъ та ложѣ приму я въ объятія бога.

„Въ даръ отъ меня ты иолучиіпь тронъ велелѣпный, нетлѣнный,

„Златомъ сіяющій; сынъ мой, художникъ, Гефестъ хромоногій,
»«♦. „Самъ для тебя сотворитъ и подножіемъ сытнымъ украситъ,

„Нѣжныя ноги тебѣ па пиршествахъ сладкихъ покоить".

Сонъ боится Зевсова гнѣва и высказываетъ это богинѣ, но она
гбѣщаеть и клянется дать ему въ супруги юнѣйгаую Хариту, не
Которой онъ давно уже вздыхаетъ.

Оба взвились и оставили Имбра и Лемна предѣлы;
Оба, одѣтые облакомъ, быстро по воздуху мчались.
Скоро увидѣли Иду, звѣрей многоводную матерь;
Около Лекта оставивши поитъ, божества надъ землею

««, Быстро текли, и отъ стопъ ихъ дубравъ потрясались вершины.

Тамъ розлучилисл: Сенъ, отъ Крояидовыхъ взоровь таяся,
Сѣлъ на огромнѣйшей ели, какая въ то время ва Идѣ
Высшая, гордой главою сквозь воздухъ въ яфкръ уходила:
Такъ овъ сидѣлъ, укрываясь подъ мрачными вѣтвями ели,
•®°. Птицѣ подобяся звонкоголосой, виталицѣ горной,
Въ сеймѣ безсмертныхъ слывущей Халкидой, у смертныхъ Кимиядсй.

Гера владычица быстро всходила на Гаргаръ высокій,

Иды горы на вершину: увидѣлъ ее Громовержецъ,
Только увидѣлъ, и страсть обхватила могучую душу
ТѣмЪ'Же огнемъ, съ как імъ насладился онъ первой любовью,
Первымъ супружескимъ ложемъ, отъ милыхъ родителей тайнымъ.
Въ встрѣчу супругѣ возсталъ Громовержецъ и быстро воскликнулъ
„Гера супруга! почто-же ты шествуешь такъ отъ Олимпа?

„Я ни коней при тебѣ, ни златой колесницы не вижу".

Но Гера говорятъ и ему тоже, что сказала Кішридѣ, что отхо-
дитъ къ предѣламъ земли, къ своему отцу Оксану и матери Теѳисѣ.

Быстро отвѣтствовалъ ей воздымающій тучи Кроніоиъ:

„Гера супруга, идти къ Океану и послѣ ты можешь.

„Нынѣ почіемъ съ тобой я взаимной любви насладимся.

3,(. „Гера, такая любовь никогда, ни къ богинѣ, ни къ смертной,
„Въ грудь не вливаласл мнѣ и душею моей пе владѣла!

„Такъ не любилъ я, плѣняся младой Иксіона супругой.

„Родшею мнѣ ІІариѳбя, совѣтами равнаго богу;

„Ни Данаей прельстясь, бѣлоногой Аьризія дщерью,
„Родшею сына Персём, славнѣйшаго въ сонмѣ героевъ;

„Ни владѣя младой, знаменитаго Фённкса дщерью,
„Родшею Криту Минёса и славу мужей Рада»Аніа;
„Ни прекраснѣйшей смертной плѣняся, Алкмёпою въ Ѳивахъ,
„Сына родившей героя, великаго духомъ Геракла;

„Даже Семелой, родившею радость людей, Діониса;

„Такъ не ли Лилъ я, плѣнясь лѣпокудрой царицей Деметрой,
„Самою Летою славной, ни даже тобою, о Гера!

„Нынѣ пылаю тобою, желанія сладкаго полный!*

Зевсу, коварствуя сердцемъ, вѣщала державная Гера:
”• „Страшный Кроніонъ! какія ты рѣчи, могучій, вѣщаешь?

„Здѣсь ты желаешь лочить и объятій любви насладиться,
„Здѣсь, на Идейской вершинѣ, гдѣ все открывается взорамъ?
„Чтожъ? и случиться то можетъ, если какой изъ безсмертныхъ
„Насъ почившихъ увидитъ, и всѣмъ населяющимъ небо

„Злобный разскажетъ? Тогда пе посмѣю, возставшая съ ложа,
„Я въ Олимпійскій твой домъ возвратиться: позорно мнѣ будетъ!

„Если желаешь, и если твоей душѣ то пріятно,

„Есть у гебл почивальня, которую сынъ твой любезный
„Создалъ Гефестъ и плотныя двери съ запоромъ устроилъ.

•	*. „Въ оной почить удалимся, когда ты желаешь покоя*.
Герѣ быстро отвѣтствовалъ тучъ воздыхатель Кроніокъ:
«Гера супруіа, ни богъ, на меня гозожпся, нн скертный

„Нагъ не увидать: такой надъ тобою кругомъ распростру я
«Облакъ Ззаіой, сквозь него не црогзяиетъ ни самое соднце,
«Коего острое око все проницаетъ и видитъ*.

Рекъ, я въ объятія сильныя Зевсъ заключаетъ супругу.

Быстро содъ ними земля возр&стіиа цвѣтущія травы
Лотосъ роенстий, сафравъ и цвѣты гіацинты густые.
Гибкіе, кии боговъ отъ земли высоко подымали.

*	•. Тамъ осочнли они; и одѣіъ почивающихъ облакъ

Пышный, златой. »зъ котораю  иѣгхаі канала влііъ.

Такъ беззаботно, любовью и сномъ побѣжденный, Кроніонъ
('налъ на вершинѣ ИдейскоА, въ объятіяхъ Геры супруги.

Быстро къ судамъ аргивянъ побѣдительный Сенъ обратился,

*	*. Радостс вѣсть возвѣстить черновласому Энносигёю ♦);

Сталъ передъ нимъ и воззвалъ, устремляя крылатыя рѣчи:
«Ревностно, царь Посид^овъ, теперь иоборай за данаевъ!

«Даруй ты имъ хоть мгновенную славу, пока почиваетъ

„Зевсъ Громовержецъ: царя окружилъ я дреыоіею сладкой;

.Гера склонила его насладиться любовью и ложемъ".

Всѣ эти сцены между богами—одинъ изъ перловъ «Иліады», не
уступающій по красотѣ свиданію Гектора съ Андромахой передъ
паснымъ боемъ. Это пластическсе и въ высшей степени простое
изображеніе заоблачнаго міра, созданнаго фантазіей грековъ, въ ко-
торый они вѣровали со всею искренностью и простодушіемъ высоко-
даровитаго, первобытнаго народа, принадлежитъ и къ числу перловъ
поэзіи вообще.

Зевсъ полоненъ красивой и умной супругой. Предводимые Посей-
дономъ, ахейцы одолѣваютъ троянъ, Аяксъ ранитъ Гектора камнемъ,
оглушая его душу этимъ ударомъ», и трояне выносятъ своего ге-
роя изъ битвы. Миновавъ частоколъ и глубокій окопъ, бѣгущіе
ірояне, «блѣдные отъ страха», останавливаются только у своихъ ко-
лесницъ. Но исходъ брани уже предопредѣленъ Зевсомъ. Обѣщаніе,
данное всемогущимъ божествомъ матери Ахилла, должно исполниться.
Зеьсъ покараетъ ахейцевъ, прославить сына Ѳетиды, и тогда только
иейды могутъ одолѣть Трою. Въ пятнадцатой пѣснѣ, освободившись
изъ объятій владычицы Геры, онъ посылаетъ Посейдону повелѣніе
удапться изъ битвы, в поручаетъ Аполлону возвратить Гектору
утраченныя силы. Страшную силу вдыхаетъ Аполлонъ троянскому
герою, и новое появленіе его въ битвѣ сразу представляется ахей-
шигь зловѣщимъ чудомъ не расположеннаі-о къ нимъ божества. Пред-
шествуя Гектору на полѣ брапи, Аполлонъ наводитъ ужасъ на ахей-
скш сердца. Ахейцы бѣгутъ къ своимъ судамъ, громко моля бо-

*) Т. е. сотрлсатезю эемхи—Посейдону.
говъ о помощи. Не усерднѣе всѣхъ молится Несторъ «промысли-
те;»)» Зевсу. Стѣпа ахейцевъ уже разрушена, путь къ ахейскимъ ко-
раблямъ урапнелъ, трояне уже передъ ними. Тронутый такимъ бѣд-
ствіемъ, мягкій, добрый Патроклъ спѣшитъ тронуть и суроваго сво-
его друга, Ахилла. Если суда будутъ сожжены, ахейцамъ нѣтъ воз-
врата въ отчизну. Съ плачемъ и стономъ приходитъ къ Ахиллу Па-
троклъ, въ шестнадцатой пѣснѣ, и вотъ что говоритъ ему оскорблен-
ный герой:

„Что ты расплакался, друга Менетидъ? какъ дѣва-младенецъ,
„Если за матерью бѣгая, на руки просится съ плачемъ,
„Ловитъ одежду ея, уходящую зй полу держитъ,

,0. „Плачетъ и въ очи глядитъ, чтобы на руки подняла матерь:
„Ты, какъ она, Менетидъ, проливаешь обильныя слезы.

Потрясенный горемъ, Патроклъ говоритъ о бѣдѣ, постигшей
ахеянъ. Но Ахиллъ не забылъ раны своего сердца. Царь Агамемнонъ
поступилъ съ нимъ, «какъ съ безчестнымъ скитальцемъ». Ео онъ
сознаётъ, какъ неприлично ему питать въ сердцѣ безконечный гнѣвъ;
онъ позволяетъ Патроклу съ мирмидонцами принять участіе въ бою, но
запрещаетъ своему преданному другу въ копецъ истреблять троянъ
и вести рати къ Иліону, чтобъ отъ Олимпа кто-нибудь изъ безсмерт-
ныхъ не возсталъ за троянъ: Аполлонъ безпредѣльно ихъ любитъ.
Спасши корабли, Патроклъ долженъ возвратиться, оставляя рати
ахейцевъ истребляться въ битвахъ.

Патроклъ облекается въ доспѣхи Ахилла. Онъ

*	*. Не взялъ копья одного Ахиллеса героя: тяжелъ былъ

Крѣпкій, огромный сей ясень; его никто изъ ахеянъ

Двигать не могъ, и одинъ Ахиллесъ легко потрясалъ имъ,
Ясенемъ симъ пеліонскимъ, который отцу его Хиронъ
Ссѣкъ съ высоты Пелібна, на гибель враждебнымъ героямъ.

Пелид'ь лично ободряетъ рать къ бою, котораго она такъ ятя ждя лч,
и еще больше разжигаетъ душу и мужество въ каждомъ. Патроклъ
мчится въ бой на Ахилловыхъ коняхъ. Дрогнули сердца троянъ;
густые ихъ ряды всколебались. Человѣкъ поражалъ человѣка въ раз-
сыпанной битвѣ. Много героевъ легло съ обѣихъ сторонъ; Патроклъ
прогоняетъ врага за ахейскую стѣну, въ открытое поле, и наноситъ
ему жестокое пораженіе. Трояне бѣгутъ к-ь своему городу.

Словно земля, отягченная бурями, черная станетъ

*	**. Въ мрачную осень, какъ быстрыя поды съ небесъ проливаетъ
Зевсъ раздраженный, когда на преступныхъ людей негодуетъ,
Кои на сонмахъ, насильственно, судъ совершаютъ неправый,
Правду гонятъ, и божіей кары отнюдь не страшатся:
Всі на землѣ сихъ людей каводняются быстрыя рѣка,
Многія навкси скалъ отторгаютъ разливныя воды.

Даже до хоим гураурнаго съ шумом ь ужаснымъ несутся.
Прядая съ горъ, я кругомъ разоряютъ дѣла человѣка:
Съ шумомъ и стономъ подобныхъ бѣжали троянскіе кони.
Сынъ-же Мснетіевъ быстрый, отрѣзавъ фаланги переднихъ,

**. Снова обратно иогналъ, и къ судамъ кхъ данайскимъ притиснулъ;

Не далъ пылающимъ въ городъ войти: но въ ноляхъ заключенныхъ
Между судами, рѣкой и стѣною ахейской высокой.
Быстро гонялъ, убивалъ и взыскалъ возмездіе съ многихъ.

Патроклъ сцѣпился и съ ликійскнмъ царемъ Сарпедономъ, и ра-
яхгь его копьемъ въ грудь. Возбуждая своихъ лякійцевъ—отмстить
за это Патроклу и ахейцамъ, Сарпедонъ умираетъ, и Патроклъ, тотъ
едшй кроткій и мягхій Патроклъ, который въ мирное время такъ
Еѣженъ и покоренъ своему другу Ахиллу, теперь, въ пылу боя, на-
ступаетъ па грудь врага, я вырываетъ изъ нея копье. За копьемъ
повлеклась оболочка сердцд, и вмѣстѣ съ копьемъ побѣдитель истор-
гаетъ жизнь у побѣжденнаго. Тяжкая грусть объяла троянъ. От-
чаянно бросаются они на ахейцевъ; Зевсъ простираетъ мучную
инь надъ долиной убійства, чтобъ сдѣлать ужасною брань за Сар-
педона, его любезнаго сына.

Студъ между воинствъ таконно землѣ раідавался пространной
Мѣди гремучей и кожъ неразрывныхъ щитовъ волокежіплхъ,
Часто разимыхъ мечами и копьями яростныхъ воевъ.

Тутъ ни усерднѣйшій другъ Сарпсдоіга, подобнаго богу,
Болѣ не могъ-бы узнать: и стрѣлами, н кровью, и прахомъ

*,э. Вееь отъ главы и до ногъ совершенно былъ онъ заметанъ.

Ьятва при немъ безпрестанно кипѣла

Многихъ еще положилъ въ бою Патроклъ; другіе искали спасе-
нія въ бѣгствѣ. Всѣ силы, все мужество Гектора Аполлонъ обра-
щаетъ противъ Патрокла. Въ ярости боя, Патроклъ чобинасть кам-
немъ Гекторова возницу Кебріона и издѣвается надъ ею трупомъ.
За этѵгъ трупъ завязывается неистовый бой между двумя героями.

Гекторъ, схвативъ за главу, изъ рукъ не пускалъ, безоібойпый;

Сынъ-же Менетіевъ зй ноту влекъ; и кругомъ ихъ другіе,
Трои сыны и даная смѣсилиса въ страшную сѣчу.

Словно два вѣтра, восточный и южный, свирѣпые спорятъ
Ьъ горной долинѣ сшибаясь, и борютъ густую дубраву,
Крѣпкіе буки, высокіе ясени, деренъ користый
Зыблются, древо объ древо широкими вѣтвями бьются

Съ шумомъ ужаснымъ; кругомъ отъ крушащихся трескъ раздается:
'•*. Такъ аргивяне, трояне, свирѣпо іругъ съ другомъ сшибаясь,
Падали въ битвѣ; никтс о презрительномъ бѣгствѣ не думалъ.
Множество вкругъ Кебріона метаемыхъ колій великихъ,
Множество стрѣтъ окрыленныхъ, слетавшихъ съ тетивъ, водружалось;
Множество камней огромныхъ щиты разбвв&лч у воевъ

Окрестъ его; но величественъ онъ, на пространствѣ великомъ
Въ вихрѣ праха леи алъ, позабывшій искусство везчиаы.

Трупъ Кебріона остается въ рукахъ ахейцевъ: общій бой про
должаете я, но тутъ Аполлонъ, «одѣтый великимъ мракомъ», быстро
подходитъ къ Патроклу п мощной рукой ударяетъ его въ хребетъ и въ
широкія плеча. Ударъ бога сокрушаетъ героя. Смута находятъ ему
на душу и томность на могучіе члены; онъ точно заколдованъ, троя-
нецъ Эфорбъ поражаетъ его пикой и скорѣе укрывается въ толпѣ,
не дерзая явно бороться даже и противъ безоружнаго героя. Но
Гекторъ прянулъ яъ пораженному и, ударивъ его копьемъ подъ
животъ, исторгнулъ у него душу. Умирая, герой предвѣщаетъ и
Гектору близкую смерть отъ руки Ахилла. «Душа его, вылетѣвъ
изъ тѣла, тихо нисходятъ къ Аиду, плачась на жребій печальный,
бросая и крѣпость и юность».

Въ семнадцатой пѣснѣ, бой продолжается уже за тѣло Патрокла.
Мекелай и Аяксъ отбиваютъ дорогой ахейцамъ трупъ, чтобъ возвра-
тить его Ахиллу. Они не могутъ допустить, чтобъ Патроклъ «стадъ
игралищемъ псовъ иліонскихъ». Но Гекторъ уже снялъ съ Патрокла
Ахилловы доспѣхи и быстро облекся въ нихъ самъ. Бой кипѣлъ;
земля заливалась багряною кровью, и трупы падали одни на другіе.
Чудные кони Ахилла тоже почуяли смерть Патрокла. Возница по-
гналъ и ихъ въ бой, и возбудилъ въ троянскихъ герояхъ желаніе
овладѣть и ими. Защищаемые Аполлономъ, трояне одолѣваютъ ахей-
цевъ, которымъ помогаетъ Аѳина. Аяксъ совѣтуетъ Мѳнелаю найти
Несторова сына Антилоха и послать его къ Ахиллу’съ вѣстью о слу-
чившемся. Въ слезахъ спѣшитъ Антилохъ въ сыну Пелея. Ахей-
цамъ, между тѣмъ, удается схватить тѣло Патрокла и бѣжать къ
своимъ судамъ.

Въ восемнадцатой пѣснѣ, Ахилль сидитъ при' островерхихъ су-
дахъ, размышляя о томъ, чтб передъ нимъ совершалось. Тихо вздыхая,
онъ «говоритъ съ своей великой душой», что несчастный Патроклъ,
вѣроятно, вступилъ въ бой съ Гекторомъ, вопреки его совѣту, и
палъ, какъ предвѣщала мать Ѳетида. Антилохъ подтверждаетъ эту
догадку героя. Опъ говоритъ:

*. „Паль вашъ Патроклъ! и уже загорѣлаея битва за тѣло;

„Онъ уже нагъ; совлекъ все оружіе Гекторь могучій!“

Рекъ; и Пелида покрыло мрачное облако скорби.
Быстро въ обѣ онъ руги схвативши нечистаго сета,
Годову всю имъ осыпалъ, и ликъ осквернилъ свой прекрасный,
°. Риза его благовонная вся почернѣла подъ пепломъ,
Самъ онъ великій, пространство покрывши великое, въ прахѣ
Молча простерся, и волосы рвалъ, безобразно терзая.

Жены младыя, которыхъ и онъ и Патроклъ полонили,
Въ грусти глубокой заводили громко, и быстро изъ сѣни
’®. Псѣ къ Ахиллесу великому выбѣжавъ, руки ломали,
Бнлпся въ перси, доколѣ у всѣхъ подломи,:нся ноги.
Подлѣ младой Антилохъ тосковалъ, обливаясь слезами,
И Ахиллеса, стенягцаго горестно, руку держалъ онъ,
Въ страхѣ, да выи желѣзомъ себѣ не пронзитъ изступленный.

Страшно онъ плача вопилъ: и услышала вопль его матерь

Въ безднахъ глубокаго мори, въ чертсіахь родителя старца;

Горько сама возопила; и къ ней собирались богини,
Всѣ изъ моря глубокаго сестры ея, Нереиды.

Она уже пе можетъ помочь любимому сыну, но хочетъ увидѣть
его и узнать причину его горя. Явившись сыну, ова съ горестнымъ
воплемъ обнимаетъ его голову и разспрашиваетъ, рыдая.

Предначертанія Зевса-промыслителя исполнились. Гибель друга
глубоко потрясла Ахилла. Онъ тяготится своимъ бездѣйствіемъ, онъ
уже стыдится его. Тяжело вздохнувъ, онъ говоритъ своей божествен-
ной матери:

„Знаю, о матерь, Зевесъ Громовержущій все мнѣ исполнилъ.

•	°. „Но какая въ томъ радость, когда потерялъ я Патрокла,
„Милаго друга! Его изъ друзей всѣхъ больше любилъ я;

„Имъ какъ моею главой дорожилъ; и его потерялъ я!

„Гекторъ убійца похитилъ съ него и доспѣхъ тотъ огромный,
, Дивный, богами дарованный, даръ драгоцѣнный Пелею,

*. „Бъ день, какъ богиню тебя ня смертнаго ложе повергли.

„О, почто не осталась гы нимфой безсмертною моря'
„О, ио іто и Пелой пс избралъ себѣ смертной супруіи!
„Должно теперь и тебѣ безконечную горесть извѣдать,
„Горесть о сыеѢ погибшемъ, котораго ты не увидишь

•	°. „Въ домѣ отеческомъ! ибо и сердце мое не велитъ мнѣ
„Жить, и въ обществѣ быть человѣческомъ, ежели Гекторъ,
„Первый, меимъ копіемъ пораженный, души не извергнетъ,
„И, за грабежъ надъ Паірокломъ любезнѣйшимъ, мнѣ не заплатитъ!"

Матерь, слезы ліюіцая, снова ему говорила:

*	. „Скоро умрешь ты, о сынъ мой, судя но тому, что вѣщаешь!
„Скоро за сыномъ Пріама конецъ и тебѣ уготованъ!"

Ей, тяжело воздохнувъ, отвѣчалъ Ахиллесъ быстроногій:
„О. да умру я теперь-же, когда пе дано мнѣ и друга
„Стаетъ отъ убійцы! Далёко, далёко отъ родины мчлой
„Палъ онъ; и вѣрно меня призывалъ, да избавлю отъ смерти! •
„Что-же мнѣ въ жизни? Я ни отчизны драгой не увижу,
„Я ни Патрокла отъ смерти не спасъ, ни другимъ благороднымъ

„Не былъ защитой друзьямъ, отъ могучаго Гектора падшимъ:
„Праздный, сижу предъ судами, земли безполезное бремя,

„Будучи мужъ! среди всѣхъ мѣдиолаті'ыхъ героевъ ахейскихъ
„Первый во брани, хотя па совѣтахъ и лучше другіе!

„О, да погибнетъ вражда отъ боговъ и отъ смертныхъ, и съ нею

„Гнѣвъ ненавистный, который и мудрыхъ въ неистовство вводитъ:
„Онъ въ зарожденіи сладостнѣй тихо струящ&гось меда,

„Скоро въ груди человѣка, какъ пламенный дымъ, возрастаетъ!

„Гнѣвомъ такимъ преисполнилъ меня властелинъ Агамемнонъ.

„Но забываемъ мы все прежде бывшее, какъ ни прискорбно;

„Гнѣвъ оскорбленнаго сердца въ груди укрощаемъ, по нуждѣ.

„Я выхожу, да главы мнѣ любезной губителя встрѣчу,

„Гектора! Смерть-же принять готовъ я, когда нк разсудятъ

„Здѣсь мнѣ назначить ее всемогущій Ероніонъ и боги!

„Смерти не мотъ избѣжать ни Гераклъ, изъ мужей величайшій,
«Какъ ни любезенъ опъ былъ тромоносному Зевсу Крончду;

„Мощнаго рокъ одолѣлъ и вражда непреклонная Геры.

*	*. „Также и я, кодь назначена доля мнѣ равная, лягу,
„Гдѣ суждено; ко сіяющей славы я прежде добуду!

„Прежде еще не одну между женъ полногрудыхъ троянскихъ
„Вздохами тяжкими грудь разрывать я заставлю, и въ горѣ
„Съ нѣжвыхь ланптъ отирать руками обѣгмк слезы!

*	*. „Скоро узнаютъ, что долгіе дни отдыхалъ я отъ 6р»ани!

„Въ бой выхожу; не удерживай, матерь, ни чѣмъ не преклонишь!11

Богиня встревожена тѣмъ, что доспѣхи Ахилла въ рукахъ троянъ,
что борьба опасна для жизни сына безъ этихъ доспѣховъ. Она умо-
ляетъ его дождаться утра, обѣщаетъ вернуться съ разсвѣтомъ и спѣ-
шитъ на Олимпъ за оружіемъ для сына. Но трояне уже настигаютъ
тѣло Патрокла, и Гекторъ овладѣлъ бы имъ, покрываясь безпредѣль-
ною славой, еслибъ Гера, тайно отъ Зевса и другихъ боговъ, не
прислала къ Ахиллу Ирису, чтобъ подвигнуть его къ бою. Ириса
совѣтуетъ герою показаться троянамъ, ужаснуть ихъ своимъ ликомъ:
они, можетъ быть, бросятъ пламенный бой, и дадутъ отдыхъ ахей-
цамъ. Преображенный Авиной, герой вышелъ за стѣну и сталъ надъ
рвомъ; но съ народомъ ахейскимъ,

Матери мудрой завѣтъ соблюдая, герой ко мѣшался;

Тамъ онъ крикнулъ съ раската; могучая вмѣстѣ Паллада

Крикъ издала; и троянъ обуялъ неописанный ужасъ.

Сколь поразителенъ звукъ, какъ труба загремитъ, возвѣщая

ио. Городу приступъ враговъ душегубцевъ, его окружившихъ:

Столь поразителенъ былъ воинственный крикъ Эакида.

Трои сыны лишь услышали мѣдяный гласъ Закидавъ,
Дрогнуло сердце у всѣхъ; долгогривые кони ихъ сами
Вспять съ колесницами бросились; гибель зачуяло сердце.

Въ ужасъ впали возницы, увидѣвъ огонь неугасный,
Окрестъ главы благородной подобнаго богу Велида
Страшно пылавшій; его возжигала Паллада богиня.

Трижды съ раската ужасно вскричалъ Ахиллесъ быстроногій;

Трижды смѣшалися войски троянъ н союзниковъ славныхъ.

Тутъ средь смятенья отъ собственныхъ коней н копій двѣнадцать

Сильныхъ погибло троянскихъ мужей. Между чѣмъ аргивяне

Весело, къ радости всѣхъ, изъ-подъ копій умчавши Патрокла,

Тѣло на одръ положили; его окружили рыдая

Грустные други; за ними пошелъ Ахиллесъ благородный;

“Ч Теплыя слезы онъ пролилъ, увидѣвши вѣрнаго друга,

Мѣдью пронзеннаго острой, на смертномъ простертаго ложѣ,
Друга, котораго самъ съ колесницей своей и съ копями
Въ битву послалъ, но живаго, пришедшаго съ битвы, не встрѣтилъ.

Тою порою Солнду, въ пути неистомному, Гера,
Противу воли его, въ Океанъ низойти повелѣла.

Солнце сокрылося въ волны: и рать благородныхъ далаевъ

Вся отъ тревоги и обще-убительной брани почила.

Въ троянскомъ станѣ совѣтъ. Полидамъ, другъ Гектора, рож-
денный въ одну ночь съ нимъ, благоразумно совѣтуетъ троянамъ
отступить за крѣпкія стѣны Иліона и тамъ ожидать па завтра на-
паденія Ахилла. Но Гекторъ гнѣвно отвергаетъ этотъ совѣтъ; онъ
хочетъ завтра сразиться съ Ахилломъ; онъ пе желаетъ больше избѣ-
гать его въ битвѣ, чѣмъ бы ни кончилась ихъ встрѣча.

Съ Гекторомъ всѣ согласились, народу бѣды оовѣщавшимъ;

Съ Полндамасомъ никто, совѣтъ предлагавшимъ полезный.

Въ полѣ оки вечеряли всѣмъ воинствомъ. Но мирмидонцы

*	*». Цѣлую ночь провели надъ Патрокломъ стсня и рыдая.

Царі Ахиллесъ среди сонма ихъ плачъ свой горестный началъ;

Грозныя руки на грудь положивъ бездыханнаю друга,

Часто и тяжко стеналъ онъ: подобно какъ левъ густобрадый,

Ежели скимновъ сго изъ глубокаго лѣса похититъ

Ланей ловецъ; возвратяся онъ, поздно, по дѣтяхъ тоскуетъ;

Бродитъ изъ дебри въ дебрь, и слѣдовъ похитителя ищетъ,
Жалобно стонущій; горесть и ярость егообычають....

Падидь знаетъ, что падетъ и с&мъ подъ Троей, если приметъ
учаеге въ битвѣ; но ояъ не хочетъ жить безславно, его долгъ —
спятъ броню и голову Гектора, и онъ даетъ зтоть обѣтъ у тѣла
Патрокла.

Такъ говорилъ, к друзьямъ повелѣлъ Ахиллесъ благородный,

Мѣдный, великій треножникъ поставить на огнь, и скорѣе
м. Тѣло Патрокла омыть отъ запекшейся крови и праха.

Мужи, сосудъ омовеній поставивъ на свѣтлое пламя,

Налили полный водою, и дровъ на огопь подложили:

Дяо у тренога огонь обхватилъ, согрѣз&лася влага,

И когда закипѣвшая въ звонкой мѣди зашумѣла.

1 ®. Тѣло омыли водой, умастили свѣтлымъ елеемъ,

Язвы наполнили кастію драгой, девяі иго довою;
Послѣ на одръ поломивъ, полотномъ его тонкимъ покрыли
Съ ногъ до главы, и сверху одѣли покровомъ блестящимъ.
Цѣлую ночь потомъ вкругъ Пелнда царя мермядонцы

Л5. Стоя толпой, о Патроклѣ крушились, стеяя и рыдая.

Посѣщеніемъ Гефеста Ѳетидой, ихъ разговоромъ и прелестнымъ
пластическимъ описаніемъ щита, сдѣланнаго тутъ же Гефестомъ для
Ахилла, заключается восемнадцатая пѣсня «Иліады». Рядъ поэтиче-
скихъ картинъ проходитъ здѣсь передъ вами: рожденіе и бѣдствія
Гефеста, нѣкогда спасеннаго Ѳстидой, трогательный разсказъ матери
объ ея горѣ и горѣ ея милаго сына, мастерская и работы художника-
бога и щитъ, тутъ же чудесно сдѣланный имъ для Ахплла, съ изобра-
женіемъ сценъ изъ греческой жизни. Эти чудныя сцены—родона
ч.ільяицы эллинскаго ваянія. Вотъ одна изъ нихъ:

Тамь-же два .рада прехггавилъ онъ яснорѣчивыхъ народовъ;

Въ нервовъ, прекрасно устроенномъ, браьи и пиршества зрѣлись.

Тамъ невѣстъ изъ чертоговъ, свѣтильниковъ яркихъ при блескѣ,
Брачныхъ пѣсней при кликахъ, по стогнамъ градскимъ провожаютъ.
Юноши хорами въ пляскахъ кружатся; межъ нихъ раздаются

4“. Лиръ и свирѣлей веселые звуки; почтенныя жены

Смотрятъ па нихъ и дивуются, стоя на крыльцахъ воротныхъ.

Далѣе много парода толпится ка торжищѣ; шумный
Споръ гамъ поднялся; спорили два человѣка о пекѣ,
Мздѣ за убійство; и клялся одинъ, объявляя народу,
6Л" Будто снъ все заплатилъ; а другой стрекатся въ пріемѣ.

Оба рѣшились, представивъ свидѣтелей, тяжбу ихъ кончить.

Граждане вкругъ ихъ кричатъ, своему доброхотствуя каждый;

Вѣстники шумный ихъ крикъ укрощаютъ; а сіараы градскіе,
Матча, на тесанныхъ камняхъ сидятъ средь священнаго круга;

6№. Скипетры въ руки пріемлютъ отъ вѣстниковъ звонкоголосыхъ;

Съ ними встаютъ, и одинъ за другимъ свой судъ произносятъ.

Въ кругѣ, предъ ними, лежатъ два гаранта чистаго злата,
Мзда для того, кто изъ нихъ справедливѣе право докажетъ.

Съ этими доспѣхами работы Гефеста, щитомъ, броней, шле-
момъ и поножами, несется богиня сь осрсбренн&го снѣгомъ Олимпа
къ сыну герою. Въ девятнадцатой пѣснѣ, онъ проситъ мать-богивю
сдѣлать тѣло Патрокла нетлѣннымъ, чтобъ черви пе исказили дорогой.
его образъ, и богиня тихо вливаетъ въ ноздри убитаго амврозію и
багряный нектаръ.

Ахиллъ созываетъ ахеянъ; онъ объявляетъ па сходкѣ Агамем-
нону, что не хочетъ болѣе крушить враждой свое сердце. Онъ
скорбитъ о храбрыхъ, погибшихъ въ бою изъ-за ихъ взаимной
вражды. Агамемнонъ тоже хочетъ загладить прошлое; онъ опять
предлагаетъ герою тѣ дары, о которыхъ говорилъ ему прежде
Одиссей; но Ахиллъ оставляетъ эго на его волю; теперь онъ не мо-
жегъ думать ни о чемъ другомъ, кромѣ битвы. Одиссей совѣтуетъ на-
кормить рати и выдать дары Ахиллу, но герой поглощенъ иною за-
ботой. Послѣ, въ другое гіромл, говоритъ онъ. Но Одиссей настаи-
ваетъ; дары принесены, приведены и дѣвы; царь Агамемнонъ при-
носитъ жертву Зевсу владыкѣ. Молясь, онъ произноситъ клятву,
смотря на пространное небо.

„Зевсъ да будетъ свидѣтелемъ, богъ высочайшій, сильнѣйшій!

„Солнце, Земля и Эринніи, тѣ, что въ жилищахъ подземныхъ

*•. „Грозно караютъ смертныхъ, которые ложно клялесл!

„Я здѣсь клянусь, что на Бриаову дочь рукк я но поднялъ,

„Къ ложу неволя ее, иль къ чему-бы то ни было нудя;

„Пѣть, безмятежной оса модъ моимъ остаз&лася кровомъ!

„Еслм-жъ поклялся & ложно, да боги меня покарауль

„Всѣми бѣдами, какими караютъ они вѣроломныхъ!*

Дары отнесены къ Ахиллу; ахейцы спѣшатъ подкрѣпить себя
ігищей, чтобъ лучше приготовиться къ бою. Когда мирмидонцы при-
вели женъ къ кутцѣ Ахилта,

Зриз'ва дочь, златой Афродитѣ подобная ликомъ,
Только узрѣла Патрокла, пронзеннаго мѣдью жестокой,
Вкругъ мертвеца обвилась, возрыдала и съ воплями стала
Перси терзать, а нѣжную выю, и ликъ свой прелестный.

Плача она, какъ богиня прекрасная, такъ говорила:

„О мой Патроклъ! о другъ, для меня злополучной безцѣнный!

.Горе, живаго тебя я оставила, сѣнь покидая;

.Въ сѣнь возвратясь, обрѣтаю мертваго, пастырь народа!

„Такъ постигаютъ меня безпрерывныя бѣдство за бѣдствомъ:

„Мужа, съ которымъ меня сочетали родитель я матерь.

„Видѣла я чередъ градомъ пронзеннаго мѣдью жестокой;

„Видѣла братьевъ троихъ: (рсдніа насъ единая матерь)

„Всѣхъ одинако мнѣ милыхъ, погибельнымъ днемъ поглощенныхъ.

„Ты же кеня и въ слезахъ, когда Ахиллесъ градоборецъ

„Мужа сразилъ моего, и обитель Минёса разрушилъ,
„Ты утѣшалъ; говорилъ, что мсия Ахиллесу герою
„Сдѣлаешь милой супругой, что скоро во Фт.йскую землю
„Сакъ отвезешь, и нашъ бракъ съ мирмидонцами праздновать будешь.

„Палъ ты! тебя мнѣ оплакивать вѣчно, юноша милый!*

Такъ говорила рыдая; стонали и прочія жены

Съ вяду, казалось, о мертвомъ, но въ сердцѣ о собственномъ горѣ.

Тою порой къ Ахиллесу ахейскіе старцы сходились,

Пищей прося укрѣпиться; во онъ отвергалъ кхъ сгенящій.

•*. „Други! колю васъ, когда еще есть мнѣ другъ здѣсь послушный;

„Нѣть, не просите кеня, чтобъ питьемъ, чтобъ кякой либо пищей

„Я насладился; жестокая горесть меня раздираетъ!

„Солнце пока не зайдетъ, не приму, не коснуск я тацв!ь

кзовііия ИСТОРІЯ ЛЯТКРАТУРЫ.	50
Такъ говоря, отпустилъ отъ себя- властелиновъ ахейскихъ.

Только Атриды остались, и сынъ многоумиый Лаеріѵьъ,

Несторъ, Идоменёй и божественный Фениксъ; но тщетно

Вмѣстѣ оли утѣшали печальнаго; сердцемъ онъ веселъ

Не былъ, покуда не бросился въ бездну брани кровавой.

Думалъ онъ лить о Патроклѣ, о немъ говорилъ воздыхая.

Ахейцы готовятся къ бою. Снѣдаемый мучительной грустью,
Ахиллъ облекается дивнымъ созданіемъ Гефеста. Когда, взявъ гиб-
кій, блистательный бить, вскочилъ въ колесницу Автокодовъ и за
нимъ сталъ Ахиллъ, ободряя коней, подъ упряжью вдругъ загово-
рилъ бурионогій конь его, предсказывая ему гибель.

Мраченъ и гнѣвенъ къ коню говорилъ Ахиллесъ быстроногій:

«*. „Что ты, о кекъ мой, пророчишь инѣ смерть? не твоя го забота!

„Слишкомъ я знаю и самъ, что судьбой суждено мкѣ погибъ уть

„Здѣсь, далеко отъ отца и отъ матери. Но, не сойду я
„Съ боя, доколѣ троянъ не насыщу кровавою бранью*.

Рекъ, и съ крикомъ впередъ устремилъ онъ коней звукоиогихъ.

Въ двадцатой пѣснѣ, пока рати готовятся къ бою, Зевсъ созы-
ваетъ совѣтъ на Олимпѣ и, объявивъ свое желаніе смотрѣть на
битву съ Олимпа, разрѣшаетъ богамъ помогать троянамъ или ахей
цамь, кому кто изъ нихъ пожелаетъ. Возбуждая однихъ па другихъ,
сводятъ рати олимпійскіе боги и распаляютъ въ нихъ ужасное сви-
рѣпство.

Страшно громами отъ неба отецъ я безсмертныхъ и смертныхъ

Грянулъ надъ ними; а долу подъ чими потрясъ Посидаонъ

Вкрутъ безпредѣльную землю съ вершинами горъ высочайшихъ.

Все затряслось, отъ кремнистыхъ подошвъ до верховъ многоводныхъ

•о. Ида, и градъ Иліонъ, и суда мѣдвоброяныхъ даиаевъ.

Въ ужасъ пришелъ подъ землею Аидъ, преисподнихъ владыка;

Бъ ужасѣ съ трона онъ прянулъ, и громко вскричалъ, да надъ нимъ бы
.Іоназемля не разверзъ Посадовъ, потрясающій землю,

И жилищъ бы его иб открылъ и безсмертнымъ к смертнымъ,
Мрачныхъ, ужасныхъ, которыхъ трепещутъ и самые боги.

Такъ взволновалося все, какъ безсмертные къ брани сошлися!

Первымъ вышелъ на Ахилла Эней, возбужденный Аполлономъ.
Ахиллъ обращаетъ къ нему презрительную рѣчь, и вызываетъ его
на пространный отвѣтъ. Сынъ Аяхиза хвалится своимъ происхожде-
ніемъ не отъ низшей богиги, какова Оетида, а отъ самой Афродиты.
Чтобы спасти Энея, Посейдонъ бросается къ нему, разливаетъ ужас-
ную тьму передъ глазами Ахилла и, схвативъ Энея, перебрасы-
ваетъ его къ предѣламъ кипящаго битвою поля. Когда разсѣялось
облако передъ глазами Ахилла, герой изумленъ исчезновеніемъ про-
ТИВНПЬ: и видитъ въ этомъ великое чудо. Гекторъ хочетъ сцѣпиться
съ Ахилломъ, но Аполлонъ удерживаетъ его отъ безразсуднаго по-
рыва. Ахиллъ между тѣмъ поражаетъ на смерть Ифитіона, Демо-
деоиа и съ копьемъ бросается на питомца боговъ Полидора,

Сына Пріамова. Старецъ сму запрещалъ ратоборство;

Онъ изъ сыновъ многочисленныхъ былъ у Пріама юнѣйшій,

«’•- Старцевъ любимѣйшій сынъ; быстротою всѣхъ побѣждалъ онъ,

И, съ че разуй ія дѣтскаю, ногъ быстротою гщеславясь,

Рыскалъ онъ между переднихъ, пока погубилъ свою душу.

Мѣдянымъ дротомъ младаго его Ахиллесъ быстроногій,

Мчавшагось мимо, въ хребетъ поразилъ, гдѣ застежки златыя

Запонъ смыкали, и гдѣ представлялася броня двойная:

Дротъ на проливную сторону острый пробился сквозь чрево;

Вскрикнувъ, онъ налъ на колѣна; глаза его тьма окружила

Черная; внутренность къ чреву руками прижалъ онъ поникшій.

Гибель брата не позволяетъ Гектору оставаться въ дальнихъ
лядахъ троянской рати. Онъ идетъ на Ахилла. Съ дикой радостью
встрѣчаетъ Ахиллъ убійцу Патрокла; но встрѣча ихъ на этотъ
разъ остается безъ послѣдствій. Аѳина охраняетъ Пеллда, Апол-
лонъ — Гектора; и они пе могутъ ранить другъ друга. Понявъ
вмѣшательство божества, Полидъ оставляетъ Гектора и бросается
противъ другихъ, поражая множество троянцевъ, обагряя кровью и
свою колесницу, и свои необс-риыя руки.

Въ двадцать-первой пѣснѣ Ахиллъ, оттѣснивъ троянъ къ сре-
бристосучинному Ксанѳу (Скамандру), разрѣзаетъ ихъ рати: однихъ
онъ гонитъ по долинѣ къ городу, и Гера простираетъ надъ ними
глубокій мракъ, заграждая имъ путь; другіе толпами

Бросясь къ рѣкѣ серебряетопучинной, глубокотекущей,

Падали съ пукомъ ужаснымъ: высоко валы заплескали;

>». Страшно кругомъ берега загремѣли; упадпііе съ воплемъ

Піавахи съ мѣста на мѣсто, крутяся по бурнымъ пучинамъ.

Словно какъ пруги, отъ яротгл огнениой снявшися съ ноля.
Тучей къ рѣкѣ устремляются: вдругъ загорѣвшійся бурный
Пышетъ огонъ; и они устрашенные падаютъ въ воду:

”, Такъ отъ Пелида бѣгущіе, падали кони и вой,

Токъ наполняя гремучій глубокоііучиннаіе Ксаноа.

Ояъ же, божественный, дротъ свой огромный оставилъ на брегѣ,
Къ вѣтвямъ мирики склонивши, п самъ устремился, какъ демонъ,
Съ страшнымъ мечемъ лишь въ рукахъ: замышлялъ онъ ужасное въ сердцѣ.

«♦. Началъ вокругъ имъ рубить: поднялнея ужасные стоны

Вкругъ поражаемыхъ; кровію ихъ забагрсвѣли волны.

Словно дельфина огромнаго мелкія рыбы всполошатъ,

И бѣжа отъ него въ безопасныя глуби залива,

Кроился робкія: всѣхъ онъ глотаетъ, какую ни схватитъ:

”. Такъ отъ Се лида трояне въ ужасномъ потокѣ Скамдндра
Крылись подъ кучей бреговъ. Но герой, утомивши убійствомъ
рукв, живыхъ средь потока двѣнадцать юношей выбралъ,
Чтобы за смерть отомстить благороднаго друга Патрскла;

Вывелъ изъ волнъ, обезумленныхъ страхомъ, какъ юныхъ еленей;

*®. Руки имъ сзади связалъ разрѣзными, крутыми ремнями,
Кои въ сраженіяхъ сами носили при броняхъ кольчатыхъ;
Такъ повелѣлъ мирмидонцамъ вести ихъ къ судамъ мореходнымъ.
Самъ же опять на враговъ устремился, убійства алкая.

Напрасно молитъ о пощадѣ Лика онъ, юный сынъ Пріама, об-
нимая ноги героя. Напрасно напоминаетъ онъ, что уже былъ прежде
въ плѣну у Пѳлида и, откупившись, недавно возвратился въ Трою;
напрасно объясняетъ, что онъ, какъ и убитый Ахилломъ Полидоръ,
не единоутробный братъ Гектора. Ахиллъ безпощаденъ, онъ отвер-
гаетъ мольбы юности:

„Что мнѣ вѣщаешь о выкупахъ, что говоришь ты, безумный?

>м. „Талъ, доколѣ Патроклъ наслаждался сіяніемъ солнца,
„Миловать Трои сыновъ иногда кнѣ бывало пріятно.

„Многихъ изъ васъ полонилъ, к за многихъ выкупъ я принялъ.

„Нынѣ, пощады вамъ нѣть никому, кого только декомъ

„Въ руки мои приведетъ подъ стѣнами Пріамовсй Трои!

1М. „Всѣмъ вамъ троянамъ смерть, и особенно дѣтямъ Пріама!

„Такъ, мой любезный, умри! И о чемъ ты столько рыдаешь?

„Умеръ Патроклъ, несравненно тебя превосходнѣйшій смертный!

„Видишь, каковъ я и самъ, и красивъ, и величественъ видомъ;

„Сынъ отца знаменитаго, магерь имѣю богиню!

„Но и мнѣ на землѣ отъ могучей судьбы не избѣгнуть;

„Смерть придетъ и во мнѣ по утру, въ вечеру, или въ полдень,
„Быстро, лишь врагъ и мою на сраженіяхъ душу исторгнетъ,
„Или копьемъ поразивъ, иль крылатой стрѣлою изъ лѵка“.

Такъ произнесъ; и у юноши дрогнули ноги и сердце-

1№. Страшный онъ дротъ уронилъ, и трепещущій, руки раскинувъ

Сѣлъ; Ахрл?есъ же, стрсиитеп.ц- мечъ обоюлвый исторгши,

Въ выто вонзилъ у ключа, и до самой ему рукояти

Мечъ погрузился во внутренность; ницъ онъ по черному праху

Легъ расиростершися: кровь захлестала и залила землю.

Мертваго за ногу взявши, въ рѣку Ахиллесъ его бросилъ,
И надъ нихъ издѣваясь, пернатыя рѣчи вѣщалъ онъ;

„Тамъ ты лежи, между рыбами! жадныя рыбы вкругъ язвы

„Кровь у тебя нерадиво оближутъ! Не матерь на ложе

„Тѣло твое, чтобъ оплакать, положитъ; но Ксанѳъ быстротечный

„Бурной волной унесетъ въ безпредѣльное лоно морское.

„Рыба играя межъ волнъ, на поверхность чернѣющей зыби

„Рыба всплыветъ, чтобъ насытиться бѣлымъ царевича тѣломъ.

„Такъ погибайте трояне, пока не разрушимъ мы Трои,

„Вы убѣгая изъ битвы, а я убивая бѣгущихъ!

,к. „Васъ не спасетъ ни могучій Потокъ, серебристопучннный

„Ксаяѳъ! Посвящайте ему, какъ и прежде, воловъ ненсчестныхъ;
„Въ волны бросаете живыхъ, какъ и прежде, коней звуконогихъ:

„Беѣ вы погибнете смертію лютой; заилаткте вы гаѣ

„Друга Патрокла за смерть, и ахейскихъ сыновъ за убійство,

1*. «Коихъ у черныхъ судовъ безъ меня вы кзбнли па сѣчахъ! “

Такъ говорилъ онъ; к Ксаяэъ на него раздражался жестоко;

Сталъ волноваться ояъ думами, какъ удержать отъ свирѣпства
Бурнаго сына Пелея, спасая троянъ отъ убійства.

Напрасно Скамагдръ, въ образѣ смертнаго, говоритъ разъярен-
ному герою изъ глубокой пучины:

,0 Ахиллесъ! и могуществомъ силъ и грезою дѣяній

•»». „Выше ты смертнаго! Боги всегда ко тебѣ пободаютъ.

«Если Крошенъ троянъ на погибель зсѣхъ тебѣ предалъ,
„Вытеки ихъ изъ меня, и надъ кими ты въ полѣ свирѣпствуй.
„Трупами мертвыхъ полны у меня свѣтлосгруйныя воды;

„Болѣе въ море священное волнъ проливать не могу я,

**. „Трупами спертый троянскими: ты истребляешь, какъ гибель!

„О. воздержись: и меня изумляешь ты, пастырь народа!"

Ксакѳу не медля отвѣтствовалъ царь Ахиллесъ быстроногій:
„Будетъ, какъ ты заповѣдуешь, Ксяпѳъ, Громовержцевъ питомецъ!
„Я перестану троянъ истреблять: но не прежде, какъ гордыхъ

™. „Въ стѣны вобью, и не прежде, какъ Гектора мощь испытаю,
„Окъ ли меня укротитъ, иль надменнаго самъ у крещу я“.

И, безстрашный, онъ бросается съ крутизны въ средину но-
жа. ?ѣка подымается, бушуя волнами, заставляетъ Ахилла вы-
браться на дольку и бросается за нимъ въ погоню:

Онъ же, герой, проскакалъ на пространство копѣйнаго лета,
Быстро, какъ мощный орелъ, черноперый ловецъ поднебесный,
Самый сильнѣйшій и самый быстрѣйшій изъ рода пернатыхъ;
Равный орлу онъ стремился; блестящая мѣдь всеоружій

ѵ(>* Страшно вкругъ персей звучала; бѣла отъ рѣки, ояъ бросался
Въ бокъ; а рѣка по слѣдамъ его съ ревомъ ужаснымъ крушась.
Словно, когда водоводъ отъ ключа изобильнаго влагой
Въ садъ, на кусты и растенія ровъ водосточный проводитъ,
Заступъ острый дерзка и копь отъ препонъ очищая;

Рвомъ устремляется влага; подъ нею всѣ мелкіе камни
Съ шумомъ катятся; источникъ бѣжитъ и журчитъ, убыстренный
Мѣстомъ покатистымъ; онъ и вождя далеко упреждаетъ.
Такъ непрестанно преслѣдовалъ валъ черноглавый Делида,
Сколько ногами ми быстраго: боги могучѣе смертныхъ.

“Ч Нѣсколько разъ искушался герой Ахиллесъ быстроногій
Противостать и увидѣть, не всѣ ли сто уже боги
Гонятъ, не все ль на, вето ополчилось великое небо?
Нѣсколько разъ егс валъ, изліяннаго Зевсомъ Скамандра,
Сверху обрушася, въ плечи хлесталъ; негодуя высоко
’7’. Прядалъ Пелидъ; но рѣка удручала могучія ноги;

Бурная подъ ноги била, и прахъ изъ-подъ стонъ вырывала.

Крикнулъ Пелидъ наконецъ, на высокое небо взирая:

„Зевсъ! такъ никто изъ боговъ милосердый меня не гредстаьетъ
„Снасть изъ рѣки злополучнаго? Послѣ я все претерпѣлъ бы4....

Боги обѣщаютъ герою, что рѣка укротится и убѣждаютъ его
«не удерживать рукъ отъ убійства-и общаго боя». Отнынѣ бурный
потокъ уже не можетъ больше сдерживать Пелида, облеченнаго въ
крѣпость Авиной; но потокъ еще гнѣвенъ; воздымаясь высоко, онъ
вопитъ къ Силоису, возбуждая и его поднять страшныя волны,
чтобъ погубить Ахилла и спасти оть него Трою. Самъ же, клокоча
и бушая, потокъ съ ревомъ обхватываетъ Пелида. Гера высылаетъ
ому на помощь Гефеста, и онъ «устремляетъ па рѣку пожирающій
пламень». Загорѣлись трупы троянъ, убитыхъ Ахилломъ,

Вспыхнули окрестъ зеленыя ивы, мирики и вязы;

Вспыхнули влажныя трости, и лотосъ, и килерт душистый,
Кои росли изобильно у Ксанѳовыхъ водъ евѣтлостру йныхъ;
Рыбы въ рѣкѣ затомились, и тѣ по глубокимъ пучинамъ,
Тѣ по прозрачный!, струямъ и сюда и туда заиыряли,
Въ пламенномъ духѣ томясь многоулнаго Амфигіёя •).

Вспыхнулъ и самый Потокъ, и пылающій, такъ возопилъ онъ:

„Нѣтъ, о Гефестъ, еи единый безсмертный тебя не осилитъ!

„Нѣтъ, Еикыда не вступлю я съ тобой, огнедышущимъ, въ битву!

„Кончи ты брань! а Троякъ хоть изъ града Пелидъ быстроногій
“• „Пусть изженегь; отрекаюсь ихъ распръ, не хочу г.оборать имъ!1*

А Пелидъ продолжаетъ въ грозномъ бою истреблять троянскія
рати. Трояне бѣгутъ въ городъ, и ахейцы овладѣли бы имъ въ этотъ
день, еслибъ не помощь Аполлона. Укрывъ безстрашнаго Агенора
отъ ударовъ Ахплла, Аполлонъ принимаетъ его образъ и хитростью
отвлекаетъ Пелида оть города,

е<>1. Льстя безпрестанной надеждой, что онъ быстроногій нагонять:

Тою порою трояне, бѣіущіе съ поля, толпами

Радостно къ граду примчались; бѣгущими градъ наполнялся.

Всѣ укрывались, никто не дерзалъ за стѣною, внѣ града,

Ждать остальныхъ и развѣдывать, кто изъ товарищей спасся,

•І0. Кто на сраженьи погибъ; но въ радости сердца, какъ волны,
Хлынули въ городъ, которыхъ спасли только быстрыя ноги.

Въ двадцать-второй пѣснѣ, бѣглецы спѣшатъ утолить голодъ и
жажду, склоняясь на забрала вдоль по стѣнѣ; приклонивъ гцитъ къ
раменамъ, несутся ахейцы прямо подъ стѣну; изъ троянъ остается
въ полѣ одинъ только Гекторъ, точно «скованный гибельнымъ
рокомъ».

*) Хромаго на обѣ ноги, прозвище Гефеста.
**. Первый старецъ Пріамъ со стѣны Ахиллеса увидѣлъ,

Полемъ летящаго, словно звѣзда, окруженнаго блескомъ;

Словно звѣзда, что годъ осень съ лучами огнистыми всходитъ.

& между звѣздъ веисчетнымъ горящая въ сумракахъ ночи,

(Псомъ Оріона ее нарицаютъ сыны человѣковъ)

м Всѣхъ свѣтозарнѣе блещетъ, но знаменьемъ грознымъ бываетъ.

Злыя она огневицы наносить едерзнымъ несчастнымъ;

Тагъ у героя бѣгущаго мѣдь вокругъ персей блистала.

Вскрикнулъ Пріа*ь; сѣдую главу поражаетъ руками,

Къ небу длани подъемлетъ, и горестнымъ голосомъ водить,

**. Слезно мелющій любезнаго сына; ко тотъ предъ вратами

Молча стоить, безпредѣльно пылая сразиться съ Нелидомъ.

Жалобно старецъ къ нему к слова простираетъ и руки....

Но напрасно молитъ онъ сына не бороться съ Ахилломъ, па-
драено рветъ на себѣ серебристые волосы; напрасно умоляетъ его
и мать — эти мольбы и слезы «не подвигли души Гектора», Онъ
'оттаетъ постыднымъ укрыться, какъ робкому, въ городъ; онъ самъ
твергъ такой же совѣтъ Полидама въ ту роковую ночь, когда'
вновь ополчился Ахиллъ, онъ винитъ себя за это въ безразсудствѣ,
гибельйоиъ для народа, и хочетъ искупить свою ошибку иди побѣ-
дой надъ Ахиллсмъ, или смертью въ бою съ нимъ. Но онъ не хо-
четъ, чтобъ самый послѣдній гражданинъ въ Иліонѣ могъ сказать:
Гейеръ погубилъ народъ, понадѣявшись на свою силу. Одну мю-
муту, мысль о примиреніи съ ахейцами озаряетъ его умъ. Если,
іумается троянскому герою, я оставлю мой щитъ

«Шлемъ тяжелый сложу, и копье прислонивши къ твердынѣ,

«Самъ я пейду и предстану Пелееву главному сыну?

«Если ему обѣщаю Елену и вмѣстѣ богатства

,и. ,Всѣ совершенно, какія Парисъ въ корабляхъ глубодониыхъ

«Съ нею привезъ въ Дліонъ. роковое раздора начало’

«Выдать Атридамъ, и вмѣстѣ притомъ раздѣлить аргивянамъ

«Всѣ остальныя богатства, какія лишь Троя вмѣщаетъ?

«Если ст> троянъ наконецъ я потребую клятвы старѣйшинъ:

”• «Намъ ничего не скрывать, ко представить всѣ для раздѣла
«Наши богатства, какія лишь градъ заключаетъ любезный?...

„Боги! какимъ лредаюся я помысламъ? Нѣтъ, къ Ахиллесу,
«Я не пойду, какъ молитель!—Не сжалится онъ надо мною,
«Онъ не уважитъ меня; нападетъ, и меня безъ оружія

«Пагло убьетъ онъ, какъ женщину, если доспѣхъ я остявлю”.

А Ахиллъ приближался

Грозенъ, какъ богъ Энійгій *), сверкающій шлемомъ по сѣчѣ;

Ясень отцовъ пеліояскій на правомъ плечѣ колебалъ онъ*

Огр&шный; вокругъ его мѣдь ослѣпительнымъ свѣтомъ сіяла,

') Боп брей, [іромяще Ареа.
,м. Будто огонь распылавшійся, будто всходящее солнце,
Гекторъ увидѣлъ, и взялъ его страхъ; больше не могъ онъ
Тамъ оставаться, оть Скейскихъ воротъ побѣзкаль устрашенный.
Бросился гнаться Пелядь, уповая на быстрыя ноги.

Словно соколъ ка горахъ, изъ пернатыхъ быстрѣйшая птица,

’**. Вдругъ съ быстротой иесказатвой за робкой несется голубкой;

Въ стороны вьется она, а соколъ по-надъ нею; и часто

Разомъ онъ крикнетъ и кинется, жадный добычу похитить

Такъ онъ за Гекторомъ пламенный гнался; а трепетный Гекторъ

Вдоль подъ стѣной убѣгалъ, и быстро оборачивалъ ноги.

Мико холма и смоковницы съ вѣтрами зѣчно шумящей

Оба, вдали отъ стѣны, колесничной дорогою мчались;

Оба къ ключамъ свѣтлоструйнымъ проичалися, гдѣ съ быстротою

Два вытекаютъ источника быстропучикнаго Коанеа.

Теплой водою струится одинъ, и кругомъ непрестанно

Паръ отъ него подымается, словно какъ дымъ отъ огнища;

Ыо источникъ другой и средь лѣта студеный катится,

Хладный какъ градъ, какъ снѣгъ, какъ въ кристахъ превращенная влага.

Такъ близъ ключей водоемы широкіе, оба изъ камней

Были красиво устроены; къ нимъ свои бѣлыя ризы

1И. Жены троянъ и прекрасныя дщери ихъ мыть выходили

Въ прежніе, мирные дни, до нашествія рати ахейской.

Такъ нрориетали они, н бѣгущій и быстро гонящій.

Сильный бѣжалъ впереди, но преслѣдовалъ много сильнѣйшій,

Бурно несясь: не о жертвѣ они, не о кожѣ волевой

мо. Спорились бѣгомъ: обычная мзда то ногамъ бѣгоберцевъ;

Нѣтъ, о жизни рлсталися Гектора, конника Трои.

Пелидъ настигаетъ Гектора, поддерживаемаго Аполлономъ. Но
Зевсъ-промыслите ль простираетъ золотые вѣсы; на нихъ онъ

*•. Бросилъ два жребія Смерти, въ сонъ погружающей долгій:

Жребій единъ Ахиллеса, другей Пріамова сына.

Взилъ по срединѣ и поднялъ: поникнутъ Гектора жребій,
Тяжкій къ Аиду упалъ; Аполлонъ оть него удалялся.

Сыну жъ Пелея съ сіяющимъ взоромъ явилась Паллада.

Богиня обѣщаетъ Пелиду свести ого съ Гекторомъ и лредла
гает'ь ему остановиться и вздохнуть. Опа является Гектору въ об-
разѣ брата его Дейфоба, ободряя егс сразиться съ ахейскимъ ге-
роемъ. Гекторъ тронутъ участіемъ брата, который для него одинъ
отважился выйти изъ юрода. Коварно отвѣчаетъ ему мнимый
Дейфобъ:

„Гекторъ, меня умоляли отецъ и почтенная матерь,

**•. „Ноги мои обнимая; меня и друзья умоляли

„Съ ними остаться; такимъ эни всѣ преисполнены страхомъ.

„Но но тебѣ сокрушалось тоскою глубокою сердце.

„Станемъ надежно теперь, и сразимся мы пламенно- копій

„Не къ чему богѣ щадить; и увидимъ теперь, Ахиллесъ ля
.Насъ обоихъ умертвить, и кровавыя наши корысти

.Къ чернымъ судамъ де влечетъ, иль копьемъ онъ твоимъ укротится!"

Такъ вѣщая, коварно впередъ выступала Паллада

Оба героя сошлись, устремленные другъ противъ друга;

Первый къ Пелиду воскликнулъ шеломомъ сверкающій Гекторъ:

“• „Сынъ Пелеевъ, тебя убѣгать не намѣренъ я болѣ!

.Трижды предъ градомъ Пріаловымъ к пробѣжалъ, не дерзая

.Встрѣтить тебя нападавшаго; нынѣ же сердце велитъ мнѣ

.Стать и сразиться съ тобою; убью, или буду убитъ яі

.Прежде жъ боговъ мы возьмемъ во свидѣтельство; лучшіе будутъ

Дэоги свидѣтели клятвъ и хранители нашихъ условій;

.Тѣла тебѣ я не булу безчеститъ, когда Громовержепъ

Даруетъ мнѣ устоять, и оружіемъ духъ твой исторгнуть;

„Славные только доспѣхк съ тебя, Ахиллесъ, совлеку я;

.Тѣло жъ отдакь ылрмядотдамъ; и ты деговоігъ сей исполни".

Грозно взглянулъ на него и вскричалъ Ахиллесъ быстроногій:

.Гекторъ, врагъ ненавистный, не мнѣ предлагай договоры!

„Нѣтъ и не будетъ межъ еьвовъ и людей никакого союза;

.Болки и агнцы не могутъ дружиться согласіемъ сердца;

.Вѣчно враждебны они, злоумышленны другъ противъ друга:

**». .Такъ и межъ насъ невозможна любовь; никакихъ договоровъ
.Быть между нами не можетъ, поксхѣ одинъ, распростертый,
«Кровью своей не насытитъ свирѣпаго бога Арея!

«Все ты искусство ратное вспомин! Сегодня ты долженъ

.Быть шыьебоуцек ь отлвчныіъ, к воиномъ неуеірашЕяымъ!

.Бѣгства тебѣ уже нѣтъ; подъ моимъ копьемъ Тритогена *)

.Скоро тебя укротить; и заплатишь ты разомъ за горе

„Другавъ моихъ, которыхъ избилъ ты, свирѣпствуя мѣдью!"

Бой длится не долго. Напрасно Гекторъ зоветъ на помощь ДеЙ-
фоба: мнимый Дейфобъ помогаетъ Ахиллу. Гекторъ сраженъ. Ра-
ненный смертегьно копьемъ Ахилла, онъ молитъ врага отослать тѣло
его въ 'Грею. Отъ говоритъ:

.Жизнью тебя и твоимк родными у нотъ заклинаю,

„О! не давай ты меня на терзаніе псамъ мирмадонскимъ;	•

.Мѣди, цѣннаго злата, сколько желаешь ты, требуй;

«Вышлютъ тебѣ искупленье отецъ и почтенная матерь;

«Тѣло лишь въ докъ возврати, чтобъ трояне меня и трсянки,

.Честь воздавая послѣдсюю, въ домѣ огню пріобщили*.

Мрачно смотра на неіо$ говорилъ Ахиллесъ быстроногій:

**’. «Тшетно ты, песъ, обнимаешь мнѣ ногк и молишь родными!

.Самъ я, ноль слушалъ бы гнѣва, тебя растерзалъ бы на части,

.Тѣло сырое твое пс-жирахъ бы я; то ты мнѣ сдѣлалъ!

.Нѣтъ, человѣческій сынъ отъ твоей головы не отгонитъ

.Псовъ пожирающихъ! Если и въ десять, и въ двадцать кратъ имъ

*) Отъ Океана (Тритона) рожденная, нромиде Аѳиы.
и*. „Пышныхъ даровъ привезутъ, и столько жъ еще обѣщаютъ;

„Если ііаба самого прикажетъ на золото взвѣсить

„Царь Иліона Пріамъ: и тогда—на одрѣ погребальномъ

„Матерь Гекуба тебя, своего не оплачетъ рожденья;

„Птицы твой трупъ и псы мирмидонскіе весь растерзаютъ'"

•»*. Духъ испуская, къ нему провѣщалъ іыемобхещущій Гекторъ-
„Зналъ я тебь; предчувствовалъ я, что моимъ ты моленьемъ
„Тронутъ не будешь: въ груди у тебя желѣзное сердце.

,Нэ, трепещи, да не буду тебѣ а божіимъ гнѣвомъ,

„Въ оный день, когда Александръ *) и Фебъ стрѣловержецъ,

„Какъ ни могучаго, въ Свейскихь воротахъ тебя ниспровергнутъ'"

Такъ говорящаго Гектора мрачная смерть осѣвас-ъ:

Тихо душа, изъ устъ излетѣвши, ннзходитъ къ Аиду,
Плачась на долю свою, оставляя и младость и крѣпость.

Но къ нему и къ умершему сынъ быстроногій Пелеевъ
Крикнулъ еще: „Умирай! а Ми» неизбѣжную смерть я
„Встрѣчу, когда ни пошлетъ Громовержецъ к вѣчные 6оги!“

Такъ произнесъ, и изъ мертваго вырвалъ убійственный кеевь,
Въ сторону бросилъ его, я доспѣхъ совлекалъ съ Дарданида,
Кровью облитый. Сбѣжались другіе ахейскіе мужи;

Всѣ, изумляясь, смотрѣля на ростъ и на образъ чудесный

Гектора и, приближался, каждый пропзагь ех пикой.

Такъ говорили ипые, одинъ на другаго взглянувши:

„О! несравненно теперь къ осязанію мягче сей Гекторъ,
„Нежели былъ, кцк? бросалъ на суда пожирающій пламень!*'

«». Такъ не одинъ говорилъ, и копьемъ прободалъ, приближаясь.

Въ изступленной ярости, которой не насыщаетъ даже и побѣда
Ахиллъ замышляетъ «недостойное дѣло» на Гектора:

Самъ ка обѣихъ аог&хъ прокололъ ему жилы сухія,
Сзади отъ пятъ и до глезнъ, и продѣвши ремни, къ колесницѣ
Тѣло его привязалъ, а главу волочиться оставитъ;

Сталь въ колесницу, и пышвый доспѣхъ возвращенный поднявши,
,ов. Коисй бччемъ поразилъ; полетѣли послушные кони.

Прахъ отъ влекомаго вьется столпомъ; по землѣ растрепавшись-,
Черныя кудри крутятся; глава Пріамида по праху
Бьется, прекрасная прежде; а нынѣ врагамъ Олимпіецъ
Далъ опозорить ее на родимой землѣ иліонской!

4в*. Вся голова почернѣла подъ перстью.—Мать увидала,
Рветъ сѣдые власы, дорогое съ себя покрывало
Мечетъ далеко, и горестный вопль подымаетъ о сынѣ.

Горько рыдалъ и отецъ престарѣлый; кругомъ же граждане

Подняли плачъ; раздаяялиел вопли по цѣлому граду.

Было подобно, какъ будто отъ края до края, высокій
Весь Иліонъ отъ <-воихъ основаній въ огнѣ ра.>счпа_-.ся!

*) Парисъ..
Мухи держали съ трудомъ изступленнаго іорссіью старца,
Ргавшагось въ поле врагами Дарданскими выдти изь града
Онъ умолялъ ил ь тоскующіе, онъ разстилался по праху,
4,і. Онъ говорилъ, называя по имени каждаго мужа:

„Други, пустите мепя одного, не заботясь пустите

„Выдти изъ града! Одинъ я пойду къ кораблямъ мири вдовскимъ;

„Буду молить я губителя, мрачнаго сердцемъ лютѣя:

„Можетъ быть, лѣта почтитъ онъ; надъ старостью, можетъ быть, дряхлой
*г* Сжалится: овъ человѣкъ, отпа онъ такого-жъ имѣетъ*....

Рыдаетъ и мать Гекуба, <все потерявшая съ доблестнымъ сы-
номъ». Но еще ничего не слыхала супруга

Въ домѣ объ Гекторѣ; вѣстникъ еще не являлся къ ней вѣрный
Вѣсть объявить, что супругъ за вратами въ полѣ остался.

Ткала одежду она въ отдаленнѣйшемъ теремѣ дома.
Яркую ткань, и цвѣтные по ной разсыпала узоры.
Прежде-жъ дала повелѣнье прислужницамъ пышвонолосымъ.
Огнь развести подъ великамъ треногомъ, да будетъ готова
Гектору теплая ванна, какъ съ боя онъ въ домъ возвратится:

Бѣдная! думъ не имѣла, что Гекторъ далеко отъ дома
Палъ подъ рукой Ахиллеса, смиренъ свѣтлоокой Аѳігной.
Вдругъ Андромаха услышала крики и вопли на башнѣ,
Вздрогнула вся, и челнокъ изъ руки на помостъ уронила...

Несчастная <'“ь чропепгутпі’ігг сердцемъ»

Быстро на башню взошла, и сквозь сонмъ пролетѣвши народный,

Стала, со стѣнъ оглянулась кругомъ, и его увидала

Тѣло, влачимое въ прахѣ; безжалостно бурные кони

•	**. Полемъ его волокли, къ кораблямъ быстролетнымъ ахеянъ.

Темная ночь Андрок&хины ясныя очи покрыла;

Навзничь упала сна и, казалося, духъ испустила. ..

Печальнымъ, ужаснымъ представляется Андромахѣ положеніе
вдоЕы и сироты-ребенка. Рыдая, высказываетъ она свои предчувствія
° томъ, что ожидаетъ въ будущемъ ея маленькаго сына...

Двадцать-третья пѣсня посвящена погребенію Патрокла. Трижды,
впереди миркидонскихъ дружилъ, объѣзжаетъ Ахиллъ вокругъ по-
дойника съ воплемъ и плачемъ; рыдаютъ и всѣ мирмидонцы; рыдая
говорить самъ Пелидъ, положивъ грозныя руки на грудь бездыхан-
наго друга:

„Радуйся, храбрый Патроклъ! и въ Лиловомъ радуйся домѣ!

*	•. „Все для тебя оэверпяиз я, чтй совершить обрекался:

«Гекторъ сюда привлеченъ, и повергнется псамъ на тереаиье;

„Окрестъ костра твоего обеаглавлю двѣнадцать славнѣйшихъ,
„Юныхъ троянскихъ сыновъ, за смерть твою отомщая!*

Рекъ, и на Гектора онъ недостойное дѣло замыслилъ:

*	*. Ницъ, предъ Патрокла одрсмъ распростеръ Дарданісна въ прахѣ.

Герой даетъ звоей дружинѣ похоронный пиръ, послѣ котораго
ьсѣ предаются отдыху и сну.

Только Г’е лидъ на брегу неумолкношумящаго моря

*	*. Тяжко стенящій дожалъ, окруженный толпой мирмидонянъ,
Надъ на полянѣ, гдѣ волны лишь мутныя билиея въ берегъ.
Тамъ надъ Еелидомъ Сокъ, сердечныхъ тревогъ укротитель,
Сладкій разлился: герой истомилъ благородные члены,
Гектора, быстро гоня предъ высокой стѣной Иліона.

*	. Тамъ Ахиллесу явилась душа несчастливца Патрокла,

Призракъ, величіемъ съ ннмъ и очами прекрасными сходный,
Та жъ и одежда, и голосъ тотъ самый, сердцу знакомый.

Душа Патрокла молитъ Ахилла скорѣе предать ея тѣло погре-
бенію, чтобъ она могла войти въ обитель Аида. Тщетно простираетъ
Ахиллъ «грозныя руки», чтобъ обнять своего любимца;

<ю....душа Менетида, какъ облако дыма, сквозь землю

Съ воемъ ушла. И вскочилъ Ахиллесъ, пораженный видѣньемъ.

Съ зарей, ахейцы уже рубятъ лѣсъ для костра и привозятъ его
иа мѣсто, указа*кое Ахилломъ; мирмидонцы торжественно прнвосугеъ
тѣло Патрокла, сокрытое посвящечными еиу волосами друзей. Ахиллъ
обрѣзычаетъ свои волосы и кладетъ ихъ, какъ залогъ любви, въ
руки Патроклу. Къ вечеру сооружается костеръ; Ахиллъ закалы-
ваетъ при кострѣ многихъ животныхъ и двѣнадцать троянскихъ
юношей, полонеиныхъ имъ наканунѣ для этой именно цѣли. Онъ
мелитъ Вѣтры: Бопея и Зефира скорѣе сжечь тѣло погибшаго друга.
Воздвиглися Вѣтры,

Съ шумомъ ужаснымъ весяся и тучи клубя предъ собою.

Къ понту примчались некетсво дуя; н пѣнныя волны

Встали йодъ звонкимъ дыханіемъ; Трои холмистой достигли,

Всѣ на костеръ налегли, и огонь загремѣлъ пожиратель.

Вѣтры всю ночь волновали высоко крутящеесь пламя,

Шумно дыша на костеръ; и всю ночь Ахиллесъ быстроногій,

Черная кубкомъ двудоннымъ вино изъ сосуда златаго,

”” Окрестъ костра возливалъ и лице орошалъ имъ земное,

Душу еще вызывая бѣднаго друга Патрокла.

Словно отецъ сокрушается, кости сжигающій сына,

Въ гробъ женихомъ нисходящаго, къ скорби родителей бѣдныхъ:

Такъ сокрушали Пелидъ, дожигающій голь Оя: роки,

’**. Окрестъ костра пресмыкаясь, и сердцемъ глубоко стенай.
На утро ахейцы -собираютъ кости Петрокха, слагаютъ ихъ въ
урну и насыпаютъ могилу.

Въ честь усопшаго происходятъ, пожеланію Ахилла, состязанія
между ахейцами. Ахиллъ предлагаетъ отъ себя побѣдителямъ на-
грады. Живописный разсказъ объ этихъ состязаніяхъ наполняетъ
большую половину двадцать-третьей пѣсни * Иліады». Они—перво-
образъ олимпійскихъ и другихъ греческихъ игръ. Герои состязаются
іь ристаніи ыа колесницахъ, въ кулачномъ беѣ, въ единоборствѣ,
въ быстротѣ бѣга, въ битвѣ оружіемъ, въ метаніи крута, стрѣльбѣ
къ хука и метаніи копья. Бъ состязаніяхъ, какъ въ грозной битвѣ
съ врагами, участвуютъ герои, цари и самъ вождь народовъ Ага-
мемнонъ. Ахиллъ добродушно относится къ несогласіямъ и ссорамъ,
поникающимъ между соперниками въ этихъ состязаніяхъ, еще но-
сящихъ печать первобытнаго варварства—состязаніяхъ, въ которыхъ
Эиёосъ, Панопеева отрасль, вызываясь первый на «страшный ку-
і&чеый бой», говоритъ заранѣе своему будущему противнику:

Плотъ до костей прошибу я, я кости врагу изломаю.

Кончились игры; въ двадцать четвертой и послѣдней пѣснѣ,
всѣ идутъ на покой. Но .Пелядь неутѣшный

Плакалъ, о другѣ еще вспоминая; къ нему не касался

». Все усмиряющій сонъ: по одру безмкойно иетаясь,
Вспомнилъ сеъ Менетндово мужество, духъ возвышенный;
Сколько они подвизались, какіе труды подымали,
Боевъ съ мужами ища, и свирѣпость морей искушая:
Все вспоминая въ душѣ, проливалъ онъ горячія слевы.

»♦. То на хребетъ онъ ложился, то на бокъ, то яицъ обратяся,

Къ ложу лицемъ припадалъ; напослѣдокъ бросивши ложе,
Беретомъ моря бродилъ онъ тоскующій. Тамъ и денницу
Встрѣтилъ Пелидъ, озарившую пурпуромъ берегъ и море.
Быстро тогда онъ запрягъ въ колесницу коней быстроногихъ;

Гектора, чтобы влачить, привязалъ позади колесницы;

Трижды его обволокъ вкругъ могнлы любезнаго друга,
И наконецъ успокоился въ кущѣ; а Гектора бросилъ
Ницъ распростерши во пряхѣ. Но Фебъ оть него покровитель,
Фебъ а отъ мертваго вредъ отклонялъ; о героѣ мертвомъ

*•. Богъ мнлосердовалъ; тѣло его золотымъ онъ эгидомъ

Всо покрывалъ, да не будетъ ьсторзанъ, Пелидомъ влачимый.

Многихъ боговъ объяла жалость при видѣ униженія Гектора;
они убѣждали зоркаго Гермеса похитить его тѣло; только Герѣ и
Аѳинѣ по прежнему ненавистны Троя святая, стареіѵь Пріамъ и
иродъ за вину Париса, который нѣкогда отдалъ предпочтеніе богинѣ,
одарившей его вреднымъ сладострастіемъ. Аполлонъ негодуетъ на
пристрастіе богинь къ человѣку, который «отвергъ отъ сердца всяъгук'
жалость и, какъ ловъ, помышляетъ лишь о срирѣцствахъ»; но Герт.
гнѣвно отвѣчаетъ, что «Гекторъ — сынъ человѣка, что онъ вскорм-
ленъ сосцами жены, а Пелидъ- -сынъ богини, которую сама она вру-
чила супругой Нелею», Зевсъ считаетъ неудобнымъ похитить т*Ьлс>
Гектора; онъ посылаетъ Ирису за Ѳетидсй, Какъ свинецъ, погру-
жается Ириса въ море, пучина стонетъ йодъ нею, и застаетъ богиню
въ глубокой пещерѣ, плачущую объ участи сына, которому суждено
погибнуть подъ Троей? На призывъ Ирисы, богиня облекается одеж-
дой печали н спѣшитъ съ нею къ Зевсу. Громовержецъ вѣщаетъ»
пришедшей богинѣ:

„Шествуй къ ахейскому стану, и сыну; богиня, повѣдай:
„Всѣ божества на него негодуютъ; но я изъ безсмертныхъ
„Болѣе всѣхъ огорчаюсь, что онъ въ изступленіи гнѣва

„Гектора возлѣ судовъ, не пріемлющій выкупа, держитъ.

„Если страшится меня, да ко медля отпуститъ онъ тѣло.

„Я жъ посылаю Ирису къ Пріаму царю съ повелѣньемъ,
«Въ станъ иирмпдонскій идти къ искупленію милаго сына,
„Несть и дары Ахиллесу, пріятные сердцу героя1*.

Вопль и рыданье паходитъ Ириса въ домѣ Пріама. Она пере-
даетъ вѣсть Зевса и обѣщаетъ Пріаму совутствіе Гермеса. Пріамъ
совѣщается съ женою; но жена не пускаетъ его къ Ахиллу, на-
зывая Пелида кровопійцей и нѳ ожидая ничего добраго для старика
отъ такой ііоѢздіш.

„Онъ не уважитъ тебя!—Въ отдаленіи лучше поплачемъ,
„Въ храминѣ сидя* такую знать долю суровая Парка

’". „Выпряла вашему сыну, какъ я несчастливца родила,

„Долю, чтобъ псовъ онъ насытилъ, вдали отъ родныхъ, предъ очами
„Лютаго мужа, котораго сердце, когда бы могла я,

„Впивийся въ грудь, пожирать, отомстила бъ за та, чтб Онъ сдѣлалъ

„Съ сыномъ коимъ! Не какъ ратникъ безчестный моіі Гекторъ убитъ ішь:

»•». „Онъ за отечество, онъ за «ужей и за женъ иліокскихъ

„Бился горой, ни о страхѣ въ бою, пи о бѣгствѣ но мысля:**

Снова Гекубѣ отвѣту вовалъ старецъ Пріамъ боговидный.

„Волѣ моей не протлвьса, Гекуба, и въ собственномъ домѣ

„Птицей зло вѣщей не будь; отвратить меня не успѣешь.

мо. „Еслибъ такое мнѣ дѣло внушалъ кто-нибудь земнород пый,
„Жрецъ, илъ пророкъ кліонскій, или оиміамогадателъ;

„Ложью почли бы мы та, и съ презрѣніемъ вѣрпобъ отвергли.

„Слышалъ богиню я сапъ, предъ собою безсмертную видѣлъ:
„Въ ставъ я иду, и не тщетно мнѣ будетъ вѣщаніе бога.

„Если жъ назначилъ мнѣ рокъ умереть предъ судами ахеянъ:
„Радъ! п пускай онъ меня, душегубецъ, зарѣжетъ, какъ скоро,
„Милаго сына обнявши, рыданіемъ сердце настилу!**
Старикъ собираетъ дары для Ахилла, въ досадѣ и горѣ зорча
на троянъ, тѣснившихся у его царскаго крыльца, и на сыновей,
кедывшкхь снаряжать колесницу. Гекуба не желаетъ отпустить ста-
рии, но, принужденная покориться его-волѣ, напутствуетъ его стар-
чеашми совѣтами.

Пріамъ совершилъ Возліяніе и молитву. И услышалъ его про-
шсптель Кроніонъ:

•	*. Быстро орла ниспослалъ, пехлу вѣщихъ вѣрнѣйшую птицу,
Тею&го, коего смертные чернымъ ловцомъ называютъ.

Словно огромная дверь почивальни высоковершинной,
Въ домѣ богатаго мужа, замкомъ утвержденная крѣпкимъ;

Крылья орла таковы распростерлись, когда онъ явился,

Вправѣ надъ Зросю быстро парящій. Они лишь узрѣли,
Въ радость пришли, расцвѣло уговаліекь ка^цлго сердце.

<Съ живостью» всходитъ старикъ въ колесницу; близкіе прово-
жаютъ его печально, какъ на смерть, до конца города. Въ полѣ встрѣ-
чается имъ Гермесъ, посланнйкъ Зевса; глашатай и старикъ Пріамъ
трепещутъ за дары и за свою жизнь, но незнакомецъ обѣщаетъ имъ
безопасность и защиту, выдавая себя за мирмидонца. Старикъ узнаётъ
ть него, что Ахиллъ еще не предалъ Гѳкторова тѣла на растерза-
ніе псамъ, что

„Онъ и понынѣ лежитъ у судовъ Ахиллеса, йодъ кущей,

„Все, какъ и былъ, невредимый, двѣнадцатый день какъ лежитъ онъ
„Мертвый; но тѣло не тлѣетъ, къ нему не касаются червя,

„Быстрые червя, которые падшихъ въ бою пожираютъ.

Этотъ «двѣнадцатый день»--одинъ ивъ многочисленныхъ несо-
образностей «Иліады», по разсказу которой выходитъ, напротивъ,
ітс со смерти троянскаго героя прошло всего три дня.

Гермесъ всходитъ на колесницу Пріама и незримо направляетъ
«го грямо къ кущѣ Ахилла.

Старецъ, никѣмъ не примѣченный, входить въ покой, и Ее лиду

Въ нота упавъ, обиваетъ колѣна и руки цѣлуетъ,
Страстныя руки, дѣтей у него погубившія многихъ!

Такъ если мужъ, преступленіемъ тяжкимъ покрытый въ отчизнѣ,
Мужа убившій, бѣжитъ, и къ другому народу приходитъ,
Къ сильному въ домъ, съ изумленіемъ всѣ на пришельца взираютъ:
Такъ изумился Пелидъ, беговиднаго старпа увидѣвъ;

Такъ изуми зися всѣ, и одинъ иа другаго смотрѣли.

«•». Старецъ же рѣчи такія вѣяшль, умоляя героя:

„Вспомни отца своего, Ахни ось, безелгерттаъ подобный,

„Старца, такого жъ какъ я, на порогѣ староста скорбной!
„Можетъ быть, въ самый сей мигъ, и его окруживши сосѣди,
„Ратью тѣснятъ, и некому старца оть горя избавить.

*	*• „Но по тсрайгсй онъ мѣрѣ, что живъ ты и зная и слыша,
„Сердце тобой веселитъ, и вседневно льстится надеждой,
„Милаго сыча узрѣть, возвративлагоеь въ дои. изъ-подъ Трои.
„Я же, несчастнѣйшій смертный, сыновъ возрасталъ браионосныхъ
„Въ Троѣ святой, и изъ нихъ ни единаго инѣ не осталось!

*	*. „Я пятьдесятъ ихъ имѣлъ при нашествіи рати Ахейской:

„Ихъ девятнадцать братьевъ оть матери было единой;

„Прочихъ родили другія любезныя жены въ чертогахъ;

„Многимъ Арей истребитель сломилъ имъ несчастнымъ колѣна.

„Сынъ оставался одинъ, защищалъ онъ и градъ нашъ и гражданъ;

,<ю. „Ты умертвилъ и его, за отчизну сражавшагося храбро,
„Гектора! Я для него прихожу къ кораблямъ мири идо некимь;
„Выкупить тѣ.іо его, приношу драгоцѣнный я выкупъ.

„Храбрый, почти ты боговъ! надъ мсимъ злополучіемъ сжалься,
„Вспомнивъ Пелея родителя! я еще болѣе жалокъ!

•<". „Я нспытую, чею на землѣ не испытывалъ смертный:

„Мужа, убійцы дѣтей моихъ, руки къ устамъ прижимаю!*

Такъ говоря, возбудилъ объ отцѣ въ немъ плачевныя думы;

За руку старца онъ взявъ, отъ себя отклонилъ его тихо.

Оба они вспоминая: Пріамъ знаменитаго сына,

Горестно плакалъ, у ногъ Ахиллесовыхъ въ прахѣ простертый:
Царь Ахиллесъ, то отца вспоминая., то друга Патрокла,

Плакалъ и горестный стонъ ихъ кругомъ раздавался по дому.

Но котла насладился Пелидъ благородный слезами,
И желаніе плакать оть сердца его отступило;

,1‘. Быстро возсталъ онъ, и за руку старца простертаго подвялъ,
Тронутъ глубоко н бѣлой главой и брадой его бѣлой;

П&чаль къ вему говорить, устремляя крылатыя рѣчи.

Герой приглашаетъ старика сѣсть л успокоиться. «Какъ мы ни
грустны», говоритъ ояъ, «скроемъ въ сердцѣ наше горе- Безпечальны
одни только боги». Но старикъ не хочетъ сѣсть, пока не увидятъ
сына, пока не предастъ его погребенію. Это раздражаетъ Ахилла;
онъ гнѣвно совѣтуетъ старику не волновать ему больше болящаго
сердца напоминаніемъ о Гекторѣ и о выкупѣ, угодномъ безсмертнымъ.
Покорно смолкаетъ Пріамъ, и Пелидъ съ двумя клевретами выходитъ,
чтобъ отсрочь Пріамовыхъ коней, ввести и усадить Пріамова гла-
шатая, и собрать привезенные старикомъ дары. Но не весь выкупъ
беретъ собѣ Ахиллъ: онъ оставляетъ двѣ ризы и тонкій хитенъ,
чтобъ было чѣмъ покрыть отпускаемое въ Трою тѣло Гектора. Герой
велитъ рабынямъ сльпь и маетьми

Тѣло намазать, но гайно, чтобъ сына Пріамъ не увидѣлъ;

Онъ опасался, чтобъ гнѣвомъ не вспыхнулъ отецъ огорченный,
Сына узрѣвъ; и чтобъ самъ онъ тогда не подвигнулся духомъ

Старца убить, к нарушить священные Зевса завѣты.
Гостепріимство требуетъ пира, и Ахиллъ устраиваетъ пиръ для
своего гостя. Но измученный старикъ аѳ въ силахъ болѣо превоз-
мочь свою усталость. Онъ говоритъ Ахиллу:

„Дай мнѣ теперь опочить, Зсвесовъ любимецъ! позволь меѢ
„Сномъ животворнымъ хоть нѣсколько въ домѣ твоемъ еасладиться.
„Ибо еще ни на мигъ у меня не смыкалися очи

„Съ дня, какъ несчастный мой сынъ подъ твоими руками погибнутъ;

„Съ онаго дня лишь стеналъ и несчетныя скорби терпѣлъ л,
„Часто въ оградахъ дворовыхъ по сметищамъ смраднымъ валяясь.

„Нывѣ лишь яства вкусилъ, и вина пурпуроваго пынѣ

„Принялъ въ гортань; но до этой поры ничего не вкушалъ я“.

Такъ говорилъ; Ахиллесъ приказалъ и друзьямъ и рабынямъ

Стлать на крыльцѣ двѣ иоегсди; и снизу хорошія полсти
Бросить пурпурныя, сверху коьры разостлать дорогіе,
И шерстяные плащи положить, чтобы старцамъ одѣться.
Вышли рабыни изъ дому съ пылающимъ свѣточемъ въ дланяхъ;
Сгоро онѣ поспѣшивіпія два утстовили южа;

И Пріаму, шутя, говорилъ Ахиллесъ благородный:

ьи. „Спи у меня на дворѣ, пришелецъ любезный; да въ домъ мой
„Вдругъ не придетъ кто нибудь изъ данаевъ, которые часто
„Вмѣстѣ совѣтъ совѣщать въ мою собираются кущу.

„Если тебя здѣсь кто либо мрачною ночью увидитъ,
„Вѣрно царя извѣститъ, предводителя воинствъ Атрида;

«ы. яЕ тогда замедленіе въ выкупѣ мертваго встрѣтишь.

„Слово еще, Дарданидъ; объяснкея, скажи откровенно:
„Сколько желаешь ты дней погребать знаменитаго сына?

„Сгыько я дней удержуся отъ битвъ, удержу и дружины“.

И па прощанье передъ сномъ онъ ласково жметъ руку Пріама,
чтобы вполнѣ успокоить его сердце.

Съ зарею Гермеръ снова помогаетъ несчастному отцу выѣхать не-
замѣчоннымъ изъ ахейскаго стапа. Весь пародъ встрѣчаетъ тѣло
ЭДего героя въ стѣнахъ Трои. Обнимая руками голову усопшаго
супруга, горько плачетъ Андромаха, такъ изливая свою душу:

„Рано ты гибнешь, супругъ мой цвѣтущій! рано вдовою
„Въ домѣ меня покидаеигьі А сынъ безсловесный младенецъ,
„Сынъ, которому жизнь злополучные мы даровали!

„Онъ не достигнетъ юности! Прежде во крахъ съ основаній
„Троя разсыплется: палъ ты, хранитель ея неусыпный,

„Ты, беронитель и града, защитникъ и жсьъ и кладенцевъ!

„Скоро въ неволю они на судахъ повлекутся глубокихъ;

„Съ ними и я неизбѣжно; и гы, мое бѣдное чадо,

„Вмѣстѣ со мною; и такъ, изнуряясь въ работахъ позорныхъ,
„Будешь служить властелину суровому; или данаецъ

„За руку схватить тебя, и съ башни ударитъ о землю,
„Мстящій за гибель цлачевную брага, отца, или сына,
„Гекторомъ въ битвахъ сраженнаго: много могучихъ данаевъ,
*здвпил астоги литигьгггы.	И
„Много подъ Гектора дланью подало кровавую землю.

„Грозенъ великій отецъ твой бывалъ на погибельныхъ сѣчахъ;

’40. „Плачутъ о немъ до гослѣдпяго всѣ обители Трои.

„Плачъ, несказашую горесть нанесъ ты родителямъ бѣднымъ,
„Гекторъ: но мнѣ ты оставилъ стократъ жесточайшія скорби!
„Съ смертнаго ложа, увы! не простеръ ты руки инѣ любезной;

„Слова не молвилъ завѣтнаго, слова, которое бъ вѣчно

„Я поминала и ночи и дни, обливаясь слезами!"

Горько плачутъ по умершемъ и мать Гегуба, и даже аргивянка
Елена, никогда не слыхавшая отъ Гектора обиднаго слова.

Девять дней народъ возятъ лѣсъ издалека для погребальнаго
костра.

’•». Въ день же десятый, лишь свѣтъ разливая, Денница возникла,
Вынеслс храбраго Гектора съ горестнымъ плачемъ трояне;
Сверху костра мертвеца положили, я бросили пламень.

Рано, едва розоперстая Вѣсгсица утра явилась.
Къ срубу великаго Гектора началъ пароль собираться.

И, лишь собралпся всѣ: вепс четное множество было*.

Срубъ угасили, багрянымъ виномъ оросивпгл пространство,
Все, гдѣ огонь разливался пылаюг.і,ій: послѣ на пеплѣ
Бѣлыя кости героя собрати и братья и други,
Горько рыдая, обильныя слезы струя по ланитамъ.

Прахъ драгоцѣнный собравши, въ ковчегъ золотой положили,
Тонкимъ обвивши покровомъ, блистающимъ пурпуромъ свѣжимъ.
Такъ опустили въ могилу глубокую, и, заложивши,
Сверху огромными частыми камнями плотно устлали;

Послѣ курганъ насыпѣли; а около стража сидѣла.

*°°. Смотря, дабы не ударила рать мъднолатныхъ дакаевъ.

Скоро насыпавъ могилу, они разошлись; напослѣдокъ

Всѣ собратнся вновь, и блистательный пиръ цировали
Бъ домѣ великомъ Пріама, любезнаго Зевсу владыки.
Такъ погребали они ковеборпаго Гектора тѣло.

Этимъ печальнымъ обрядомъ оканчивается величайшій изъ лите-
ратурныхъ нанятииковъ глубокой древности. Герой поэмы, безъ со-
мнѣнія, — Ахиллъ, не потому только, что гнѣвъ его на Агамемнона
и ахейцевъ причиняетъ грекамъ жестокія пораженія и несчастій,
но и потому, что онъ благороднѣйшій и сильнѣйшій характеръ поэмы.
Независимо отъ его несокрушимой мощи въ бою, въ немъ есть нѣ-
что геніальное, грандіояиое и, понятіямъ древняго грека, сверхчело-
вѣческое и божественное. Ахиллъ—герой по призванію, по наитію,
по вдохновенію. Онъ знаетъ, что близка и его преждевременная ги-
бель по смерти сраженнаго имъ Гектора, но это предвидѣніе не ослаб-
ляетъ его рѣшимости ни до, ки послѣ единоборства съ противникомъ.
Этотъ свирѣпый и безпощадный боецъ способенъ къ самой нѣжной
дружбѣ и забвенію обидъ; тяжелое сердечное горе преображаетъ его
въ героя, сознательно жертвующаго собою; ото добродушіе и почти
двтская кротость во время игръ иа могилѣ друга, его чудное сви-
даніе съ Пріамомъ—одпа игъ прекраснѣйшихъ сценъ во всѣхъ лите-
ратурахъ міра — свиданіе, при которомъ національная вражда, личное
честолюбіе и грубые инстинкты сглаживаются въ виду чужого горя
в уступаютъ мѣсто высокому человѣческому чувству, — все это, въ
с'единеніи съ его боевою мощью, возвышаетъ .Ахилла надъ всѣми
другими героями поэмы. Высокое значеніе Ахика въ поэмѣ дало по-
водъ Гроту предположить, что нынѣшняя «Иліада» была «Ахил-
леядой» въ своемъ древнѣйшемъ, первоначальномъ видѣ, къ которому
впослѣдствіи прибавлены другія пѣсни, сдѣлавшія изъ нея «Иліаду».

IX. «Одкм».

Гораздо цѣльнѣе планъ другой гомерической поэмы— - Одис-
сеи». Въ этой поэмѣ, также раздѣленной'на двадцать-четыре пѣсни,
параллельно развиваются, отъ первой пѣсни до шестнадцатой, два
главныхъ сюжета возвращеніе Одиссея и странствованія Телемака,
къ которымъ примыкаетъ еще обширное эпизодическое повѣствова-
ніе, влагаемое поэтомъ въ уста своего героя. Рисуя тяпъ Ахилла,
«Иліада» вводить насъ въ боевую жизнь героической поры; посвя-
щенная пному героическому типу, «Одиссея» рисуетъ передъ нами
домашній бытъ, мирную жизнь и общій духъ той же поры, послѣ
бурь и опасностей троянской войны. Если высокій героизмъ, если
соединеніе величайшихъ доблестей съ безпощадной жестокостью харак-
теризуютъ Ахилла, то Одиссей блеститъ иными качествами. И онъ
«ветокъ, и онъ варваръ, какъ всѣ герои его времени. Въ этомъ отно-
шеніи мы ужо знакомы съ нимъ по «Илліадѣ», гдѣ онъ убиваетъ
хладнокровно, даже съ удовольствіемъ, трсяпскаго соглядатая, при-
ближающагося къ ахейскому лагерю и молящаго о пощадѣ. Но онъ
не герой по вдохновенію, какъ Ахиллъ. Оиъ «многоопытный», «хитро-
умный», «богоподобный» по разуму и коварству; спъ умѣетъ ловко
выпутываться изъ труднаго положенія. Такова была другая, впо-
слѣдствіи преобладавшая черта эллинскаго національнаго характера.
Возвращаясь изъ подъ Трои, Одиссей въ теченіе десяти лѣтъ претер-
пѣваетъ жестокія превратности и приключенія, которыя сломили бы
всякаго другого смертнаго; но онъ умѣетъ преодолѣть ихъ умомъ и
характеромъ. Эта борьба его съ тяжелыми испытаніями и состав-
ляетъ содержаніе «Одиссеи», ова одна вдохновляетъ поэта.

Воззваніемъ къ музѣ и собраніемъ боговъ начинается и «Одис-
сея». Зевсъ, говоря объ Эгистѣ, посягнувшемъ, за-одно съ Клигем-
сѵ*
нестрой, на жизнь Агамемнона, высказываетъ мысль, часто припи-
сываемую богамъ *):

Странно, какъ смертные люди за все пасъ, боговъ, обвиняютъ.

Зло отъ пасъ, утверждаютъ онп; но не сами ли часто

Гибель, судьбѣ вопреки, на себя навлекаютъ безумствомъ?

Аѳина согласна, что Эгистъ заслуживаетъ кары; ко сердце ея
сокрушаетъ тяжкая судьба давно уже странствующаго Одиссея, го-
нимаго Посейдономъ за убіеніе его сына, циклопа Полифема, на
островѣ циклоповъ. Посейдонъ, правда, аѳ властенъ предать смерти
Одиссея, но, гоняя его по морю, онъ все отводить его отъ Итаяи.
Теперь, говоритъ Аѳина, Одиссей давно уже

Страждетъ, въ разлукѣ съ свспмг, ва островѣ, волнообьятомъ

60.	Пупѣ широкаго моря, лѣсистомъ, гдѣ властвуетъ нимфа,

Дочь кознодѣя Атланта, которому вѣдомы меря

Всѣ глубины и который одинъ подпираетъ громаду

Длмнноогромныхъ столбовъ, раздвигающихъ небо и землю.

Силой Атлантова дочь Одиссея, ліющаго слезы,

”. Держитъ, волшебствомъ коьарно-ласкательпыхъ словъ объ Итакѣ

Память надѣлся вь пемъ истребить. Но, напрасно желая

Видѣть хоть дымъ, отъ родныхъ береговъ вдалекѣ восходящій,

Смерти единой онъ молитъ. Уже-ло не войдзтъ состраданье

Въ сердце твое, Олимпіецъ? Тебя-ль не довольно дарами

Чтилъ онъ въ трочнекой землѣ, посреди кораблей тамъ ахейскихъ
Жертвы тебѣ совершая? За что-жъ ты разгнѣванъ, Кропіонъ?

Но Зевсъ не гнѣвенъ; онъ только забылъ Одиссея, и посылаетъ
Гермеса къ нимфѣ Калипсо, чтобы возвѣстить ей волю боговъ о
возвращеніи Одиссея въ Итаку. Сама же Паллада нисходитъ на
Итаку, и въ образѣ гостя, царя тафійцевъ Монтеса, даетъ совѣты
Телеману, сыну Одиссея. Въ домѣ Одиссея, въ долгое его отсут-
ствіе. величайшій безпорядокъ. Считая его погибшимъ, знатнѣйшіе
люди домогаются руки его овдовѣвшей супруги Пенелопы ежедневно
пируя въ его домѣ и «безплатно пожирая чужое добро».

Всѣхъ жениховъ, многобуйныхъ мужей, тамъ богиня узрѣла:

1М. Въ кости играя, сидѣли они передъ входомъ на кожахъ

Ими убитыхъ быковъ; в глашатаи, столъ учреждая,
Вмѣстѣ съ рабами проворными бѣгали: тѣ наливали
Воду съ виномъ въ паровыя кратеры; а тѣ, ноздреватой
Губкой омывши столы, ихъ сдвигали и, разнаго мяса

*'•. Много нарѣзавъ, ею разносили. Богиею Аѳину

Прежде другихъ Телемакъ богоравный увидѣлъ. Прискорбенъ

*) Приводимые пами отрывка изъ „Одиссеи* заимстзсванц ивъ прекраснаго пере-
вода Жуковскаго.
Сердцемъ, въ кругу жениховъ онъ сидѣлъ, объ одномъ помышляя:

Гдѣ благородный отецъ и какъ, возвратяся въ отчизну,

Хищниковъ онъ по всему своему разгоняетъ жилищу,

*». Власть восприметъ и будетъ опять у себя господиномъ.

Въ мысляхъ такихъ съ женихами сидя, онъ увидѣлъ Авину;

Тотчасъ онъ всталъ и ко входу поспѣшно пошелъ, негодуя

Въ сердцѣ, что странникъ былъ ждать принужденъ за нороіомъ; ирпблігж ісь,
Взялъ опъ за правую руку пришельца, копье его принялъ,

,3*. Голосъ дотомъ свой возвысилъ и бросилъ крылатое слово:

Радуйся, странникъ; войди къ намъ; радушно тебя угостимъ мы;

Нужду-жъ свою намъ объявишь, насытившись нашею пищей.

Кончивъ, вошелъ впереди онъ, за пикъ Аѳинея Паллада.

Съ иею вступя въ пировую палату, къ колоннѣ высокой

Прямо съ копьемъ подошелъ онъ, и спряталъ его тамъ въ поставѣ
Гладкообіесамномъ, гдѣ запираемы въ прежнее время

Копья царя Одиссея, въ бѣдахъ лостояпнаго, были.

Къ кресламъ богатымъ, искусной работы, подведши Аѳину,

Сѣсть въ нихъ се пригласилъ онъ, покрывъ каперед» гхъ узорной

*♦. Ткадью; для погьже была такъ скамейка, потомъ онъ поставилъ

Стулъ рѣзной для себя въ отдаленьи отъ прочихъ, чтобъ гостю

Шумъ веселящейся буйьо толпы но испортилъ обѣда,

Также, чтобъ втайиѣ его распросить объ отцѣ отдаленномъ.

Тутъ принесла на л&хаш: серебряной руки умыть имъ

Полный студеной воды золотой рукомойникъ рабыня,

Гладкій потомъ пододвинула стулъ; па него положила

Хіѣбъ домовитая ключница съ разнымъ съѣстнымъ, изъ запаса

Выданнымъ сю охотно; на блюдахъ, поднявъ ихъ высоко,

Мяса различнаго крайчій принесъ и, его предложивъ имъ,
ио. Кубки златые на браномъ столѣ передъ нимп поставилъ;

Началъ глашатай смотрѣть, чтобъ виномъ нжюлнялися чаще

Кубки. Вошли женихи, многобуйиые мужи, и сѣлі:

Чиномъ на креслахъ и стульяхъ; глашатая подали веду

Руки умыть имъ; невольницы хлѣбъ принесли имъ въ корзинахъ;

ч\ Отроки свѣтлымъ напиткомъ до края ямъ налили чаши.

Чоднялн руки спи къ приготовленной пищѣ; когда же

Бьыъ удовольствованъ голодъ ихъ лакомой пищей, вошло имъ

Въ сердце иное— желаніе сладкаго пѣнья н пляски:

Пиру онѣ украшенье; и звонкую цитру глашатай

п>о. Феыю подалъ, пѣвцу, передъ ними во всякое время

Пѣть .'іринуждеипому; въ струны ударивъ, прекрасно запѣлъ онъ.

Юноша бесѣдуетъ съ гостемъ, который внушаетъ ему мысль
созвать на завтра совѣтъ благородныхъ ахеянъ, разогнать жениховъ
и навѣдаться объ отцѣ сначала у Нестора въ Пилосѣ, потомъ у Ме-
надая въ Спартѣ. Одиссей, говоритъ мнимый Ментссъ, всегда оты-
щетъ вѣрное средство возвратиться домой: на вымыслы онъ хитро-
уменъ. Юноша удерживаетъ гостя, предлагая ему освѣжить тѣло
и душу прохладной баней и принять отъ него, по обычаю, дары;
ео Зевсова дочь скрывается,
Быстрой невидимо птицею вдругъ улетѣвъ. Поселила

Твердость и смѣлость она въ Тслемаксвсмъ еердпѣ, жпвѣе

Вспомнить заставивъ сто объ отцѣ; но проникъ онъ душею

Тайну и чувствовалъ страхъ, угадавъ, что бесѣдовалъ съ богомъ.

Юноша на-завтра приглашаетъ жениховъ на площадь, гдѣ онъ
потребуетъ, чтобы всѣ они очистили его домъ Женихи съ насмѣшкой
и досадой приписываютъ ему намѣреніе стать царемъ надъ ними
по праву рожденія, и вотъ что отвѣчаетъ имъ на это Телемакъ:

Если-бъ владычество далъ мнѣ Зевесъ, я охотно бы принялъ.

Или ты мыслишь, что царская доля всѣхъ хуже на свѣтѣ?

Нѣтъ, конечно, царемъ быть не худо; богатство въ царевомъ

Домѣ скопляется скоро, и самъ онъ въ чести у народа.

Но межъ ахейцами волнообъятой Итаки найдется

Много достойнѣйшихъ власти и старыхъ к юныхъ; межъ ними

Вы изберите, когда ужъ не стало царя Одиссея.

Въ домѣ-жъ своемъ я одинъ повелитель; здѣсь мнѣ подобаетъ

Власть надъ рабами, для касъ Одиссеемъ добытыми въ битвахъ.

Съ наступленіемъ ночи, пировавшіе женихи расходятся ко до-
мамъ; задумчиво идетъ и Тѳлемакъ въ свою комнату, обращенную
на прекрасный дворъ съ обширнымъ видомъ передъ окнами, въ со-
провожденіи вѣрной ключницы Эвриклеи, всѣми уважаемой въ цар-
скомъ домѣ. Отецъ Одиссея, Лаэртъ, когда-то, еще ьъ юности, ку-
пилъ ее на свои сокровища и чтилъ въ своемъ дворцѣ, но никегда
не обнималъ, избѣгая женина гнѣва. <Съ осторожнымъ усердіемъ»
свѣтила Эврзклея факеломъ Телемаку, за которымъ

Съ дѣтства ходила она и ему угождала усерднѣй

Прсчкхь невольницъ. Въ богатую спальню опа отворила

Двери; онъ сѣлъ на постелю и, тонкую снявши сорсчку,
Въ руки старушка заботливой бросилъ ее; осторожно

Въ складки сложивъ и угладнвъ, ка гвоздь Эирнклея сорочку

Подлѣ кровати, искусно точеной, повѣсила; тихо

Выілла изъ спальни; серебряной ручкою дверь затворила;

Крѣпко задвижку ремнзмъ затянула; потомъ удалилась.

Онъ же всю ыО'іЬ на ностелѣ, покрытый овчиною мягкой,
Въ сердцѣ обдумывалъ путь, учрежденный богиней Аѳиной.

Во второй пѣспѣ, рано поутру, Телѳмакъ посылаетъ глашатая
звать гражданъ Итаки на площадь, и когда они сходятся, требуетъ
всенародно, чтобы женихи оставили домъ Одиссея. Горячо кончилъ
юноша свое слово къ народу; слезы полились изъ глазъ его и со-
страданье проникло въ народъ. Но женихи не уступали. Одинъ
изъ нихъ, Антиной, поднялся и воскликнулъ, возражая Телемаху:

Нѣть, обвинять іы не насъ жениховъ предъ ахойекчмъ народомъ

Долженъ теперь, а свою хитроумную мать Пенелопу.
Три совершилося года, уже настулилъ я четвертый

". Съ тѣхъ поръ, какъ наме иірая она подаетъ намъ надежду
Велмъ, я каждому порознь себя обѣщаетъ, я вѣсти
Добрыя шлетъ къ намъ, недоброе въ сердцѣ для насъ замышляя.
Знайте, какую она вѣроломно придумала хитрость:
Станъ і до великій въ покояхъ постава своихъ, начала такъ

“. Тонко-широкую ткань и, собравши насъ всѣхъ, намъ сказала:

Юкопги, нынѣ мои женихи—сослкку на свѣтѣ

Нѣтъ Одиссея—отхожимъ иашъ бракъ до поры той, какъ будетъ
Конченъ мой трудъ, чтобъ начатая ткань не пропала мкѣ даромъ;
Старцу Лаэрту покровъ гробовой приготовить хочу я

Прежде, чѣмъ будетъ сиъ въ руки навѣкъ усыпляющей смерти
Парками отданъ, дабы не посмѣли ахейскія жены
Мнѣ попрекнуть, что богатый столь мужъ погребенъ безъ покрова.
'Гакъ намъ сказала, и мы покорились ей мужескимъ сердцемъ.
Что хе? День цѣлый она за тканьемъ проводила, а ночью,]

*•*. Факелъ зажегши, сама все натканное днемъ распускала.

Три года длился обманъ, и она убѣждать васъ умѣла;

Но когда обращеньемъ временъ приведенъ былъ четвертый —
Все вамъ одна изъ служительницъ, знавшая тайну, открыла;
Сами тогда-жъ мы застала ее за раслущенкой тканью;

*'. Такъ и была приневолена нехотя трудъ свой окончить.
Ты же насъ слушай; тебѣ отвѣчаемъ, чтобъ могъ ты все вѣдать
Самъ, и чтобъ вѣдали все равномѣрно съ тобой и ахейцы:
Мать отошли, повелѣвъ ей немедля, на бракъ согласившись,
Выбрать межъ иами того, кто отцу и самой ей угоденъ.

Но юноша не можетъ и помыслить удалить изъ дома мать, кото-
рая ею родила и вскормила. Онъ грозитъ призвать боговъ на расхи-
тителей своего имущества. И Зевсъ громовержецъ тутъ же подтверж-
даетъ знаменіемъ ого слова, ниспославъ двухъ орловъ отъ камени-
стой горы.

Оба сначала, какъ будто несомые вѣтромъ, легкій

Рядомъ они, широко распустивши огромныя крылья;

,Ів. Ио, налетѣвъ ка средину собранія, полнаго шумомъ,
Начали быстро кружить съ нелресталнымн взмахами крыльевъ;
Очи ихъ, сверху на головы гладя, сверкали бѣдою;

Сами потомъ, расцарапавъ другъ другу и груди и шеи,
Вправо умчались оня, пролетѣвъ надъ собраньемъ и градомъ.

«*. Всѣ, изуклеклые, птицъ провожали глазами, илаждый
іумахъ о томъ, чтё явленіе ихъ предвѣщало въ грядущемъ.

Старикъ Галиѳердъ, искусный птицѳгадатедь, объясняетъ ио
іяисенье народу Оно предвѣщаетъ иозврагь Одиссея и гибель хпо-
ітмь живущимъ въ Итакѣ. Но раздраженные женихи на вѣрятъ
предсказанію, и одинъ изъ нихъ, Эвримахъ, говоритъ Старику;

Старый разсказчикъ, домой возвратись, и своинь малолѣтнымъ
Дѣілмъ пророчествуй тамъ, чтобъ бѣды имъ какой не случилось.
««". Въ нашемъ же дѣлѣ вѣрнѣе тебя я арэрок-ь; мы довольно

Видимъ летающихъ па небѣ въ свѣтлыхъ лучахъ Геліэса.

Птицъ, ко не всѣ роковыя. А царь Одиссей въ огдаленномъ

Краѣ погибъ. И тебѣ бы погибнуть съ нимъ вмѣстѣ! Тогда бы

Здѣсь ты не стадъ предсказаній такихъ вымышлять, возбуждая
Гнѣвъ въ Телсмакѣ, уже раздраженномъ, и вѣрно надѣясь

Что нибудь в-ь даръ отъ него получить для себя и домашнихъ

Опи грозятъ и старику, и Телеману. Но вотъ поднялся неиз-
мѣнный

’Л Спутникъ и другъ Одиссея, царя безпорочнаго, Менторъ.

Ввѣрилъ ему Одиссей пре отплытіи домъ, быть покорнымъ

Старцу Лаэрту и все сберегать повелѣвши. И полный

Мыслей благихъ, обратяся къ согражданамъ, такъ имъ сказалъ онъ:
Выслушать слово мое приглашало васъ, люди Итаки:

»’». Кроткимъ, благимъ и привѣтливымъ быть ужъ впередъ ни единый
Царь скиптроносный не долженъ, но, правду изъ сердца изгнавши,
Каждый пускай притѣсняетъ людей, беззаконствуя смѣло,
Если могли вы забыть Одиссея, который былъ нашимъ

Добрымъ царемъ и народъ свой любилъ, какъ отецъ благодушный.

,8‘. Нужды мпѣ нѣтъ обвинять жениховъ необузданно-дерзкихъ

Въ томъ, что они, самовластвуя здѣсь, замышляютъ худое.

Сами споею играютъ они головой, разоряя

Домъ Одиссея, котораго, мыслятъ, ужъ мы пс увидимъ.

Васъ же, граждане Итаки, хочу пристыдитъ: здѣсь собравшись,

,,п. Вы равнодушно сидите и слова не скажете противъ

Малой толпы жениховъ, хоть самихъ васъ число п большое.

Женихи негодуютъ на это воззваніе Ментора. Леокрить гро-
зится убить самого Одиссея, еслибъ онъ, вернувшись, вздумалъ
выгнать ихъ, благородныхъ жениховъ, изъ своего дома. Онъ произ-
вольно распускаетъ народное собраніе. Одиноко идетъ Тслемакъ на
песчаное взморье и молится Авинѣ; богиня является ему въ образѣ
Ментора, обѣщаетъ снарядить для него корабль и сопутствовать ему
въ плаваніи. Телемакъ идетъ лъ кладовую отца:

Зданье пространное: злата и мѣди тамъ кучи лежали;

Много тамъ платья въ ларяхъ и душистаго масла хранилось;

**“. Куфі- изъ глины съ виномъ многолѣтнимъ и сладкимъ стояли

Рядомъ у стѣнъ, заключая божестзенпо-чгістый напитокъ

Въ нѣдрѣ глубокомъ, на случай, кегда Одиссей возвратится

Въ домъ, претерпѣвши тяжелыхъ скорбей и превратностей много.

Двери двустворныя, дважды замкнутыя, въ ту кладовую

’*. Входомъ служили; почтенная ключница, денно п нощно

Тамъ съ многоопытнымъ, зоркимъ усердьемъ въ порядкѣ держала

Все Эврикдея. разумная дочь Певсеиорпда Опса.

Онъ даетъ свей приказанія Эвриклеѣ. Аѳина- -мнимый Менторъ—
между тѣмъ готовитъ корабль, данный для этой цѣли однимъ изъ
жителей Итаки, и ночью увозитъ Телемака на берегъ моря. Моло-
дежь Итаки, ьсе ровесники Одиссееву сыну, <по доброй волѣ, изъ
дружбы», соглашаются сопутствовать ему на кораблѣ. Они отнлы-
шлъ:

*•*. Тутъ свѣтлоокая Зсвсова дочь даровала имъ вѣтеръ попутный,
СвЫ;й повѣялъ зефиръ, ошумляющій темное море.

Бодрыхъ гребцовъ возбуждая, велѣлъ Телемакъ имъ скорѣе
Снасти устроить: ему повинуясь, сосновую мачту

Подняли раломъ они и, глубоко въ гнѣздо водрузивши,

4“. Въ вемъ утвердили ее, а съ боковъ натянули веревки;

Бѣлый попомъ привязали ремнями плетеными парусъ;

Вѣтромъ наполнившись, онъ поднялся и пурпурныя волны
Звучно подъ килемъ потекшаго въ нихъ корабля зашумѣли;
Онъ же бѣжалъ по волнамъ, разгребая себѣ въ нихъ дорогу.

4,л. Тутъ карабелыциии, черное быстрое судно устроивъ,
Чаши наполнили сладкимъ виномъ і молясь сотворили
Должное вѣчнсрожденнымъ, безсмертнымъ богамъ возліянье,
Паче-жъ другихъ свѣтлоокой богинѣ великой Палладѣ.
Судно ьсю ночь и все утро спокойно свой пуль совершало.

На зарѣ, когда Геліосъ встаетъ съ прекраснаго моря и выходитъ
яамѣдный сводъ небесъ, чтобы сіять для безсмертныхъ и смертныхъ,
корабль Телемака (въ третьей пѣснѣ) достигаетъ пышнаго Пилоса, гдѣ
властвуетъ укротитель коней, мудрый старикъ Несторъ. На берегу
народъ и царь съ семействомъ приносятъ въ это время въ жертву
ѵрвыхъ быковъ лазурно-кудрявому Посейдону. Мнимый Менторъ
говорить своему юному спутнику, что онъ теперь уже не долженъ
быть застѣнчивымъ, что надо смѣло разспросить Нестора объ отцѣ
Одиссеѣ. Пнлосцы падушпо принимаютъ странниковъ. Гостямъ под-
носятъ мясо и вино, приглашая ихъ также совершить возліянье и
ВДитзу Посейдону. Наши гости, я думаю, татеж** мелятся богамъ,
говоритъ Несторовъ сынъ Пизистратъ: <всѣ мы, люди, имѣемъ въ
оогахъ благодѣтельныхъ нужду*. На заявленіе странниковъ о цѣли
мь пріѣзда, старикъ дружески вспоминаетъ Одиссея и трогательно,
разсказываетъ, что случилось съ нимъ, съМенелаемъ и другими ахей-
екыіі вождями по взятіи Трои. Но всего не разскажешь, лрибав-
Метъ Несторъ:

Еслибъ и цѣлыя пять лѣтъ п шесть лѣтъ ты могъ безпрестанно
Вѣсти сбпрать о бѣдахъ, приключившихся добрымъ ахейцамъ,
'Гы бы, всего не узнавъ, недоволенъ домой возвратился.

Онъ совѣтуетъ юношѣ ѣхать въ Лакедемонъ, къ Менелаю, долго
'“іранствовавшему по морямъ. Менелай можетъ знать что нибудь
•лъ Одиссеѣ; старикъ предлагаетъ гостамъ своихъ коней. Менторъ—
Паллада—одобряетъ этотъ совѣтъ и вдругъ «улетаетъ быстрымъ ор-
ломъ»: народъ изумился; изумился и Несторъ, «увидѣвъ такое чудо
своими глазами».

Телемакъ ночуетъ въ домѣ Нестора. Подлѣ пего ложится Пизи-
страть, «бывшій изъ братьевъ одинъ неженатый въ отцовомъ жи-
лищѣ». На утро, какъ «встала изъ мрака съ перстами пурпурными
Оосъ» (Заря), хозяинъ приноситъ жертву Аоинѣ, угощаетъ странниковъ
и снаряжаетъ Телемака въ Лакедемонъ. На слѣдующій день вече-
ромъ (четвертая пѣснь), Телемакъ и Пизистратъ вступаютъ въ домъ
царя Менелая, гдѣ застаютъ праздникъ. Царь Менелай женитъ сына
и выдаетъ замужъ свою дочь. Странники тоже приглашены на
пиръ. Самъ хозяинъ странствовалъ много, и знаетъ по опыту высо-
кую цѣну гостепріимства. Пораженный роскошью дзорца, Телемакъ
тихо говоритъ Низистрату:

Видишь, какъ много здѣсь мѣди сіяющей въ звонкихъ покояхъ;

Блещетъ все златомъ, сребромъ, яитарямк, слоновою костью;

Зевсъ лишь одинъ па Олимпѣ имѣетъ такую обитель;

”. Что за богатство! какъ много всего! съ изумленьемъ смотрю я.
Вслушался въ тихѵю рѣчь Телзмака Атрчдъ златовласый;

Голосъ возвысивъ, обоимъ онъ бросилъ крылатое слово:

Дѣти, намъ смертнымъ не можно равняться съ владыкою Зевсомъ,
Ибо и домъ и сокровища Зевса, какъ самъ овъ, нетлѣпны;

»• Людп-жъ иные доспорятъ богатствомъ со мной, а иные
Нѣтъ; претерпѣвши немало, немало скитавшись, добра я
Много привезъ въ корабляхъ, возвратясь на осьмой гадъ въ отчизну.

Менелай согласился бы уменьшить свои богатства, лить бы
были еще на свѣтѣ мужи, павшіе подъ Троей. Но больше всѣхь
жалѣетъ онъ Одиссея, рожденнаго на труды и печали, о которомъ
плачутъ и старикъ отецъ Дазртъ, и разумная Пенелопа съ юныхъ
Телемакоыъ. Юноша тронутъ этимъ дружескимъ воспоминаніемъ объ
его отцѣ; оно пробуждаетъ скорбь въ его сердцѣ- Крупная слета
упала съ его рѣсницы; схвативъ въ руки пурпурную мантію, онъ
закрылъ ею глаза, и Атридъ догадался, кто у него въ гостяхъ:

- Долго, разсудкомъ и сердцемъ колеблясь, не зналъ онъ, что дѣлать:
Ждать ли, чтобъ самъ говорить о родителѣ юкола началъ,
Или вопросами вывѣдать все отъ нею понемногу?

Тою порой, какъ разсудкомъ и сердцемъ колеблясь, моьчалъ онъ,
Къ нимъ изъ своихъ благовонныхъ, высокихъ покоевъ Елена
Зіппла, подобная. свѣтлой съ копьемъ золотымъ .Артемидѣ.

Кресла богатой работы подвинула сѣсть ей Адреста;

Мягкій коверъ шерстяной положила ей въ вогп Алкипда;

Фило пркшіа съ драгоцѣнной корзиной серебряной, даромъ

Умной Алкандрьг, супруги Полиба, въ еіяпетскихъ Ѳивахъ
Жгвгааго, иного сокровищъ имѣя въ обители пышной.

ДвФ сребролитныя далъ онъ Атриду купальни и съ ними

Два. трое ножныхъ сосуда и золотомъ десять талантовъ;

”. Также царицѣ Елевѣ супруга его подарила

Прялку златую съ корзиной овальной; была та корзлъа

Вся изъ сребра, но края золотые; и эту корзину

Фило, врншедши, поставила подлѣ царицы Елены,

Полную пряжи сученой; на ней же лежала и прялка

”. Съ шерстью волнистой пурпурнаго цвѣта. На креслахъ Елена

Сѣла, прекрасныя коти свои на скамью лрогянувгга.

Елена узнаетъ Одиссесва сына, по сходству его съ отцомъ.
И Мегелай, и она разсказываютъ о подвигахъ Одиссея, о взятіи
Треи, о конѣ, въ которомъ онъ проникъ въ Трою вмѣстѣ съ Мене-
мвмъ и другими ахейцами.

На завтра Мснелай спрашиваетъ гостя, зачѣмъ онъ пріѣхалъ,
по своей-ли, или по народной нуждѣ, и говоритъ ему всю правду о
своихъ семихѣтнихъ странствованіяхъ изъ подъ Трои. У острова Фа-
роса, противъ Египта, гдѣ онъ и его спутники бѣдствовати отъ го-
лода, долго выжидая попутнаго вѣтра, онъ узналъ отъ явившейся
ему богини, что она дочь морского старца, египтянина, равнаго
безсмертнымъ, Протея, который извѣдалъ всѣ глубины моря и
подвластенъ Посейдону, и если внезапно овладѣть имъ, то можно
внвѣдать отъ него, чтб нужно знать плавателямъ. Изловленный
Протей дѣйствительно открываетъ Менелаю, что сталось съ сыномъ
Оиея, Аяксомъ, съ Агамемнономъ, трагическая судьба котораго рас-
терзала его сердце, и съ Одиссеемъ. Объ отцѣ Телемака Протей го-
фрилъ Менелаю:

»•». Это Лаэрта в ъ бежественоый сынъ, обладатель Итаки.

Видѣлъ его я ва островѣ, льющаго слезы обильно

Въ свѣтломъ жилищѣ Калипсо, богини богинь, произвольно
Игъ овладѣвшей; и путь для него уничтоженъ возвратный:
Нѣтъ корами, ни людей мореходныхъ, съ которыми могъ бы

•*’ Онъ безопасто прейти по хребту многоводнаго моря.

Самъ Менелай долженъ былъ прежде возвратиться къ «бѣгу-
щему съ неба» потоку Египту и тамъ, на берегу, севершить гекатомбу,
Шъ примирить съ собою боговъ.

А въ домѣ Одиссея, на Итакѣ, жепихи узнаютъ, между тѣмъ,
отплытіи Телемана въ Пилссъ и замышляютъ погубить его на
морѣ. Медоитъ, благородный глашатай, открываетъ матери и отъѣздъ
Телемана, и этотъ замыселъ жениховъ противъ ея сына.

Сердце губящее горе объяло царицу; остаться

Долѣ и& стулѣ она не могла; хоть и много ихъ было
Въ свѣтлыхъ покояхъ ея но она на порогѣ сидѣла,

Жалобно плача. Съ рыданіемъ къ ней собралися рабыни,
по. Сколько ихъ ни было въ аарскомъ жилищѣ, и юныхъ, и старыхъ.

Сильно скорбя посреди мхъ, сказала имъ такъ Пенелопа:

Слушайте, милыя; датъ мі:ѣ печали Зевесъ Олпмціецъ

Болѣе веѣхъ, на землѣ современно со мною рожденныхъ;

Прежде погибъ мой супругъ, одаренный могуществомъ львинымъ,
Всякой высокою доблестью въ сонмѣ данаевъ отличный,

Столь преисполнившій славой своей и Элладу п Аргосъ.

Нынѣ-жъ и хилый мой сынъ не со мною; безславно умчали

Бури отсюда его, и о томъ я не свѣдала прежде;

О вы, безумныя, какъ ни одной, ни одной не пришло вамъ

*». Вовремя въ мысли меня разбудить? А конечно ужъ знали
Всѣ вы, что онъ собрался въ кораблѣ удалиться отсюда.

О! для чего не сказалъ мнѣ никто, что отплыть онъ замыслилъ!
Или гогда-бъ, отложивши огъѣздъ, онъ остался со миою,
Или саиа-бъ я осталася мертвою въ этомъ жилищѣ

Но позовите скорѣе ко мнѣ старика Доліона;

Вѣрный слуга онъ; въ приданое данъ мнѣ отцемъ и усердно
Смотритъ за садомъ моимъ плодоноснымъ. Къ Лаэрту немедля
Долженъ пойти онь и, сѣвъ близъ него, о случившемся нынѣ
Старцу сказать; и Лаэртъ, все разумно обдумавъ, быть можетъ,
"" Съ плачемъ предстанетъ пароду, который губить допускаетъ

Внука его, Одиссеева богоподобнаго сына.

Тутъ Эвриклея, усердная няня, сказала царицѣ:

Свѣтъ нашъ, царица, казнить ли меня безпощадною мѣдію
Ты повелишь, или помилуешь, я ничего пе сокрою.

Было извѣство мнѣ все; по его повелѣнью дала я
Хлѣбъ и вино на дорогу; съ меня же великую клятву
Взялъ онъ: молчать до двѣнадцати дней, иль пока ты не спроскліь
Гдѣ онъ сама, иль другой кто отъѣзда его не откроетъ.

Свѣжесть лица твоего, онъ боялся, отъ плача поблекнетъ.

Ты же, царица, омывшись и чистой облекшись одеждой,
Вмѣстѣ съ рабынями въ верхній покой свой пойди, и молитву
Тамъ сотвори передъ дочерью Зевса эгидодержавца;

Ею конечно опъ будетъ спасенъ отъ грозящія смерти.
Но пе печаль старика, ужъ печальпаго; вѣчные боги,
Думаю л, не совсѣмъ отвратились еще отъ потомковъ
Аркезіада; и родъ ихъ всегда обладателемъ будетъ
Царскаго дома и нивъ и полей плодоносныхъ въ Итакѣ.
Такъ Эврпклея сказала; утихла печаль: осушились
Слезы царицы. Омывшись и чистой облекшись одеждой,

’•*. Вмѣстѣ съ рабынями въ верхній покой свей пошла Пенелопа
Чашу наполнивъ ячменемъ, она возгласила къ Аѳинѣ:
Дочь непорочная Зевса эгпдодержавца, Аѳина,
Если когда Одиссей благородный въ семъ домѣ обильно
Тучныя бедра быковъ и овецъ сожигалъ предъ тобою,
Вспомни объ этомъ теперь к спаси Одиссеева сына,
Козье моихъ жениховъ злонамѣренэыхъ нынѣ разрушивъ.
Такъ помолилась она, и не втуне осталась молитва.
Женихи, сѣвъ на корабль, отводятъ его на открытое взморье
и ужинаютъ тамъ въ ожиданіи ночи. А заплаканной и въ сле-
захъ уснувшей Пенелопѣ Аоина посылаетъ видѣніе, обѣщающее ей
благополучный возвратъ Телемака. Но она не имѣетъ власти дать
отвѣть на вопросъ Пенелопы о мужѣ.

Призракъ тогда, сквозь замочную скважину двери провѣявъ

Воздухомъ легкомъ, пропалъ. ТТробудяся огь сна, Пенелопа
»«•. Ложе покинула; сердцемъ она ожила....

Первыя четыре пѣсни поэмы, содержаніе которыхъ мы сейчасъ
изложили, составляютъ собственно вступленіе въ «Одиссею». Онѣ,
безъ сомнѣнія, возбуждали сильный интересъ въ древнихъ слуша-
теляхъ рапсодій, ожидавшихъ съ замираніемъ сердца повѣствованій
о самомъ Одиссеѣ. И рапсодъ отвѣчалъ ихъ ожиданіямъ. Пятая
пѣсня «Одиссею была первою, въ которой оиъ повѣствовалъ о са-
комъ героѣ-скитальцѣ. Она поразительна по тѣмъ превратностямъ
судьбы, какія испытываетъ этотъ герой. На совѣтѣ боговъ, о ко-
торомъ поэтъ уже говорилъ въ первой пѣснѣ поэмы и въ которомъ
предсѣдательствуетъ «гремящій въ тучахъ Зевсъ», Аѳина всту-
пается за Одиссея и Телемака. По ея желанію, боги посылаютъ
Гермеса къ нимфѣ Калипсо для освобожденія Одиссея изъ ея сѣтей.
Странствованіе героя по морямъ па сколоченномъ имъ самимъ плоту,
буря, которую посылаетъ на него Пойседснъ уже въ виду Феакій-
гкаго острова; отчаянная борьба героя со скалами острова, о кото-
рыя онъ чуть не разбивается въ прахъ, и вмѣшательство другихъ,
благопріятствующихъ, боговъ для его спасенія,— все это должно было
еща въ большей степени плѣнять древняго слушателя, чѣмъ чита-
теля нашихъ временъ.

Повинуясь велѣнію боговъ, нимфа Калипсо снаряжаетъ Одиссея
въ дальній путь. Оиъ самъ сколачиваетъ себѣ плотъ изъ ся лѣса.

День совершился четвертый, когда оиъ окончилъ работу.

Въ пятый сто снарядила въ дорогу богиня Калипсо.

Баней егс освѣживъ и душистой облекши одеждой,

«*. Нимфа три мѣха на илотъ принесла: былъ одинъ драюцѣниымъ
Полонъ напиткомъ, другой ключевою водою, а третій
Хлѣбомъ, дорожнымъ запасомъ и разною лакомой пищей.

Кончивъ, она призвала благоиѣющій вѣтеръ попутный.

Радостно парусъ напрягъ Одиссей и, попутному вѣтру

Ввѣрившись, поплылъ. Сидя на коркѣ и могучей рукою

Руль обращая, онъ бодрствовалъ; сонь на его не спускался
Очи, и ихъ не сводилъ онъ съ Плеядъ, съ нисходящаго поздно
Въ море Воспа, съ Медвѣдицы, въ людяхъ еще Колесницы
Имя носящей и близъ Оріона свсртюідей вѣчно

гп. Кругъ свой, себя никогда ие купая въ водахъ океана.

Съ нею богиня бегапь совелѣла ему неусыпно
Путь соглашать свой, ее оставляя но лѣвую руку.

Дней совершилось семнадцать съ тѣхъ лоръ, какъ пустился онъ въ море;
Вдругъ на осьмнадцатый видимы стали вдали надъ водами

Горы тѣнистой земли феакіянъ, уже не далекой:
Чернымъ щитомъ га туманистомъ морѣ она простирала: ь.
Въ это мгновенье земли колебателъ могучій, покинувъ
Край Эѳіопявъ, съ далекихъ Солимскихъ высотъ Одиссея
Въ морѣ увидѣлъ: его онъ узналъ; въ нсмъ разгнѣвалось сердце;

Страшно лазурнокудрявой тряхнувъ голевой, онъ воскликнулъ;

Дерзкій, неужели боги, пока я зъ землѣ Эѳіопянъ
Праздновалъ, мнѣ вопреки, согласились помочь Одиссею?
Чуть не достигъ оиъ зевдл феакіянъ, гдѣ встрѣтить напастей,
Свыше ему предназначенныхъ, долженъ конецъ; но еще я
Вдоволь успѣю его, ненавистнаго, горемъ насытить.

Такъ онъ сказалъ и, великія тучи поднявши, трезубномъ
Воды взбуровилъ и бурю воздвііі-ь, оіовсюд) прикликавъ
Вѣтры противные; облако темное вдругъ обложило
Море и землю, и тяжкая съ грознаго неба сопла ночь.

’•». Разомъ и Эвръ, и полудеиный Нотъ, и Зефиръ, я могучій,
Свѣтлымъ рожденный Эѳиромъ, Борей взволновали пучину.

Богиня Ино спасаетъ Одиссея. Она совѣтуетъ ему скинуть
одежду и броситься вплавь къ острову фсакіянъ, и даетъ ему чудо-
творное покрывало, которое онъ долженъ обратно бросить въ море,
достигнувъ желанной земли. Скиталецъ уже приближается къ берегу,
невдалекѣ онъ видитъ землю:

4<,п. Но, отъ пея на такомъ разстояньи, въ какомъ человѣчій
Внятенъ намъ голосъ, онъ пумъ буруновъ межъ скалами услышалъ;
Вслны кипѣли и выли, свирѣпо на берегъ высокій
Съ моря бросаясь, и весь онъ былъ облитъ соленою пѣной;

Не было пристани тамъ, пн залива ни валкаго мѣста;

Вкругъ берега подымались; торчали утесы и рифы.

Вь ужасъ пришелъ Одиссей, задрожали колѣна и сердце;

Скорбью объятый, сказалъ своему онъ великому сердцу;

Горе! на чтб мнѣ дозволилъ увидѣть нежданную землю
Зевсъ? И зачѣмъ до нея, пересиливши море, достигъ я?

41°. Къ острову съ моря, я вижу, нигдѣ невозможенъ мнѣ доступъ;

Острые рифы повсюду; кругомъ расшибался плещутъ
Волеы и гладкой стѣной воздвигается берегъ высокій;
Море жъ вблизи глубоко, и нѣтъ мѣста, ідѣ было бъ возможно
Твердой ногой оиереться, чтобъ гнбелн вѣрной избѣгнуть.

“5. Если пристать попытаюсь, то буду могучей волною
Схваченъ и брошевъ на камни зубчатые, тщетно истративъ
Силы, а если кругомъ поплыву, чтобъ узнать, не найдется ль
Гдѣ нибудь берегъ отлогій иль пристань, страшуся, чтобъ снова
Бурей морскою я не былъ похищенъ, чтобъ рыбообильнымъ
Моремъ меня, вопіющаго жалобно, вдаль не умчало,
Или чтобъ демонъ враждебный какого изъ чудъ, Амфитритой
Въ жорѣ ішт&емыхь, пнѣ на погибель не выслалъ изъ бездны:

Знаю, какъ злобствуетъ противъ мена Посндснъ земледержецъ.

Тою корой, какъ разсудкомъ и сердцемъ онъ такъ колебался,

4”. Быстрой волною помчало его на утесистый берегъ;

Тѣло бъ его изорвалось и костя бъ его сокрушились.

Если бъ онъ вб-время свѣтлой богиней Дойной наставленъ

Не былъ руками за ближній схваіигьси утесъ; и къ нему прицѣпившись,
Ждалъ онъ, со стономъ на камнѣ вися, чтобъ волна пробѣжала

Мимо; она иробѣжала, но вдругъ, отразясь, на возвратѣ

Сшибла съ утеса его и отбросила въ темное море.

Если поляна изъ ложа вѣтвистаго силою вырвешь,

Множество крупинокъ камня къ его прилѣпляется ножкамъ:

Къ рѣзкому гакъ прилѣпилась утесу лоскутьями кожа

4М. Рукъ Одиссеевыхъ; вдругъ поглощенный волною великой,

Въ безднѣ соленой, судьбѣ вопреки, неизбѣжно бъ погибъ онъ,

Если бъ стважЕоетг въ душу его не вложила Анина.

Вынырнувъ въ бокъ изъ водны, устремившейся прянуть на камни,

Поплылъ онъ въ сторону, взоромъ преслѣдуя землю и тщася

44>. Гдѣ-нибудь берегъ отлегій иль мелкое мѣсто примѣтить.

Вдругъ опъ увидѣлъ себя передъ устьемъ рѣки свѣтловодной.

Самымъ удобнымъ то мѣсто ему показалось: тамъ острыхъ

Не было камней, гамъ всюду отъ вѣтровъ являлась защита.

Къ нощному богу рѣки онъ тогда обратился съ молитвой.

Кто бы то нн былъ, могучій, къ тебѣ. столь желанному нынѣ

Я прибѣгаю, спасаясь отъ ірозъ Посьдонова моря.

Вѣчные боги всегда благосклонно внлѵаюгъ молитвамъ

Бѣднаго странгика, кто бы онъ ни былъ, когда онъ подобенъ

Млѣ, твой потокъ и колѣна объявшему, много великихъ

“♦ Бѣдъ претерпѣвшему; сжалься, могучій, подай мнѣ защиту.

Такъ онъ молился. И богъ, укротивъ свой потокъ, успокоилъ

Волны и, ні моря ткшь наведя, отворилъ Одиссею

Устье рѣки. Но подъ нкмъ подкосились колѣна; иовксли

Руки могучія: въ морѣ его изнурплосл сердце;

«*». Вспухло все тѣло его; извергая и ртомъ и ноздрями

Воду морскую, снъ палъ, наконецъ, бездыханный, безгласный,

Память утративъ, на землю: безчувствіе имъ овладѣю.

Когда сознаніе возвратилось къ изнуренному страннику, онъ
бросаетъ въ море чудотворное покрывало, зарывается въ листья въ
іѣсу, чтобъ защититься отъ холода ночи, и, страшно усталый,
сладко засыпаетъ.

Въ эту ночь, въ шестой пѣснѣ, Азина является въ сновидѣніи
Навзикаѣ, дочери феакійскаго царя Алкиноя, принявъ образъ ея
однолѣтней подруги, и совѣтуетъ ей, въ виду близости ея брачнаго
дня, вымытъ въ потокѣ и заранѣе приготовить платья для себя и
ди. тѣхъ, кто поведетъ ѳѳ къ молодому жениху. Навзикая говорить
отцу и матери объ этомъ видѣньѣ. Ей позволяютъ взять колесницу,
и водь она съ подругами въ устьѣ рѣки, близь того мѣста, гдѣ сонъ
объялъ Одиссея. Платье вымыто, и пока оно сушится, дѣвушки весело
играютъ въ мячъ. По волѣ Аѳины, Навзпкая, бросивъ мячъ въ сво-
ихъ подругъ, не попала: «мячъ прянулъ въ шумящія водны; по-
други громко закричали, и крикъ ихъ пробудилъ Одиссея*. Онъ по-
раженъ красотой Навзикаи. Сравнивъ ее съ пальмой, видѣнной имъ
въ Делосѣ, гдѣ воздвигнуть Аполлоновъ алтарь, опъ молитъ краса-
вицу указать ему дороіу въ городъ и, чтобъ прикрыться, просить
дать хоть лоскутъ грубой обвертки, въ которой она привезла сюда
одежды. Ласково отвѣчаетъ страннику Навзикая. но подруги п слу-
жанки въ страхѣ разбѣгаются при видѣ иноземца. Навзпкал объ-
ясняетъ ему, гдѣ онъ, и совѣтуетъ слѣдовать за ними въ городъ.
Въ воротахъ города, въ седьмой пѣснѣ, богиня Аоина является
страннику ьъ видѣ негущей скудель молодей феакійской дѣвицы,
указываетъ ему дворецъ царя Алкиноя, вкушаетъ идти молча, по-
тому что народъ здѣсь не любитъ иноземцевъ, и окружаетъ его тем-
нымъ облакомъ, объяснивъ, что родъ царя Алкиноя, особенно же
царицы Ареты, происходитъ отъ бога Посейдона, что феакійцы ви-
дятъ въ царицѣ свое божество, и что если царица съ благосклонностью
приметъ его мольбы, то онъ можетъ надѣяться па возвращенье въ
Итаку. Никѣмъ незамѣченный, странникъ подходитъ къ дому царя
Алкиноя. Поэма описываетъ царскій домъ и садъ. Когда онъ вошелъ,
Алкиной пировалъ съ своими гостями. Странникъ подходить прямо
къ царицѣ Аретѣ и царю Алкиною, и окружавшая его мгла мгно-
венно исчезаетъ. Снъ привѣтствуетъ царицу желаніемъ счастья и
садится на пеплѣ у огня; но неприлично допускать, чтобъ молящій
странникъ сидѣлъ на пеплѣ передъ обществомъ, и царь даетъ ему
почетное мѣсто. Ему подносятъ воду для рукъ, подаютъ пищу
и вино. Царь обѣщаетъ на завтра угостить и снарядить гостя
въ путь, чтобъ онъ подъ надежной защитой весело прибылъ въ
желанный край. Онъ хочетъ знать, не богъ-ли посѣтилъ ихъ въ
образѣ странника съ какимъ-нибудь умысломъ; во Одиссей разувѣ-
ряеіъ его. Послѣ пира псѣ расходятся, помышляя о ложѣ и снѣ.
Но царица остается съ мужемъ, и па ея разспросы странникъ го-
воритъ о своемъ пребываніи у нимфы Калипсо, о своемъ плаваніи
отъ острова Огигіи до земли феакійцеьь и встрѣчѣ съ царицей
Н&взикаей.

Утромъ, въ восьмой пѣспѣ, царь ведетъ своего гостя на пло-
щадь, и предлагаетъ собравшимся гражданамъ отправить спутника
въ его отечество на новомъ чернобокомъ кораблѣ, ещо не ходившемъ
въ море, съ пятьюдесятью-двумя молодыми гребцами. Царь пригла-
шаетъ на пиръ и этихъ гребцовъ, и феакійскихъ скиптродержавныхъ
владыкъ и судей, чтобъ въ пространномъ домѣ угостить инсземца.
На пиру, когда пѣвецъ Демодокъ сѣлъ повѣсть о храбромъ Ахиллѣ
и мудромъ царѣ Одиссеѣ, царь Алкиной замѣтилъ слезы странника,
и поспѣшилъ развлечь опечаленнаго госта слстязаніяю вь кулач-
номъ боѣ, метаніи диска я бѣгѣ. Сынъ Алкипоя, Лаодамъ, пред-
лагаетъ страннику принять участіе въ состязаніи. Но странникъ
озабоченъ возвратомъ на родину; онъ отвѣчаетъ, что ему теперь не
до игръ, и одинъ изь юношей, Эвріалъ, говорить ему <съ колкой
насмѣшкой», что оиъ, вѣроятно, купецъ, помышляющій о барышѣ,
а нв о благородныхъ упражненіяхъ.

Мрачно взглянувъ ігзъ подлобья, сказалъ Одиссей благородный:

Милое сердце въ груди у мекя возмутилъ ты своею

Дерзкою рѣчью. Но я не безопытеяъ, долженъ ты вѣдать,

1М. Въ мужескихъ играхъ; пъ первыхъ бывалъ я въ то в^омя, когда мнѣ
Свѣжая младость и крѣпкія мышцы служили надежно.

Нынѣ жъ мои оть трудовъ и печалей истрачены силы;

Видѣлъ немало я браней и долго среди бѣдокосяыхъ

Странствовалъ водъ, ко готовъ я себя испытать п лишенный

Силъ; оскорбленъ я твоимъ безразсудно-ругательнымъ словомъ.

Такъ отвѣчавъ, поднялся онъ, и мантіи съ плечъ не сложивши
Камень схватилъ—онъ огромнѣй, плотнѣй и тяжелѣ всѣхъ дисковъ,
Брошенныхъ прежде людьми феакійскими былъ; и съ размаха
Кинулъ его Одиссей, жиловатую руку напрягши;

'*• Камень, жужжа, полетѣлъ; и модъ немъ до земли головами
Всслолюбквые, смѣлые гости морей, фсакійлы
Всѣ наклонились; а онъ далеко черезъ всѣ перемчался
Диски, легко улетѣвъ изъ руки; и Авина, подъ видомъ
Старца, отмѣтивши знакомъ его, Одиссею сказала:

»•». Странникъ, гвой знакъ и слѣпой различить безъ ошибки, ощупавъ
Просто рукою; лежитъ онъ отдѣльно отъ прочихъ, гораздо
Далѣе всѣхъ ихъ. Ты въ зтомъ бою побѣдилъ; ни одинъ здѣсь
Камня ни далѣ, ни также далеко, какъ ты, неспособенъ
Бросятъ. Оть словъ сихъ веселье проникло во грудь Одиссея.

*»*. Радуясь тѣмъ, тто ему хоть одинъ благосклонный въ собраньи

Быть судія, съ обновленной дупіей ояъ сказалъ предстоявшимъ:

Юноши, прежде добросьте до этого камня, за вами

Брошу другой я и столь же далеко, быть можетъ и далѣ.

Пусть всѣ другіе, кого побуждаетъ отважное сердце,

Выйдутъ и сдѣлаютъ опытъ; при всѣхъ оскорбленный я нынѣ

Всьхъ васъ на бей рукопашный, на бѣгъ, на борьбу вызываю;

Съ каждымъ сразиться готовъ я—съ однимъ не могу Ла-лдамомъ:
Гость я его—подыму-ли на друга любящаго руку?

Ко царь Алкиной отклоняетъ предложеніе гостя, предлагая ему
посту дать еще Демодогса и посмотрѣть пляску феакійдовъ. Вдохно-
венный лѣзецъ спѣлъ

свовщж исторія литературы.	Ь2
Пѣснь о прекрасно-кудрявой Кипридѣ и богѣ Ареѣ.

Какъ ихъ свиданіе первое въ домѣ владыки Гефеста

Было; какъ, много истративъ богатыхъ даровъ, опозорилъ

Ложе Гефеста Арей, какъ открылъ наконецъ все Гефесту

Геліосъ зоркій, лкРовное ихъ подстерегши свиданье *).

Весело ннвмаш пѣвцу Одиссей и «веслодюбивые, смѣлые гости
морей», феакійцы. Пѣніе смѣняетъ пляска, въ котсрой никто не
можетъ сравняться съ феакійцамн. Странникъ восхищенъ ею и вы-
сказываетъ это Алкиною, который предлагаетъ собравшимся одарить
гостя. Эвріалъ извиняется передъ Одиссеемъ и дарить ему мѣдный
свой мечъ въ новыхъ ножнахъ, чудной работы нзъ слоновой кости.
Подарки другихъ принесены во дворецъ Алкиноя и вручены царицѣ
Аретѣ, которая кладетъ ихъ въ особый ковчегъ, прибавивъ отъ себя
верхвее платье съ хитономъ. Вечерній пиръ. Одиссей просить Де-
модока спѣть повѣсть о взятіи Трои:

Выше всѣхъ смертныхъ людей я тебя, Демодокъ, поставляю;

Музою, дочерью Дія, иль Фебомъ самимь наученный,

Все гы поешь по порядку, что было съ ахейцамл въ Троѣ,

“о. Чтб совершили они к какія бѣды цреіернѣли;

Можно подумать, что самъ былъ участникъ всему иль отъ вѣрныхъ
Все очевидцевъ узналъ ты. Теперь о конѣ деревянномъ,
Чудномъ Эчеоса съ помощью дѣвы Паллады созданьи.

Слой намъ, какъ въ городъ опъ былъ хитроумнымъ введенъ Одиссеемъ,
Полный лождей, напослѣдокъ святой Иліонъ сокрушившихъ.

Если объ этомъ поестенѢ все намъ, какъ было, споешь ты,
Буду тогда передъ всѣми людьми повторять повсемѣстно
Я, что божественвымь пѣніемъ боги тебя одарили.

Такъ озъ сказалъ и запѣлъ Демодокъ, преисполненный бога.

Взимая пѣвцу, странникъ, удрученный тяжестью воспоминаній,
глубоко вздыхаетъ. Царь Алкиной, видя печаль своего гостя, пре-
кращаетъ пѣніе и спрашиваетъ, кто опъ, гдѣ скитался, и зачѣмъ
такъ печально слушаетъ повѣсть о битвахъ данаѳвъ, о погибшей
Троѣ, точно тамъ палъ его братъ или товарищъ. Страннику не хо-
тѣлось бы нарушать общее веселье своими печальными разсказами;
но онъ уступаетъ желанію царя Алкиноя. Въ девятой пѣснѣ онъ
открываетъ свое имя, и разсказываетъ все, чгб случилось съ нимъ
съ самаго отплытіи отъ разрушеннаго Иліона. Этому эпизодическому
повѣствованію Одиссея, очаровавшему его слушателей, посвящены
четыре пѣсни: девятая, десятая, одиннадцатая и двѣнадцатая. Стран-
ствованія героя исполнены сверхъестественнаго и чудеснаго. Кикопы,
лотофаги и циклопы—вотъ существа, къ которымъ волны пригоняли
его корабль и отъ которыхъ оиъ упѣлѣль съ немногими спутниками

*) Замѣчательно, что эта прекрасная пѣсня, одно изъ лучшихъ мѣстъ „Одес-
сой11, была, какъ и нѣкоторыя другія мѣста поэмы, замѣнена стравицаьи точекъ въ
прежеиъ изданіяхъ перевода Жуковскаго. Въ послѣднемъ изданіи, 1878 года, дереводъ
яСднссеив напечатанъ безъ пропусковъ.
благодаря своему уму и хитрости. Съ необычайной находчивостью
псхЬпплъ онъ чудовище и людоѣда циклопа Полифема и спасъ себя
и нѣкоторыхъ товарищей отъ его пасти» Но Полифемъ призываетъ
и холитъ своего отца Посейдона отмстить хитроумному скитальцу.
И Посейдонъ съ тѣхъ поръ преслѣдуетъ несчастнаго странника.
На Эоловомъ островѣ, повелитель вѣтровъ Эолъ даетъ Одиссею
крѣпко завязанный мѣхъ съ вѣтрами, повелѣвая Зефиру дуть по
путно для героя и его спутниковъ. Они уже въ виду Итаки; но
путники героя, пользуясь его сномъ и полагая, что въ мѣхѣ до-
рогіе подарки Эола, задумали присвоить ихъ себѣ. Освобожденные
вѣтры поднимаютъ сильную бурю, и странники опять пристаютъ къ
Эолову острову. Напрасно молитъ Одиссей Эола помочь ому ещо
разъ. Эолъ видитъ въ сіучившемся гнѣвъ боговъ и гонитъ несчаст-
наго по морю. День и ночь носясь по водамъ, путники пристаютъ
па седьмой день къ многовратному городу въ странѣ людоѣдовъ
жтршоиовъ, которые истребляютъ одиннадцать кораблей Одиссея,
и только съ послѣднимъ пристаетъ онъ къ острову волшебницы
надкорѣчивой, свѣтлокудрявой богини Цирцеи, дочери озаряющаго
гкергвыхъ Геліоса, чарующей страннпковъ своимъ пѣпіѳмъ. Тѣхъ
изъ нихъ, которые были посланы впередъ Одиссеемъ, чтобъ развѣ-
дать о жителяхъ острова, она обращаетъ въ свиней, угостивъ волшеб-
никъ напиткомъ, и загоняетъ ихъ въ хлѣвъ; одинъ Эврилохъ, не-
вкусквшій волшебнаго напитка, спасается и извѣщаетъ Одиссея о
тселк товарищей. Несчастные сохраняютъ человѣческій разумъ, но
мгновенно обростаютъ щетиной. Гермесъ въ образѣ плѣнительнаго
юноши спасаетъ Одиссея. Когда герой, оставивъ уцѣлѣвіпихъ сво-
ихъ спутниковъ аа берегу, одинъ идетъ къ дому Цирцеи, богъ даетъ
сму чудесное сродство разрушить ея чародѣйство. Въ жилище
Цирцеи, говорить Гермесъ,

Смѣю поди съ нимъ: оно охранитъ отъ ужаснаго часа.
Я хе тэбѣ разскажу о волшебствахъ коварной боганп:

. Пойло она приготовитъ и зелья въ то пойло подсыплетъ.

На иадъ тобой не подѣйствуютъ чары; чудесное средство,
Данное мною, ихъ силу разрушитъ, Послушай: какъ скоро
Мощнымъ жезломъ чародѣйнымъ Цирцея къ тебѣ прикоснется,
Острый свой мечъ обнаживъ, на нее устремись ты немедля,

**». Быстро, какъ будто ес умертвить возиамѣрясь; въ испугѣ
Станетъ, упавъ на колѣна, пощады просить чародѣйка.

Если же, прибавилъ вѣстникъ боговъ, она въ страхѣ предло-
жить тебѣ раздѣлить съ нею ложе, то не отказывайся породниться
сь безсмертными ради собственнаго благополучія и освобожденія
спутниковъ. Но потребуй прежде, чтобъ она поклялась великой
ьіятьсй вредить тебѣ.
И Гермесъ даетъ Одиссею растеніе, вырвавъ его изъ земли и
объяснивъ его природу:

Корень былъ черный, подобенъ былъ цвѣтъ молоку бѣлизною;

Мбли его называютъ безсмертные; людямъ огасно

Съ корнемъ его вырывать изъ земли, но богахъ все возможно.

Такъ и случилось, какъ предсказывалъ богъ. Цѣлый годъ утѣ-
шаются страппики въ домѣ Цирцеи прекраснымъ мясомъ и слад-
кимъ виномъ; но имъ еще памятно отечество; опи просятъ Одиссея
позаботиться объ обратномъ пути. Цирцея согласна отпустить ихъ;
но ока предупреждаетъ Одиссея, что для возвращенія на родину
онъ долженъ прежде посѣтить область Аида и вопросить душу про-
рока, слѣпца, обладавшаго зоркимъ разумомъ—душу Тирезія Ѳив-
скагс, которому Персефояа въ Аидѣ сохранила разумъ, тогда какъ
другіе «вѣютъ безумными тѣнями».

Къ морю и къ ждавшему пасъ на лескѣ кораблю елбралнея
Всѣ мы и, сдвинувши черный корабль на священныя воды,
Мачту на немъ утвердили в къ ней гаруса привязали.
Взявши барака и овцу съ собой, ьа корабль совокупно

ь. Всѣ кы взошли, сокрушенные горемъ, ліющіе слезы.

Былъ намъ по темнымъ волкамъ провожатымъ надежнымъ попутный
Вѣтеръ, пловцамъ благозѣющій другъ, парусовъ надуватель,
Посланъ прпвѣтнорѣчивою, свѣтлокудривой богиней;

Боѣ корабельныя снасти порядномъ убравъ, мы спокойно

,0. Плыли; корабль нашъ бѣжалъ, повинуясь кормилу и вѣтру.

Были весь день паруса путеводнымъ дыханіемъ полны.

Солнце гѣмъ временемъ сѣло и всѣ потемнѣли дороги.

Скоро пришли мы къ глубокотекущимъ водамъ Оксана;

Тамъ киммеріянъ печальная область, покрытая вѣчно

Влажнымъ туманомъ н мглой облаковъ; никогда не являетъ

Оьу людей тамъ лица лучезарнаго Геліосъ, землю-ль
Онъ покидаетъ, всходя на звѣздами обильное небо,
Съ неба-ль, звѣздами обильнаго, сходитъ, къ землѣ обращаясь;
Ночь безотрадная тамъ искони окружаетъ живущихъ.

Одиссей исполняетъ всѣ наставленія Цирцеи; глубокая яма вы-
рыта его мечомъ; баранъ и овца зарѣзаны надъ нею:

Черная кровь полилаея въ нее и слетѣлись толпою

Души усопшихъ, изъ темныя бездны древа поднявшись:

Души невѣстъ, малоопытныхъ юношей, опытныхъ старцевъ,

Дѣвъ молодыхъ, обь утратѣ нсдолгія жгзин скорбящихъ,

40. Бранныхъ мужей, мѣдноострымъ копьемъ пораженныхъ смертельно
Въ битвѣ, и брбки, обрызганной кровью, еще не сложившихъ.

Всѣ онѣ. вылетѣвъ вмѣстѣ безчисленнымъ роемъ изъ ямы,
Подняли крикъ несказанный; былъ схваченъ я ужасомъ блѣднымъ.
Кликнувъ товарищей, имъ повелѣлъ я съ овцы и съ барава,
“. Острой зарѣзанныхъ мѣдью, лежавшихъ въ крови передъ нами,
Кожу содрать и, огню ихъ предавши, призвать громогласно
Грознаго бога Аида и страши}ю съ нимъ Персефону.

Самъ же я менъ обнажитъ изощренный и съ нимъ передъ ямой
Сѣлъ, чтобъ мѣшать приближаться безжизненнымъ тѣнямъ усоишихъ
". Къ крови, пока мнѣ отвѣта не дастъ вопрошенный Тнрезій.

Прежде другихъ предо мною явилась душа Элытенора;

Бѣдный, еще не зарытый, лежалъ на землѣ путеносяой.
Не былъ онъ нами оплаканъ; сму не свершивъ погребенья,
Въ домѣ Цирцеи его мы оставили: въ путь мы спѣшили.

". Слезы я пролилъ, увидя его; состраданье мнѣ душу проникло
Голосъ возвысивъ, я мертвому бросилъ крылатое слово-
Скоро же, другъ Эльпенэръ, очутился ты въ царствѣ Аида'
Пѣшій проворнѣе былъ ты, чѣмъ мы въ кораблѣ быстроходномъ.
Такъ я сказалъ: простонавши печально, мнѣ такъ отвѣчалъ онъ:

“. О Лаэртиіъ, многохиртостяый мужъ, Одиссей многославный.
Демономъ злымъ погубленъ я и силой вина несказанной;

Крѣпко на кровлѣ загнувъ, я забылъ, что назадъ надлежало
Прежде иойтн, чтобъ по лѣстницѣ съ кровли высокой спуститься:
Бросясъ впередъ; а упалъ и, затылкомъ ударившись оземь,
“. Кость изломалъ позвоночную; въ область Аида мгновенно
Духъ оглегѣлъ мой. Тебя же любовью къ отсутсвенныиъ милымъ,
Вѣрной женою, отцемъ, воспитавшимъ тебя, и цвѣтущимъ
Сыномъ, тобой вс младенческихъ лѣтахъ оставленнымъ дома,
Нынѣ молю — (мнѣ извѣстно, чтс, область Апіа покинувъ,

Ты въ кораблѣ возвратишься на островъ Цирцеи) — о! вспомни,
Вспомни тогда обо мнѣ, Одиссей благородный, чтобъ не быль
Тамъ не оплаканный к и безгробкый оставленъ, чтобъ гнѣва
Мстящихъ боговъ на себя не завлекъ ты моею бѣдою,
Бросивши трупъ мой со всѣми моими доспѣхами въ пламень,
”. Холмъ гробовой надо мною насыпьте близъ моря сѣдаго;

Въ памятный знакъ же о гибели мужа для позднихъ потомковъ
Въ землю на холмѣ моемъ то весло водрузите,-которымъ
Нѣкогда въ жизни, вашъ вѣрный товарищъ, я волны тревожилъ.
Такъ говорилъ Эльпекоръ и, ему отвѣчая, сказалъ я:

". Все, злополучный, какъ требуешь, мною исполнено будетъ.

Такъ мы печально бесѣдуя, другъ подлѣ друга сидѣли,
Я, отгоняющій тѣни отъ крови мечемъ обнаженнымъ,
Одъ, говорящій со мною, товарища прежняго призракъ.
Вдругъ подошло, я увидѣлъ, ко мнѣ прлвидѣнье умершей
“. Матери милой моей Антиктеи, рожденной великимъ
Аэтоликсномъ — се межъ живыми оставилъ я дома.
Въ Грою отплывъ. Я заплакалъ, печаль мнѣ лронккнула душу;
Но и ея, сколь ни тяжко то было душѣ, не пустилъ я
Кь крови: мнѣ пе далъ отвѣта еще прорицатель Тнрезій.

* Скоро предсталъ предо мной и Тнрезія Ѳивскаго образъ;

Былъ онъ съ жезломъ золотымъ, ч меня онь узналъ, и сказалъ мжѣ
Чтб, Лаэртидъ, многохитростный мужъ, Одиссей благородный,
Чтб, злополучный, тебя побудило, покинувъ предѣлы
Свѣтлаго дня, подойти къ безотрадной обители мертвыхъ?
ві. Но отслояися отъ ялы и къ крова кечемъ не препятствуй

Мнѣ подойти, чтобъ, наііившися, могъ я по правдѣ пророчить.

Такъ онъ сказалъ; отслоился отъ ялы, я кечъ сребро гвозди ый

Вдвинулъ въ ножны; а Тирезій. напившися черныя крови,

Слово ко мнѣ обратилъ и сказалъ мнѣ по правдѣ прсроча.

Ткрозій предсказываетъ Одкссею дальнѣйшія его странствованіе
и гоненія колебателя земли Посейдона, раздраженнаго ослѣпленіемъ
сына его циклопа Полифема. Его предсказанья важнѣе всего несчаст-
ному и многоиспытанЕому герою; но, выслушавъ Тирезія, онъ не мо-
жетъ не спросить о подходившей тѣни своей матери:

Матери милой я вижу отшедшую тушу; близъ крови

Ткхо сидитъ негодвяжная тѣнь и какъ будто не смѣетъ

Сычу въ лице поглядѣть и завесть разговоръ съ нимъ. Скажи инѣ,
Старецъ, какъ сдѣлать, чтобъ мертвая сына живаго узнала?

Такъ я его вопросилъ и, отвѣтствуя, такъ мнѣ сказалъ онъ:

Легкое средство на это въ немногихъ словахъ я открою:

Та изъ безжизненныхъ тѣней, которой приблизиться къ крови

Дашь ты. разумно съ тобою начнетъ говорить; но безмолвно

Та отъ тебя удалится, котерой ты къ крови не пустишь.

>4 Съ сими словами обратно отгпедши въ обитель Аида,

Скрылась душа прорицателя, мнѣ мой сказавшая жребій.

Я жъ неиодвпжво остался на мѣстѣ; но ждалъ я недолго;

Къ крови приблизилась мать, напилаея п сына узнала...

Съ тяжкимъ вздохомъ увидѣла она сына въ Аидѣ, «гдѣ все
ужасаетъ живущаго: и шумно бѣгущія страшныя рѣки, нотокп ве-
ликіе, и не переплываемыя глубокія воды Океана». На вопросъ ма-
тери, онъ отвѣчаетъ, зачѣмъ прибыль въ Аидъ, и, въ свою очередь,
спрашиваетъ ее о причинахъ ея смерти и о домашнихъ. Мать откры-
ваетъ, что дома всѣ еще 'живы и ждутъ его. Крушится сердцемъ и
плачетъ о сынѣ старый отецъ:

Кончилось такъ и со мной: и моя совершилась судьбина.

Но не сестра Аполлонова съ лукомъ тугимъ Артемида

Тихой стрѣлою своею кеня безъ боаѣзнп убила,

’Ч Такъ же не медленный, мней овладѣвшій недугъ, растерзавши

Тѣло мое, изъ него изнуренную душу исторгнулъ:

Нѣтъ; но тоска о тебѣ, Одиссей, о твоемъ миролюбномъ

Нравѣ п разумѣ свѣтломъ до срока мою погубила

Сладостно милую жизнь. И умолкла она. Увлеченный

Сердцемъ, обнять захотѣлъ я отшедшую матери душу:

Три раза руки свои къ ней, любовью стремимый, простеръ я,

Три раза между руками моими опа проскользнула

Тѣнью иль сонной мечтой, изъ меня вырывая стенанье.

Ей, наконецъ, сокрушенный, я бросилъ крылатое слово:

’1в. Милая мать, для чего, изъ объятій моихъ убѣгая,
Мігв зазреідаешь въ жилищѣ Аида прижаться къ родному
Сердцу и скорбною сладостью плата съ тобой подѣлиться?
Иль Переефона могучая вмѣсто тебя мнѣ прислала
Призракъ пусгой. чтобъ мое усугубить великое горе?

"* Такъ говорилъ я; мнѣ мать благородная такъ отвѣчала:
Милый кой сынъ, злополучнѣйшій между людьми, Переефона,
Дочь громовержца, тебя приводить въ заблужденье не мыслитъ.
До такова ужъ судьбина всѣхъ мертвыхъ, разставшихся съ жизнью.
Крѣпкія жилы уже не сяязуютъ ни мышцъ, ни костей ьхъ;

Вдругъ истребляетъ пронзительной силой огонь погребальный

Все, лишь горячая жизнь охладѣлыя кости покинетъ

Вбвсе тогда, улетѣвши, какъ сопъ, ьхъ душа исчезаетъ.

Ты же на радостный свѣтъ поспѣши возвратиться, но помнп,
Чтб я сказала, чтобъ все повторить при свиданьи супругѣ.

Много женъ, знаменитыхъ въ эллинской легендѣ, явилось тутъ
Одиссею. Оиъ видѣлъ Антіопу, гордо хвалившуюся тѣмъ, что Зевсъ
іткрыдъ ей объятья, Гераклову мать Алкмену, Эдипову мать Зпи-
ьлету, съ горя прервавшую самоубійствомъ свою плачевную жизнь;
Яфимедею, прижившую двухъ сыновей съ Посейдономъ; видѣлъ и
другихъ женщинъ, памятныхъ ахейцамъ.

Разсказчикъ предлагаетъ слушателямъ прервать свое повѣство-
ваніе, чтобы предаться сну въ виду поздней ночи; но слушателя
очарованы его разсказомъ. Они готовы слушать его цѣлую ночь.
Царь Алкиной просить егс не торопиться сномъ, и странникъ про-
должаетъ свой разсказъ:

Послѣ того, какъ разсѣяться призракамъ женъ Переефона,
Ада царица, велѣла к всѣ, разлетѣвшись, проваік —
Тѣнь Агаиёмнона, сына Атреева, тихо и грустно

Вышла; и слѣдомъ за нею всѣ тѣня товарищей, падшихъ

Въ домѣ Эгиста съ Атридомъ, съ ннмъ вмѣстѣ постигнутыхъ рокомъ.

Крови напившись, меня во мгновенье узналь Агамёмнонъ-

Тяжко, глубоко вздохнулъ онъ; заплакали очи; простерши

Руки, онъ ими ко мнѣ прикоснуться хотѣлъ, но напрасно:

Руки не слушались: не было въ нихъ ужъ ни силъ, пи движенья,

Нѣкогда члены могучаго іѣла его оживлявшихъ.

•»». Слезы я пролилъ, увидя его; состраданье проникло мвѣ душу;

Голосъ возвысивъ, я мертвому бросилъ крылатое слово:

Сынъ Атреевъ, владыка людей, государь Агамёмнонъ,
Паркой какою ты въ руки навѣкъ усыпляющей смерти
Преданъ? Въ волнахъ ли тебя погубилъ Посейдонъ съ кораблями,
4<м. Бурею бездну великую всю всколебавши? на сушѣ ль

Былъ умерщвленъ ты рукою врага, имъ захваченный въ голѣ,

Гдѣ нападалъ на его криворогихъ быковъ и баранокъ,
Иля во градѣ, гдѣ женъ похищалъ и сокровища грабилъ?

Такъ вопросилъ я сто и, отвѣтствуя, такъ мнѣ сказалъ онъ:
«*. О Лаэртидъ, многохитростный мужъ, Одиссей благородный,
Нѣтъ, не въ волнахъ съ кораблями я былъ .огубленъ Поскдонемъ,
Бурныя волны воздвигшимъ на безднѣ морской; не на сушѣ
Былъ умерщвленъ я рукою противника явнаго въ битвѣ;

Тайно Эгистъ приготовилъ мнѣ смерть и плачевную участь;

4,«. Съ гнусной женою моей заодно, у себя на веселомъ

Бирѣ убилъ онъ меня, какъ быка убиваютъ при ясляхъ;

Такъ я погибъ и товарищи вѣрные вмѣстѣ со мною

Были зарѣзаны всѣ, какъ кяычнетые вепрн, которыхъ

Въ пышномъ дому гостелюбда, скопившаго много боіатства,

41’. Рѣжугь на складочный пиръ, на роскошный обѣдъ иль на свадьбу.

Часто безъ страха видалъ ты, какъ гибли могучіе мужи

Въ битвѣ, иной одиноко, иной въ многолюдствѣ сраженья —

Здѣсь же пришелъ бы ты въ трепетъ, отъ страха бы обмеръ, увидя

Какъ межъ кратеръ пировыхъ, межъ столами, покрытыми брашномъ,
42°. Всѣ на полу мы, дымящемся паліею кровью, лежалп.

Громкіе крики Пріамовой дочери юной Кассандры

Близко услышалъ я: ножъ ей до грудь Клитемнестра вонзила
Подлѣ меня; полумертвый лежа на землѣ, попытался
Хладную руку къ мечу протянулъ я: она равнодушно

Ч8Ь. Взоръ отвратила и мпѣ. отходящему въ область Алда,
Тусклыхъ очей и мертвѣющихъ устъ засереть не хотѣіа,
Пѣтъ ничего отвратительнѣй, нѣтъ ничего ненавистнѣй
ДерзкобезстыдноЗ жены, замышляющей хитро такое
Дѣло, какимъ навсегда осрамилась оча, приготовивъ

Мужу, богами ей данному, гибель. Въ отечество думалъ

Я возвратиться на радость возлюбленнымъ дѣтямъ и ближнимъ —

Злое напротивъ замысли, кровавымъ убійствомъ злодѣйка
Стыдъ на себя навлекла и на всѣ времена посрамила

Полъ свой и даже всѣхъ женъ, поведеньемъ своимъ безпорочныхъ.

Агамемнонъ знаетъ добродѣтель Пенелопы; но, заученный горь-
кимъ опытомъ, онъ совѣтуетъ Одиссею непримѣтно возвратиться въ
Итаку, потому что «на вѣрность жены полагаться опасно*. Онъ
спрашиваетъ о своемъ сынѣ Орестѣ: злодѣйка жена не дала отцу
насладиться ни однимъ взглядомъ на милаго сына, зарѣзавъ мужа въ
одно мгновенье; но Одиссей ничего не знаетъ объ Орестѣ. Предстали
и тѣнп Ахилла, Патрокла и Теламонида Аякса. Одиссей напоминаетъ
Ахиллу, что при жизни всѣ чтили его иа землѣ, какъ безсмертнаго
бога.

4га. Здѣсь же, надъ мертвыми дарствуя, столь же великъ ты, какъ въ
жизни

Нѣкогда былъ; не ропщи же па смерть, Ахиллесъ богоравный.

Такъ говорилъ я и такъ онъ отвѣтствовалъ, тяжко вздыхая:

О Одиссей, утѣшенія въ смерти мнѣ дать не надѣйся;

Лучше бъ хотѣлъ я же вой, какъ поденщикъ, работая въ полѣ,

Службой у бѣднаго пахаря хлѣбъ добывать свой насущный,
Нежели здѣсь надъ бездушными мертвыми царствовать, мертвый.
Ты же о сынѣ извѣстіемъ душу теперь кнѣ порадуй.
Былъ лв въ сраженьи мой сынъ? Впереди ли у всѣхь онъ сражался?

Также скажи, Одиссей, не слыхалъ ли о старцѣ Йелеѣ?

м». Все ли по-прежнему оиъ повелитель земли мирмидонской?

Идь ужъ его и въ Элладѣ и Фтіи честитъ перестали,
Дряхлаго старца, безъ рукъ и безъ ногъ, изнуреннаго въ силахъ?
Въ области дпя ужъ защитникомъ быть д*я него не могу я,
Нынѣ ужъ я не таковъ, какъ бывало, когда въ отдаленной

!0". Троѣ губилъ ополченья и грудью стоялъ за ахеянъ.

Если бъ такимъ хоть на мчгъ я въ жилищѣ отцовомъ явился,
Ужасъ бы сильная эта рука навела тамъ на многихъ,
Власти Пелея не чтущихъ и старость сго оскорбившихъ.

Одиссей ничего не знаетъ и о старикѣ ІІелеѣ; но сынъ Ахилла,
юный Неоптолемъ, сражался подъ Троей, и вмѣстѣ съ другими
вождями сидѣлъ въ чревѣ коня, гдѣ скрывались разрушители Трои.

Много великахъ тѣней явилось еще Одиссею. Онъ видѣлъ Ми-
воса, мудраго Зевсова сына, съ золотымъ скипетромъ, судившаго
мертвыхъ; видѣлъ муки Сизифа и Тантала, «казнимаго страшною
казнію»:

Въ озерѣ свѣтломъ стоялъ тнъ по горло въ водѣ, и, томимый
Жаркою жаждой, напрасно чоды захлебнуть порывался.

"'1. Только-что голову къ ней онъ склонялъ, уповая напиться,
Съ шумомъ она убѣгала; внизу жъ лздъ йогами являлось
Черное дно и его осушалъ во мгновеніе Демонъ.

Много росло плодоносныхъ деревъ надъ его головою,
Яблонь и грушъ и гранатъ, золотыми плодами обильныхъ,

**• Также и сладкихъ смоковницъ и маслинъ роскошно цвѣтущихъ
Голодомъ мучась, лишь только къ плодамъ оиъ протягивалъ руну.
Разомъ всѣ вѣтви деревъ къ обтакамъ подымаллся темнымъ.

Видѣлъ я также Сизг.фа, казнимаго страшною казнью;

Тяжкій камень снизу обѣими влекъ онъ руками

•»». Въ гору; напрягши мышцы, ногами въ землю упершпсь,
Камень двигалъ онъ вверхъ; по едва достигалъ до вершины
Съ тяжкою пошей, назадъ устремленный невидимой силой,
Внизъ по горѣ на равнину катился обманчивый камень.
Снова силился вздвпвуть тяжесть оиъ, мышцы папрягші:,
Тѣло въ доту, голова вся покрытая черною пылью.

Сильно хотѣлось герою видѣть другихъ великихъ людей, богами
рожденныхъ и прославившихся въ отдаленные вѣка; но души, сле-
тѣвшись безчисленной толпой,

Подняли крикъ несказанный; былъ схваченъ я ужасомъ блѣднымъ,
Въ мысляхъ, что хочетъ чудовище, голову страшной Горгоны,
Выслать изъ мрака Акдо.ча противъ меня Йерссфона:

Я побѣжалъ на корабль и велѣлъ, чтобъ, не медля ни мало,
Люди мои на него собрались и канатъ отвязали.

Корабль возвращается къ острову Цирцеи, отъ которой скиталецъ
угнаётъ. какія еще напасти ожидаютъ его па морѣ; островъ Сиренъ,
неодолимо чарующихъ всякаго своимъ пѣніемъ, Свилла и Харибда
и островъ Геліоса, на которомъ пасутся неприкосновенныя стада этого
бога. Цирцея научаетъ его обойти всѣ опасности, и онъ счастливо
минуетъ чарующихъ сиренъ, залѣпивъ воскомъ слухъ своихъ спут-
никовъ и привязанный самъ веревками къ мачтѣ; онъ минуетъ и
Скиллу и Харибду; но на Геліосовомъ островѣ спутники Одиссеи на-
рушаютъ данное вождю обѣщаніе — не трогать священныхъ стадъ
бога. Когда онъ спалъ, голодные скитальцы вняли словамъ своего
товарища Эврилоха, который говорилъ имъ:

м°. Спутники вѣрные, слушайте то, чтб скажу вамъ, печальный;

Всякій родъ смерти для иась земнородныхъ людей ненавистенъ;

Но умереть голодною смертью всего ненавистнѣй.

Выберемъ лучшихъ быковъ въ Геліооэвэмъ стадѣ и въ жертву
Здѣсь принесемъ ихъ бегамъ, безпредѣльнаго неба владккамъ.

Послѣ-когда возвратимся въ родную Итаку, воздвигнемъ

Въ честь Геліоса, надъ памн ходящаго бога, богатый

Храмъ и его дорогими дарами обильно украсимъ;

Если-жь, утратой своихъ круторогихъ быковъ раздраженный,
Онъ совокупно съ другими богами корабль погубить нашъ

’м. Въ морѣ захочетъ, то легче, въ волнахъ захлебнувшись, погибнуть
Вдругъ, чѣмъ на островѣ дикомъ отъ голода медленно таять.

Такъ говорилъ Эврнлохъ и сопутнлки съ нимъ согласились.

Лучшихъ тогда изъ быковъ Геліосовихъ, вольно бродившихъ,
Взяли оне—невдали корабля темноносаю стадо

*•’. Жирныхъ, огромнорогатыхъ и лбисгыхъ быковъ тамъ гуляло—
Ихъ обступили, безумцы; воззвавши къ богамъ олимпійскимъ,
Листьевъ нарвали они съ густоглаваго дуба, ячменя
Болѣ въ запасѣ на черномъ своемъ кораблѣ не имѣя,
Кончивъ молитву, зарѣзавъ быковъ и содравши съ нихъ кожи,

ас“. Бедра они всѣ отсѣкли, а кости, облитыя дважды

Жиромъ, кровавыми свѣжаго мяса кусками обклали.

Но, не имѣя вика, возліянье они совершили

Просто водою и бросили въ жертвенный пламень утробу,
Бедра сожгли, остальное же, сладкой утробы отвѣдавъ,
Всс изрубили на части и стали пй вертелахъ жарить.

Буря, посланная Зевсомъ, вскорѣ разбиваетъ корабль и потоп
ляѳтъ спутниковъ Одиссея. Онъ одинъ, послѣ девятидневнаго пла-
ванія по водамъ, выброшепъ опять на островъ Цирцеи. Талъ окон-
чилъ Одиссей свой разсказъ, которому въ потемнѣвшемъ чертогѣ
молча внимали плѣненные слушатели.

Въ тринадцатой пѣснѣ, Одиссей, щедро одаренный Алкиноемъ
и феакійцами, уже плыветъ въ Итаку па ихь кораблѣ, и сладко за-
сыпаетъ на палубѣ, на приготовленномъ для него мяткогаирокомъ
коврѣ съ полотняной простыней. Корабль быстро достигаетъ Итаки;
гребцы выносятъ спящаго Одиссея па берегъ, складываютъ около
него всѣ подарка и спѣшатъ яъ обратный путь. Но услуга, оказан-
ная има Одиссею, не проходитъ имъ даромъ. Посейдонъ, раздражен-
ный за нее на рбакійцевъ, превращаетъ возвращающійся корабль
игъ въ утесъ въ виду жителей фѳакійскаго острова и ударомъ ла-
дони крѣпко притаскиваетъ его основаніемъ къ морскому дну. Про-
снувшись, Одиссей негодуетъ на феакійцевъ, думая, что они оставили
его предательски на какомъ-то неизвѣстномъ берегу. По эта досада не
мѣшаетъ ему осмотрѣть,

Цѣло ли все, не украля-дь чего въ кораблѣ быстроходномъ.

Оиъ сосчиталъ всѣ котлы, всѣ треножники, всѣ золотыя

Утвари, всѣ драгоцѣнно-сотканныя ризы, и цѣлымъ

Все оказалось; но горько спъ плакалъ о милой отчизнѣ,

** Глядя на шумное мере, бродя по песчаному брегу
Въ тяжкой печали. Къ ьему яодошла тутъ богиня Аѳяпа,
Образъ принявъ пастуха, за овечьимъ ходящаго стадомъ,
Юнаго, нѣжной красою подобнаго царскому сыну;

Ей сокрывала двейпая широкая мантія плечи,

Ноги сіяли въ сандаліяхъ, легкимъ копьемъ подпиралась.

Радуясь встрѣчѣ такой, Сдксссй подошелъ къ свѣтлоокой

Дѣвѣ и, голосъ возвысивъ, ей бросилъ крылатое слово:

Другъ, ты въ землѣ незнакомой мнѣ страньику встрѣтился первый;

Радуйся; сердцс-жъ на милость свое отвори, сохрани мнѣ

Это добро, я меня самсго защити; я какъ бога,

Другъ, умоляю тебя и колѣна твои обнимаю:

Мнѣ отвѣчай откровенно, чтобъ могъ я всю истину вѣдать,
Гдѣ я? Въ какой сторонѣ? И какой здѣсь народъ обитаетъ?
Островъ ли это гористый иль въ море входящій, высокій
Берегъ земли матерой, покровенной крутыми горами?

Богиня говоритъ ему, что онъ на Итакѣ; но онъ прикидывается
чуждымъ этому острову, оп.юаягь козней отечествеппыхъ враговъ,
и разсказываетъ мнимому юношѣ небывалую повѣсть о самомъ себѣ.
Аеина съ улыбкой щеки ему

... потрепала, явившись прекрасною, съ станомъ

Стройно высокимъ, во всѣхъ рукодѣльяхъ искусною дѣвой.

**>. Голосъ возвысивъ, богиня крылатое бросила слово:

Долженъ быть скрытенъ и хитръ несказанно, кто спорить съ тобою
Въ вымыслахъ разныхъ захочетъ; то было бы трудно и богу.

Ты, кознодѣй, на коварныя выдумки дерзкій, не можешь, -
Даже и въ землю свою возвратясь, оторваться отъ темной

»». Лжи я отъ словъ двоесмысленпыхъ, сколода къ нимъ пріучившись;

Но объ этомъ теперь говоритъ бчзпоіезвх»; мы оба

Любимъ хитрить. На землѣ ты межъ смертными разумомъ первый,
Также н сладкою рѣчью; я первая между безсмертныхъ
Мудрымъ умомъ и искусствомъ на хитрые вымыслы. Какъ же

Могъ не узнать ты Паллады Азины, тебя неизмѣнно
Въ тяжкихъ трудахъ подкрѣплявшей, хранившей въ напастяхъ, и нынѣ
Всѣмъ феакіянамъ сердце къ тебѣ на любовь преклонившей?

Знай же, теперь я пришла, чтобъ, съ тобой все разумно обдумавъ,
Къ мѣсту прибрать здѣсь все то, что отъ щедрыхъ людей феакійекяхт.

Ты получкль при отъѣздѣ моимъ благосклоннымъ внушеньемъ;

Также, чтобъ зналъ ты, какія судьба въ многословномъ жилищѣ
Царскомъ бѣды для тебя приготовила. Ты же мужайся;

Но берегись, чтобъ никто тамъ, ни мужъ, ни жсва, не провѣдали
Тайны, что бѣдный скиталецъ—ты самь, возвратившійся; молча
Всѣ оскорбленья сноси, наглецамъ уступая безъ гнѣва.

Яо хитроумный герой всо еще не довѣряетъ. Онъ молить ска-
зать ему правду И когда, наконецъ, богиня указываетъ зму вѣрные
признаки Итаки, когда онъ узнаётъ окрестность, радость его такъ
велика, что онъ бросается цѣловать плодоносную землю отчизны.

Смертный я богиня скрываютъ въ гротѣ привезенныя сокро-
вища и совЬщаются о томъ, какъ лучше возвратиться Одиссею въ
свой домъ. Онъ опасается жестокой участи Агамемпопа. Богиня
даетъ ему совѣть быть осторожнымъ, превращаетъ его въ птица го
и въ этомъ видѣ шлетъ егс къ свинопасу Эвмею, преданному еію
семьѣ и «усерднѣе другпхъ царскихъ рабовъ наблюдавшему за
добромъ своего господина». Успокоивъ своего любимца относительно
странствованій его сына,

Съ нимъ разлучилась богиня; чі<5 дѣлать, его научивши.

*®. Къ сыну его полетѣла она къ Лакедёмопъ священный.

Четырнадцатая пѣспя вводить пасъ въ подробности царскаго
хозяйства на Итакѣ. По совѣту Аѳины, превращенный въ нищаго
Одиссей идетъ къ своему свинопасу Эвмею. Съ лаемъ встрѣчаютъ
странника «злыя собаки»; упявъ ихъ, Эвмей сажаетъ гостя уже не
на золотое кресло, какъ дѣлали цари, а на «кучу свѣжихъ много-
лиственныхъ сучьевъ», и жалуется на тяжкія времена, на гибель
Одиссея, своего господина. Еслибъ былъ живъ Одиссей, говоритъ
старикъ, онъ устроилъ бы меня, онъ далъ бы миѣ и поле, и домъ,
и хозяйку. Странникъ говоритъ, что самъ много скитался и, быть
можетъ, съумѣетъ разсказать что-нибудь объ Одиссеѣ. Но Эвмей за-
ранѣе отказывается вѣрить подобнымъ разсказамъ: не мало стран-
никовъ уже обманывали жену и сына Одиссея небылицами. Тогда
нищій даетъ клятву, что Одиссей навѣрное возвратится скоро, и про-
ситъ подарить ему хитонъ и хламиду, когда исполнятся его слова.
Свинопасъ не вѣритъ и клятвѣ. Угощая странника виномъ и поро-
сенкомъ, онъ просить его разсказать лучше про свои собственныя
странствованія, и мнимый нищій прекрасно разсказываетъ о самомъ
себѣ, ловко примѣшивая небылицы къ подробностямъ своихъ скита-
ній, измѣняя названія странъ и народовъ. Эвмей тронутъ бѣдствіями
гграишгка; і.о онъ недоволенъ его упоминаніемъ объ Одиссеѣ, и го-
зорить, что стыдно лгать на старости лѣтъ, что онъ, нищій, ра-
душно принятъ имъ не за свои вымыслы, а изъ страха передъ
Зевсомъ-тстелюбцемъ. Къ вечеру приходятъ пастухи-свиноводы съ
пюнми стадами. Эвмей убиваетъ свинью, угощаетъ странника и
шилѣ ужина укладываетъ его спать.

Въ пятнадцатой пѣснѣ, Паллада достигаетъ широкоравниннаго
.Іакздомона, чтобъ побудить Одассеева сына скорѣй возвратиться въ
Итаку. Въ домѣ Менелая застаетъ она Телемака, тревожно спящимъ
а сыномъ Нестора. Богипя является ему во снѣ и совѣтуетъ спѣ-
шить на родину, напоминая о женихахъ. добивающихся руки Пене-
аопы. «Знаешь, какъ жепщина сердцемъ измѣнчива», говоритъ бо-
гиня: въ новый вступая

Бракъ, лишь дли новаго мужа она помышляетъ устроить

Домъ, но о дѣтяхъ отъ перваго брака, о прежнемъ умершемъ

Мужѣ не думаетъ, даже и словомъ его не покинетъ.

Женихи, продолжаетъ она, притаились въ засадѣ между Итакой
и Замомъ, но она спасетъ юношу, повелѣвая ему пройти въ отда-
леньи мимо нихъ ночью и, достигнувъ берега, отпустить корабль въ
'ородъ, а самому идти къ свинопасу Эвмею. Телемакъ спѣшитъ
Мой. Царь Менеіай не удерживаетъ его, считая это стѣсненьемъ
мя гостя; онъ проситъ его только принять на прощанье пиръ и по-
ярки. Послѣ пира, когда Телемакъ уже сѣлъ съ Пизистратомъ въ
шеснипу и Менолай проситъ передать ето привѣтъ старцу Нестору,
справа. темнокрылый орелъ

ПІукЕО поднялся, большаго, домашняго, бѣгаю гуся

Въ сильныхъ когтяхъ со двора унеся; и толпою всл дворня

Съ крикомъ бѣжала за хищникомъ; онъ, подлетѣвъ къ колесницѣ,

Мимо воней прошумѣлъ, и ударился вправо. При этомъ

Видѣ, у всѣхъ предвѣщаніемъ радостнымъ сердце взыграло.

Несторовъ сынъ Пизистрать благородный сказалъ Менелаю:

Царь Менелай, повелитель людей, для кого, изъясни намъ,
Знаменье это Кронюнъ послалъ, для тебя ли, для насъ ли?
Гакъ онъ спросилъ; и, А роя любимецъ, задумался бодрый

*’•. Царь Менелай, чтобъ отвѣть несомнителъный дать Пігзистрату.

Длиннопокровная слово ею упредила Елена:

Слушайте го. чтб скажу вамъ, что мнѣ всемогущіе боги

Въ сердце вложили, к что, утверждаю я, сбудется вѣрно.

Такъ же, кань згою бѣлаго гуел, вскормленнаго дома,

*'*. Сильный похитилъ орелъ, прилетѣвшій съ горы, гдѣ родился
Самъ и гдѣ вывелъ могучихъ орлятъ, гакъ, скитавшійся долго,
Въ домъ возвратясь, Одиссей отомстить; но быть можетъ уже онъ
Дома, и смерть женихамъ неизбѣжную въ мысляхъ готевнтъ.

Ей отвѣчая, сказалъ разсудительный сынъ Одиссеевъ:

,яо. Если то Геры супругъ, громоносный Кроніонъ ПОЗВОЛИТЪ,

Буду, тебя поминая, тебѣ я какъ богу молиться.

Такъ отвѣчавъ ей, онъ сильнымъ ударилъ бичемъ; іюнеслііся

Быстро по у гидамъ города въ поле широкое кбни

Цѣлый день мчалися кбни, тряся колесничное дышло.

Солнце тѣмъ временемъ сѣло и всѣ потемнѣли дороги.

Въ великомъ ІІилосѣ, Телемакъ заклинаетъ Пизистрата не
заѣзжать въ отцовскій дсмъ, а прямо направить колесницу къ мор-
скому берегу и кораблю. Онъ спѣшитъ на Итаку. Зевсова дочь по-
сылаетъ ему попутный вѣтеръ, чтобъ тѳмносоленой

Бездною моря корабль ихъ бѣжалъ, не встрѣчая препятствій.

Приставъ рано по утру къ берегу Итаки, Телемакъ отсылаетъ
свой корабль въ городъ, а самъ идетъ къ Эвмею, при счастливыхъ,
богами посланныхъ, предзнаменованіяхъ. Въ шестнадцатой пѣснѣ
Эвмей сь своимъ гостемъ только-что кончили завтракъ, когда вошелъ
къ нимъ Телемакъ. Въ изумленьи вскакиваетъ съ мѣста старикъ
Эвмей, роняя изъ обѣтъ рукъ сосуды, въ которыхъ студеная вода
была перемѣшана

Съ свѣтлопурпурннмъ виномъ. Къ своему господину на встрѣчу

”. Бросмсь, онъ голову, свѣтлыя очи и милыя руки

Сталъ у него цѣловать, и изъ глазъ полились ручьями

Слезы; какъ нѣжный отецъ съ несказанной любовью ласкаетъ

Сына, который внезапно явился ему черезъ двадцать

Лѣтъ по разлукѣ — единственный, поздно рожденный имъ, долго

". Жданный въ печаля—съ такой свинопасъ Телемана любовью,
Крѣпко обаявши, всего цѣловалъ, какъ воскресшаго; плача
Взрыдъ, своему господину онъ бросилъ крылатое слово:

Ты ль. ненаглядный мой свѣтъ, Телемакъ, возвратился? Тебя я,

Въ Пилось отплывшаго, видѣть уже не надѣялся болѣ.

”. Милости проса мт, войди къ намъ, дитя мое милое; дай мнѣ

Очи тобой насладить, возвратившимся въ домъ свой; донынѣ*

Въ полѣ не часто къ своимъ пастухамъ приходилъ ты; по болѣ

Въ городѣ жилъ межъ народа: знать было тебѣ нспротквно

Видѣть, какъ въ домѣ твоемъ безъ стыда женихи бунтовали.

Юноша освѣдомляется о Пенелопѣ, женихахъ и этомъ гостѣ,
который, конечно, «не пѣшкомъ же пришелъ» на островъ Итаку-
Онъ затрудняется принять къ себѣ странника, но будучи еще пол-
нымъ хозяиномъ въ домѣ, и совѣтуетъ пастуху оставить его пока
у себя, обѣщая прислать ему платье и пищу, чтобъ «избавить ста-
рика отъ убытковъ». Въ городѣ буйные женихи могутъ только
обидѣть странника. Телемакъ посылаетъ Эвмѳя въ городъ тайно воз-
вѣстить Пенелопѣ о своемъ возвращеніи. Не зайти ли съ тою же
вѣстью и къ дѣду Лаэрту, отцу Одиссея? спрашиваетъ Эвме.й своего
онаго господина:

Бѣдный старикъ! онъ до сихъ поръ, хотя и скорбѣлъ о далекомъ
Сынѣ, но все наблюдалъ за работами въ полѣ и, голодъ

Чувствуя, ѣлъ за обѣдомъ и пилъ, какъ бывало, съ рабами;

Съ топ же поры, какъ пошелъ въ кораблѣ чернобокомъ ты въ Пилосъ,
Онъ, говорятъ, ужъ пе ѣстъ, и не пьетъ, и его никогда ужъ
Въ полѣ никто не встрѣчаетъ; но, охая тяжко п плача,

,4І. Дома сидитъ онъ, изчахлый, чуть дышущій, кожа да кости.

Но Телемакъ желаетъ, чтобъ Эвмей возвратился скорѣе, не за-
юдя къ Лаэрту, и говоритъ, чтобъ Пенелопа отправила ключницу об-
радовать дѣда пріятною вѣстью. Удаленіе Эвмея «не было скрыто»
ть Паллады:

Въ двери вступивъ, Одиссею предстала она; Телемаку жъ
Видѣть себя не дала, оиъ ея не примѣтилъ: пе всѣмъ намъ
Боги открыто являются; но Одиссей могъ очами
Ясно увидѣть ее, и собаки увидѣли также:
Лаять не смѣя, онѣ, завизжавъ, со двора побѣжали.

Знакъ головою она подала. Одиссей, догадавшись,

Вышелъ изъ хижины; подлѣ высокой заграды богиню

Встрѣтилъ опъ; слово къ нему обращая, сказала Аѳина:
Другъ Лаэртидъ, многохитростный мужъ, Одиссей благородный,
Можешь теперь ты открыться и все разсказать Телемаку;
Оба, условяся, какъ женихамъ приготовить ихъ гибель,
Вмѣстѣ подите немедля вы въ городъ; сама я за вами
Скоро тамъ буду, и мстительный бой совершимъ совокупно.
Кончивъ, жезломъ золотымъ прикоснулась она къ Одиссею:
Тотчасъ опрятнымъ и вымытымъ чисто хитономъ покрылись
Плечи его; онъ возвышеннѣй сдѣлался станомъ, моложе

Свѣтлымъ лпцемъ, посмуглѣвшія щеки стали полнѣе;

Черной густой бородою покрылся его подбородокъ.

Собственный образъ сму возвративши, богиня изчезла.

Въ хижину снова вступилъ Одиссей; Тслсмакъ, изумленный,
Очи потупилъ: онъ мыслилъ, что видитъ безсмертнаго бога....

Одиссей открывается сыну и съ любовью цѣлуетъ юношу; «съ
«го рѣсницы пала на землю слеза» — удержать ее онъ былъ не въ
садахъ. Онъ разсказываетъ сыну о своемъ прибытіи на Итаку; онъ
спѣшитъ узнать, много ли жениховъ въ ихъ домѣ и легко ли одо-
лѣть ихъ. Телемакъ насчитываетъ ихъ сто-шестнадцать человѣкъ, одни
съ острова Дулихія, другіе съ Закинѳа, третьи съ Зама, четвертые—
уроженцы Итаки. Одиссей наставляетъ сына, какъ они вмѣстѣ одо-
лѣютъ жениховъ на слѣдующее утро. Все предвидитъ хитроумный
царь: и средство надгзать жениховъ, и возможность испытать при
этомъ вѣрность своихъ рабовъ и рабынь.

Семнадцатая пѣсня начинается разсказомъ о томъ, какъ на дру-
гое утро Телемакъ, взявъ боевое колье, заостренное мѣдью, идетъ
въ городъ, какъ условлено между нимъ и отцомъ наканунѣ. Уходя,
онъ велитъ Эвмею проводить странника въ городъ, чтобъ онъ могъ
собирать подаянье. Въ городѣ, въ Одиссеевомъ домѣ, домашніе ра-
достно встрѣчаютъ Телемака. Громко рыдая, Пенелопа нѣжно об-
нимаетъ сына и цѣлуетъ ему и очи, и руки, и голову.

Образъ его несказанвой красой озарила Аѳипа

Такъ что дивнлпся люди, его подходящаго видя.

Всѣ вкругъ него собрались женихи многобуйчые; каждый

Доброе съ нимъ говорилъ, замышляя недоброе въ сердцѣ.

Юноша разсказываетъ свою поѣздку въ Дилосъ и Лакедемонъ.
Ничего утѣшительнаго, говорить онъ, не узналъ я тамъ объ отцѣ.
А Эвмей, между тѣмъ, провожаетъ своего нищаго гостя въ городъ;
подходя къ Одиссееву дому, они говорятъ о Многомъ въ откровен-
ной бесѣдѣ.

Уши и голову, слушая ихъ, подняла тутъ собака

Аргусъ; она Одиссесва прежде была, и се онъ

Выкормилъ самъ; во иа ловъ съ ней ходить не успѣлъ, принужденный

Плыть вь Иліонъ. Молодые охотники часто на дикихъ

*»». Козъ, на оленей, на зайцевъ съ собою ее уводили.

Нынѣ жъ забытый (его господинъ былъ далеко), онъ, бѣдный

Аргусъ, лежалъ у воротъ на навозѣ, который отъ многихъ

Муловъ и многихъ аеровъ на запасъ тамъ копили, чтобъ послѣ

Имъ Одисссевы были поля унавожены тучго:

«*. Тамъ полумертвый лежалъ неподвижно покинутый Аргусъ.

Но Одиссееву близость почувствовалъ онъ, шевельнулся,

Тронулъ хвостомъ и поджалъ въ изъявленіе радости уши;

Близко жъ подползть къ господину и даже подняться онъ не былъ

Еъ силахъ. И, вкось на него поглядѣвши, слезу, отъ Эвмся

’05. Скрытно, обтеръ Одиссей, и потомъ онъ сказалъ свинопасу:

Странное дѣло, Эвмей; тамъ на кучѣ навозной собаку

Вижу; прекрасной породы она, но сказать не умѣю,

Сила и легкость ея на бѣгу таковы ль, какъ наружность?

Или она лишь такая, какихъ у госиодъ за столами

«ю. Часто мы видимъ: для роскоши держатъ ихъ знатные люди.

Такъ, отвѣчая, сказалъ ты, Эвмей, свинопасъ Одиссею;

Это соба» погибшаго въ дальнемъ краю Одиссея;

Если бь она и понынѣ была такова же, какою.

Плыть собираясь въ троянскую землю, ее господинъ мой

•’*. Дома оставилъ — ея быстротѣ п отважности вѣрно бъ

Ты подивился; въ лѣсу ии въ какомъ захолустьѣ укрытье*

Дичь отъ нея не могла; въ ней чутье несказанное было.
Нынѣ хе бѣдная брошена; нѣтъ ухъ ея господина,

Въ чухѣ погибъ онъ; служанкк-жъ о вей я подумать лѣнятся;

т. Рабъ ае; мщивъ- не грагудь господаьъ повсіѣніеяъ стрси*ъ

Къ дѣлу его, за работу онъ самъ не возьмется охотей:

Тягостный жребій печальнаго рабства избравъ человѣку,
Лучшую доблестей въ вемъ половину Зевесь истребляетъ.

Кончалъ, и, въ двери свѣтлб-населеннаго доха вступивши,

Прямо вошелъ онъ въ столовую, гдѣ жениха пировали.

Въ это мгновеніе Аргусъ, увидѣвшій вдругъ черезъ двадцать

Лѣтъ Одиссея, былъ схваченъ рукой смертоносные Керы.

Нищій садится сначала въ дверяхъ на порогѣ. Телемакъ присы-
лаетъ ему пищу, и совѣтуетъ обойти за подаяньемъ всѣхъ жениховъ.
Тѣ узнаютъ, что онъ приведенъ Эвмеемъ и ругаютъ за это сви-
нопаса. Аптиной грозитъ даже выброситъ нищаго за ноги и обло-
мать его кости обь полъ; но другіе женихи недовольны этой оби-
дой, нанесенной неизвѣстному старцу. Чтб, думаютъ они, если онъ
одинъ изъ безсмертныхъ:

Боги нерѣдко, облскшгея въ образъ людей чужестранныхъ,

Входятъ въ зонныя жилища, чтобъ видѣть своими очами,

Кто изъ людей беззаконствуетъ, кто наблюдаетъ ихъ правду.

И Телемакъ, и Пенелопа въ слояхъ верхнихъ покояхъ раздраже-
ны оскорбленіемъ, нанесеннымъ чужеземцу. Пенелопа говоритъ рабы-
нямъ, что женихи ненавистны ей, но особенно ненавистенъ Аптиной,
и посылаетъ за Эвмеемъ, чтобъ онъ привелъ къ ней иноземца. Она
ючеть спросить его объ Одиссеѣ, и горько жалуется на буйство и
ірабежъ жениховъ. Пашъ домъ разоренъ, говоритъ она преданному
Эвмею, уже нѣтъ въ нсмъ такого

Мужа, каковъ Одиссей, чтобъ его отъ проклятья избавить.

Если Ж3 ОНЪ ВѵЗВрЕТЕТСЯ и снова отчизну увидитъ,

м’. Съ сыномъ свопмъ онъ отмститъ пмъ за все Такъ царица сказала.

Въ это мгновенье чихнуль Телемакъ и такъ сильно, что въ цѣломъ

Домѣ ханъ громъ раздалось; засмѣявшись, Эвмею, поспѣшно

Кликнувъ его, Пенелопа крылатое бросила слово:

Добрый Эвмей, приведи ты сюца чужеземца немедля;

Б“. Слово мое зачихнулъ Тедемакъ, я теперь несомнѣнно

Знаю, что злые мои женихи неизбѣжно погибнутъ

Всѣ. ни одинъ не уйдетъ отъ сѵдьбы и отъ мстительной Керы.

Выслушай то, чтб скажу, и замѣтъ про себя, чтб услышишь:

Есля меня безъ обмана онъ доброю вѣстью утѣшитъ,

»• Мантію дамъ я ему, и хитонъ, и красивую обувь.

Не нищій прикидывается, что боится жениховъ, и обѣщаетъ
предстать Пѳвелопѣ, когда скроется Гедіосъ, чтобъ разсказать ой
'се о далекомъ супругѣ. И царица, и Эвмей находятъ, что нищій
«рмъ, что лучше ей дождаться закята, чтобъ разспроситъ обо всемъ

МВОВЦАЛ ИСТОРІЯ ЛИТЕРАТУРЫ	53
нищаго. Эвмей уходитъ къ стадамъ. Женихи продолжаютъ пиро-
вать до темной ночи. Въ восемнадцатой пѣснѣ/ къ зимъ входитъ
«одинъ всѣмъ извѣстный бродяга»; шатаясь

До міру, скуднымъ онъ жилъ нодаяиьемъ, и въ цѣлой Итакѣ

Славенъ былъ жаднымъ желудкомъ своимъ, н нахальствомъ и пьянствомъ;

Силы однако большой не имѣлъ оиъ, хота п высокъ былъ

». Ростомъ. По имени слылъ Арнеономъ (такъ матерью названъ

Былъ при рожденьи), по въ городѣ вся молодежь величала

Иромъ его, потому что у всѣхъ ояъ тамъ былъ на посылкахъ.

Женихи забавляются, натравливая бродягу на странника, и ве-
селятся ихъ дракѣ. Побѣждаетъ странникъ, наказавшій такимъ обра-
зомъ наглость бродяги; опъ разбиваетъ въ кровь своего завистливаго
противника и выкидываетъ его полумертваго, къ великому удоволь-
ствію жениховъ. Женихи опять просятъ царицу не медлить дольше
выборомъ одного изъ нпхъ; они не уйдутъ, пока она не выберетъ
изъ нихъ мужа по желанію. Подстрекаемый Аѳиной, Эвримахъ,
издѣваясь надъ странникомъ, говоритъ, что этотъ гость, безъ сомнѣ-
нія, демономъ подосланъ, чтобъ было

Намъ за трапезой свѣтлѣй, не оть факеловъ такъ все сіяетъ
ін. Здѣсь, по отъ плѣши его, на которой нѣтъ волоса болѣ.

На смѣлый отвѣтитъ странника, Эвримахъ бросаетъ въ него ска-
мейкой. Осушивъ еще разъ кубки, налитые до края, женихи расхо-
дятся по домамъ, чтобы предаться покою. Только странникъ остается
ночевать въ Одиссѳевом-ь домѣ.

Въ девятнадцатой пѣснѣ, Одиссей и Телемакъ, оставшись одни,
выносятъ всё оружіе изъ пировой палаты. Аѳина Паллада невидимо
свѣтитъ имъ, держа золотую лампаду;

”. Тѣмъ изумленный, сказалъ Телемахъ Одиссею: Родитель,

Въ нашихъ очахъ происходитъ великое, думаю чудо;

Гладкія стѣны палаты, сосковые средніе брусья,

Всѣ потолка перекладины, всѣ здѣсь колонны такъ ясно

Видны глазамл, такъ блистаютъ, какъ будто-бъ пожаръ былъ кругомъ ихъ—

40. Видно, здЬсь кто изъ боговъ олимпійскихъ присутствуетъ тайно

Такъ снъ спросилъ, отвѣчая, сказалъ Одиссей хитроумный

Сыну: Молчи, ни о чемъ не разспрашивай, бойся и мыслить:

Боги, владыки Олимпа, такой ужъ имѣютъ обычай.

Время тебѣ на покой удалиться, а я здѣсь останусь;

”. Видѣть хочу поведенье служанокъ; хочу въ Пенелопѣ

Сердце встревожитъ, чтобъ, плача, меня обо всемъ разспросила

И онъ остается въ палатѣ одинъ, замышляя съ Палладой смерть
женихамъ.
Вышла разумная тутъ изъ п экое въ своихъ. Пенелопа,

Свѣтлымъ лицемъ съ золотой Афродитой, еъ младой Артемидой

м. Сходная. Сѣсть ей къ огню пододвинули стулъ, изъ слоновой

Кости точеный, съ оправой серебряной, чудной работы
Икмаліопа (для ногъ и скамейку придѣлалъ художникъ
Къ дивному стулу). Онъ мягкоширокой покрытъ былъ овчиной.
Многоразумпая сѣла иа стулъ Пенелопа. Вступивши

м. Съ ней бѣлорукія царскаго дома служанки въ палату,

Начали всѣ убирать тамъ столы съ недоѣденнымъ хлѣбомъ,

Кубки и множество чашъ, изъ которыхъ надменные гости

Пили; и, выбросивъ на полъ золу изъ жаровенъ, наклали

Новыхъ полѣньевъ туда, чтобъ нагрѣлась палата и былъ въ ней

•*. Свѣтъ. А Меланто опять привязалась ругать Одиссея:

Здѣсь ты еще, неотвязный? Не хочешь и ночью покоя

Дать намъ, бродя здѣсь какъ стѣнъ, чтобъ подмѣтить, что въ домѣ служанки
Дѣлаютъ. Зонъ! говорю я тебѣ, побродяга; наѣлся

Здѣсь ты довольно! уйди, иль швырну я въ тебя головнею.

Странникъ отвѣчаетъ ей намекомъ на возможность возвращенія
Одиссея и тѣмъ возбуждаетъ любопытство Пенелопы, которая бра-
нить Меланто, сажаетъ странника и обращается къ нему съ разспро-
сами о немъ самомъ и о мужѣ. Но странникъ проситъ се не спра-
шивать объ его домѣ. Царица настаиваетъ и страпяикъ говоритъ,
что онъ родомъ съ Крита, сынъ паря Девкаліона. братъ царя Идо-
менея, что въ отсутствіе царя, уплывшаго подъ Трою, буря занесла
ьъ нимъ Одиссея, котораго онъ принялъ и угостилъ по-царски. «Такъ
неправду за чистую правду

Онъ выдавалъ чмъ. И слезы изъ глазъ чхълилнея; какъ таетъ

Снѣгъ ва вершинахъ высокихъ, заоблачныхъ горъ, теплоноснымъ
Звромъ согрѣтый и прежде туда нанесенный Зефиромъ —

Имъ же растленнымъ рѣки полнѣютъ и льются быстрѣе —

Такъ по щекамъ Пенелопы прекраснымъ струею лнлися

Слезы печали о миломъ, предъ нею сидѣвшемъ супругѣ.

*». Онъ же, глубоко проникнутый горькимъ ея сокрушеньемъ

(Очи свои, какъ желѣзо ель рогъ неподвижные, крѣпко

Въ темныхъ рѣзницахъ сковавъ, к въ нее ихъ вперивъ, не мигая),
Вола слезамъ пе давалъ...

На вопросы Пенсіоны, странникъ разсказываетъ о тогдашней
Междѣ и спутникахъ Одиссея. Одиссей живъ и теперь, говорить онъ,
Одиссей недалеко, въ тучной области Оѳспротовъ; онъ везетъ еъ со-
бой много сокровищъ и давно уже былъ-бы на Итакѣ, еслибъ не на-
шелъ нужнымъ посѣтить сначала разныя земли для скопленія бо-
гатствъ. Никто изъ людей земнородныхъ, прибавляетъ странникъ, не
могъ съ нимъ сравниться въ знаніи свѣта, выгодъ и въ разсчетли-
выхъ тонкомъ разсудкѣ. Опъ клянется Зевсомъ, метателемъ грома,

Одиссей пе далеко, и тронутая царица поручаетъ служанкамъ хо-
лить и беречь странника; но онъ не допускаетъ ихъ; странникъ гово-
ритъ Пенелопѣ, что ему противны теплая мантія и роскошное ложе,
съ тѣхъ шоръ, какъ онъ не видитъ больше снѣжныхъ горъ Крита.
Пенелопа все-таки велитъ своей вѣрной ключницѣ Эвриклеѣ омыть
ему ноги. Эвриклея поражена его сходствомъ съ Одиссеемъ, и
вдругъ видитъ у нею на ногѣ рубецъ отъ раны, когда-то нанесен-
ной Одиссею вепремъ на охотѣ. Поэма разсказываетъ подробности
этого случая въ жизни Одпссея.

Эту-то рану узнала старушка, ошупавт. руками

Ногу; отдернула" руки она въ изумленьи; упала
Въ тазъ, опустившись, нога; оть удара ся зазвенѣла

Мѣдь, покачнулся водою наполненный тазъ, иролилаея

На полъ вода. И веселье и горе проникли старушку,
Очи отъ слезъ затуманились, ей пе покорствовалъ голосъ.
Сжавъ Одиссею рукой подбородокъ, она возгласила:
Ты Одиссей! ты мое золотое дитя! и тебя я

4,‘. Прежде, пока не ощупала этой ноги, не узнала!

По Одиссей велитъ сй молчать. Кму нужна тайпа, чтобы видѣть
все, что дѣлается въ домѣ и отличить вѣрную и добрую прислугу отъ
злой и невѣрной. Ноги странника омыты, и передъ отходомъ ко
сну, царица проситъ его объяснить видѣнный ею сонъ. Этотъ сонъ
означаетъ возвратъ Одиссея и гибель жениховъ. Царицѣ хэтѣлось-
бы всю ночь пробесѣдовать съ странникомъ; «но безъ сна оставаться
слабымъ смертнымъ не должно», и она уходитъ съ рабынями въ
свою верхнюю палату.

Не смыкая глазъ, тревожно ворочаясь съ боку на бокъ, лежалъ
Одиссей всю почь и въ мысляхъ готовилъ женихамъ истребленье.
Въ двадцатой пѣснѣ онъ видитъ, что служанки,

Жившія въ тайной любви сь женихами, толпой побѣжали,
Съ хохотомъ громкимъ, болтая, шумя и крича непристойно.
Вся его внутренность пламенемъ гнѣва зажглась несказаннымъ.

Но ояъ сдержалъ свой гнѣвъ въ виду «задуманнаго важнаго
дѣла». Терпѣнье спова пролилось въ его грудь. Паллада слетаетъ къ
нему въ видѣ молодой расцвѣтающей дѣвы и удивляется его безпо-
койству о завтрашнемъ днѣ. Странникъ высказываетъ ей свои со-
мнѣнія. Онъ не знаетъ, будетъ-ли онъ въ сипахъ сладить одинъ съ
многочисленной шайкой жениховъ, а если и будетъ, то какъ укрыться
потомъ отъ мщенья ихъ родни. Богиня обѣщаетъ «маловѣрному» за-
щиту и успѣхъ и, закрывъ ему очи дремотой, улетаетъна Олимпъ...
«И всѣхъ усладитель нашихъ тревогъ, разрѣшающій сладко уста-
лые члены,
Сонь овладѣли имь. Супруш жъ его. отъ тревоги проснувшись,
Сѣла безсонная въ горькихъ слезахъ ьа лостслѣ; слезами
Вдоволь сисю сокрушенную грудь утоливъ, громогласно

•• Стала она призывать Артемиду и такъ ей молилась:

О Артемида, богиня великая, дочь Громовержца,

Тихой стрѣлою твоею меня порази, и изъ тѣла

Выведи дупгѵ кою. О? когда бы меяя ухватила

Буря и мглистой дорогой со мною умчалася въ край тогъ,
Гдѣ начинаетъ свой путь Океанъ, круговратчо бѣгущій!

Царица видитъ возлѣ себя милый образъ супруга. Страннику
тоже кажется въ это время, что «образъ ея надъ изголовьемъ ле-
таетъ». Онъ молится Зевсу, проситъ знаменія, и Кроніонъ, услы-
шавъ мольбу, отвѣчаетъ громомъ, страшно ударившимъ изъ звѣздпэ-
безтучнаго неба.

Рано утромъ приходятъ слуги жениховъ. Эвмей приводитъ трехъ
гарныхъ борововъ для ихъ пира, козоводъ Мелантій—тучныхъ козъ
гостямъ на обѣдъ и ругается надъ странникомъ, называя «неотвяз-
нымъ бродягой» и выгоняя его изъ дома. Коровникъ Филатій раз-
спрашиваетъ Эвмея о странникѣ, который, какъ кажется ему, «имѣетъ
царственный образъ»:

’•*. Боги бездоино-бродящихт людей унижаютъ жестоко;

Но и могучимъ царямъ испытанья они посылаютъ,

говоритъ онъ свинопасу, и вспоминаетъ любезнаго ему Одиссея,
который, быть можетъ, тоже бродитъ въ лохмотьяхъ, бездомный. Не-
годуя на тяжкую необходимость поставлять скотъ женихамъ, снъ
хотѣлъ бы лучше уйти въ чужую землю съ своимъ спадомъ. Стран-
никъ ободряетъ его и клянется Зевсомъ и святымъ очагомъ Одис-
сеевъ дома, что Одиссей не замедлитъ явиться.

Такъ говорили о многомъ они, отъ другихъ въ отдаленьи.

Тою порой женихи, согласившись предать Телемана

Смерти, сходились; но въ зто мгновеніе слѣва поднялся

Быстрый орелъ, и въ когтяхъ у него трепетала голубка.

Знаменьемъ въ страха приведенный, сказалъ Акфияомъ благородный:

Мі. Замыселъ нашъ умертвить Телемана, друзья, по желанью

Намъ не удастся исполнить. Подумаемъ лучше о пирѣ.

Анина возбуждаетъ жениховъ къ дерзкимъ и обиднымъ поступ-
камъ, чтобъ разгорѣлось сильнѣе мщеніе въ душѣ Одиссея. Одинъ
азъ нихъ, родомъ изъ Зама, Ктѳзиппъ, бросаетъ коровью ногу въ
страаішка; но странникъ, отклонивъ голову, избѣжалъ удара и нога
ударила въ стѣну. Телемакъ вступается за странника и говоритъ,
«то еслибъ Ктезиннь попалъ въ него, то онъ самъ бросилъ бы въ
оскорбителя своимъ копьемъ, что отнынѣ онъ не позволитъ больше
никому безчинствовать въ отцовскомъ домѣ, обижать его гостей и
принуждать рабынь «угождать злымъ вожделѣньямъ въ священныхъ,
царскихъ обителяхъ». Женихамъ непріятны подобныя рѣчи юноши;
но они находятъ нужнымъ молчать и хитрить. Одинъ изъ нихъ,
Агелай, совѣтуетъ имъ не отвѣчать оскорбленьемъ на разумное слово;
онъ соглашается, что пека можно было надѣяться на возвращенье
Одиссея, Пенелопа и Телемакь могли медлить развязкой, но теперь
ясно, что «Одиссей невозвратенъ», и Телемакъ должепъ посовѣто-
вать матери, чтобъ она наконецъ выбрала себѣ жениха. Агелай обѣ-
щаетъ оставить тогда Тѳлемака покойно жиіь въ отцовскомъ домѣ.
Телемакъ отвѣчаетъ, что не дерзнетъ гнать изъ дому родную мать.
Тогда женихи начинаютъ дразнить его, издѣваясь надъ тѣмъ, что
его посѣщаютъ негодяи и бродяги.

Веселъ-бсзиечио и живъ разговоромъ и хохотокъ шуменъ

Былъ ихъ обѣдъ, для котораго столико ііастрязали сами;

Но никогда и нигдѣ и никто не готорилъ такого
Ужина людямъ, какой приготовилъ съ Палладою грозный
Мужъ, для незваныхъ гостей, беззаконныхъ ругателей правды.

Въ двадцать-перьой пѣснѣ, Аеина вселяетъ желанье:

Въ грудь Пенелопы, разумной суируги Лаэр-іова сына,
Лукъ женихамъ Одиссеевъ и грозныя стрѣлы принесши,
Вызвать къ стрѣлянію въ цѣль ихъ и тѣкъ приготовить имъ гибель.

Поэма разсказываетъ исторію этого лука, подареннаго Одиссею
въ Лакедемонѣ. Лукъ упоренъ; онъ требуетъ большой силы отъ
всякаго, кто хочетъ натянуть его. Телемакъ желаетъ первый испро-
бовать свою силу. Трижды пытается онъ натянуть тетиву, но лукъ
трижды разгибается въ его рукахъ. Женихи также тщетно усили-
ваются сладить съ оружіемъ, намазывая его саломъ. Странникъ, ме
жду тѣмъ, вышедъ за ворота, спрашиваетъ Эвмея и Филотія: «чтб
бы вы сдѣлали, еслибъ внезапно явился Одиссей». Оба обѣщаютъ
не остаться праздными при такомъ дарѣ боговъ, и странникъ откры-
вается имъ: онъ Одиссей, онъ возвратился по волѣ боговъ, и если
Зевсъ поможетъ ому истребить жениховъ, то онъ найдетъ ямъ обо-
имъ пс невѣстѣ, построитъ имъ домы вблизи своего, и они, какъ
братья, будутъ жить съ нимъ и съ Телеманомъ. И онъ показалъ им ь
знакомый рубецъ на ногѣ. Слути

Начали плакать; и, крѣпко обнявъ своего господина,
Голов), плечи и руки и ноги его дѣловая и.

ш. Головы ихъ со слезами и Онъ цѣловалъ, и за плачемъ
Ихъ бы могло тамъ застать захожденіе солнца, когда бы
Имъ не сказалъ Одиссей, успокоившись первый: Отрите
Слезы, чтобъ, изъ дому вышедши, кто не засталъ вагъ, такъ горько
Плачущихъ: тѣмъ прежде временно тайна откроется наша.

*	’•. Доіжао, чтобъ снова- -одинъ за другимъ, а пе вмѣстѣ—вошли ыы
Въ залу, я первый; вы послѣ. И ждите, чтобъ мной былъ вамъ поданъ
Знакъ. Женихи многобуйные, думаю я, не позволятъ

Въ руки мнѣ взятъ тамъ мой лукъ и колчанъ мой, набитый стрѣлами;

Ты же, Эвмей, не дождавшись приказа, и лукъ и колчанъ мнѣ

Самъ принеси. И потомъ ты велишь, чтобъ рабыни немедля

Заперли въ жеьскя горницы двери на ключъ и чтобъ, если

Шумъ ядъ стенанье въ столовой послышится имъ, не посмѣла
Тронуться съ мѣста изъ нихъ ни одна, чтобъ спокойно сидѣли
Всѣ, ни о чемъ не заботясь и дѣломъ своимъ занимаясь.

Ты же, Фвлотій, возьми ворота на свое попеченье.

Крѣпко запри лхъ на ключъ и ремнемъ затяни ихъ задвижку.

Лукъ былъ въ рукахъ Эврпмата. когда стр&кеикъ верпулся въ
палату на свое мѣсто. Тщетна пытаясь патяпуть тетиву, 0 ври махъ
Досадуетъ на свою неудачу, ва ихъ постыдное ничтожество въ сравне-
ніи гъ крѣпостью Одиссея, Антиной отвѣчаетъ, что сегодня у народа
великій Аполлоновъ праздникъ и потому натягивать лукъ непри-
лично; надо отложить это до завтра, а теперь заняться по прежнему
пиромъ. Но сгрівнить проситъ лозволепья сегодня же «отвѣдать
чудеснаго лука». Женихи отвѣчаютъ, что онъ опьянѣлъ, что до-
вольно и тою, что онъ, бродяга, сидитъ я пируетъ въ одной съ ними
палатѣ, «чего еще не было дозволено ими ни каксму другому ни-
ніему». Сиди же смирпо, говорятъ они, и пей, и на старости не
спорь силой съ молодыми. Пенелопа вступается за странника; она
усгожоиваетъ жениховъ, объясняя, что даже и натянувъ упорный
лукъ, нищій и во снѣ не помыслитъ безразсудно предложитъ ей свою
Руку. Ио женихи не этого боятся; они боятся стыда,

Толковъ, чтобъ кто не сказалъ межъ ахейцами, низкій породой:
"Ч Жалкіе люди они: за жену безпорочнаго мужа

Вздумали свататься; лука-жъ его натянуть пе умѣютъ.

Царица возражаетъ, что странникъ не низокъ родомъ, что онъ,
кз*п. говоритъ гамъ, рждепъ зпамепитьлъ отцомъ, и обѣщаетъ
въ случаѣ успѣха надѣлить его подарками и отправить обратно въ
сердцемъ желанную землю. Телемакъ выговариваетъ матери; онт
одинъ здѣсь хозяинъ и одинъ имѣетъ право дать или не дать лукъ
страннику. Онъ говоритъ ей:

«*». Но удались: занимайся, какъ должно, порядкомъ хозяйства,
Пряжей, тканьемъ; наблюдай, чтобъ рабыни прилежны въ работѣ.
Пыли; судить же о лукѣ не женское дѣло, а дѣто
Мужа, и нынѣ мое; у себя я одинъ повелитель.

Такъ онъ сказалъ; изумяся, обратно пошла Пенелопа;
>	и. Къ сердцу слова многоумныя сына принявъ и въ покоѣ

Верхнемъ своемъ затворяся, въ кругу приближенныхъ служанокъ

Плакала горько она о своемъ Одиссеѣ, покуда

' Сладкаго сна не свела ей на очи богння Аѳина.

Свинопасъ подноситъ лукъ страннику, вызывая тѣмъ брань жени-
ховъ. Онъ уже оробѣлъ въ виду ихъ угрозъ, но Телемакъ сердито
приказываетъ ему дѣлать свое дѣло, не слушая никого другого въ
царскомъ домѣ. Женихи хохочутъ надъ юношей, но Эвмей все-таки
подаетъ страннику лукъ и колчанъ, и поручаетъ Эвриклеѣ запереть
служанокъ; Филотій тайно запираетъ ворота и возвращается въ столо-
вую. Заостренная мѣдью стрѣла, пущенная странникомъ, быстро
пронзаетъ всѣ кольца, отъ перваго до послѣдняго, не задѣвъ ихъ.

Тутъ обратясь къ Телемаку, воскликнулъ стрѣлецъ богоравный:

Видишь, что гость твой тебѣ, Телемакъ, не нанесъ посрамленья.

4	”. Въ цѣль я попалъ; да и лукъ натянуть Одиссеевъ не много

Было труда мпѣ. Еще не совсѣмъ я, скитаясь, утратилъ

Силы, хотя женихи и ругаются мной безпощадно.

Должно однако, покуда свѣтло, угощенье иное

Имъ приготовить; и пѣніе съ звонкою цитрой, душею

«’». Пира, на новый, теперь имъ приличнѣйшій, ладъ перестроить.

Такъ онъ сказалъ и бровями повелъ. Телемакъ богоравный

Понялъ условленный знакъ; онъ немедля свой мечъ опоясалъ,
Въ руки схватилъ боевое копье и за стуломъ отцовымъ
Сталъ, ко всему изготовясь, оружіемъ мѣднымъ блестящій.

Двадцать-вторая пѣсня начинается страшной сценой расправы
Одиссея съ женихами:

Рубище сбросивъ поспѣшно съ себя, Одиссей хитроумный

Прянулъ, держа свой колчанъ со стрѣлами и лукъ, на высокій

Двери порогъ; изъ колчана онъ острыя высыпалъ стрѣлы

Па полъ у ногъ, и потомъ, къ женихамъ обратяся, воскликнулъ:

*	. Этотъ мнѣ опытъ, друзья женихи, удалося окончить;

Новую цѣль я, въ какую никто не стрѣлялъ до сего дня,
Выбралъ теперь; и въ нее угодить Аполлонъ мнѣ поможетъ.
Такъ говоря, онъ прицѣлился горькой стрѣлой въ Антиноя:
Взявъ со стола золотую съ двумя рукоятями чашу,

*	’• Пить изъ нея Антиной ужъ готовъ былъ вино; беззаботно

Полную чашу къ устамъ подносилъ онъ; и мысли о смерти

Не было въ немъ. Й никто изъ гостей многочисленныхъ пира

Вздумать не могъ, чтобъ одинъ человѣкъ на толпу ихъ замыслилъ

Дерзко ударить и разомъ предать ихъ губительной Керѣ.

*	’• Выстрѣлилъ, грудью подавшись впередъ, Одиссей, и пронзила

Горло стрѣла; остріе смертоносное вышло въ затылокъ;

На бокъ упалъ Антиной; покатилася по полу чаша,

Выпавъ изъ рукъ; и горячимъ ключемъ изъ ноздрей засвистала

Черная кровь; забрыкавши ногами, толкнулъ отъ себя онъ
". Столъ и его опрокинулъ; вся пища (горячее мясо,
Хлѣбъ и другое), смѣшавшись, свалвлася на полъ. Ужасный
Поднліи крикъ женихи, Антиноя узрѣвъ умерщвленнымъ.
Всею толпою со стульевъ вскочили они и, глазами
Бѣгая вкругъ по стѣнамъ облаженнымъ, искали оружіе—

”. Не было тамъ на щита, ни колья, заоцренваго мѣдью.

Смущенные женихи сначала угрожаютъ страннику смертью; по-
томъ, узнавъ, кто онъ, предлагаютъ ему выкупъ за расхищенное ими
ихутество. Но герой отвергаетъ выкупъ и богатства, онъ говоритъ,
что рука его не уймутся пока онъ не смоетъ до-чиста своей обиды
т кровью. Эвримахъ, видя неизбѣжную гибель, совѣтуетъ товари-
щамъ лучше защищаться и обнажаетъ свой мечъ, но Одиссей мгно-
венно поражаетъ ого стрѣлою въ грудь и печень. Телемакъ поби-
ваетъ копьемъ Ан фи нома, бросившагося въ бой съ Одиссеемъ, и
спѣшитъ за шлемами и копьями въ верхнюю палату, откуда возвра-
щается въ латахъ, прежде чѣмъ отецъ успѣлъ выпустить всѣ свои
стрѣлы. Эвмей и Фи лотій, также въ латахъ, стоятъ по бокамъ Одис-
сея, <глубокою полнаго думой». На помощь ему является богипя
Паллада. Напрасно женихи, которымъ приносятъ оружіе предатель
Мелаятій, бросаютъ копья въ Одиссея—богпня дѣлаетъ тщетными ихъ
удары; ихъ копья попадаютъ только въ стѣны, а копья Одиссея, Те-
лемаха, Филотія и Эзмея добиваютъ жениховъ. Поэтъ двумя стро-
или очерчиваетъ рапы и смерть многихъ жертвъ расправы Одиссея,
Покрытый потомъ и кровью, стоялъ Одиссей среди умерзцвленныхъ,
подобный льву, который

Съѣвши быка, подымаемся, сытый, и тихо изъ стада;—

Грива въ крови и вся страшная пасть, обагренная кровью—

«•». Въ логъ свой идетъ, наводя на людей неописанный ужасъ.

Кровію такъ Одиссей съ головы былъ до ногъ весь обрызганъ.

Покончивъ съ женихами, Одиссей зоветъ Эвриклею, чтобъ узнать
ста нея о поведеніи служанокъ. Старушка отвѣчаетъ:

,	4М. Все я, мой сынъ, объявлю, ничего отъ тебя не скрывая:

Вь домѣ теперь пятьдесятъ мы имѣемъ служанокъ работницъ,
Разнаго возраста: заняты всѣ рукодѣльемъ домашнимъ;
Дергаютъ волну; к каждая въ домѣ свою отправляетъ

Службу. Двѣнадцать изъ нихъ, поведеньемъ развратныхъ, не только

*’». Противъ мепя, но и противъ царицы невѣжливы были.

Сынъ твой въ хозяйство вступилъ; но разумно ему Пенелопа
Въ дѣто служанокъ мѣшаться до сихъ поръ еще запрещала.
Я же на верхъ побѣгу, объявить сй великую нашу

Радость; опа почиваетъ; знать боги ей сонъ ниспослали.

Не Одиссей приказываетъ ей не будить царицы, а призвать слу-
жанокъ, на которыхъ она донесла ему. Онъ поручаетъ Телвмаку,
Филотію и Эвмею убрать трупы при помощи рабынь, вычистить ком-
нату, а потомъ увести рабынь изъ палаты на дворъ и тамъ, между^
стѣной и житною круглою башней, предать ихъ смерти мечемъ въ
наказанье за посрамленіе дома развратомъ съ'женихами. Жалобно
воя, собрались рабыни.

Начали трупы онѣ выносить, и въ сѣняхъ многозвучныхъ

Царскаго дома, стѣной обведеннаго, клали ихъ тѣснымъ

««. Рядомъ, одинъ прислоняя къ другому, какъ самь Одиссей имъ
Дѣлать предписывалъ; дѣло жъ не пб сердцу было рабынямъ.
Вынесши трупы, онѣ и столы, и богатые стулья
Дбчиста всѣ ноздреватою, мокрою вытерли губкой.

Заступомъ тою порой Телемакъ, свинопасъ и Филотій

Въ залѣ просторной весь полъ, обагренный пролитою кровью,
Выскребли чисто; оскребки же вынесли зй дверь рабыни.
Залу очистивъ и все приведя тамъ въ обычный порядокъ,
Выдти оттуда они осужденнымъ рабынямъ вслѣіз,
Собрали ихъ на дворѣ межъ стѣною и жптг.ою башней

4М. Всѣхъ, и въ безвыходномъ заперли мѣстѣ, откуда спасенья
Быть не могло никакою. И сынъ Одиссеевъ сказалъ имъ:
Честною смертью, развратницы, вы умереть недостойны,
Вы, столь меня и мою благородную мать Пенелопу
Здѣсь острамивппл, въ домѣ моемъ съ жеиикамн слюбившись.

Кончивъ, канатъ корабля черноносаго взялъ онъ и туго
Такъ натянулъ, укрѣпивши его на колоннахъ подъ сводомъ
Башни, что было погей до земли имъ достать невозможно.
Тамъ, какъ дрозды длиннокрылые, или какъ голуби, въ сѣти
Цѣлою стаей—летя на ночлегъ свой—попавшіе (въ тѣсныхъ
Петляхъ трепещутъ они и ночлегъ имъ становится гробомъ),
Всѣ на канатѣ онѣ голова съ головою повисли;

Петлями шею стянули у ісаждой; и смерть ихъ постигла
Скоро: немного подергавъ ногами, всѣ разомъ утихли.
Силою вытащенъ послѣ на дворъ козоводъ былъ Меланті.1;

<’*. Мѣдью нещадною вырвали ноздри, обрѣзали уши,
Руки и ноги отсѣкли ему; и потомъ, изрубивши
Въ крохи, его за съѣденіе бросили жаднымъ собакамъ.
Руки и ноги свои, обагренныя кровью, омывши,
Въ домъ возвратились они къ Одиссею. Все копчено было.

Въ двадцать-треть ей пѣснѣ, пробужденная царица не вѣрить
радостной вѣсти; ей все еще сдается, что странникъ не супругъ ея,
а кто-нибуть изъ боговъ, раздраженный безумныхъ развратомъ же-
ниховъ, наказалъ ихъ смертью. Напрасно ссыхается Эвриклея ва
рубецъ, бывшій и прежде на ногѣ Одиссея. «Если теперь солгала я,
говоритъ она, меня ты казни безпощадно». Царица въ сомігѣніи
соглашается сойти внизъ, но] не къ мужу, а къ сыну, она хочетъ
видѣть убитыхъ и того, кто одинъ истребилъ толпу ихъ.

". Съ сими словами она по ступенямъ пошла, размышляя,
Что ей приличнѣе’ издалт ль съ зимъ говорить, иль, приближалъ,
Голову, руки и плечи его цѣловать? Перешедши

Двери высокій порогъ и въ палату везу сивъ, Пенелопа

Сѣла тамъ противъ супруга, въ сіяньи огня, у противной

**. Свѣгюн стѣны; на другомъ онъ концѣ у колонны, потупивъ

Очн, сидѣлъ, ожидая, какое разумное скажетъ
Слово супруга, его тамъ своими глазами увидя.
Долго въ молчакън сидѣла она; въ ней тревожпліх-ь сердце;
То, на него подымая глаза, убѣждала/ь, что въ правду

» Опъ передъ ней; то нротивзое мыслила, въ рубищѣ жалкомъ
Вида его. Телемакъ напослѣдокъ воскликнулъ еъ досадой:
Милая мать, что съ тобсй? Ты въ своемъ ли умѣ? Для чего же
Такъ въ отдаленьи угрюмо сидишь, не подходишь, не хочешь
Слова супругу сказать, и его ни о чемъ не разспросишь?

,м- Въ свѣтѣ жены не найдется, способной съ такою нелаской,
Такъ недовѣрчиво встрѣтить супруга, который, по многихъ
Бѣдствіяхъ, къ вей черезъ двадцать отсутствія лѣтъ возвратился.
Ты же не видишь, не слышишь; ты сердцемъ безчувственнѣй камня.
Сыну царица разумная такъ, отвѣчая, сказала:

Сердце, дитя, у меня въ несказанномъ волненіи, слова
Я произнесть не могу, чн какой мнѣ вопросъ не приходитъ
Въ умъ, и еъ лице поглядѣть я не смѣю ему, но, когда онъ
Подлинно царь Одиссей, возвратившійся въ домъ свой, мы способъ
Оба имѣемъ надежный другъ другу открыться: свои мы

Тайные, людямъ другимъ неизвѣстные, знаки имѣемъ.

Кончила. Царь Одиссей, ііостояезый въ бѣдахъ, улыбнулся;

Къ сыну потомъ обратася, онъ бросилъ крылатое слово:

Другъ, не тревожь понапрасну ты мать, н свободную волю

Дай ей меня разспросить. Не замедлитъ она убѣдиться

Въ истинѣ; я же въ изорванномъ рубищѣ; трудно въ такомъ ей
Зидѣ меня Одиссеемъ признать и почтить, какъ прилично.

Нужно однако, размысливъ, рѣшить намъ: что сдѣлать полезнѣй?

Если когда я одинъ ктс убитъ кѣмъ бываетъ, и мало

Близкихъ друзей и родныхъ за убитаго мститъ остается —

Все, избѣгая бѣды, накидаетъ отчизну убійца.

Мы жъ погубили защитниковъ града, знатнѣйшихъ п лучшихъ
Юношей въ цѣлой Итакѣ: обт этомъ должны мы подумать.

Лучшимъ кажется ему, чтобы домашніе одѣлись богато, какъ
будто на праздникъ, и начали пляску йодъ цвукя цитры. Рабыни
учреждан/гь хороводъ, пѣвецъ поетъ сладостный пѣсни, и прохожіе
Думаютъ, что царица рѣшилась, наконецъ, отпраздновать свою свадьбу
л однимъ изъ жениховъ.

Тою порой. Одиссея въ купальнѣ омывъ, Эврннома
Тѣло его благовоннымъ сливнымъ елеемъ натерла.

Легкій надѣлъ онъ хитонъ к богатой облекся хламидой.

Дочь же великая Зевса его красотой озарила,

Станомъ возвысила, сдѣлала тѣломъ полнѣй и густыми
Кольцами кудри, какъ цвѣтъ гіацинта, ему закрутила.
Такъ, серебро облекая сіяющимъ золотомъ, мастеръ,
Дѣвой Палладой и богомъ Гефестомъ кастакіенный въ трудномъ
Дѣлѣ своемъ, чудесами искусства людей изумляетъ;

Такъ Одиссея украсила дочь свѣтлоокая Зевса.

Вышсдъ изъ бани, лицемъ лучезарный, какъ богъ, возвратился
Онъ въ пировую палату и сѣлъ на оставленномъ стулѣ

Противъ супруги-...

Оеъ упрекаетъ Пенелопу въ жесткости сердца, въ недовѣрчи-
вой встрѣчѣ супруга, и велитъ Эвриклсѣ приготовить постель ему
одному. «Лягу одинъ я, говоритъ онъ, когда въ ней такое желѣзное
сердце».

Но Одиссею разумная талъ отвѣчала царишь:

Ты непонятный! не думай, чтобъ я величалась, гордилась,
«4, Иди въ чрезмѣрномъ была изумленіи. Живо я помню
Образъ, какой ты имѣлъ, въ кораблѣ покидая Итаку.

Если жъ того онъ желаетъ, ему, Эвриалея. постелю

Ты приготовь; но не въ спальнѣ, построенной имъ, а въ другую

Горницу выставь большую кровать, на нее положивши

1”. Мягкихъ овчинъ, на овчпны же полость съ широкимъ покровомъ.

Такъ говорила она, испытанью подвергнуть желая

Мужа. Съ досадою онъ, обратясь къ Пенелопѣ, воскликнулъ:

Сердцу печальное слово теперь тыг царица, сказала;

Кто же изъ спальни ту вынесъ крова гь? Человѣку своею
’•». Силою сдѣлать того невозможно безъ помощи свыше;

Богу конечно легко перодзияуть ее на другое

Мѣсто, но между людьми и сильнѣйшій, хотя бъ и рычагъ онъ
Взялъ, пе шатнулъ бы ея; заключайся тайна въ устройствѣ
Этой кровати. И я, не иной кто, своими руками

Сдѣлалъ ее. На дворѣ находилася маслина съ темной

Сѣнію, пышпогустая, съ большую колонну въ объемѣ;

Маслину ту окружилъ я стѣнами изъ тесаныхъ, плотно
Слаженныхъ камней; и, сводъ на стѣнахъ утвердивши высокій,
Дасри дзуствсрвыя сбилъ изъ досокъ и на петли навѣсилъ;

”4. Послѣ у маслины вѣтви обсѣкъ и по близости къ корню
Стволъ отрубилъ топоромъ, а отрубокъ у корня, отвсюду
Острою мѣдью его по снуру обтесавъ, основаньемъ
Сдѣлалъ кровати, его пробуравилъ, и скобслью брусья
Выгладилъ, въ раму связалъ и къ отрубку приладилъ, богато
,м. Золотомъ ихь, се]>ебромъ и слоновою костью украсивъ;

Раму жъ ремнями изъ кожи воловьей, обшивъ ихъ пурпурной
Тканью, стянулъ. Таковы всѣ примѣты кровати. Цѣла ли
Эта кровать и на прежнемъ ли мѣстѣ, не знаю; быть можетъ.
Сняли ее, подпиливъ въ основаніи масличный корень.

201. Такъ онъ сказалъ. У нея задрожали колѣна и сердце.

Признаки всѣ Одисссевы ей онъ исчислилъ; заплакавъ
Взрыдъ, поднялась Пенелопа и кинулась быстро на шею
Мужу и, мплую голову нѣжно цѣлуя, сказала:

О! не сердись на меня, Одиссей! межь людьми ты всегда былъ
»м. Самый разумный и добрый. На скорбь осудили васъ боги;
Было богамъ неугодно, чтобъ, сладкую молодость нашу
Вмѣстѣ вкусивъ, мы спокойно дошли до порога веселой
Старости. Другъ, не сердись на меня и пе дѣлай упрековъ
Мнѣ, что не тотчасъ, при видѣ твоемъ, я къ тебѣ приласкалась;

*'». Милое сердце мое, Одиссей, повергала въ великій

Трепетъ боязнь, чтобъ меня не прельстилъ здѣсь какой иноземный
Мухъ увлекательнымъ словомъ: у многихъ коварное сердце.

Плача приникъ Одиссей къ сердцу испытанной, вѣрной супруги, и
о многомъ говорили они, «собесѣдуя сладко». Эвриклея, осторожно
свѣтя передъ ними, проводила ихъ потомъ въ спальню, гдѣ супруги

Старымъ обычаемъ вмѣстѣ легли на покойное ложе.

Двадцать-чѳтвѳртая пѣсня повѣствуетъ о томъ, какъ встрѣти-
шь въ Аидѣ души убитыхъ жениховъ съ Ахилломъ и Агамемно-
номъ, о трогательномъ свиданіи Одиссея съ отцомъ Лаэртомъ, о мя-
тежѣ, возбужденномъ въ городѣ расправой Одиссея, о побѣдѣ героя
и общемъ замиреніи при помощи Аѳины.

1 [игіпіі текстъ гмпртксшъ поэп.—Греческое псю і вопросъ « происхожденіи „Иліады**
 „Одиссеи**-— Настоящее положеніе гикрпссиго вопроса.

Исторія происхожденія и сохраненія гомерическихъ поэмъ при-
надлежитъ къ области догадокъ и болѣе или менѣе остроумныхъ
соображеній. Достовѣрно только, что рапсоды были обязаны испол-
нять эти поэмы въ извѣстномъ порядкѣ на аѳинскомъ праздникѣ—
Панатенеяхъ. Во время этого праздника «Иліада» и «Одиссея» ис-
полнялись рапсодами въ полномъ составѣ. Въ другихъ торжествен-
ныхъ собраніяхъ, рапсоды исполняли ихъ по своему усмотрѣнію, въ
отдѣльныхъ отрывкахъ.

Составленіе первой полной рукописи «Иліады» и «Одиссеи»,
обыкновенно приписывали извѣстному аѳинскому тиранну шестаго
столѣтія до Р. X., Пизистрату. Но самыя свидѣтельства объ этой
рукописи принадлежатъ временамъ, до того отдаленнымъ отъ времени
Пизистрата, что не могутъ имѣть большого вѣса. Древнѣйшее изъ
нихъ есть ссылка Цицерона (Пе Огаѣоге, Ш, XXXIV) на то, чтб
говорятъ о ней въ школахъ, и высказано черезъ пятьсотъ лѣтъ
послѣ смерти Пизистрата. Но чтб именно сдѣлано было Пизи-
стратомъ для текста гомерическихъ поэмъ — объ этомъ до сихъ
поръ еще горячо спорятъ между собой спеціалисты, изъ кото-
рыхъ иные даже совсѣмъ отрицаютъ приписываемую Пизистрату
работу. Но отрицаніе, во всякомъ случаѣ, не можетъ идти дальше
конца шестаго вѣка до Р. X.: въ концѣ этого вѣка Аѳины несом-
нѣнно имѣли полные тексты «Иліады» и «Одиссеи», по которымъ про-
вѣрилось исполненіе этихъ псамъ рапсодами на Еанатенеяхъ. Этотъ
текстъ вошелъ впослѣдствіи въ общее употребленіе. Надъ нимъ ра-
ботали, его сличали съ другими списками александрійскіе критики
и граматисты. Одни приписываютъ александрійскому ученому Зено-
доту, другіе — Аристарху, раздѣленіе «Иліады» и «Одиссеи», каждой
на двадцать-четыре пѣсни, и обозначеніе этихь пѣсень двадцатью-
четырьмя буквами греческой азбуки. Аристархъ несомнѣнно сдѣ-
лалъ это раздѣленіе общеупотребительнымъ; онъ критически провѣ-
рилъ текстъ гомерическихъ поэмъ, га основаніи матеріаловъ и свѣ-
дѣній, которыхъ мы теперь не имѣемъ, и новѣйшимъ изслѣдовате-
лямъ остается только стремиться къ точному возстановленію его кри-
тической работы *). Но отъ необъятной гомерической библіотеки, за-
вѣщанной потомству многочисленными александрійскими учеными,
остались одни только скудные обрыьки. Когда, съ принятіемъ хри-
стіанства, была закрыта аѳинская школа, наслѣдница александрій-
ской, литературныя работы въ прожнемъ смыслѣ прекратились. Не-
нужныя больше сочиненія грамматистовъ истекли; ихъ замѣнили
краткія извлеченія, сдѣланныя тогдашними учителями для своихъ*
учениковъ, и невѣжество византійцевъ въ древней греческой лите-
ратурѣ дошло до того, что Евстаѳій, комментаторъ «Иліады», счи-
талъ Аристарха современникомъ и сотрудникомъ Пизистрата.

Древнѣйшій изъ дошедшихъ до насъ полныхъ списковъ «Иліады»,
найденный въ концѣ прошлаго вѣка французскимъ эллинистомъ Вил-
люазояомъ и изданный имъ въ 1788 году, относится къ десятому
вѣку нашей эры; не существуютъ и такіе списки довольно значи-
тельныхъ ея отрывковъ, которые старше этого полнаго списка на
пятьсотъ, даже на тысячу лѣтъ. Такъ-называѳмый «сиріакскій па-
лимпсестъ», принадлежащій Британскому Музею и заключающій въ
себѣ неполный текстъ «Иліады», относится къ пятому вѣку; гоме-
рическіе папирусы относятся по меньшей мѣрѣ къ временамъ пер-
выхъ цезарей, пзъ нихъ нѣкоторые считаются современными Ари-
старху, даже Зенодоту. Въ Амвросіанской библіотекѣ, въ Миланѣ,
есть отрывки списка «Иліады», украшеннаго миніатюрами, такъ-на-
эываемая Иіа» ріеіа, «иллюстрированная Иліада». Отрывки эти были
изданы въ 1819 году Анджело Маи к отнесены имъ къ пятому вѣку
нашей эры. Затѣмъ, кромѣ полнаго списка «Иліады», найденнаго
Вишоаазокомъ, существуетъ до ста другихъ полныхъ же списковъ
«Иліады» и десять полныхъ списковъ «Иліады» съ «Одиссеей», но
филологи не придаютъ имъ большой цѣны, предпочитая имъ всѣмъ

*) Дѣятельность в заслуги Аристарха прекрасно взелѣдозаяк Кардомъ Лерсомъ *»
сочавешт Бе АгіііагсЪІ Зіікіііі Ноиегісів. Ырз. 1865.
венеціанскій списокъ Виллюазона, снабженный толкованіями, такъ-
называемыми схоліями, Аристарха и другихъ александрійскихъ кри-
тиковъ и граматистовъ.

Первое изданіе гомерическихъ поэмъ появилось во Флоренціи, въ
1488 году, въ томъ видѣ, въ какомъ онѣ были извѣстны византій-
цамъ. Съ тѣхъ поръ изданія слѣдовали одно за другимъ, съ посиль-
ными критическими исправленіями текста. Но всѣ они были осно-
ваны на византійскомъ текстѣ поэмъ и на византійскихъ его тол-
кованіяхъ. Въ 1781 году молодой, даровитый французскій ученый
Виллюазонъ, состоявшій уже съ двадцати двухъ-лѣтняго возраста
"леномъ французской Академіи надписей и изящной словесности, от-
крылъ въ Венеціи, въ Библіотекѣ Св. Марка, Аристарховъ текстъ
гомерическихъ поэмъ съ толкованіями самого Аристарха и другихъ
александрійскихъ схоліастовъ. Это важное открытіе дало сильный
толчокъ не только обработкѣ гомерическаго текста, но и изученію
Гомера вообще. Оно породило знаменитые «Пролегомены» Вольфа,
поставившіе за-ново весь гомерическій вопросъ. Открытая рукопись
принадлежала десятому вѣку; сна была древнѣе всѣхъ другихъ пол-
ныхъ списковъ «Иліады». Съ тѣхъ поръ, благодаря трудамъ фран-
цузскихъ и нѣмецкихъ эллинистовъ, разработка и исправленіе текста
поэмъ привело къ установленію ихъ нынѣшней редакціи, творцомъ
которой признается Вольфъ. Его изданіе «Иліады», появившееся въ
девяностыхъ годахъ прошлаго вѣка, перепечатывается и теперь
всюду съ небольшими лишь измѣненіями.

Открытіе Впітоазоиа и вызванная имъ критическая разработка
текста гомерическихъ поэмъ естественно привела къ труднымъ, не-
разрѣшимымъ при нынѣшнихъ данныхъ вопросамъ о самомъ Го-
мерѣ и происхожденіи позмъ, носящихъ его имя. Честь возбужденія
этихъ вопросовъ принадлежитъ тому же великому восемнадцатому
вѣку, въ которомъ подверглись плодотворному обновленію всѣ области
нашего знанія, всѣ стороны умственной и нравственной жизни чело-
вѣчества. Слѣпо придерживаясь преданія и рутины, никто до начала
восемнадцатаго вѣка не сомнѣвался въ дѣйствительномъ существова-
ніи слѣпого пѣвца, сочинившаго двѣ большія, образцовыя поэмы,
какъ бы помимо историческихъ условій мѣста и времени. Общее мнѣніе
въ древней Греціи, вопреки мнѣніямъ нѣкоторыхъ отдѣльныхъ пи-
сателей, связывало съ именемъ Гомера весь эпическій циклъ и при-
писывало ему не только «Иліаду» и «Одиссею», который окончательно
были призваны за ого поэмы Аристархомъ и другими критиками
александрійскаго періода, но и много другихъ произведеній. Преда-
ніе это перешло отъ грековъ къ новымъ народамъ и продолжало
господствовать до половины прошлаго вѣка, когда успѣхи научной
критики вообще, и историко-филологической въ особенности, вызвали
скептическое отношеніе къ преданію и стремленіе провѣрить его
съ помощью современныхъ критическихъ пріемовъ. Явилась потреб-
ность объяснить, во-первыхъ, самое существованіе двухъ совер-
шеннѣйшихъ эпическихъ произведеній на самыхъ первыхъ порахъ
греческой литературы; во-вторыхъ, относительную неровность ихъ
тона и художественнаго достоинства, и ихъ многочисленныя противо-
рѣчія. Древніе греки, познавшіе никакой другой литературы, кромѣ
своей, слѣдовательно лишенные помощи нашего сравнительнаго ме-
тода, не задавались вопросомъ о томъ, какъ могли возникнуть двѣ
превосходныя поэмы на самой зарѣ ихъ литературы. Но относи-
тельная неровность тона и художественнаго достоинства, какъ и мно-
гочисленныя противорѣчія этихъ поэмъ, были замѣчены к ими. Они
усиленно заботились объ очищеніи текста ихъ отъ разныхъ приста-
вокъ, о сглаженіи противорѣчій. Но намъ неизвѣстно, какими сообра-
женіями опи руководились при этомъ, Указанія на прежнія судьбы
гомерическихъ поэмъ встрѣчаются только у позднѣйшихъ писателей
древности. Цицеронъ упоминаетъ, что озѣ быти собраны и приведены
въ порядокъ Пизистра,томт>; Эліанъ говоритъ, что онѣ исполнялись
передъ слушателями въ формѣ отдѣльныхъ рапсодій, что собраніе этихъ
рапсодій было привезено спартанцемъ Ликургомъ изъ Малоазіатской
Іоніи въ Элладу, и что Пизистратъ соединилъ ихъ въ двѣ поэмы—
«Иліаду», и «Одиссею». Наконецъ, Іосифъ Флавій, въ своей «Древней
исторіи еврейскаго народа», утверждаетъ, что,греки очень поздно
усвоили себѣ употребленіе писма, что стихотворенія Гомера—ихъ
древнѣйшій писменный памятникъ, что самъ Гомеръ не записалъ
своихъ произведеній, ксторыя распространялись только устно, и что
отдѣльныя пѣсни ихъ были соединены позднѣе, чѣмъ и объясняются
ихъ противорѣчія. На основаніи этихъ скудныхъ свидѣтельствъ и
самаго текста гомерическихъ поэмъ должна была приступить къ ра-
ботѣ новая критика, и если лучшіе изъ современныхъ ея предста-
вителей далеко не пришли къ окончательному рѣшенію темнаго «го-
мерическаго вопроса», то единственная причина току—его неодоли-
мыя трудности.

Въ началѣ прошлаго вѣка, во Франціи, въ разгарѣ споровъ о
превосходствѣ французскихъ поэтовъ вѣка Людовика XIV передъ
древними, было высказано нѣсколько оригинальныхъ, но ничѣмъ не
доказанныхъ мнѣній о Гомерѣ. Перрд полагалъ, что Гомера никогда
не существовало. Террассонь доказывалъ принадлежность «Иліады»
и «Одиссеи» различнымъ авторамъ. Геделепъ (аббатъ д*Обиньякт>)
считалъ гомерическія поэмы сложенными изъ отдѣльныхъ пѣсѳнь,
въ родѣ французскихъ сЬапяопя, и также сомнѣвался въ дѣйстви-
тельномъ существованіи Гомера. Вслѣдъ за ними высказалъ свое
мнѣніе, также отступавшее отъ общепринятаго преданія, неаполи-
танскій ученый Джамбаттиста Било. Дш него Гомеръ—не истори-
ческое, а идеальное лицо, олицетвореніе греческаго пѣвца вообще.
IІизистратъ впервыѳ записалъ исполняемыя рапсодами пѣсни, и сло-
жилъ изъ пилъ «Иліаду >• и «Одиссею». По мнѣнію Вико, невозможно
сомнѣваться въ томъ, что эти поэмы обработывались въ течете вѣковъ
и притомъ разными авторами, что вт текстѣ ихъ зндюл ясные слѣды
различныхъ греческихъ нарѣчій и пр. Появившееся въ 1769 году со-
чиненіе англичанами Вуда о Гомерѣ, слабое въ цѣломъ, возбудило
эднако вопросъ о тонъ, было ли писмс распространено у грековъ
во времена Гомера,—и отвѣчало на нею отрицательно: ни въ «Иліа-
дѣ», пи въ «Одиссеѣ», о ішемі ни разу по угомянуто ниодіінмъ словомъ.
По мнѣнію Вуда, пис.мо вошло въ общее употребленіе въ Греціи не
раньше 6-го вѣка до Р. X., одновременно съ появленіемъ прозы, и
гомерическія поэмы не могли быть з&писавы Гомеромъ. Его пѣсни
могли быть собраны впослѣдствіи, какъ пѣсни Оссіана, считавшіяся
въ то время подлинными въ Англіи, были собраны Макферсономъ.

Въ то время, когда эти соображенія громко высказывались ди-
іетг&нтами, Биллюазонъ изучалъ найденный имъ полный списокъ гоме-
рическихъ поэмъ съ толкованіями александрійцевъ, а крупный талантъ,
вооруженный глубокими спеціальными знаніями, въ тиши профес-
сорскаго кабинета въ Галле создавалъ свою геніальную научную ги-
потезу о происхожденіи гомерическихъ поэмъ. Рѣдкая ученая книга
имѣла такое сильное вліяше на умы современниковъ и потомства,
чакъ знаменитыя «Ргоіецстепа ай Нотегиш»—изслѣдованія Вольфа
о Гомерѣ *), до сихъ поръ остающіяся необходимой точкой отправ-
ленія при обсужденіи «гомерическаго вопроса» • Потрясая автори-
тетъ застарѣлаго преданія и ученой рутины, оно придавало повой
мысли, бродившей въ умахъ, твердое научное основаніе. По мнѣнію
Вольфа, блистательно обставленному фактами и остроумнѣйшими
соображеніями, очень вѣроятно, что гомерическія поэмы, какъ и дру-
гія стихотворенія тѣхъ временъ, не записывались, а слагались въ
памяти и распространялись рапсодами, причемъ были неизбѣжны
иамѣрешпіін и п 7 умы шлейныя измѣненія въ текстѣ; потомъ, эти
стихотворенія были записаны, къ прежнимъ измѣненіямъ прибави-
лись новыя, сдѣланныя съ цѣлью обработать и исправить ихъ со-
образно идеальнымъ требованіямъ стихотворнаго искусства и соб-
ственному языку и вкусу собирателей; очень вѣроятно также, что
«Иліадой > и «Одиссеей», въ ихъ настоящемъ цѣльномъ видѣ, мы

*) Ргоіецопіепа аЗ Ношегѵгз віте бе орегиіп Ноіпегісогит ргйзд еі дс-йіза
&>т» тапізчсе тиіаііовіЬия еі ргоЬаЬіІі гаііопв ешепі&ікіі. Ѵсі. 1. 1796.

всювщдл встѵия мтвратугы.	64
обязаны не Гомеру, а болѣе развитому позднѣйшему времени и со-
единеннымъ усиліямъ многихъ, т.-е Пизистрата и егс сотрудниковъ,
и что самыя пѣспи, изъ которыхъ сложены <Иліада» и «Одиссея»,
не всѣ принадлежатъ одному автору.

Эти основныя положенія Вольфа были подкрѣплены въ его со-
чиненіи полновѣсными научными доводами. О времени появленія
писма у грековъ нѣтъ никакихъ положительныхъ свидѣтельствъ.
Если финикійцы и рано познакомили ихъ съ своимъ алфавитомъ,
даже если во время троянской войны чужіе племенные знаки
уже были приспособлены къ звукамъ греческой рѣчи, то и въ та-
комъ случаѣ греки могли начать лишь съ надписей на камнѣ и подоб-
номъ матеріалѣ- имъ нужны были столѣтія для того, чтобы свободно
владѣть писмомъ для крупныхъ литературныхъ цѣлей. При простомъ
образѣ жизни тогдашняго человѣка, ему нечего было писать. Пѣсни
распространялись устно, записывать ихъ значило бы, по тогдашнимъ
понятіямъ, лишить ихъ жизни и прелести. Ко всему этому присо-
единилось и отсутствіе подходящаго матеріала для писма, какимъ
явился у грековъ, пе раньше шестого тѣка, египетскій папирусъ,
Писмо распространилось въ Греціи не раньше временъ Ѳалеса,
Солона и Пизистрата. Ни Гомеръ, ни Геэіодъ нигдѣ не упоми-
наютъ о нисмѣ, а илъ молчаніе въ данномъ случаѣ равняется
свидѣтельству. Въ этихъ тысячахъ стиховъ все разсчитано единствен-
но на слушателей, а не на читателей. Всѣ споры и переговоры гре-
ковъ разрѣшаются устно и публично. Всюду источникомъ древняго
преданія являются память, сказаніе, неписанные памятники. Отсю-
да частыя обращенія къ Музамъ, одареннымъ намятью богинямъ.
Нигдѣ ни слова о могильныхъ или иныхъ надписяхъ, о чеканной
монетѣ, объ употребленіи писма въ торговыхъ и другихъ сношеніяхъ,
о географическихъ картахъ и писмоносцахъ, нисмахъ и т. п. И древ-
нѣйшіе пѣвцы — аэды, и смѣнившіе ихъ рапсоды, имѣли въ виду
производить впечатлѣніе единственно на современныхъ имь слуша-
телей, не заботясь о потомствѣ. Сначала каждый пѣвецъ исполнялъ
собственныя пѣсни, къ которымъ впослѣдствіи присоединились и
пѣсни, сложенныя другими. На островѣ Хіосѣ жилъ цѣлый родъ
или цехъ рапсодовъ, такъ-называемые гомериды, исполнившіе глав-
нымъ образокъ гомерическія пѣсни. Многія пѣсни того времени,
исполнявшіяся пе авторами ихъ, ошибочно приписыв злись тогда
не тѣмъ, кѣмъ онѣ сложены, или считались безъименнымъ, об-
щимъ достояніемъ. Если въ читавшемъ и писавшемъ вѣкѣ Ксено-
фонта и Платона были люди, знавшіе наизусть всего Гомера, то
тѣмъ легче должны были усвоивать его въ своихъ школахъ рапсо-
ды отдаленныхъ временъ, когда не существовало писма и память
развивалась усиленнымъ упражненіемъ. Но и они исполняли только
отдѣльныя пѣсни, носившія каждая особое названіе. Другое дѣло—
сложить двѣ цѣльныя обширныя поэмы безъ помощи пиема. Такая
работа была непосильна одному человѣку. При отсутствіи писмч я
читателей, поэту не могла придти и мысль о подобной поэмѣ. На-
стоящій объемъ этихъ поэмъ и распланировка ихъ содержанія, не-
сомнѣнная уже въ «Иліадѣ», а тѣмъ болѣе въ «Одиссеѣ», должны
быть отнесены, поэтому, къ позднѣйшему времени. Гомеру могутъ
принадлежать только главныя части ихъ, безъ внутренней связи
между ними и цѣльнаго сюжета. Не даромъ преданіе утверждало,
что Иизистратъ впервые собралъ гомерическія пѣспи, а не собралъ
иіъ вновь, вторично, что онъ прядалъ имъ цѣльность, а не возста-
новилъ ее.

Такова сущность мнѣнія Вольфа. Его книга произвела сильное
впечатлѣніе яе на однихъ спеціалистовъ: публика отнеслась къ его идеѣ
еъ интересомъ и увлеченіемъ. Многіе знатоки классической древно-
сти: Вильгельмъ Гумбольдтъ, Бёттигеръ, Ильгенъ, Георгъ Германнъ,
Фридрихъ и Августъ-Вильгельмъ Шлегели, Гёте восторженно при-
вѣтствовали трудъ ученаго, который, по словамъ Гёте, «смѣло осво-
бождая ласъ оть имени Гомера, открываетъ намъ широкіе пути».
Вилавдъ привѣтствовалъ критическія изслѣдованія Вольфа о Гомерѣ,
какъ предвѣстіе такихъ же изслѣдованій надъ Библіей въ ближай-
шемъ будущемъ. Даровитый Фридрихъ Шлегель назвалъ книгу Воль-
•ра мастерскимъ произведеніемъ больше чѣмъ Лессингова остроумія
и ставилъ ее на ряду съ «Критикой чистаго разума», Канта. Но
были и противоположныя мнѣнія. Клопштокъ, Шиллеръ, Фоссъ,
впослѣдствіи самъ Гёте, французскій археологъ '-Септъ-Круа и другіе
продолжали отстаивать дѣльность гомерическихъ поэмъ и ихъ при-
надлежность одному Гомеру. Духъ времени и общій голосъ уче-
ныхъ и. публика былъ, тѣмъ! не меьѣѳ, на сторонѣ Вольфа. Пе-
чатныя возраженіе Септъ-Круа и фрѳйбургекаго теолога Гуга,
не лишенныя основательности и дѣльныхъ соображеній, впослѣд-
ствіи подтвержденныхъ Липшемъ и Велькеромъ, не произвели ни-
какого впечатлѣнія. Геніальная гипотеза Вольфа неудержимо овла-
дѣвала умами. Не только молодежь, даже и бывшій профессоръ са-
мого Вольфа, старикъ Гейне, въ нѣсколькихъ сочиненіяхъ рѣши-
тельно высказался въ пользу его гипотезы о происхожденіи гомери-
ческихъ поэмъ.

Эта смѣлая гипотеза открыта тлкой сильный претокт свѣжаго
воздуха въ затхлую атмосферу стоячей филологіи, что съ нея нача-
хась новая гпэха въ этой области знанія. Гомеръ былъ поставленъ
съ тѣхъ поръ на первомъ планѣ, и такъ-называвмый гомерическій во-
&4*
просъ разработывался на почвѣ, расчищенной рукою геніальнаго ма-
стера. Отъ Вольфа ожидали еще втораго тома его сочиненія, систе-
матическаго изложенія причинъ, не позволяющихъ приписывать
«Иліаду» и «Одиссею» одному и тому же автору, обстоятельной исто-
ріи текста и позднѣйшихъ прибавокъ. Къ сожалѣнію, послѣ своихъ
«Ртоіе^отепа» онъ издалъ только предисловіе къ новому изданію
«Иліады» (1804 г.). По смерти его были еще изданы его лекціи о
первыхъ четырехъ пѣсняхъ «Иліады» и по исторіи греческой лите-
ратурѣ;1 но эти лекціи уже не давали ничего существенно новаго.
Въ лекціяхъ объ исторіи греческой литературы онъ говоритъ, между
прочимъ, о гомерическихъ поэмахъ, что онѣ—произведенія четырехъ
или пяти поколѣній, а не одного столѣтія, не одного автора. Глав-
ное ихъ основаніе, въ особенности «Иліады», положено Гомеромъ,
но другіе прибавили къ нимъ обширныя продолженія. Такихъ про-
долженій по три или по четыре въ «Иліадѣ» и въ «Одиссеѣ».

Въ теченіе всей первой четверти текущаго столѣтія гомерическій
вопросъ оставался въ томъ положеніи, какое было дано ему Воль-
фомъ въ концѣ прошлаго вѣка. Одинъ изъ учениковъ его, датча-
нинъ Кесъ, много обѣщавшій, но рано умершій, дополнилъ изслѣ-
дованія Вольфа указаніемъ противорѣчій въ «Одиссеѣ*; Шпонъ ука-
залъ на противорѣчія въ «Иліадѣ»; Тиршъ сдѣлалъ попытку воз-
становить первоначальный текстъ «Одиссеи», выдѣляя изъ него позд-
нѣйшія вставки. Франсѳзонъ популяризировалъ гипотезу Вольфа во
Франціи, В. Мюллеръ — въ Германіи, и только по смерти Вольфа,
когда улеглось сильное впечатлѣніе, произведенное имъ на умы,
новые изслѣдователи принялись за дальнѣйшую разработку постав-
леннаго имъ вопроса.

Вольфъ основывалъ свои выводы не только на внутреннемъ не-
соотвѣтствіи между различными пѣснями гомерическихъ поэмъ, но
главнымъ образомъ на томъ, что писмо не было въ употребленіи у
грековъ раньше седьмого вѣка до христіанской эры. Его преемники
по разработкѣ гомерическаго вопроса, склонявшіеся къ противопо-
ложному мнѣнію, были поражены тѣмъ, что онъ оставилъ въ сторо-
нѣ другихъ эпическихъ поэтовъ, такъ-называемыхъ кикликовъ, и
древнѣйшихъ лириковъ, свидѣтельствующихъ не только объ употреб-
леніи писма для литературныхъ цѣлей, но и заставляющихъ пред-
полагать существованіе уже записанныхъ гомерическихъ поэмъ.

Первымъ крупнымъ противникомъ доводовъ Вольфа выступилъ
Ницшъ, въ цѣломъ рядѣ изслѣдованій, появившихся послѣдовательно
съ 1828 по 1862 годъ. Въ первомъ томѣ своего важнѣйшаго сочиненія:
«Меіеіетаѣа де Ьізіогіа Нотегі», Ницшъ подробно изслѣдуетъ вопросъ
объ исторіи писма у грековъ. По его мнѣнію, одною изъ главныхъ оши-
(Икъ послѣдователей Вольфа было ихъ основное положеніе, что сти-
хотворенія могутъ быть записываемы только для читателей. Сторон-
ники Вольфа, говоритъ онъ, упустили изъ виду, что въ древности
стихи могли быть записываемы для облегченія памяти и поэтовъ, и
рапсодовъ, и, сверхъ того, для школьнаго обученія. Греки гораздо
раньше стали записывать священныя пѣсни и стихотворенія, чѣмъ
свои законы. По преданію, подтверждаемому и фактами, греки поку-
пай писмо оть финикійцевъ. Отъ финикійцевъ же должны они были
получить и необходимый матеріалъ для писма, и такимъ матеріаломъ
виза кожа животныхъ. Именно частымъ употребленіемъ этого ма-
теріала съ древнѣйшихъ временъ объясняется сообщеніе Геродота,
что, получивъ впослѣдствіи отъ египтянъ папирусъ, іонійцы перене-
сла старое названіе на этотъ новый матеріалъ. Рядомъ съ кожей,
рано могли быть въ употребленіи деревянныя доски, камень и ме-
таллъ для начертанія общественныхъ надписей и свѣдѣній. Рядокъ
гъ этими отрицательными соображеніями противъ догадки Вольфа,
основанной на томъ, что преданіе не упоминаетъ о фактическомъ
употребленіи писма въ древнѣйшее время, Ницпіъ приводитъ я два
положительныхъ указанія. Ояъ ссылается, во-первыхъ, на существо-
ваніе сравнительно обширныхъ литературныхъ произведеній, относя-
щихся ко времени отъ начала Олимпіадъ до Пизистрата,—произведе-
ній, которыя съ самаго начала несомнѣнно были записаны, какъ, иапр.,
стихотворенія пикниковъ, ямбографовъ и медиковъ, начиная съ Тор-
пандра, и изъ которыхъ иныя уже предполагаютъ существованіе
гомерическихъ поэмъ въ ихъ нынѣшнемъ видѣ. Во-вторыхъ, самыя
гомерическія поэмы представляются Пицту органически связанными
и цѣльно задуманными; онѣ понятны только какъ плодъ сознатель-
ной дѣятельности геніальнаго поэта, и слава, какою пользовался этотъ
поэтъ съ древнѣйшихъ временъ, совсѣмъ не объяснима, если мы не
признаемъ его творцомъ и основателемъ органической эпопеи, несу-
ществовавшей до него, первымъ дѣйствительнымъ поэтомъ Греціи,
который при помощи писма создалъ болѣе обширныя стихотворныя
произведенія, впослѣдствіи подвергшіяся рапнаю рода интерполяціямъ.

Непосредственными преемниками Гомера въ эпической поэзіи
были киклики, прозванные такъ потому, что ихъ произведенія при-
мыкали къ гомерическимъ поэмамъ и составляли вмѣстѣ съ ними
большой циклъ (хохЛоа) поэтически обработанныхъ сказаній въ
гомерическомъ духѣ. Еще никтс пе сомнѣвался въ томъ, что эти
Ейклическія стихотворенія первоначально были записаны и принад-
лежали каждое одному автору. О томъ, распространялись ли онѣ
въ публикѣ иными путями, кромѣ чтенія, нѣтъ никакихъ свѣ-
дѣній. До насъ не дошло никакихъ слѣдовъ ихъ исполненія рап-
содами. Мы ничего не знаемъ о томъ, были ли сами хикхики рап-
содами. Наши свѣдѣнія объ яхъ стихотвореніяхъ слишкомъ скуд-
ны, чтобы дать намъ ясное представленіе о художественномъ до-
стоинствѣ послѣднихъ: они, конечно, были не одинаковы въ этомъ отно-
шеніи, какъ и по своему объему: но все же несомнѣнно, что нѣко-
торыя изъ нихъ, если не всѣ они, были органическими эпопеями съ
цѣльнымъ содержаніемъ и разнообразными эпизодами. А зависимость
ихъ отъ Гомера въ языкѣ и въ пріемахъ творчества неоспорима. Всѣ
они носятъ слѣды близкаго знакомства съ гомерическими поэмами
въ нынѣшнемъ ихъ объемѣ. Всѣ ихъ авторы признавали Гомера
своимъ образцомъ и учителемъ. Они точно сговорились не обработы-
вать тѣхъ сказаній, которыя уже были такъ мастерски обработаны
Гомеромъ. Но мнѣнію Ницша, Вольфъ имѣлъ невѣрное представленіе
о киклическихъ стихотвореніяхъ, отказывая имъ въ поэтическомъ един-
ствѣ и цѣльности. Вмѣстѣ съ Отфридомъ Мюллеромъ иВелькеромъ,
Ницшъ доказывалъ далѣе, что гомерическія поэмы, зъ томъ видѣ,
въ какомъ мы ихъ теперь имѣемъ, были уже записаны къ началу
Олимпіадъ. Столѣтнія сознательныя подражанія писателей этимъ поэ-
мамъ въ разныхъ частяхъ Греціи были бы немыслимы и невозможны,
еслкбъ эти писатели сами не имѣли передъ собою ихъ записаннаго
текста.

По всѣмъ этимъ причинамъ, Ницшъ не допускалъ никакого со-
мнѣнія въ томъ, что извѣстныя памь гомерическія поэмы написаны
самимъ Гомеромъ, и что нынѣшнія «Иліада» и «Одиссея», въ суще-
ственныхъ частяхъ своихъ, должны быть признаны ею произведе-
ніями.

Въ этихъ двухъ направленіяхъ— Вольфа и Ницгпа—работаютъ
съ тѣхъ поръ лучшіе знатоки греческаго языка и литературы.

Вольфъ сильною рукою выдвинулъ гомерическій возросъ изъ
области коснаго преданія на широкій путь свободнаго научнаго изслѣ-
дованія. Отрицая возможность возникновенія обширныхъ и цѣльныхъ
поэмъ во времена эпической пѣсни, опъ долженъ былъ остановиться
на одномъ изъ двухъ предположеній: или что два небольшія стихо-
творенія, задуманныя и исполненныя по извѣстному плану, мало по
малу дополнялись и расширялись впослѣдствіи съ сохраненіемъ этого
плана, или что нѣсколько эпическихъ пѣсень о троянской войнѣ,
безъ взаимной связи между ними, были впослѣдствіи соединены въ
двѣ большія поэмы. Вольфъ всегда колебался между этими двумя
предположеніями, но въ своихъ знаменитыхъ «Ртоіе^ошепа» очевидно
склонялся ко второму изъ нихъ. Современникъ Ницша, Лахманнъ,
пошелъ еще далѣе въ этомъ направленіи. Работы по древне-нѣмец-
кой поэзіи привели его къ поколебленному въ наше время убѣжде-
вію, что «Нибелупги»—не произведеній одного поэта, а собраніе, от-
дѣльныхъ пѣсень, и онъ подвергнулъ тому же анализу гомеричес-
кую «Иліаду», Онъ нашелъ въ ней такія безсвязныя мѣста, пере-
рывы, пробѣлы и скачки въ повѣствованіи, такія противорѣчія между
отдѣльными пѣснями, такое разнообразіе въ тонѣ и характерѣ раз-
сказа, что указалъ восемнадцать отдѣльныхъ пѣсень, изъ которыхъ,
по его мнѣнію, составлена «Иліада». И Вольфъ, и Лахманнъ припи-
сывали эту связующую работу Пизистрату и его сотрудпикамъ. Но
нъ мнѣнію, Пизистр&тъ и его помощники дали «Иліадѣ» настоящій
видъ болѣе или менѣе цѣльнаго эпическаго произведенія.

Но этотъ тезисъ теперь отвергнутъ даже и сторонниками
Всаьфа. Противъ него высказаны послѣ Лахмаяяа возраженія, ко-
торыя пе могли не нанести ему смертельнаго удара. Свидѣтель-
ствамъ древнихъ приписывается теперь въ сущности противо-
положный смыслъ. Древніе говорили о редакціи Пизистрата не
въ томъ смыслѣ, что онъ связалъ гомерическія пѣсни въ одно цѣлое,
а въ томъ, что онт, возстановилъ существовавшую прежде и впослѣд-
ствіи утраченную связь между ними. Самое распоряженіе Солона о
томъ, въ какой редакціи должны исполняться гомерическія пѣсни
на панатенейскомъ праздникѣ, показываетъ, что эти пѣсни уже счи-
тались частями дѣльнаго произведенія. Такое распоряженіе не могло
бы состояться относительно отрывочныхъ и небольшихъ пѣсень, ис-
полняемыхъ рапсодами. Зачѣмъ сталъ бы Пизмстрать соединять раз-
розненныя пѣсни, еслибъ онѣ до тѣхъ коръ всегда были извѣстны
за отдѣльныя стихотворенія? За чѣмъ сталъ бы онъ дѣлать въ нихъ
многочисленныя измѣненія, перестановки и прибавленія, предпола-
гаемыя Л ахи аннонъ, еслибъ рапсоды давно привыкли исполнять, а
народъ— слушать ихъ отдѣльно? И если Пизистратъ предпринялъ
ѵго иибудь подобное въ Аѳинахъ, то вѣроятно ли, чтобы рапсоды
всей Греціи отказались отъ привычнаго имъ прежде исполненія от-
дѣльныхъ пѣсень? Насколько понятно и исполнимо возстановленіе
утраченной или затемненной связи между гомерическими пѣснями,
на столько невѣроятно искусственное составленіе небывалой «Иліа-
ды» изъ наличныхъ отдѣльныхъ стихотвореній. Наконецъ, ослибъ
«Иліада» и «Одиссея» были составлены Пиаистратомъ, онѣ должны
бы носить несомнѣнные и крупные слѣды своего относительно позд-
нѣйшаго происхожденія. Въ течепіе двухъ столѣтій до Пизистрата,
въ религіозной, политической и общественной жизни Греціи прои-
зошли большія перемѣны: введена чеканная монета, распространи-
лись писмо и чтеніе, явились такъ-называемыя тиранническія и рес-
публиканскія правительства, примѣнена система замкнутаго боевого
строя, учреждены амфиктіоновы собранія; самыя религіозныя вѣ-
рованія грековъ измѣнились подъ вліяніемъ Востока; измѣнился и
языкъ, но въ обѣихъ эпопеяхъ нигдѣ не видно и слѣда этихъ позд-
нѣйшихъ перемѣръ. Такое неузнаваемое подражаніе древности со
стороны современниковъ Пизистрата совсѣмъ не вѣроятно: оно пред-
полагаетъ такія филологическія и историческія знанія, которыхъ они
имѣть не могли.

Теперь господствуетъ мнѣніе, что хотя бы гомерическія пѣсни
были сложены и распространялись безъ помощи писма, — изъ нихъ,
во всякомъ случаѣ, были составлены дѣльныя поэмы задолго до Пя-
зистрата, что именно отсутствіемъ записи и поздѣйшими прибавками
и объясняются противорѣчія и неровность тона въ «Иліадѣ* и «Одис-
сеѣ*, что противорѣчія и неровности обѣихъ поэмъ несущественны
и могутъ быть устранены безъ разрушенія ихъ главнаго состава.
Къ сожалѣнію, всѣ попытки выдѣлить изъ обѣихъ поэмъ основныя
ихъ частп и позднѣйшія дополненія не увѣнчались л, конечно, ни-
когда не увѣнчаются успѣхомъ. Въ нихъ всегда входило такъ много
субъективнаго, обусловленнаго личными вкусами и личною точкой зрѣ-
нія изслѣдователей, что всѣ онѣ убѣждаютъ только въ непреодоли-
мыхъ трудностяхъ такой задачи. Одна изъ самыхъ удачныхъ попы-
токъ этого рода принадлежитъ англійскому эляинисту Гроту, Онъ за-
нялъ среднее положеніе между Лахманномъ и Ницше мъ и, отказы-
ваясь вполнѣ возстановить «Иліаду* въ ея древнѣйшемъ видѣ, такъ
какъ она подверглась многочисленнымъ измѣненіямъ, прежде чѣмъ
была записана, опредѣлилъ ее только въ общихъ чертахъ. По егс мнѣ-
нію, «Иліада* задумана по относительно необширпому плану, и допол-
нена впослѣдствіи. Первоначально это была собственно «Ахиллеида»,
составныя части которой сохранились, но разъединены между собою
вставками. «Ахиллеиду» составляли, по мнѣнію Грота, первая книга съ
восьмою, и книги отъ одиннадцатой до двадцать-второй. Двѣ послѣд-
нія книги нынѣшней «Иліады», двадцать-третья и двадцать-четвортая,
были продолженіемъ первоначальнаго стихотворенія, которое однако
же и въ связи сь ними еще остается «Ахиллеидой». Но пѣсни отъ
второй до седьмой и десятая не могли входить въ планъ подобнаго
произведенія. Онѣ безъ всякой нужды и связи прерываютъ повѣст-
вованіе, и только прибавленіе ихъ расширило «Ахиллеиду» до размѣ-
ровъ «Иліады». Яо и эти прибавленныя части ноэмы отнюдь не усту-
паютъ остальнымъ въ поэтическомъ достоинствѣ. На нихъ такаю нѣтъ
и слѣда позднѣйшаго происхожденія; напротивъ, одинаковость тона,
характера и языка заставляетъ предполагать, что оба стихотворенія
относятся къ одному вѣку. Наконецъ, девятая пѣсня есть, пс мнѣ-
нію Грота, позднѣйшая прибавка.

Какъ ни остроумна эта гипотеза, она не принялась въ паукѣ.
Новѣйшія изслѣдованія клонятся совсѣмъ въ другую сторону. Мнѣ-
ніе Ницша можно назвать господствующимъ въ настоящее время.
Современные знатоки греческой древности и литературы работаютъ
въ его направленіи и рѣшительно отвергаютъ мнѣніе Вольфа, что
ввело не было въ употребленіи въ Греціи раньше седьмого вѣка
до христіанской эры. Бергкъ и Фолькманъ доказываютъ примѣромъ
другихъ народовъ, древнѣйшими сношеніями Греціи съ Востокомъ,
самымъ поэтическимъ совершенствомъ гомерическаго эпоса, что бе«-
писмензое существованіе народа при такихъ условіяхъ совсѣмъ не-
мыслимо. Они не находятъ причинъ сомнѣваться въ вѣрности дреь-
ыго преданія о томъ, что спартанецъ Ликургъ привезъ гомерическія
лоэ*ы изъ ихъ отечества — Іопіи —въ Спарту. Ихъ повсемѣстная
распространенность въ Греціи къ началу Олимпіадъ представляется
новѣйшимъ изслѣдователямъ несомнѣнною. Всѣ эпики и древнѣй-
шіе лирики обнаруживаютъ самое близкое знакомство съ Гомеромъ,
его языкомъ и микологіей, а это знакомство было бы невозможно,
еслибъ тогда же не существовало списковъ гомерическихъ поэмъ.
Греческая азбука несомнѣнно выработалась изъ финикійской, гово-
рятъ нынѣшніе противники Вольфа: это доказывается и видомъ, и
зазваніемъ, и порядкомъ, и значеніемъ буквъ греческой азбуки, и гре-
ческое народное преданіе подтверждало этотъ фактъ съ рѣдкимъ еди-
ногласіемъ. А если грековъ по знакомили съ писмомъ финикійцы, то
употребленіе писма въ Греціи можетъ относиться къ тому періоду,
ыца дѣятельное населеніе Тира и Сидона пользовалось неоспори-
мымъ господствомъ на греческихъ водахъ, стало быть—до троянской
войны. Разнообразіе мѣстныхъ греческихъ азбукъ предполагаетъ
также глубокую древность писма, оно необъяснимо, если придавать
Тешкой дисмености сравнительно позднее происхожденіе. Конечно,
висло сначала было извѣстно только жрецамъ и поэтамъ; самъ Го-
меръ могъ и не прибѣгать къ его употребленію. Отъ существованія
писма до литературнаго его употребленія еще далеко; но сохраненіе
обешрвкхъ литературныхъ памятниковъ невозможно безъ писмено-
им. Отсутствіе папируса ничего не говоритъ въ пользу очень ран-
няго употребленія писма у грековъ. Закопы Солона были написаны
на деревянныхъ доскахъ, залитыхъ гипсомъ. Такія доски еще упо-
треблялись въ Авинахъ во время пелопоянезской войны и позднѣе,
ня публичныхъ заявленій; но въ житейскомъ обиходѣ деревянныя
Доски могли быть замѣняемы древесною корой, пальмовыми листьями
ни свинцовыми листами. Въ храмѣ Музъ на Геликонѣ хранился
Древній списокъ Гезіодовыхъ «Дѣлъ и Дней», ,на свинцовыхъ и оло-
вянныхъ листахъ. По мѣрѣ распространенія потребности въ писмѣ,
греки стали употреблять съ этою цѣлью звѣриныя кожи, которыя
уже давно служили для писка па Востокѣ, и Геродотъ приписываетъ
это финикійскому вліянію. Египетскій папирусъ могъ нано попасть
въ Грецію изъ вторыхъ или третьихъ рукъ, да и сами греки вѣро-
ятно имѣли прямыя сношенія съ Египтомъ еще дс Лсамметиха. Па-
пирусъ, правда, вытѣснилъ изъ употребленія всѣ другія писменые
матеріалы; но въ писменомъ матеріалѣ и прежде не было недостатка;
а богатая и многосторонняя литературная дѣя'-огьность, какую мы
застаемъ въ Греціи въ началѣ Олимпіадъ, когда эпическіе поэты
слагаютъ обширныя произведенія и вслѣдъ за ними являются ли-
рики, — такая литературная дѣятельность невозможна при одной
устной передачѣ сочиненій и предполагаетъ употребленіе гисма,
безъ помощи котораго опа была бы забыта. Для грековъ, гомери-
ческій эпосъ былъ древнѣйшимъ памятникомъ ихъ языка и литера-
туры, и если они не имѣли въ рукахъ ни одного болѣе древняго
памятника, то это доказываетъ только, что до Гомера поэты не при-
бѣгали къ писму, и что ихъ произведенія погибли, между прочимъ,
и по этой причинѣ.

Вопросы, возбужденные гомерическими поэмами, конечно, не рѣ-
шены окончательно, но сильный толчекъ, данный имъ Вольфомъ,
привелъ къ слѣдующимъ выводамъ;

Гомерическія поэмы, въ своемъ первоначальномъ, менѣе обшир-
номъ видѣ, моглп быть сложены Гомеромъ, хотя бы въ его время
писменость и не была распространена у грековъ; при бсзгисменоети,
опѣ могли передаваться отъ поколѣнія къ поколѣнію устно, благодаря
усиленному развитію памяти въ то отдаленное время; но опѣ были за-
писаны раньше 1'изистрата; наконецъ, ихъ противорѣчія и мѣстами
безсвязность объясняются отчасти нетребовательностью тогдашнихъ
слушателей въ этомъ отношеніи, отчасти позднѣйшими вставками и
передѣлками. По общему духу «Иліады» и «Одиссеи», обѣ поэмы въ
главныхъ чертахъ своихъ могли быть слежены однимъ авторомъ.

Но о саномъ Гомерѣ, о Поэтѣ, какъ пазывкли его греки, т.-о.
поэтѣ по преимуществу, отцѣ поэтовъ, ничего неизвѣстно и теперь.
Мь’ не знаемъ даже, былс ли зто имя только нарицательное, или и
собственное, и нарицательное вмѣстѣ, Одни производятъ его отъ
ороо, вмѣстѣ, и йрш, приспособляю, прилаживаю, въ томъ смыслѣ,
что онъ былъ авторомъ цѣльныхъ поэмъ, другіе отъ цід, не, и ораш
вижу, т.-с. слѣпой. Мы уже говорили о томъ, какъ спорили грече-
скіе города о чести быть его родиной. Нѣть ничего невѣроятнаго въ
томъ, что такъ назывался божественный или героическій родоначаль-
никъ поэтическаго рода или братства гомеридовъ, жившихъ ва іоній-
скомъ островѣ Хіосѣ и поклонявшихся Гомеру въ своихъ особыхъ
жертвоприношеніяхъ. Такія полу-религіозяыя, полу-поэтичѳскія олмце-
творенія составляли общеупотребительный умственный пріемъ Гре-
говъ всякій разъ, когда они огляды вались на свое прошлое. Но
('септическое отношеніе къ личности Гомера не имѣетъ ничего общаго
съ вопросомъ о томъ, были ли «Иліада» и «Одиссея» первоначально
цѣльными поэмами, и принадлежатъ ли онѣ одному автору.

Древніе писателя не оставили намъ положительныхъ сзидѣ-
ельствъ даже и о томъ, когда именно жило лицо, называемое^ ими
Гомеромъ, и когда могли быть имъ сложены приписываемыя ему
падлы. Нѣкоторые изъ греческихъ писателей полагали, что Гомеръ
ші 80 или 100 лѣтъ спустя послѣ троянской войны, другіе, въ
тѵмъ числѣ Аристотель и Аристархъ, считали его современникомъ
мяійскаго переселенія въ Малую Азію; третьи отдѣляли его отъ
троянской войны тремя, даже пятью столѣтіями. Геродотъ говорить,
что Гомеръ жилъ за 400 лѣтъ до него, т.-е. въ девятомъ вѣкѣ до
ціистіанской эры, и это всего вѣроятнѣе, такъ какъ эпикъ Арк-
тиь. писавшій уже послѣ Гомера, жилъ немного позднѣе первой
Опмпіады, да и самое сохраненіе гомерическихъ поэмъ до нашихъ
дай было бы необъяснимо, если-бъ онѣ были еще древнѣе.

Единственнымъ вполнѣ достовѣрнымъ фактомъ, относящимся къ
Поэту, остается способъ распространенія его произведеній. Его поэмы,
икъ и другія эпическія произведенія глубокой древности, первона-
’Шво не читались, а пѣлись или декламировались на праздникахъ
и народныхъ сходкахъ. Этой, фактъ признаютъ даже и защитники
гьѣаія о существованіи писма у грековъ въ древнѣйшее время. Дрѳв-
Еѣйгпіь пѣвцы—аэды—о которыхъ мы упоминали выше, подыгры-
чал своему голосу на четырехструнной китарѣ; смѣнившіе ихъ раи-
^ДЫ, повидимому, больше декламировали, чѣмъ пѣли и подыгрывали,
и нерѣдко обходились даже совсѣмъ безъ музыкальнаго инструмента,
^І-жа въ рукахъ лавровую вѣтку; но ихъ декламація всегда имѣла
іитмя^ескій и музыкальный характеръ, который съ теченіемъ вре-
дна все больше и больше приближался къ драматическимъ пріемамъ
> пестикукяпіт.

«Одиссея» представляетъ несомнѣнные признаки цѣльнаго про-
Иьецеаія, имѣющаго въ виду одну опредѣленную художественную
ЗДДачу, къ которой направлены всѣ частности, всѣ эпизоды по-
^ескаго повѣствованія. Прямо или косвенно, возвратъ Одиссея
•'Сткетеа главнымъ сюжетомъ поэмы. Всѣ другія дѣйствующія лица
и событія служатъ только къ развитію этой главной задачи: и
поѣздка Телемака, и народное собраніе на Итакѣ, и вмѣшательство
^гэвъ. Противники единства «Одиссеи» могли указать только одну,
и притомъ неважную, несообразность въ ея повѣствованіи: иа число
Д8®і, проведенныхъ Телемахомъ въ Пилосѣ и Спартѣ. Для того,
чтобы дѣйствія Телемака совпали хронологически съ похожденіями
Одиссея, и чтобъ отецъ и сынъ могли встрѣтиться у свипопасі
Эвмея, Тѳлемаку было необходимо провести у Мѳнѳлая тридцаті
дней, хотя, по свидѣтельству поя мы, онъ очень торопился и отвиіо-
нялъ настоятельныя приглашенія продлить свое пребываніе въ Спартѣ.
Но такая несообразность, когда зто единство пая несообразность во
всей поэмѣ, отнюдь не можетъ служить достаточнымъ доводомъ къ
отрицанію цѣльности поэмы.

Гораздо больше такихъ несообразностей въ «Иліадѣ». Въ ней
больше дѣйствующихъ лицъ, событій и эпизодовъ, а потому и больше
такихъ частой, которыя представляются какъ бы приставными, не
связанными органически съ другими частями поэмы, и имѣютъ даже
отдѣльныя названія. Таковы, напр., «Патроклейя»,—эпизодъ о бит-
вахъ и гибели Патрокла, или «Долонейя*—эпизодъ о несчастномъ
троянскомъ соглядатаѣ Долонѣ, убитомъ Одиссеемъ. Продолжитель-
ное удаленіе Ахилла со сцены, отсутствіе даже упоминанія о немъ
въ шести пѣсняхъ, непосредственно слѣдующихъ за первою, и само-
стоятельныя роли Аякса и Діомеда, ускользая и теперь отъ вэп ма-
нія читателя, ііакъ ускользали они въ древности оть вниманія слу-
шателей, возбуждаютъ серьозныя сомнѣнія. Самое исполненіе «Иліады»
далеко не такъ ровно, какъ исполненіе «Одиссеи». Въ отдѣльныхъ
частяхъ ея находятъ разныя степени поэтическаго таланта. И одна-
коже въ «Иліадѣ» есть цѣлыя пѣсни, очевидно сложенныя однимъ
и тѣмъ же мастеромъ. Первая пѣсня и тутъ тѣсно связана съ
шестнадцатью послѣдними. Приставки къ первоначальному тексту
поэмы очевидны, и ихъ ннкто не отрицаетъ; но кѣмъ снѣ сдѣланы?
Могли ли онѣ быть дѣломъ Пизистратовой коммяссіи, которой въ
такомъ случаѣ пришлось бы приписать не редакціонную только, по
и самостоятельную поэтическую работу? Новѣйшая критика отвѣ-
чаетъ на этотъ вопросъ отрицательно.

Многіе изслѣдователи, въ томъ числѣ Ницшъ, полагаютъ, что
«Одиссея» моложе «Иліады» и сложена другимъ авторомъ. Дѣйстви-
тельно, между обѣими поэмами есть разноглась относительно боговъ.
Вь «Иліадѣ» ихъ вѣстницей является Ириса, въ «Одиссеѣ* они
возвѣщаютъ свою волю черезъ Гермеса. Эолъ, владыка вѣтровъ въ
«Одиссеѣ», вовсе не упомянутъ въ двадцать-трэтьей пѣснѣ «Иліады»,
гдѣ Ириса приглашаетъ вѣтры, какъ независимыя божества, разжечь
костеръ Патрокла. Въ пѣснѣ Дѳмодока объ Афродитѣ и Ареѣ, въ вось-
мой пѣснѣ «Одиссеи», Афродита является супругой Гефеста, о чемъ со-
всѣмъ не знаетъ «Иліада». Но если эти двѣ поэмы дѣйствительно могли
быть сложены разными авторами, что это еще не значитъ, что ихъ
авторы не могли быть современниками. Нравы, такъ картинно въ
нить описанные, не позволяютъ отнести самыя поэмы къ разнымъ
эпохамъ греческой мысли и жизни. Боліе мирные нравы, очерчен-
ные поэтомъ въ «Одиссеѣ», вполнѣ соотвѣтствуютъ боевымъ нра-
вахъ «Иліады». Понятія и вѣрованія дѣйствующихъ лицъ въ обѣ-
ихъ поэмахъ совершенно одинаковы. Оттого самая цѣльность «Одис-
сеи» еще не можетъ служить положительнымъ доказательствомъ
ея относительно позднѣйшаіс происхожденія. Болѣе совершенный
планъ ея и болѣе цѣльное исполненіе этого плана могутъ быть и
стьдстніѳмъ тѣхъ приставокъ, которымъ подвергалась «Иліада».

Во всякомъ случаѣ, обѣ гомерическія поэмы представляютъ одну
ісобенность, которой нельзя упустить изъ виду при оцѣнкѣ ихъ
лапа и его исполненія. Онѣ были обязаны своимъ великимъ успѣ-
хомъ и вліяніемъ на умы не своей симметрической стройности, но
своему техническому совершенству, цѣнимому только знатоками; онѣ
былл сложены въ виду простыхъ, вѣрующихъ слушателей, одарен-
ныхъ сильно-развитымъ религіознымъ чувствомъ и воображеніемъ.
Изъ всѣхъ когда-либо сложенныхъ эпопей, гомерическія поэмы были
народными по преимуществу: иначе онѣ не могли бы жить такъ долго
въ устахъ рапсодовъ и въ памяти парода. Красота ихъ заключается
прежде всего въ прелести отдѣльныхъ сцепъ и эпизодовъ, въ про-
стотѣ и пластичности образовъ и картинъ, дѣйствовавшихъ на много-
'шслеаныхъ и внимательныхъ слушателей гораздо больше, чѣмъ
связность и единство ихъ въ цѣломъ.

ХЕ Ішш.—Тиь-пазьзмше гвирпнш пли.

Гомерическія поэмы не только легли въ основу всей греческой
литературы, но были и средоточіемъ всей эпической поэзіи грековъ,
что создано хреками яъ этой области, было или дополненіемъ,
или продолженіемъ гомерическихъ поэмъ. Отсюда иазваніо кик-
мки, данное слагателямъ эпическихъ повѣствованій послѣ Гомера,
вторыя такъ тѣсно примыкали къ гомерическимъ поэмамъ, что со-
ставляли вмѣстѣ съ ними большой циклъ эпически обработанныхъ
амапів. Отсюда и древній обычай считать всѣ произведенія кик-
•іяловъ гомерическими. Эти поэты, продолжатели Гомера, жили и
лагали свои пѣсни уже послѣ начала Олимпіадъ, въ концѣ восьмого
аи въ седьмомъ вѣкѣ до христіанской эры. Вѣроятно, это были
рапсоды по профессіи, которые, постоянно исполняя старыя гомери-
ческія пѣсни, естественно напали на мысль дополнить ихъ собст-
венрыми пѣснями. Старѣйшимъ продолжателемъ «Иліады» считался
Арктинъ милетскій, котораго древніе называли даже ученикомъ Гомера
и отеосели къ самому началу Олимпіадъ. Его поэма «Погромъ Иліона»
СШш> кёраі«), состоявшая, по свидѣтельству древнихъ, изъ 9,500 сти-
ховъ, имѣвшая, слѣдовательно, треть размѣровъ гомерической «Илі-
ады», была прямымъ продолженіемъ послѣдней: она начиналась при-
бытіемъ амазонокъ на помощь троянамъ, вслѣдъ за гибелью Гектора, и
повѣствовала о томъ, какъ Ахиллъ поражаетъ царицу амазонокъ Пен-
тезилею, «дочь храбраго мужеубійцы Арея», какъ онъ же въ по-
рывѣ гнѣва убиваетъ Терзита, издѣвавшагося надъ его любовью къ
царицѣ амазонокъ. Потомъ является Мемнонъ, сына Эосъ, съ сво-
ими эоіопами и, поразивъ въ бою Антилоха, въ лицѣ котораго Арк-
тинъ возстановилъ образъ Патрокла, самъ погибаетъ отъ руки Ахилла.
Самого Ахилла поражаетъ Парисъ въ то время, когда онъ преслѣ-
дуетъ троянъ до самыхъ стѣнъ ихъ города. Богиня Ѳвтида похи-
щаетъ тѣло своего милаго сына съ костра, оживляетъ и уносить его
на Левку, островъ на Черномъ морѣ, гдѣ морякамъ нерѣдко яв-
лялся, въ вечернемъ сумракѣ, егс могучій образъ. Аяксъ и Одис-
сей борятся съ троянами за доспѣхп убитаго героя, и пораженіе,
понесенное Аяксомъ, доводитъ его до самоубійства. Арктинъ повѣ-
ствовалъ далѣе о деревянномъ конѣ, о безпечной самоувѣренности
троянъ и мучительной смерти Лаокоона, с завоеваніи Трои греками,
вышедшими изъ деревяннаго коня и тѣми, которые притворно от-
плыли къ Тенедосу. Но эта побѣда сопровождалась такимъ высо-
комѣріемъ и такими жестокостями грековъ, что Аэина, какъ было
извѣстно изъ «Одиссеи», рѣшилась наказать ихъ на обратномъ пути
въ отечество. Собственно эта послѣдняя часть поэмы Арктика назы-
валась «Погромомъ Трои», а первая, обнимавшая событія до смерти
Ахилла,—«Эеіопидой» (АіОіох’кз); обѣ части заключали въ себѣ вмѣ-
стѣ семь нѣсенъ, или книгъ.

Другой кикликъ, Лесхъ или Лесхей, изъ Мягилены или Пирры
ьа островѣ Лесбосѣ, жилъ гораздо позже Арктика, около 18-й Олимпіа-
ды. Существовало преданіе о состязаніи его съ Арктиномъ, но оно объ-
ясняется тѣмъ, что этотъ младшій эпикъ повѣствовалъ о тѣхъ же собы-
тіяхъ, которыя были воспѣты старшимъ. Его поэма, которую приписы-
вали и Гомеру, и другимъ поэтамъ, носила названіе «Малой Иліады»
(ТХѵяз р-’*Р«) и очевидно служила дополненіемъ большой гомерической
«Иліады». Пс свидѣтельству Аристотеля и сохранившимся отрывкамъ
этой поэмы, она повѣствовала о событіяхъ, предшествовавшихъ па-
денію Трои, о судьбѣ Аякса, о подвигахъ Филоктета, Неэптолема и
Одиссея, доставившихъ грекамъ побѣду надъ Троей, и о самомъ раз-
рушеніи Трои. Послѣдняя часть ея, какъ и часть поэмы Арктина,
называлась «Погромомъ Трои», изъ котораго Павзаній приводитъ нѣ
сколько отрывковъ. Они показываютъ, что въ нѣкоторыхъ важныхъ
пунктахъ Лесхъ придерживался не тѣхъ преданій, которыя легли въ
основаніе поэмы Арктина. Его поэма, по словамъ Аристотеля, не от-
личалась цѣльностью а единствомъ, н если «Иліада» и «Одиссея*
давали каждая матеріалъ для одной только трагедіи, то на основа-
нія «Малой Иліады» можно было написать ихъ восемь. Мь знаемъ
также, что сна начиналась двустишіемъ: «Пою объ Иліонѣ и слав-
ной конями Дарданіи, изъ-за которыхъ данаи, слуги А рея. протер-
пѣли такъ много страданій*.

Поэмы Арктика и Лѳсха служили продолженіемъ «Иліады»; дру-
гія кнклическія поэмы дополняли ее съ другого конца, т. е. пред-
шествовали ей въ циклѣ по своему содержанію. Таксва была такт-
надываемая «Кипрская поэма*, Та Кбхріа (ёг-^.въ одиннадцати пѣс-
няхъ, приписываемая киклику Стазину, родомъ съ остроза Кипра,
хотя преданіе и утверждало, что онъ получилъ ее отъ самого Го-
меза въ приданое за дочерью поэта. Но по своимъ основнымъ иде-
ямъ, по грубымъ попыткамъ внести умозрѣніе въ миѳологію, «Кипр-
ская поэма» мало похожа на гомерическія и вѳ можетъ быть
Древнѣе Арктиновыхъ поэмъ. Она начиналась мольбой Земли къ
Зевсу уменьшить тягостное ей бремя слишкомъ усилившагося че-
ловѣчества, и повѣствовала о темъ, какъ Зевсъ, чтобы смирить гор-
дыню людей, прижилъ съ богиней Немезидой Елену н поручилъ,
еа воспитаніе Ледѣ, какъ эта женщина, которой красота погубила
столыю героевъ, была обѣщана Афродитой пастуху Парису въ на-
граду за его рѣшеніе знаменитаго спора трехъ богинь объ ихъ
грасотѣ, и какъ Парисъ привезъ ее изъ Спарты въ то время,
кода Менелай находился на Критѣ, чтб и было причиной троян-
ской войны. По разсказу «Кипрской поэмы», греки дважды отплы-
вали изъ А влиды нодъ Трою, потому что сначала попали зъ Тев-
тролію, въ Миэіи, въ страну, гдѣ царствовалъ Телефъ, и, отплывъ
оттуда, были отброшены бурей назадъ; закланіе Ифигеніи отне-
сено ею ко второму отплытію изъ Авлиды. Девятилѣтняя борьба
подъ Троей одна-ли не занимала въ «Кипрской поэмѣ» меньше мѣ-
ста, чѣмъ приготовленія къ войнѣ. Ея повѣствованіе о самомъ ходѣ
войны не представляло почти ничего новаго противъ гомерической
‘Иліады». Благородный соперникъ Одиссея, Паламедъ, былъ един-
ственнымъ ея героемъ, о которомъ не говоритъ Гомеръ. Главнымъ
героемъ «Кипрской поэмы» былъ также Ахиллъ, созданный бога-
ми для истребленія человѣчества своею силой, какъ Елена губила
людей своей красотой, и оттого эти два лица, которыя собственно
ие могли и знать другъ друга, были чудеснымъ образомъ сведены
Ѳетидой и Афродитой. Но такъ какъ и война еще не истре-
била достаточнаго числа людей, то Зевсъ, чтобъ исполнить просьбу
Земли, положилъ поссорить Ахилла съ Агамемнономъ и такимъ об-
разомъ вызвать крупныя битвы, о которыхъ повѣствовала гоиери-
чеспая «Иліада». Такъ тѣсно примыкала «Кипрская поэма» къ «Илі-
адѣ», присоединяя къ мотиву послѣдней—просьбѣ Ѳетиды за Ахилла- -
еще и просьбу Зомли, о которой «Иліада» вовсо не упоминаетъ. Но
въ ней есть и мѣстный, кипрскій мотивъ, котораго нѣть у Гомера.
Изнѣженная Афродита, такъ неудачно вмѣшивающаяся въ боевое дѣло
въ «Иліадѣ», является главною руководительницей всей войны. За-
мѣчательно, что тутъ, какъ и въ оказаніи о Пандорѣ, красота жен-
щины была главной причиной тяжкаго рока, тяготѣвшаго надъ людьми
вообще и надъ героями въ особенности.

Повѣствованіемъ о событіяхъ, отдѣлявшихъ содержаніе полмъ
лрктина и Лесха отъ содержанія «Одиссеи», была эпопея трѳ-
зепца Аля пги Гагія: «Возвращенія» (И6;геі), въ пяти книгахъ,
или пѣсняхъ. Эта поэма, по всей вѣроятности, была вызвана суще-
ствованіемъ «Одиссеи», такъ какъ поэтъ уже въ самомъ началѣ
предполагаетъ, что всѣ греческіе герои возвратились на родину изъ
подъ Трои, кромѣ одного Одиссея. Поэма Агія начиналась разска-
зомъ о томъ, какъ Аѳина исползала свой планъ отмщенія, посѣявъ
между самими Атридами раздоръ, помѣшавшій обоимъ братьямъ воз-
вратиться вмѣстѣ. Главнымъ сюжетомъ поэмы были приключенія
Атридовъ. Она разсказывала сначала о странствованіяхъ Мепелая,
рапьше отплывшаго изъ Трои, до самого ѳго возврата на родину;
потомъ о плаваніи Агамемнона, отплывшаго послѣ Менелая, прямо
изъ подъ Трои домой, объ его убіеніи женой и ея любовникомъ,
и о судьбахъ его семьи до того времени, когда прибылъ Менелай, и
Орестъ уже отмстилъ за смерть отца. Къ похожденіямъ Атри-
довъ были прибавлены поэтомъ эпизодическія повѣствованія о страп-
ствовангяхъ другихъ героевъ, въ томъ числѣ Діомеда, Нестора, Веоп-
толѳма и о гибели локрійскаго Аякса. Поэтъ не коснулся одного только
Одиссея, которому уже была посвящена одна изъ гомерическихъ
поэмъ.

Продолженіемъ «Одиссеи» была «Телегопія», приписываемая Эв-
гаммону Киренскому, жившему не раньше 53-й Олимпіады. Она по-
вѣствовала о томъ, какъ были погребены родными женихи, убитые
Одиссеемъ, разсказывала потомъ о путешествія Одиссея къ Поликсену
въ Элиду,—путешествіи, мотивы котораго намъ неизвѣстны, о по-
рученномъ ему Тирезіемь жертвоприношеніи, послѣ чего Одиссей,
желая достигнуть страны, которой жители не знаютъ ни моря, пи
его продукта—соли, отправляется въ Ѳѳспротію и царствуетъ тамъ
побѣдоносно и счастливо до вторичнаго своего возвращенія на Итаку,
гдѣ сынъ его отъ Цирцеи, Телеюнъ, отыскивая своего отца, не уз-
наетъ и убиваетъ его.
Въ менѣе тѣсной связи съ «Иліадой» и «Одиссеей» были войны
аргивянъ претивъ Ѳивъ; но нѣкоторые изъ главныхъ ахейскихъ
героевъ, особенно Діомедъ и Сѳенелъ, принадлежали къ числу за-
воевателей Ѳивъ, анхъ отцы бились славно, хотя и безуспѣшно, подъ
стѣлаги этого города. Стихотворенія объ этихъ войнахъ, существо-
вавшія въ древней Греціи, или приписывались Гомеру, или остава
ійсі безъименными. «Ѳмваида» (Ѳт]?<хі<;), поэма въ семи книгахъ, или
пЬсаяхъ, содержавшая семъ тысячъ стиховъ, славила Аргосъ, кото-
рый и у Гомера представленъ средоточіемъ греческаго могущества.
Она начиналась словами: «Воспой, о богиня, безводный Аргосъ, гдѣ вла-
стители»... Въ Аргосѣ жилъ Адрастъ, къ которому бѣжалъ изгнанный
сынъ Эдина, 11олиликъ, и который его принять. Поэтъ разсказывалъ
о іркчгаыъ ьзтнагЕй ВсллнЕКі.. о судьбѣ его отца 2 о нроамтси,
двдацы произнесеннойь икь надъ своех? сыновьями. АѵфізреЙ былъ
представленъ у него мудрымъ совѣтникомъ Адраста, противодѣй-
ствующимъ нетерпѣливому желанію героевъ Поляника и Тидея идти
походомъ противъ Ѳивъ. Эрифила была Елѳпой этого похода; ея ги-
бевдое вліяніе на мудраго мужа извѣстно читателямъ изъ нашего
изложенія греческихъ сказаній о герояхъ. Главною причиной гибели
^тивскихъ вождей въ первомъ ихъ походѣ противъ Ѳивъ, вѣроятно,
было представлено поэтомъ ихъ высокомѣріе: въ пятой пѣснѣ «Иліады»,
Гэмеръ приписываетъ ихъ неудачу именно этой причинѣ и тяготѣв-
шегу ладъ героями проклятію. Поэма заканчивалась предсказаніемъ
объ ыл гонахъ.

Древніе знали ощѳ и о другей поэмѣ, посвященной второму по-
йду противъ Ѳивъ и носившей названіе: «Эпигоны» (Е-кіуоѵоі), ко-
торую, впрочемъ, часто называли также и «Ѳнваидой». По всей
вѣроятзости, ока составляла вторую часть этой послѣдней, или была
ея продолженіемъ. Она начиналась намекомъ на первый походъ:
<Музы, начнемъ теперь пѣснь о позднѣйшихъ мужахъ», и повѣство-
йла э менѣе извѣстныхъ подвигахъ сыновъ погибшаго героическаго
поколѣнія, которые бились подъ начальствомъ того же Адраста, предна-
значеннаго рокомъ быть завоевателемъ Ѳивъ, если рать его останется
чистой отъ грѣха. И поэтъ выставлялъ Діомеда и Сѳенела, сыновей
Дыго і'ид&е и безяеѵнл-о Нага ноя, героями, пі равнявшимися съ
тгдми силой, но произошедшими ихъ воздержаніемъ и почтитель-
ностью къ богамъ.

Не желая обременять память читателей, мы назвали только важнѣй-
шія поэмы гомерическаго цикла. Наши свѣдѣнія объ этихъ поэмахъ
крайне скудны. Мы знаемъ ихъ только по немногимъ отрывкамъ к
краткимъ указаніямъ дошедшихъ до насъ позднѣйшихъ писателей.

ІСЕОЗкцАЯ ИСТОРІЯ ІИТВРАТУРЫ.	65
Другія поэмы знакомы намъ только со заглавію или по ничего не
говорящимъ именамъ тѣхъ авторовъ, которымъ онѣ приписывались.
Но и то немногое, чтб извѣстно о кикликахі, даетъ право ска-
зать, что онн по таланту значительно уступали автору или авто-
рамъ гомерическихъ поэмъ. Если эти послѣднія были созданіемъ
самой цвѣтущей поры эпической поэзіи грековъ, то киклики могутъ
быть названы представителями ея постепеннаго нисхожденія. По
всему видно, что они были только отраженіемъ, только подражате-
лями Гомера въ мимическихъ воззрѣніяхъ, въ языкѣ, въ общемъ
строѣ своихъ произведеній, хотя между ними, конечно, могли быть
и даровитые поэты. Преданіе приписывало нѣкоторыя произведенія
кикликовъ Гомеру, но греки всегда отдавали предпочтеніе «Иліадѣ»
и «Одпссеѣ», а критики и грамматисты александрійскаго періода не
причисляли циклическихъ поэмъ къ классическимъ ЛаИктпицамъ
своей литературы. Древніе пе ставили ихъ высоко ни по замыслу,
ни по исполненію. И когда мысль и воображеніе грека проложили
себѣ новые сути, эпическое повѣствованіе, совсѣмъ исчерпавшее
свою задачу, естественно перешло въ повѣствованіе прозаиче-
ское ♦).

Но произведенія кикликовъ были, тѣмъ не менѣе, очень важны
для греческой литературы. Трагики и художники находили въ нихъ
впослѣдствіи богатый запасъ миѳическаго матеріала, и превосходно
имъ воспользовались.

Кромѣ «Иліады» и «Одиссеи», древніе греки приписывали Го-
меру поэтическія произведенія разныхъ временъ и авторовъ. Изъ
нихъ гимны къ богамъ и о богахъ, повѣствовавшіе объ ихъ рожденіи
и жизни, составляли весьма существенную часть эпической поэзіи
грековъ. Сохранившіеся до нашего времени тридцать-три такихъ
гимна, извѣстные подъ названіемъ гомерическихъ, назывались у
древнихъ преміями (крооіріа), т.-е. прелюдіями или вступлю піяіпг
очевидно потому, что рапсоды открывали ими свое исполненіе эпи-
ческихъ произведеній. На этс прямо указываютъ и заключительныя
строки многихъ гимновъ: «Начиная тобою, хочу воспѣть теперь
полу-боговъ или подвиги героевъ, обыкновенно воспѣваемыхъ поэтами».
По формѣ изложенія и языку гимны счень близки къ гомерическому
зпосу, по своему содержанію, они должны быть отнесены, по край-
ней мѣрѣ въ своемъ нынѣшнемъ видѣ, къ разнымъ временамъ.
Древнѣйшія преданія часто перемѣшаны въ нихъ съ позднѣйшими пре д-

*) Изъ новѣйшихъ ученыхъ, спеціально занимавшихся изслѣдованіемъ эпическаго
цикла гомерическихъ поэтовъ, считаемъ нелишнимъ назвать образцовое сочиненіе Зель-
кера: „Ѵег ерівсЬе Сусіпз ойег <ііе ЯстегівсЪес ВіоЬіег4 (Вошь 183 ’> 1849).
ставленіями, такъ что теперь нѣть возможности разложить ихъ на
эти составныя части. Излагая миѳы о богахъ, мы познакомили чи-
тателей съ эпическимъ содержаніемъ важнѣйшихъ гомерическихъ
гимновъ, которымъ мы обязаны любопытными свѣдѣніями о гре-
ческой миѳологіи. Поэтическіе гимны къ Діонису, Деметрѣ, Аполлону
е Гермесу извѣстны читателямъ *). Въ основѣ гомерическихъ гим-
новъ лежитъ обыкновенно эпическій миѳъ, которому дана въ нихъ
окончательная обработка, отвѣчающая мѣстнымъ священнымъ леген-
дамъ и обрядамъ. Таксвъ, н&пр., изложенный нами выше гимнъ къ
Деметрѣ, поэтическій отголосокъ элевзинсютхъ таинствъ и жреческой
вудроста. Въ другихъ гимнахъ воспѣваются силы природы и нѳ-
кзвѣстные намъ мѣстные культы (наир., въ гимнахъ къ ЕануиСе-
лесѣ); одни плѣняютъ своею первобытною наивностью и лростстой, въ
другихъ преобладаетъ субъективное религіозное чувство позднѣйшихъ
временъ. Немногія части этихъ гимновъ дошли до насъ въ своемъ
первоначальномъ видѣ-, въ пространныхъ гимнахъ замѣтны позднѣй-
шія прибавки. Разсказанный нами гимнъ къ Аполлону, состоящій
кзъ 546 стиховъ, распадается па двѣ части, взъ которыхъ одна —
г’ч ’АгШшѵа Лт)А«ѵ, до стиха 179-го, повѣствуетъ о рожденіи бога
и островѣ Делосѣ, другая — ек ’АксХХшѵа ПбОюѵ — объ учрежде-
ніи Аполлонова культа въ Дельфахъ п происхожденіи дельфійскаго
оракула. Оригинальный гимнъ къ ловкому и хитрому Гермесу, со-
стоящій изъ 580 стиховъ, отличается, какъ могли замѣтить читатели,
примѣсью комическаго элемента. Мы приведемъ теперь гимнъ къ
Афродитѣ, Ерелестпую картину въ 294 стихахъ, изображающую яр-
кими красками любовныя похожденія богини съ Анхизомъ.

яПовѣдай мнѣ, муза",—такъ напивается этотъ гимнъ—„дѣла украшенной зо-
локіжъ Ентсры, пробудившей сладкое желаніе у безсмертныхъ боговъ, укротившей
’рубнй человѣческій родъ, небесныхъ птнпъ и всѣхъ звѣрей, питаемыхъ землей и
оианомъ, потому что всѣ повинуются голосу улыбающейся Кнцриды". Только три
сердца не поддались ея чарамъ, богиня Аѳина, любящая боевые подвиги и полезныя
Рудсдѣлья; Артемида, поглощенная охотой, и Гестія, старѣйшая изъ богинь. Ео
«родѣ этихъ трехъ богинь, „никто изъ живущихъ не могъ избѣжать чаръ Еил-
риды, ни одинъ пзъ блаженныхъ боговъ, ни одинъ кзъ смертныхъ людей". Она
«рустъ даже и мудрый духъ самого вѣнчаннаго славою Зевса, обладателя ле-
рунъ, егда боговъ, величайшаго, лучшаго, н побуждаетъ его обнимать и Геру, и
мертвыхъ женъ. „Йо и въ ея сердцѣ пробудилъ Кропіонъ сладкое желаніе и
Лобовъ къ одному изъ смертныхъ, чтобъ и оза познала человѣческія объятія и
ве могла хвалиться между безсмертными богами, что соединяла боговъ съ
•‘иертнюш женами, рождавшими смертныхъ сановъ безсмертнымъ отцамъ, а
богинь сь смертными мужамн. Слаікое желавье пробуцчлъ онъ въ ся сердцѣ къ
Аніизу, красотою ранному богамъ, пасшему рогатый скотъ га богатыхъ потоками

*) Стр. 660—672 настоящаго изіанід.
высс-юхъ Иды. Какъ только увидѣла его сь улыбкой любящая Афродита, она
тотчасъ его полюбила". Поспѣшно устремилась она въ свой храмъ ва Кипрѣ, гдѣ
Граціи омыли ея тѣло и умастили его небеснымъ елеемъ, одѣли въ чудныя одежды
и украсили драгоцѣнностями. Ея нѣжную шею обнимала цѣпь съ запястьемъ, сіяя
зелотомъ и чудными камнями на бѣлой груди. Въ этом ъ нарядѣ поспѣшила богиня
на Иду, и скорыми шагами подошла къ шалашу красиваго Анхиза. Къ ней ла-
стились бѣлые волки, съ вею дружелюбно заигрывали львы, медвѣди и пантеры,
вѣчно алчущія врови; Афродита смотрѣла са нихъ и сердечно радовалась ихъ виду.
Она пробудила и въ кихъ сладкія желанія, и онк стали вѣрами ласкаться другъ къ
другу, ища тѣнистыхъ пещеръ. Пораженный ея появленіемъ и охваченный страстью,
юный Анхпзъ принимаетъ красавицу за богиню и обѣщаетъ воздвигнуть ей ал-
тарь; но Афродита выдаетъ себя за смертную, за дочь фригійскаго царя .Мнѣ
знакомы и вашъ, и нашъ языки, потому что я питаюсь грудью ѳракійской
кормилицы, говорятъ Опа; получивъ нѣжнаго ребенка отъ матери, кормилица
старательно ходила за мною, и отъ нея я научилась говорить на обоихъ языкахъ.
Но Гермесъ, хитрый Гермесъ похитилъ меня изъ рядовъ вооруженной стрѣлою
охотницы Артемиды. Мы весело играли, многія пастушки и нимфы, и несчетныя
толпы замыкали около насъ кругъ. Оттуда похитилъ меня Гермесъ, богъ съ золо-
тымъ жезломъ, понесъ мсия по многимъ полямъ смертныхъ, непригляднымъ зем-
лямъ, гдѣ бродятъ лѣсные звѣри съ окровавленными хищничествомъ зубами.
Быстро увлекъ меня Гермесъ—мнѣ казалось, я лечу надъ землей,—къ ложу героя
Анхиза, сказалъ онъ, чтобы я, твоя юная супруга, родила гебѣ чудныхъ дѣтей.
Съ этими словами, онъ показалъ мнѣ тебя, и быстро улетѣлъ обратно къ бо-
гамъ хитрый Гермесъ. Такъ пришла я кь гебѣ, пригнанная мощнымъ рокомъ! Но
заклинаю тебя Зевсомъ и вѣчными богами, зная, что лишь сынъ честныхъ родителей
можетъ быть такимъ, какъ ты! Покажи мена твоему отцу, достойной твоей ма-
тери, братьямъ и сестрамъ, воспитаннымъ вмѣстѣ съ тобою, какъ чистую, въ
любви неопытную дѣвушку, пусть судятъ они, достойна ли я ихъ, какъ сестра и
невѣстка. Пошли въ питающую коней Фрипю быстрое посольство повѣдать объ
этомъ моему отцу и озабоченной матери, и они пришлютъ тебѣ много золота н
тканой одежды, и принесутъ богатые дары, которые тебѣ слѣдуетъ принять.
Только ссверпіивъ все это, празднуй чудесную, чтимую и людьми и небожите-
лями, свадьбу. Такъ говорила она, и вдохнула ему въ сердце сладкое желанье.
Любовь объяла Анхиза. .Если ты смертная, рожденная отъ смертной жены,
воскликнулъ онъ: есть, какъ ты говоришь, твой отецъ—благородный Этрей, если
ты пришла по велѣнію безсмертнаго вѣстника боговъ, если тебѣ навсегда суждено
называться моею супругой, о, тогда никто изъ боговъ и никто изъ смертныхъ
не можетъ возбранить мнѣ здѣсь ч сейчасъ же обнять тебя любовно, не можетъ
даже стрѣлокъ Аполлонъ, хотя бы онъ пустилъ смертельную стрѣлу съ своего
серебрянаго лука С, богоподобная, съ радостью сойду я въ обитель Аида,
когда раздѣлю съ тобой ложе. Сказалъ и взялъ ее за руку; улыбаясь, пошла
за нимъ Киприда нетвердыми шагами и съ спущеннымъ взоромъ къ прекрасно
устроенной царской постели, па которой лежали мягкіе ковры, а надъ ними
шкуры медвѣдей и страшно ревущихъ львовъ, убитыхъ ямъ самимъ на верши-
нахъ горы Иды. Когда же приблизились они къ врасиво-прчготовленноку ложу,
онъ прежде снялъ съ ея тѣла блестящія украшенія, си запястье, ожерелье я дра-
гоцѣнную цѣль, по'юмъ развязалъ ей поясъ, совлекъ съ нея чудныя одежды
и положилъ пхъ на окованное серебромъ сѣдалище. А постѣ--такъ повелѣли
судьба и боги — смертный мужъ, почти того не чуя, возлегъ подлѣ небес-
ной богини". Когда же возвратились пастухи съ своими стадами, богиня про
ша сладкій сонъ на Апхиза, облеклась въ свои чудныя одежды, и засіявъ бо-
хітемной крагой во всемъ своемъ нарядѣ, подошла къ красивой ноете лѣ,
іробідила его, назвала и сказала,’ „Пробудись, Дарданпдъ!—Ты спишь непробуд
чипъ сномъ! Скажи, похожа ли я теперь на тотъ образъ, въ которомъ ты
«виіѣлъ меня впервые?“ Быстро проснулся Анхизъ; увидѣвъ богиню, онъ задро
Хагь. опустилъ глаза, закрылъ лицо своимъ плацемъ к молилъ ее сжалиться надъ
видъ и не допускать, чтобъ ему пришлось влачить слабое существованіе. Богиня
успоконваетъ Аихиза: онъ но потерпитъ ничего дурнаго ни оть нея, ни отъ дру-
тпъ небожителей, потому что онъ дорогъ богамъ. Она обѣщаетъ родить ему
яка, который будетъ царемъ Иліона, говоритъ, что изъ однихъ сыновъ у него
постоянно будутъ выроегать другіе. Она совѣтуетъ ему назвать чхъ будущаго
пша Энеемъ, потому что опа, богиня, по безъ печали упала въ объятія смерт-
аа-го* но „изъ всѣхъ смертныхъ родъ Аихиза всегда наиболѣе походитъ на вѣч-
иіхъ боговъ привлекательностью и красотою11. Изъ него взялъ Кропіонъ крася
агс Гапимеда, чтобъ онъ наполнялъ чаши боговъ краснымъ нектаромъ, „Какъ
скоро сынъ мой увидитъ внервые лучи солнца, говоритъ богипя, его вскормятъ
полногрудыя лѣсныя нимфы, которыя, отличаясь и отъ людей и отъ боговъ, жи-
I вутъ здѣсь въ священныхъ пещерахъ высокихъ горъ. Онѣ долговѣчны, вкуша-
ютъ амброзическія яства, часто равлекаются круговою пляской; ихъ посѣщаютъ
Гермесъ и силены и сладко обнимаютъ и цалуюгь ихъ въ тѣни пріятныхъ пе-
щеръ. Нѣкогда, при рожденіи енмфъ, изъ кормилицы-земли поднимались въ тоже
время ели и высоковѣтвпстые дубы; красивые и зеленѣющіе стоятъ они теперь
за вершинахъ горы, недостижимые для глаза, посвященные вѣчнымъ богамъ!
Смертные не дерзаютъ касаться ихь убійственнымъ желѣзомъ, а когда приходитъ
часъ ихъ смерти, прекрасныя деревья умираютъ въ землѣ; кругомъ высыхастъ
кора, сучья падаютъ на землю, и души нимфъ улетаютъ съ ними изъ жизни. Онѣ,
:.тн нимфы, вскормятъ и заботливо сохранятъ мальчика; когда же онъ зацвѣтетъ
прелестной юностью, пикфы приведутъ его къ тебѣ и покажутъ. Я (хочу
правдиво открыть тебѣ все) возвращусь на пятый годъ и приведу тебѣ мальчика.
Тогда- увидѣвъ его впервые цвѣтущимъ, ты порадуешься вь сердцѣ богоподобному
сыну. Скорѣе отведи его тогда въ веселую Трою, и если кто яибудь изъ смерт-
ныхъ захочетъ узнать отъ тебя, какая мать родила тебѣ этого милаго ребенка,
то вспомни мое велѣнье, и отвѣть словами: люди говорятъ, его родила одна изъ
стройныхъ нимфъ, живущихъ здѣсь въ лѣсной чащѣ горъ. Если же ты будешь
безумно хвалиться и скажешь, что цаловалъ Афродиту, сладко се обнимая, Кро
иіонъ гнѣвно поразитъ тебя огненной молніей. Я все сказала, храни слова мои
въ сердцѣ. Будь сдрржепъ, не называй меня, и бойся гнѣва боіовъ!“ Такъ гово-
рила она, и вознеслась въ тихо вѣявшемъ воздухѣ. Слава тебѣ, богиня, влады-
чица роскошнаго Кипра. Слава! Начавъ тобой, перейду къ другимъ пѣс-
нямъ*.

Болѣе глубокимъ религіознымъ чувствомъ и прекраснымъ язы-
комъ отличается гимнъ къ Деметрѣ, въ 475 стихахъ, слѣдовательно
сочти вдвое превышающій размѣры гимна къ Афродитѣ; но мы уже
изложили прежде содержаніе этого превосходнаго литературнаго
памятника греческой древности.

Обычай начинать всякое рапссдичсское исполненіе пѣсень воз-
званіемъ къ богамъ, безъ сомнѣнія, существовалъ у грековъ съ древ-
вѣйшихъ временъ, и многіе изъ сохранившихся гомерическихъ гим-
новъ, по своему небольшому объему, могли служить для этой цѣли.
Но между ними есть и гимны значительныхъ размѣровъ, равняющіеся
числомъ стиховъ цѣлымъ рапсодіямъ. Такіе гимны могли и сами по
себѣ поглощать вниманіе вѣрующихъ слушателей. Каждый изъ
нихъ представляетъ нѣчто цѣльное, каждый можетъ быть на-
званъ небольшою поэмой. Греки приписывали ихъ Гомеру, какъ и
многіе древніе памятники своей литературы; нѣкоторые гимны дѣй-
ствительно могли быть сложены въ то время, когда слагались «Мла-
да» и «Одиссея»; но большая часть ихъ,по крайней мѣрѣ въ ихъ на-
стоящемъ видѣ, сложена уже послѣ начала Олимпіадъ.

ХІЬ Іет.дші’і шсъ.

Въ то время какъ въ эолійскихъ и іонійскихъ колоніяхъ по запад-
ному побережью Малой Азіи расцвѣла героическая поэзія, въ самой
Греціи, въ Беотіи—странѣ, которая, послѣ троянской войны и послѣ-
довавшаго за ней переселенія народовъ, была занята эолійцами, при-
шедшими изъ Ѳессаліи, началось литературное движеніе совсѣмъ дру-
гаго характера. Новыя условія жизни въ мало-азіатскихъ колоніяхъ,
гдѣ привольно дышалось и весело жилось, были еще чужды самой Гре-
ціи; тревоги и борьба, которыми сопровождаются народныя пере-
селенія, должны были породить тамъ совсѣмъ иное настроеніе. При-
шедшіе изъ Ѳессаліи эолійцы Беотіи принесли съ собой поклоне-
ніе Музамъ и, безъ сомнѣнія, уже имѣли аэдовъ прежде, чѣмъ
Гезіодъ сложилъ свою родословную боговъ и стихотворныя нраво-
ученія. Самое существованіе поэмъ Гезіода было бы необъяснимо,
если бъ имъ не предшествовали пѣсни народныхъ пѣвцовъ, пере-
давшихъ ему свое искусство, свои пріемы, свое міровоззрѣніе, такъ
рѣзко отличающееся отъ гомерическаго. Побѣда, по преданію одер-
жанная Гезіодомъ въ Xалкидѣ надъ неизвѣстнымъ намъ поэтомъ,
подтверждаетъ эту догадку.

Какъ и Гомеръ, Гезіодъ жилъ въ такое время, когда греки еще
управлялись царями. Онъ самъ упоминаетъ объ этомъ въ своихъ со-
чиненіяхъ. Тѣмъ не менѣе трудно опредѣлить въ точности его время.
Одни относятъ его къ героическому періоду греческой жизни, другіе къ
началу Олимпіадъ. Нѣкоторые полагаютъ даже, что онъ жилъ раньше
Гомера. Языкъ его представляетъ больше архаизмовъ, больше эолій-
скихъ примѣсей; его религіозныя воззрѣнія ближе къ древнему по-
клоненію природѣ. Нѣкоторыя божества его «Тесгопіи» неизвѣстны
Гомеру, по крайней мѣрѣ не упоминаются въ гомерическихъ поэмахъ;
но эго могло происходить и оттого, что оба поэта жили въ разныхъ
общественныхъ условіяхъ, что одинъ изъ нихъ — Гезіодъ — слагая
родословную боговъ, больше придерживался древнѣйшихъ народ-
ятъ сказаній. Но есть и много общаго между произведеніями
Гезіода и гомерическими поэмами: и тѣ и другія сложены на эпи-
ческомъ іонійскомъ нарѣчіи, въ тѣхъ и другихъ встрѣчаются одни
и тѣже поговорки, одни и тѣже эпитеты; размѣръ ихъ стиха также
одинаковъ. Все это, конечно еще не доказываетъ, чтобы Гезіодъ
быть подражателемъ или ученикомъ Гомера. И этотъ послѣдній, и
Гезіодъ могли получить отъ аэдовъ общія черты своихъ произведе-
ній. Гезіодъ могъ жить и до, п послѣ Гомера; извѣстно только, что
у древнихъ было распространено преданіе, дѣлавшее ихъ современ-
ными, и даже повѣствовавшее о поэтическомъ состязаніи, будто бы
происходившемъ можду ними и окончившемся побѣдой беотійскаго
кота.

Образъ Гезіода выдѣляется изъ миѳическаго полумрака древности
съ болѣе ясными индивидуальными чертами, чѣмъ образъ Гомера.
Мы находимъ нѣкоторыя біографическія свѣдѣнія о немъ въ его
собственныхъ сочиненіяхъ. Гезіодъ жилъ въ беотійскомъ городкѣ
Аскрѣ, у подошвы Геликона; его отецъ, родомъ изъ Кумъ —эолій-
скаго юрода Малой Азіи—долго странствовалъ по морямъ и, разбога-
гЬвь отъ своихъ предпріятій, поселился въ Аскрѣ. Неизвѣстно, въ
Аскрѣ-ли родился Гезіодъ, или въ Кумахъ, но жизнь его протекла
въ беотійскомъ городкѣ, который онъ описываетъ очень темными
Чеками. Жить въ Аскрѣ было непріятно я зимою, и лѣтомъ; но
йриычка лти хозяйство удерживали поэта въ этой суровой мѣстно-
сти. У Гезіода бгялъ младшій братъ Персей, съ которымъ ему при-
пиось спорить о раздѣлѣ отцовскаго наслѣдства, неправильно подѣ-
леннаго между ними пристрастными судьями. «Кончимъ нашъ споръ
справедливымъ рѣшеніемъ, какое впупгаеп. Зевсъ къ нашей общей
пользѣ», говоритъ онъ этому брагу въ своихъ «Дѣлахъ и Дняхъ».
<Мы уже подѣлили наслѣдство, и ты хотѣлъ похитить ббльтую
часть его, подкупая всѣми средствами этихъ владыкъ, жадпыхъ до
подарковъ, являющихся судьями въ нашей тяжбѣ Безумцы! они не
знаютъ, насколько половина лучше цѣлаго, и какое счастье жить
иниюй и златоокомъ». Вся поэма. «Дѣла и Дни» написана Гезіодомъ
въ назиданіе младшему брату.

Двѣ сохранившіяся поэмы Гезіода: «Дни и Дѣла» (”Еруа хаі ‘Нрё-
р», 828 стиховъ) и «Теогонія» (Ѳео-уоѵіа, 1022 стиха) считаются не-
сомнѣнно подлинными, хотя и не въ одинаковой степени. Первая
содержитъ рядъ болѣе или менѣе отрывочныхъ поученій и начинается
воззваніемъ къ піерійскимъ Музамъ и короткой хвалой Зевсу.

Существуемъ ае одинъ только видъ соперничества, ихъ два на землѣ, гово-
рить поэтъ послѣ вступительной хвалы Громовержцу. Одно соперничество до-
сіоймо подвалы кудраго; другое, напротивъ, заслуживаетъ порицанія. Духъ ихъ
различенъ. Одно питаетъ лишь бѣдственные раздоры к вражду. Жсстское! ни
одинъ смертный не чтитъ его; лишь воля безсмертныхъ заставляетъ терпѣть зло-
вредное соперничество. Но другое было раньше зачато мрачною ночью, и Кроні-
онъ, живущій въ эѳирѣ и возсѣдающій на высокомъ трокѣ, укоренялъ его на
землѣ на пользу людямъ. Око побуждаетъ и лѣниваго къ работѣ. И праздный че-
ловѣкъ, глядя на богатаго, спѣшить воздѣлывать землю, сажать растеніе и водво-
рить порядокъ въ своемъ домѣ, н сосѣдъ соперничаетъ съ сосѣдомъ, старающимся
достигнуть довольства. Это соперничество полезно смертнымъ. Горшечникъ доса-
дуетъ на горшечника, мастеровой на мастерскаго, нищій завидуетъ нищему и пѣ-
вецъ пѣвцу.

Еоэть совѣтуетъ брату запечатлѣть это въ свэсмъ сердцѣ и ни-
когда незабывать, что безъ труда и добродѣтели человѣку пред-
стоятъ только неудачи и бѣдствія. Онъ разсказываетъ древнее
преданіе о послѣдовательномъ вырожденіи человѣчества послѣ золо-
того вѣка, когда люди были праведны и жили какъ боги, безъ нужды,
заботъ и болѣзней, засыпая въ часъ смерти и дѣлаясь, по волѣ
Зевса, добрыми духами, хранителями человѣка. Этотъ вѣкъ смѣ-
нился серебрянымъ, серебряный—бронзовымъ, бронзовый — вѣкомъ
героевъ, истребленныхъ печальными войнами противъ Ѳивъ и Трои.
Поэтъ глубоко сокрушается о томъ, что ему суждено жить въ пя-
томъ вѣкѣ, который опъ называетъ грѣшнымъ и желѣзнымъ, съ
напрасными сожалѣніями о лучшемъ прошломъ и предчувствіемъ
лучшаго будущаго, котораго онъ, однако, не увидитъ. Дѣти не бла-
годарны родителямъ за ихъ попеченія; сила замѣняетъ право, клятва
не исполняется, плутъ обманываетъ честнаго человѣка.

Теперь, продолжаетъ поэтъ, разскажу сказку властямъ. Вотъ что нѣкогда го-
ворилъ ястребъ голосистому солосью. Онъ схватилъ соловья въ свой когти и под-
нялся сь нимъ высоко къ облакамъ. Соловей, пронзенный сжатыми когтями яс-
треба, жалобно пищаль. Тогда ястребъ сказалъ ему жестко: „Глупый, зачѣмъ ты
кричишь? Ты ьо власти того, кто много сильнѣе тебя; какъ ни сладко ты поешь,
я тащу тебя куда желаю; могу и съѣсть, и выпустить тебя — какъ будетъ мнѣ
угодно". Безумецъ тотъ, кто хочетъ бороться противъ сильнѣйшаго! Ему не одер-
жать побѣды н къ нозору его прибавляется еще и страданье!"

Въ этомъ духѣ сложена вся поэма. Поэтъ убѣжденъ, что боги
воздаютъ каждому по заслугамъ, что никто яѳ можетъ быть счаст-
ливъ безъ добрыхъ намѣреній и дѣлъ, безъ справедливости и труда.
Онъ совѣтуетъ младшему брату, къ которому постоянно обращается
въ своей поэмѣ, заниматься сельскими работами, и даетъ ему въ
этомъ смыслѣ практическія указанія, прерывая ихъ то картинами
природы, то легендой о Прометеѣ и Пандорѣ. Совѣтуя пріумножать
свое достояніе даже и зимою, а въ лѣтнее время напоминать слугамъ,
что лѣто не вѣчно, онъ такъ рисуетъ картину суровой зимы въ го-
рахъ Беотіи:
Ограждай себя отъ ленейскаго (зимняго) мѣсяца, отъ этихъ дней неясгоды,
бѣдственныхъ для быковъ, отъ печальныхъ морозовъ, которыми сковываетъ поля
дюааіе Борея *), бурно устремляющагося черезъ Ѳракію, кормилицу копей, н
вливающаго водны безпредѣльнаго моря. Тогда стонутъ земля и лѣса. Много
внсоковѣтвястыхъ дубовъ и шпроковѣтвистыхъ сосевъ опрокидываетъ онъ въ гор-
ныхъ тѣсечвахъ, поднимая крикъ въ необозримыхъ лѣсахъ. Дикіе звѣри зяб-
ьутъ. опуская хвосты подъ животъ, даже и тѣ, которыхъ тѣло некрыто густою
верегью; какъ пи толста шкура, покрывающая грудь ихъ, онъ и ихъ пронизываетъ
голодомъ. Кожа быка ему не преграда; онъ проникаетъ и сквозь длинную
иертъ козы, и только годичное руно овцы защищаетъ ее отъ приступовъ Борея.
Онъ сжимаетъ старика, и но леденитъ только нѣжнаго тѣла дѣвушки, остаю-
щейся дома подлѣ своей магери, и еще не знакомой съ дѣлами золотой богини
Афродиты... Рогатые я безрогіе обитатели лѣсовъ бѣгутъ тогда въ кусты, не помня
«бх и скрежеща зубами. Живущіе въ глубокихъ ямахъ, въ пещерахъ скалъ, цо-
лчшляютъ единственно о токъ, какъ бы укрыться отъ холода въ сво іхъ ирито-
аахъ. Тогда и люди похожи на трехсотаго смертнаго *•), у котораго разломлена
сзияа, а голова смотритъ въ землю, какъ онъ, укрываются они отъ бѣгаго снѣга
Хорошенько защити свое тѣло одеждой-таковъ мой совѣтъ—мягкимъ, шерстя?
иит. плащомъ и длиннополымъ платьемъ.

Говоря о трудахъ во время жатвы, поэтъ считаетъ лѣто счаст-
мвѣйшимъ временемъ года:

Когда цвѣтетъ волчецъ, когда поетъ голосистый кузкечекъ на деревѣ к, махая
крыльями, безустанно изливаетъ свой слабый голосокъ, въ это трудовое лѣтнее
Ченч козы особенно жирны, вино особенно вкусно, жены роскошны, а мужи
главы, потому что Сиріусъ изсушаетъ имъ голову и колѣни, м тѣло ихъ опаляетъ
?ной. Вь это врсмс ищи тѣнистаго убѣжища подъ скалою, взявъ съ собой би-
бзосскаго вина, сыру и молока уже некормяпихъ козъ, и мяса телки, глотаю
щей листья, еще не бывшей матерію, и первепцевь-козлитъ. Сидя въ тѣни, оку-
пай черное вино, насытивъ сердце пищей и обратившись лицомъ къ освѣжаю-
щему дыханію Зефира, на краю обильнаго источника, вѣчно струящаго свѣтлую
аду.

Поэтъ говоритъ объ искусствѣ пріобрѣтать богатство морскою
«рговлей, о выборѣ судовъ, о времени года, наиболѣе благопріят-
номъ для мореходства, и возвращается къ своимъ любимымъ нраво-
ученіямъ, излагая правила житейской мудрости, благочестія и бла-
гоприличія. Эта послѣдняя часть «Дѣлъ и дней» суіпѳ чѣмъ осталь-
ныя. Поэтъ совѣтуетъ брату жениться, достигнувъ приблизительно
грьдцатилѣтняго возраста, воспитать самому свою невѣсту и быть
осмотрительнымъ въ выборѣ, чтобы сосѣдъ не посмѣялся надъ его
женитьбой. Нѣтъ ничего лучше хорошей жены, какъ нѣть ничего
хуже плохой, способной истомить самаго лучшаго мужа. Мнѣнія о
женщинахъ, высказываемыя поэтомъ, очень характерны и рѣзко рас-
ходятся съ свѣтлыми жепскими образами у Гомера, Онъ совѣтуетъ

’) Сѣверный вѣтеръ.

**) Т.-е. старца.
брату не довѣрять женщинамъ; довѣріе къ нимъ равносильно довѣ-
рію къ вору.

Поэма скончивается указаніемъ легкихъ и тяжелыхъ дней лун-
наго мѣсяца, посвящающимъ насъ въ народныя мнѣнія и предраз-
судки того времени.

Какъ пи отрывочны мысли поэта, какъ ни часто переходитъ онъ
отъ одного предмета къ другому, больше заботясь о нравоученіи, чѣмъ
о связности и художественной красотѣ повѣствованія, его поэма «Дѣла
и дни» носитъ всѣ признаки совершенной подлинности и отсутствія
всякихъ позднѣйшихъ вставокъ. Пе такова «Теогонія» Гезіода въ
томъ видѣ, въ какомъ она дошла до насъ. Многія мѣста этой поэмы
признаются теперь позднѣйшими миѳологическими или грамматиче-
скими толкованіями, включенными въ первоначальный текстъ ея. Въ
ней есть даже вставки пзъ Гомера, наітр. описаніе Химеры:

Левъ головою, задомъ дракспъ и коза серединой,

Страхго дыягма она пожирающимъ пламенемъ бурнымъ *).

«Теоіонія» Гезіода ость стихотворное изложеній древнѣйшихъ
представленій грека о началѣ міра и великихъ богахъ, имъ управ-
ляющихъ. Это списокъ боговъ, украшенный разсказами объ яхъ дѣ-
лахъ и могуществѣ. Поэма начинается прологомъ изъ 115 стиховъ,
въ которомъ авторъ говоритъ о пляскѣ и пѣсняхъ Музъ на вершинѣ
Геликона и о томъ, какъ получилъ онъ отъ нихъ поэтическій даръ
и лавровую вѣтвь; въ концѣ пролога онъ молитъ Музъ повѣдать то,
что извѣстію имъ о богахъ и ихъ родословіи. Вся середина этого
пролога, состоящая изъ 80 стиховъ и пе имѣющая никакой связи
съ «Теогоніей», можетъ быть пригнана позднѣйшею вставкой. Мы
находимъ въ ней гимнъ къ Музамъ, какъ поэтессамъ, рожден-
нымъ отъ Зевса въ Піеріи, близь Олимпа; перечисленіе Музъ и кар-
тину благъ, доставляемыхъ ими людямъ. Если эти вставки и напи-
саны Гезіодомъ, чтб очень возможно по общему ихъ характеру, то
едва ли онѣ входили первоначально въ составъ его поэмы. За про-
логомъ слѣдуетъ, отъ 116-ю до 452-го стиха, космогонія, или повѣ-
ствованіе о происхожденіи міра; за космогоніей, отъ 453-го до 962-го
стиха,—разсказъ о происхожденіи боговъ. Послѣдніе стихи «Теого-
ніи», начиная съ 963-го до копца поэмы, посвященные полубогамъ,
также считаются позднѣйшею прибавкой, сдѣланной съ дѣлыо свя-
зать згу поэму съ другой, приписываемой Геяіоду, съ «Перечнемъ
Женщинъ» (КатаХоуо<; уоѵаіхшѵ).

Изложивъ въ другей главѣ миѳы о богахъ по «Теогоніи» Гезі-
ода, мы познакомили читателей съ содержаніемъ этого любопытнаго

♦) „Иліада* въ переводѣ Гнѣдича, VI, 181—182.
запятника древнѣйшей литературы грековъ, и теперь приведемъ
только отрывокъ изъ описанія страши ей борьбы Зевса съ Титанами,
которой посвящена лучшая и довольно крупная часть «Теогоніи».
І^г'ггь отрывокъ можетъ дать наглядное понятіе о татаптѣ и ма*
верѣ беотійскаго поэта:

Обѣ стороны развернули всю свою смѣлость и всю силу своихъ рукъ.
Сідашво заревѣло безпредѣльное море, громко застонала земля, потряслось и вздох-
нуло обширное кебо. Оть ярости безсмертныхъ всколебались снизу вершины
Олимпа Сотрясеніе сообщилось и мрачному Тартару, и онъ всколебался отъ то-
пота ногъ, несказаннаго шума и сильныхъ бросаній Такъ кидали они другъ въ
друга смертоносные снаряды. Громкіе крики обѣихъ сторонъ долетали до звѣзд-
таго неба, сливаясь въ мощный боевой гулъ Зевсъ не сдерживаетъ болѣе своего
сужчтча, сердце его мгновенно наполняется яростью; онъ проявляетъ всю свою
сну. Стремительно спускается онъ съ неба и съ Олимпа, безпрерывно сверкая мол-
ніей; мощная рука его извергаетъ перуны, раскаты грома и несчетные огни свя-
щенной молніи. Кормнлнпа-земтя стонетъ, объятая пламенемъ, необозримые лѣса
трещатъ, охваченные пожаромъ. Крутокъ вскипѣли н земля, и волны океана, и
бешлодиое море. Горячій дымъ окружилъ сыновъ Земли, Титановъ; страшное
"-имя поднялось высоко въ божественномъ эе.ірѣ, и храбрые бойцы ослѣплены
нестерпимымъ блескомъ молніи“. Казалось, небесный сводъ обрушивается на
землю. Вѣтры подняли густыя облака пыли и бурю, а бой все продолжался.
Колъ, Вріо рей и Гіесъ, ненасытный въ бою, завязали въ переднихъ рядахъ же-
стоей бой. Они бросаютъ одинъ за другимъ триста утесовъ своими могучими
?ршяи я покрываютъ Титановъ тучею сірѣлъ. Побѣдивъ этихъ отважныхъ вра-
говъ, они бросаютъ ихъ подъ широкую землю и безпощадно окевываютъ ихъ цѣ-
ппк въ безднахъ, на столько же углубленныхъ въ землю, на сколько пебо возвы-
шается надъ нею. Ибо мѣдной наковальнѣ нужно было бы девять дней и ночей,
чтобъ упаси, ка десятый день съ неба на землю; и ей же нужно девять дней и но-
чей, чтобы на десятый день долетѣть съ земли въ Тартаръ. Бездпа обведена мѣд-
ною оградой. Около входа въ нее, ночь простираетъ втройнѣ свои тѣни; надъ
«ю лежать корни земли н безплодное море. Тамъ заключены во мракѣ боги Ти-
таны лэ волѣ тучегонителя Зевса.

«Дѣла и Дни» и «Теогонія» такъ сходны между собою въ глав-
енъ чертахъ, по образу мыслей и по формѣ, не смотря на все раз-
личіе сюжетовъ, что принадлежность ихъ Гезіоду не подлежитъ со-
инѢенс. И въ «Теогоніи» поэтъ высказываетъ тоже самое мнѣніе о
женщинахъ, какое мы встрѣтили въ «Дѣлахъ и Дняхъ».

Отъ Пандоры, говорить онъ въ пТеогокі:і“, произошелъ женскій родъ съ
роскошными грудями. Да. этотъ зловредный родъ происходитъ отъ пея, этч жеп-
ш.вѵы—жестокое бѣдствіе, живущее между людьми, женщины, пристающія не къ
біцности, а къ роскоши. Какъ пчелы, въ своихъ крытыхъ ульяхъ, выкармли-
кюп трутней, умѣющихъ только вредить, а сами весь день, до заката, усердно
’КЛятса оадъ производствомъ бѣіыхъ сотовъ меда, трутни же, напротивъ, не
гвагаотез. изъ крытыхъ ульевъ, поглощая своимъ желудкомъ трудъ ближняго:
игъ точно громовержецъ Зевсъ обрекъ смертныхъ на это бѣдствіе- жеппіинъ.
ьто, избѣгая супружества и докучливаго общества женщинъ, отказывается веягь
^Ѣ жену и доживаетъ до роковой старости, тогъ живетъ, лишенный необхо-
диммхъ голеіеній, и по смерти его боковые родственники дѣлягъ между собой
его имущество. Кого судьба обрекла супружеству, у кого жена цѣломудренна
и разсудительна, даже и у того добро всегда уравновѣшено зломъ. А ктс попалъ
на дурную жену, тотъ всю жизнь носитъ въ своемъ сердцѣ безмѣрное горе.

Въ концѣ «Теогоніи» поэтъ, перечисливъ дѣтей Зевса и нѣко-
торыя другія божества, съ 963-го стиха снова обращается къ Му-
замъ и воспѣваетъ богинь, раздѣлившихъ ложе съ простыми смерт-
ными и у которыхъ родились богоподобныя дѣти. Этотъ перечень
боговъ оканчивается слѣдующими словами, которыми заключена и
самая поэма въ ея нынѣшнемъ видѣ: «Теперь, воспойте смертныхъ
женщинъ, о сладкозвучныя Музы Олимпа, дочери скиптроносца
Зевса». Поэтъ разумѣетъ тѣхъ ѳессалійскихъ и беотійскихъ героинь,
отъ связи которыхъ съ богами произошли славные героическіе и
княжескіе роды. Эпическія пѣсни Гезіода объ этихъ женщинахъ
извѣстны подъ общимъ заглавіемъ: «Перечень женщинъ», или
<3ойи>, (или «Большія Эойи, МеуаХаі Нсіаі»), потсму-что въ раз-
ныхъ мѣстахъ этой поэмы каждый новый сюжетъ начинается сло-
вами: і, оіч, (апѣ дпаііз) — или кикъ ти, что. Напр. часть поэмы,
повѣствующая въ пятидесяти-шести стихахъ о матери Геракла, Алк-
менѣ, и о любви къ ней Зевса, начинается слѣдующимъ образомъ:
«Или какъ та, что, покинувъ свой домъ и свою родину, пришла въ
Ѳивы, чтобы слѣдовать за воинственнымъ Амфитріономъ, Алкмена,
дочь отважнаго вождя Электріона». Сколько именно героинь воспѣлъ
Гезіодъ—неизвѣстно; сохранившіеся стихи поэмы о женщинахъ по-
вѣствуютъ о Коронядѣ, матери Аполлонова сына Эскулапа, объ Ан-
тіопѣ, матери Зевсовыхъ сыновей Зега и Амфіона, о Мекіоникѣ,
матери Непгунова сына Эвфсма, и Киренѣ, матери Аполлонова сына
Аристея. По мнѣнію нѣкоторыхъ изслѣдователей, сказаніе о Ки-
ронѣ, юной оессалійской дѣвушкѣ, перенесенной Аполлономъ въ Ли-
вію, гдѣ она родила ому Аристея, могло сложиться лишь послѣ осно-
ванія города Кирены на побережьѣ Ливіи, т.-е. черезъ нѣсколько сто-
лѣтій послѣ Гезіода, и потому та часть поэмы, гдѣ говорится о Ки-
ронѣ, матери Аристея, должна быть признана позднѣйшею вставкой.
Пятьдесятъ-шесть стиховъ, посвященныхъ любовницѣ Зевса и ма-
тери Геракла, Алкменѣ, отнесены въ изданіяхъ сочиненій Гезіода
къ особой поэмѣ подъ названіемъ «ІДитъ Геракла» (’Аолі; ‘НрахХеоо;,
или просто ’Аа-і;), состоящей изъ 480 стиховъ и повѣствующей о
борьбѣ Геракла съ сыномъ Арея, Кикпомъ, и съ самимъ богомъ
Ареемъ. Разсказъ объ этой борьбѣ прорывается очень подробнымъ
описаніемъ Гераклова щита, въ 180 стихахъ, за которыми слѣдуетъ
продолженіе прерваннаго повѣствованія о Гераклѣ. Все это вмѣстѣ
составляетъ довольно безсвязную, но пе лишенную поэтическаго до-
глянетъ я поэму. Сложенная изъ разныхъ кусковъ, она не представ-
ляетъ никакихъ индивидуальныхъ особенностей Гезіода, и скорѣе
принадлежитъ какому-нпбудь даровитому и искусному подражателю
Гомера, описавшему щитъ Геракла по образцу знаменитаго Ахил-
лова щита «Иліады». Что касается начала и конца поэмы, то пола-
гаютъ, что это отрывокъ изъ гимна въ честь Геракла или изъ каксй-
нибудь «Гераклѳиды». Начало поэмы содержитъ разсказъ объ Алк-
менѣ, о рожденіи Геракла и брата его Ификла, и вскорѣ переходитъ
къ повѣствованію с томъ, какъ побѣдоносно боролся онъ, въ союзѣ
съ Іолаемъ, противъ Кикна, а послѣ его смерти противъ отца его,
А рея, въ ѳессалійской священной рощѣ Аполлона. При помощи Аѳи-
ны, герой побѣждаетъ и ранптъ самого Арея.

Гезіоду приіисьшали въ древности много другихъ произведеній,
нынѣ утраченныхъ и извѣстныхъ намъ только по имени. Онъ счи-
тался, напр., авторомъ поэмъ о нисхожденіи Тезея въ подземный
міръ,, о бракѣ Пелея и Ѳетиды, дидактической поэмы о верховой
ѣздѣ, подъ названіемъ: «Поученія Хирона», дидактической поэмы
объ искусствѣ гадать по полету птицъ—«Орнитомантін»; ему припи-
сывали и «Меламподію» — эпопею въ честь славнаго царя-пророка
Мелампа аргосскаго; поэму «Эгимій» въ честь дорійскаго героя, Ге-
раклова друга и союзника, Эгимія, к другія. Съ Гезіодомъ, по отно-
шенію къ беотійскимъ поэтамъ древности, повторилось тоже, чтб и
съ Гомеромъ по отношенію къ поэтамъ іонійскимъ произведенія
поэтовъ, имена которыхъ остались неизвѣстными, были присвоены
ему преданіемъ и молвою. Но и въ позднѣйшей древности уже не
всѣ признавали его авторомъ всего того, чтб приписывало ему пре-
даніе, какъ національному, эолійскому поэту. Нѣкоторые даже сомнѣ-
вались въ томъ, что имъ написаны и «Теогонія» и «Перечень жен-
ыины, считая его только авторомъ «Дѣлъ и Дней». Но для насъ
онъ остается очень важнымъ явленіемъ даже и въ томъ случаѣ,
еслибъ опъ дѣйствительно написалъ только это послѣднее произве-
деніе, въ подлинности котораго никто не сомнѣвался. Поставленное
рядомъ съ гомерическими эпопеями, поэма «Дѣла и Дни» рисуетъ
намъ цѣлую народность и цѣлую эпоху.

Гезіодъ очевидно стоялъ на совсѣмъ иной почвѣ, чѣмъ іоній-
скіе поэты съ Гомеромъ во главѣ. Въ своихъ произведеніяхъ онъ
вовсе не затрогиваетъ разработываемаго іонійцами цикла сказаній
о троянской ьойпѣ. Его и другихъ беотійскихъ поэтовъ занимаютъ
сельскіе миѳы внутренней Эллады, родословія мѣстныхъ героевъ и
царей, свѣтиломъ которыхъ былъ Гераклъ; ихъ занимаютъ и рели-
гіозныя думы, и вопросы дорійской и эолійской морали- Они больше
размышляютъ, чѣмъ ъаг^казываю-т. и подъ вліяніемъ итого г.*строе-
нія, создаютъ новый видъ эпоса, мало похожій ва живописный,
изящный, радужны! эпосъ іонійцевъ.

По степени творческаго таланта, поэмы Гѳзіода гораздо ниже
«Иліады» и «Одиссеи». Въ нихъ нѣтъ нп одного такого типическаго
созданія, какими являются въ гомерическихъ поэмахъ Ахиллъ, Одис-
сей, Агамемнонъ или Гекторъ. Самое построеніе ихъ мепѣе искусно,
повѣствованіе менѣе художественно. Гезіодъ гораздо больше моралистъ
и практическій мыслитель, чѣмъ художникъ; его стихъ тяжеле в одно-
образнѣе гомерическаго; мѣстами языкъ его туманенъ и требуетъ
значительнаго умственнаго напряженія со стороны внимательнаго
читателя. Поэтическія картины у него очень рѣдки. Но онъ ориги-
наленъ и энергиченъ, онъ поэтъ здраваго смысла, практическихъ
истинъ , и, задолго до Езопа, умѣлъ создать баспю, по крайней мѣрѣ
облечь въ поэтическую форму извѣстныя нравственныя аллегоріи,
образцомъ которыхъ можетъ служить приведенный нами изъ «Дѣлъ
и Дней» разсказъ о соловьѣ въ когтяхъ ястреба.

О томъ, когда было предпринято впервые собраніе сочиненій
Гезіода, пичегс неизвѣстно. Мы не знаемъ, существовали ли они
прежде въ разрозненномъ видѣ, переходили и они отъ поколѣнія
къ поколѣнію устно, или иисмепно. Извѣстно только, что въ эпоху
персидскихъ войнъ «Дѣла и Дни» входили въ составъ школьнаго
образованія аѳинянъ. То, что издается теперь подъ именемъ Гезіода,
перешло къ намъ отъ византійцевъ, съ ихъ сухими, формальными
толкованіями. Но мы знаемъ, что беотійцы высоко чтили память
Гезіода. Они воздвигли въ честь его двѣ статуи: одну въ Ѳеспіи,
другую па Геликонѣ. Греки усердно посѣщали могилу поэта въ Ор-
хоменѣ, куда были перенесены его кости по внушенію оракула,
когда въ Орхоменѣ свирѣпствовалъ моръ. Оракулъ предсказывалъ,
что присутствіе дорогихъ останковъ поэта прекратитъ заразу. По
преданію, Гезіодъ былъ погребенъ сначала близь Еавпакта; но не
извѣстно, гдѣ и когда онъ умеръ. По всей вѣроятности, оиъ дожилъ
до глубокой старости: «Гезіодова старость», въ смыслѣ долгой жизни,
вошла у грековъ въ поговорку.

ІИ Діртиі іеріъ греіеяіі акртууы.— кита лрш: эіегш і ибъ—Кыип.—
Ттртеі.—Аршоіъ, — Сионі.п. АиркііІ — <Іарпть».—Іпіпрть. — Фміщь.

До начала седьмого вѣка или, по греческому лѣтосчисленію, до двад-
цатой Олимпіады, греки не знали ни другихъ родовъ поэзіи, кромѣ
эпоса, ни другихъ метрическихъ формъ, кромѣ гекзаметра. Спокой-
ный и величественный эпосъ, въ видѣ рапсодій или гимновъ, господ-
стэналъ на веЬхь музыкальныхъ и поэтическихъ состязаніяхъ Греціи.
Текущая современность и возбуждаемыя ею личныя, субъектив-
ныя мысли и ощущенія не выдѣлялись иа общемъ фонѣ объектив-
наго эпическаго повѣствованія. Мысль и воображеніе грека были
поглощены представленіями о славномъ, божественномъ или поку-
бэжествсяномъ пропитомъ, его чудесахъ и подвигахъ. Правда, Геаі-
одь уже затрогиваеть современность въ своихъ «Дѣлахъ и Дняхъ»,
но современность заставляетъ его только съ любовью и почтеніемъ
оглядываться назадъ к эпически повѣствовать о великомъ прошломъ
въ назиданіе своимъ современникамъ. Эпосъ отвѣчалъ и первона-
чальному политическому строю греческихъ городовъ и областей. До
начала Олимпіадъ, почти повсюду держался въ Греціи, разумѣется,
еъ необходимыми уступками духу времени, тотъ патріархальный мо-
нархическій порядокъ, съ которымъ такъ живописно знакомятъ насъ
гомерическія поэмы. Эпосъ прославлялъ царей, какъ потомковъ бо-
говъ и героевъ. Съ начала Олимпіадъ патріархальный бытъ грековъ
начинаетъ замѣтно разлагаться, и монархическія формы политиче-
ской жизни махо-по малу уступаютъ мѣсто республиканскимъ, откры-
вая личному мнѣнію и чувству гражданъ вообще, и поэтовъ въ осо-
бенности, новые пути и горизонты. Первыя попытки выдти изъ за-
вѣщанныхъ преданіемъ и освѣщенныхъ вѣками рамокъ эпическаго
повѣствованія принадлежатъ именно городамъ съ болѣе свободными
политическими учрежденіями — іонійскимъ колоніямъ по берегамъ
Малой Азіи и острововъ, гдѣ впервыѳ расцвѣлъ и теперь отцвѣталъ
роскошный греческій эпосъ.

Первымъ шагомъ на этомъ пути были двѣ, одновременно воз-
никшія, формы поэтическаго творчества: элегія и ямбъ. Элегія не
имѣла у грековъ того значенія, какое мы соединяемъ теперь съ
этимъ словомъ. Оси разумѣли подъ нею пѣсни самаго разнообраз-
наго содержанія, но непремѣнно въ извѣстной метрической фермѣ.
Греки вообще подраздѣляли поэтическія произведенія па виды глав-
нымъ образомъ на основаніи стихотворнаго ихъ размѣра; метриче-
скія формы ихъ поэзіи вырабатывались одна изъ другой съ рѣдкою
послѣдовательностью и самостоятельностью, въ прямой, органической
связи съ разнообразными психическими настроеніями общественной
среды и поэтозъ, какъ'ея представителей. Изъ гекзаметра выработалось
прежде всею соединеніе гекзаметра—шестистопнаго дактиля—съ пен-
таметромъ—стихомъ пятистопнымъ, такъ-называемое двустишіе, и вся-
кое сложенное такимъ образомъ стихотвореніе, каковы бы ни были его
содержаніе и объемъ, называлось элегіей. Слово ёлеуеіоѵ означало именно
такое двустишіе, состоявшее изъ одной строки гекзаметра и одной
пентаметра, а ёХеуеіа—стихотвореніе зтогс смѣшаннаго размѣра, отъ
слова: ёХеуос. которое греки точно такъ же употребляли въ смыслѣ пен-
таметра, какъ слово; ёкос въ смыслѣ гекзаметра. О,дни производятъ
слова: ёХе^ос, ёкедеіоѵ, ёХеуеіа отъ ёлауеіѵ—говорить увы, воздыхать, дру-
гіе отъ слова: іХеос. состраданіе; нѣкоторые считаютъ егс выраженіемъ,
заимствованнымъ малоазіатскими іонійцами у карійцевъ или лидій-
цевъ, славившихся своими жалобными пѣснями, сопровождаемыми,
какъ и элегія грековъ, акомпаниментовъ на флейтѣ. Но это послѣд-
нее предположеніе но отвѣчаетъ ни совершенно самостоятельному
характеру греческой элегіи, ни разнообразію ея содержанія. До насъ,
конечно, не дошли первые начатки элегической поэзіи въ Греціи;
но то, что дошло до насъ, показываетъ, что пентаметръ примѣнялся
у гроковъ пе только для передачи жалобнаго настроенія, но и для
изліянія удовольствія и радости.

Первоначально, исполненіе элегическихъ стихотвореній едва ли
разнилось отъ обычнаго рапсодическаго исполненія эпоса. По съ со-
кращеніемъ одного изъ каждыхъ двухъ стиховъ эпическаго гекза-
метра въ стихъ элегическаго пентаметра, съ облегченіемъ стиха на
два слога, сталъ усиливаться элементъ пѣнія, и китара мало-по-малу
уступила мѣсто флейтѣ. Вмѣстѣ съ тѣмъ въ стихотворной формѣ
поэтическихъ произведеній незамѣтно сказалось крупное нововведеніе:
поочередная смѣна гекзаметра и пентаметра породила двустишіе, или
строфу въ ея простѣйшей формѣ. .

□ти новыя формы поэтическаго творчества были вызваны круп-
нымъ поворотомъ греческой мысли отъ эпическаго міровоззрѣнія къ
ближайшимъ задачамъ современности, къ политическимъ и другимъ
интересамъ настоящаго. Дошедшіе до насъ отрывки древнѣйшихъ
элегиковъ Греціи: Каллина, Тиртея, Архилоха и Симонида, не остав-
ляютъ въ этомъ ни малѣйшаго сомнѣнія.

Въ половинѣ седьмого вѣка до нашей эры, киммерійцы, тѣсни-
мые скиоами, овладѣли столицей лидійскаго царства, Сардами, и
стали угрожать малоазіатской Іоніи. За киммерійцами надвигались
еще и другіе варвары—треры. Страшная опасность грозила Іоніи,
въ томъ числѣ родному городу Каллина, Эфесу. Изнѣженные вос-
точною роскошью эфесцы, повидимому, не выказали той энергіи
и того мужества, какихъ требовали серьёзныя обстоятельства ми-
нуты; Калдинъ своими стихами укорялъ пхъ въ малодушіи и воз-
буждалъ противъ врага, окончательно прогнаннаго лидійцами не раньше
первой половины шестого вѣка.

Этямъ укорамъ и этому возбужденію посвященъ самый крупный
изъ дошедшихъ до насъ отрывковъ Каллина:

Долго ли будете вы безпечны, о юноши? когда же, наконецъ, скажется въ
васъ мужественное сердце? еврапиваетъ поэтъ въ этсмъ отрывкѣ. Иди вы не ста,-
ія-есь, чередт сосѣдями. в&дгего трусливаго бездѣйствія? Бы живете точьо вт-
ирное время, а война объяла всю страну... И умирая, пускайте послѣднюю

тѣлу Для храбраго почетно биться съ врагомъ за отечество, за дѣтей, за су-
пругу. Смерть прядетъ въ минуту, назначенную Парками. Итакъ, впередъ, съ
высоко поднятымъ копьемъ; пусть васпе сердце, подъ щитомъ, напрягаетъ все свос
іухесгво въ ту минуту, когда начинается схватка, Певсзможво человѣку избѣ-
жать смерти, опредѣленной рокомъ—нѣтъ!—хотя бы предками его были бсзсмерт-
яие боги. Того, кто уходитъ изъ рати, чтобъ избѣжать боя и свиста стрѣлъ, смерть
часто поражаетъ въ его домѣ; но тогда въ пародѣ нѣтъ тобви къ нему; его яи-
пз не жалѣетъ. Другаго, напротивъ, оплакиваютъ и старый и малый. Да, смерть
ірабраго воина вызываетъ сожалѣніе всего народа. При жизни такого воина
чтутъ какъ полубога Сограждане смотрятъ на него, какъ на твердыню, потому
что онъ одинъ стбггъ двадцати другихъ.

Мы должны прибавить, что только первыя строки этого отрывка,
оканчивающіяся словами: «война объяла всю страну», считаются
нѣкоторыми изслѣдователями за стихи Еаллина, а все остальное
приписывается ими Тиртею.

Тиртей былъ современникъ К&ллина и, подобно ему, возбуж-
далъ мужество спартанцевъ во вторую мессенскую войну, въ поло-
винѣ седьмого вѣка до христіанской зры. По преданію, онъ былъ
школьнымъ учителемъ въ Аѳинахъ; когда оракулъ посовѣтовалъ спар-
танцамъ взять у аѳинянъ предводителя для войны противъ Мес-
егкіи, аѳиняне будто бы въ насмѣшку послали ихъ своего хромого
учителя. Разумѣется, провѣрить это преданіе теперь невозможно.
Если Тиртей дѣйствительно былъ родсмъ изъ Аттики (игъ мѣ-
стечка Афидны, какъ говоритъ преданіе), то этимъ и объясняется егс
знакомство съ іонійской элегіей. Но въ древности нѣкоторые считали
его спартанцемъ, и въ такомъ случаѣ было бы очень трудно, даже
невозможно, объяснить появленіе элегіи у спартанцевъ въ то время,
когда Каллинъ былъ выдающимся представителемъ ея въ іоніи. По
тому же преданію, которое мы передали выше, Тиртей засталъ
Гпарту въ самомъ трудномъ положеніи: ті,спимая отчаянно чащищак-
шимися мессендаии, она страдала и оть внутреннихъ раздоровъ въ
государствѣ. Спартанцы, владѣвшія земельными участками въ Мес-
сеніи и теперь изгнанные оттуда, требовали новаго раздѣла земель
въ самой Спартѣ. Успокоенію умовъ посвящена знаменитѣйшая изъ
элегій Тиртея, которую древніе называли, по ея содержанію, «Эвно-
міей» ('Еоѵср.іа, законность) или «Политойей» (ПоХітаіа, политическое
устройство), и которая извѣстна намъ только по отрывкамъ. Поэтъ
вѣроятно начиналъ указаніемъ па внутренніе раздоры Спарты и вы-
сказывалъ возбуждаемыя ими опасенія. Элегія всегда начиналась
излишіемъ возбужденнаго душевнаго состоянія и постепенно перехо-
дила къ успокоительнымъ мыслямъ и впечатлѣніямъ. Успокоитель-

ЖЛЮЯЦМ ЖТОИЯ ЛІТВРАТУГЯ.	Ь6
мая часть элегіи Тиртея восхваляла государственное устройство Спар
ты и законную жизнь ѳя гражданъ, установленныя при помощи <5о
говъ, и указывала спартанцамъ, лишившимся своихъ земель въ Мес-
сеніи, на необходимость храбро биться съ мессенцами, чтобы возвра-
тить себѣ утраченное благосостояніе.

Главною темой элегій Тиртея было возбужденіе мужества спар-
танцевъ въ борьбѣ съ мессенцами. Эта тема вдохновляла его къ та-
кимъ воинственнымъ пѣснямъ4 которыя, должны были сильно дѣй-
ствовать па душу спартанскихъ бойцовъ. Его воинственныя элегіи
искренни, энергичны и живописны въ своей боевой суровости, сво-
емъ восхваленіи беззавѣтнаго мужества и гражданскаго долга. Впо-
слѣдствіи, уже по смерти Тиртея, спартанцы постоянно вдохновля-
лись ого пѣснями въ своихъ походахъ. Его элегіи пѣлись обык-
новенно по вечерамъ, послѣ ужина, но исполненіи пеана въ честь
боговъ/ пѣлись не всѣми, не хоромъ, а кѣмъ-нибудь однимъ изъ
болѣе искусныхъ пѣвцовъ рати, который, согласно спартанскимъ
нравамъ, получалъ за это въ награду большее количество мяса. Во
время самаго боя пѣлись не элегіи Тиртея, а сочиненныя имъ марше-
выя пѣсни.

До насъ дошли три элегіи Тиртея.

Храброву доблестно пасть въ вервяхъ радахъ битвы и умереть, защищая оте-
чество, говоритъ поэтъ въ одной изъ этихъ элегій. Ео нѣтъ ничего болѣе жалкаго,
чѣмъ судьба человѣка, который покидаетъ свой городъ, свои плодоносныя земли,
и нищимъ идетъ по міру, влача за собою высокочтимую мать, и стараго отца, и
малолѣтнихъ дѣтей, и законную супругу Бѣглецъ будетъ предметомъ ненависти
тѣхъ, къ кому придетъ просить убѣжища, понуждаемый необходимостью и страш-
ной нищетой. Онъ безчеститъ свой родъ, безобразитъ свою красоту: слѣдомъ за
нимъ идетъ всякій позоръ, всякій порокъ. Нѣтъ, никакой блескъ не озаряетъ
кочующаго такимъ образомъ человѣка, его имя уже иикѣмъ не уважается.
Будемъ же храбро биться за эту землю и умремъ за паплхъ дѣтей. Не жалѣйте
больше вашей жизни, о юноши! но будьте стойки въ бою. тѣсно сомкнувшись
между собою. Не поддавайтесь ни постыдному бѣгству, ни страху. Возбуждайте
въ душѣ вашей великое и бодрое мужество и забывайте себя въ бою іпротивъ
воиновъ. Не бѣгите, покидая старцевъ, которыхъ ноги утратили' ловкость; по-
стыдно, когда старикъ уже посѣдѣлый, съ бѣлѣющей бородой, павъ въ первыхъ
рядахъ боя, лежитъ впереди юношей, въ пыли испуская свой мужественный духъ..

Но юпости пристало все: вока воинъ въ благородномъ цвѣтѣ юности, ему при
жизни удивляются мужчины, его при жизни любятъ женщины, онъ еще остается
прекраснымъ, падая въ первыхъ радахъ битвы.

Элегіи Тиртея, подкрѣшіеяныа сто личнымъ [Примѣрамъ много
способствовали, по преданію, побѣдѣ спартанцевъ надъ мессенцами.
Спартанцы чествовали поэта при жизни; а по смерти его каждый
спартанецъ заучивалъ его пѣсни и шелъ съ ними на войну ивъ битву.

Тиртей слагалъ не однѣ только элегіи, Отъ него остались еще
нѣсколько анапестовъ, подъ ритмъ которыхъ, вѣроятно, двигались
спартанскія рати, и происходилъ самый бой. Совершенно ровный и
однообразный ритмъ анапеста (о о—) вполнѣ отвѣчаетъ однообраз-
ной поступи солдатъ.

Одновременно съ новымъ, элегическимъ размѣромъ стиха—пен-
таметромъ— мы встрѣчаемъ въ другомъ пунктѣ І’регди, на островѣ
Паросѣ, еще одинъ новый размѣръ — ямбъ *), которымъ писалъ па-
росецъ Архилохъ, современникъ Каллина и Тиртея. Къ сожалѣнію,
отъ его произведеній сохранились только немногіе отрывки Архилохъ
быть сынъ Техезилла, подъ предводительствомъ котораго, въ копцѣ
восьмого вѣка, цѣлая колонія паросцевъ переселилась на островъ Та-
зосъ, но вѣроятно жилъ на родномъ своемъ островѣ, потому что погибъ
въ войнѣ наросцевъ съ ихъ сосѣдями, жителями Наксоса. И онъ, какъ
Каминъ и Тиртей, вдохновлялся военными дѣлами; въ одномъ изъ
уцѣлѣвшихъ отрывковъ, онъ самъ называетъ себя служителемъ Арея;
его стихи напоминаютъ иногда мужественный характеръ элегій обо-
ихъ его современниковъ. Опъ сознается однако, что разъ какъ-то
бросилъ свой щитъ, чтобы спастись отъ смерти, и хочетъ пріобрѣ-
сти другой, чтобъ замѣнить имъ тотъ, который могъ доогаться не-
пріятелю. Но греки высоко цѣлили Архилоха пе какъ элегнка и
воина, а какъ творца новаго стиха и новаго вида поэзіи. Онъ счи-
тался отцомъ греческой сатиры и греческаго ямба, который сталъ въ
его рукахъ страшнымъ оружіемъ противъ людей, навлекшихъ себѣ
его антипатію. Горькое разочарованіе, испытанное имъ въ жизни,
обратило Архилоха изъ элегика въ сатирика и способствовало рас-
крытію особенностей его таланта. Онъ любилъ одну паросскую дѣ-
вушку, Необулу.

«Несчастный, убитый желаніемъ, я уже не дышу, говоритъ оеъ; такова воля
боговъ, я жестокая мука пронизываетъ кпѣ кости ... Такъ велика сила любви, ко-
торая закралась мнѣ въ сердце, разстилая передъ моими глазами густое облако
і вырывая у мекя надломленный разсудокъ11.

Эти два отрывка, по размѣру стиха, уже не принадлежатъ къ
знакомой намъ до-архиловской поэзіи. Въ нихъ уже преобладаетъ
ямбъ.

Отецъ Нѳобулы, Ликамбъ, вѣроятно обѣщалъ руку своей до-
чери поэту, но не сдержалъ своего слова, и Архилохъ изобразилъ его
передъ всей Греціей безчестнымъ человѣкомъ, а его дочерей, въ
томъ числѣ Необулу, развратными и безстыдными женщинами. Пре-
даніе прибавляло, чго опозоренные сатярой поэта, и отепъ и дочери

*) Отъ іалтш, шлю, бросаю, въ смыслѣ стрѣляю; отсюда іам-^ое, стихъ-вкстрѣлъ,
разшій стахъ.
повѣсились съ отчаянія. Не только современники, но и потомство
такъ высоко чтили Архилоха, что ставили его чутьяе на ряду съ Гоме-
ромъ. Новость и энергія ею стиха, яркость красокъ и сила творче-
ства плѣняли восторженныхъ грековъ. Но мы не можемъ теперь про-
вѣрить, насколько они вѣрно судили о своемъ первомъ ямбическомъ
писателѣ. Кромѣ приведенныхъ нами отрывковъ, которые важнѣе
другихъ, до насъ дошли только начальные стихи двухъ басѳпь Архи-
лоха, изъ которыхъ одна разсказывала о лисѣ и орлѣ, другая о лисѣ
и обезьянѣ.

Размѣръ Архилохова стиха былъ очень разнообразенъ. У него
встрѣчается шестистопный ямбъ, который ожидала блестящая бу-
дущность въ комедіи и трагедіи; онъ писалъ также стихами смѣ-
шаннаго размѣра, въ которыхъ ямбъ соединялся съ трохеемъ и древ-
ними метрическими формами. Наконецъ, онъ перенесъ на ямбиче-
скую поэзію то, уже примѣненное къ элегіи, правило, по которому
въ стихотвореніи постоянно чередовались два стиха разной величины,
причемъ болѣэ длинный стихъ предшествовалъ болѣе короткому. На-
чиная съ Архилоха, одинъ и тотъ же греческій поэтъ, высказывая
свое радостное пли печальное душевное настроеніе въ элегіи, нерѣд-
ко вооружался ямбомъ для бичеванія глупости и пороковъ.

Менѣе замѣчателенъ другой современный Архилоху поэтъ, легко
владѣвшій ямбомъ—Симонидъ съ острова Аморга. Послѣ какого-то
столкновенія съ неизвѣстнымъ намъ Ородѳсидомъ, опъ бичевалъ его
своими ямбами, которые не сохранились до нашего времени. Но удѣ-
лѣ:.о его стихотвореніе о женщинахъ, въ 119 ямбическихъ стихахъ,
приписываемое нѣкоторыми Симониду Кеосскому, и сильно напоминаю-
щее то, что высказывалъ о женщинахъ Геэіодъ. Перечисляя разные
женскіе характеры, поэтъ опредѣляетъ по-своему ихъ происхожденіе.
По его мнѣнію, каждая женщина происходитъ отъ какой-нибудь
стихіи или какого-нибудь животнаго, чѣмъ и объясняется отличіе
одной женщины отъ другой. Неопрятная женщина происходитъ отъ
свиньи; хитрая—отъ лисицы, визгливая—отъ собаки, лѣнивая—отъ
земли, женщина неровная и измѣнчивая—отъ моря, жадная и чув-
ственная—отъ осла, развратная—отъ ластки; женщина, любящая
украшенія,—отъ лошади, безобразная, и злая—отъ обезьяны. Все это
довольно первобытно и грубо. Поэтъ смягчается только въ концѣ,
когда говоритъ о хорошей хозяйлѣ:

„Эта изъ породы пчелъ, поучаетъ поэтъ: человѣкъ счастливъ, если сна выпа-
даетъ сму на долю Оаа одна безупречна. Благодаря ея заботамъ, жизнь стано-
вится прекрасной и богатой. Преданная любящему супругу, она старѣе-1. вмѣ-
стѣ съ нимъ и производитъ иа свѣтъ красивую и благородную семью. Она выдѣ-
ляется между всѣми женщинами; вокругъ нея разлита божественная грація. Она
не находитъ удовольствія въ обществѣ женщинъ, гдѣ ведутся развратныя бесѣды.
Самъ Зевсъ даритъ мужчинамъ еіенщинь такого нрава, столь превосходныхъ и
умныхъ.

За этимъ единственнымъ исключеніемъ, для Симонида, какъ и
для Гезіода, женщины—бѣдствіе, посланное мужчинамъ богами.

Къ числу сатирическихъ произведеній седьмого вѣка до Р. X.,
можетъ быть отнесена и поэма «Маргитъ* (Маруітт),;), воторую древ-
ніе. въ томъ числѣ и Аристотель, обыкновенно приписывали Гомеру.
По эта сатирическая поэма, какъ показываютъ немногіе, дошедшіе
до насъ, отрывки, написана неправильно перемѣшанными гекзамет-
ромъ и ямбами, а ямбъ былъ неизвѣстенъ ни Гомеру, ни кикликамъ.
Она поэтому можетъ быть отнесена, приблизительно, ко времени Архи-
лоха или нѣсколько позднѣйшему времени. Поэма получила свое на-
званіе отъ имени осмѣивамаго въ ней лица.—Однажды прибылъ въ
Колофонъ—такъ начинается поэма — престарѣлый и божественный
пѣвецъ, служитель Музъ и разящаго издали Аполлона; въ рукахъ
его была стройнозвучная лира.—Гомеръ зналъ только формингсъ или
ангару, и ужъ одно упоминаніе диры не позволяетъ приписывать ему
«Маргита». Трудно угадать теперь содержаніе послѣдняго. Извѣстно
только, что Маргитъ представленъ въ ней глупцомъ, или почти
глупцомъ, имѣвшимъ о себѣ высокое мнѣніе. «Оиъ впалъ мно-
гое, но опалъ все дурно». По словамъ Аристотеля, эта сатира была
ідя греческой комедіи тѣмъ же. чѣмъ были для трагедіи «Иліада»
। и «Одиссея». Комики находили въ ней прототипы своихъ дѣйствую-
щихъ лицъ, и очень жаль, что она не сохранилась-

Элегія, какъ и эпосъ, расцвѣла на існійской почвѣ. По мѣрѣ
того, какъ іонійцы Малой Азіи, а затѣмъ и іонійцы острововъ, те-
ряли первобытную свою воинственность и поддавались восточнымъ
вліяніямъ и собственнымъ культурнымъ стремленіямъ къ покою и
роскоши, элегія обращалась отъ государственныхъ дѣлъ и боевыхъ
подвиговъ къ интересамъ частной и личной жизни. Въ концѣ седь-
мого вѣка, малоазіатская Іонія была уже провинціей лидійскаго цар-
ства, и сама Смирна повиновалась своякъ ненавистнымъ сосѣдямъ.
Смирнскій позтъ былъ уже подданнымъ лидійскаго даря; настоящее
не представляло нечего отраднаго для его нравственнаго чувства и
поэтическаго таланта; ему оставалось только жить воспоминаніями
о минувшей независимости или чувственными удовольствіями. Пред-
ставителемъ этой переходной поры въ исторіи іонійской поэзіи былъ
Мимнермъ. Его элегія еще имѣетъ политическій характеръ; она пом-
нить и иоеть тѣ славные дни, когда родпая его Смирна, колонія іоній-
скаго Колофона, который волъ свое происхожденіе оть знаменитаго и
героическаго Пилоса, одержала побѣду надъ лидійцами. Но это только
безсильное воспоминаніе о бі.зьозмрятн'імъ прошломъ. Мимиегмъ пи-
салъ около 45 Олимпіады, или 600 года до Р. X., когда огородному
городу не оставалось болѣе надежды на освобожденіе, когда энергія
гражданъ изсякла и надо было молча переносить иноземное иго. Бла-
городные характеры трудно мирились съ унизительнымъ и горькимъ
положеніемъ. И Мимнермъ, воспѣвъ въ одной элегіи прежнее муже-
ство согражданъ, осталавмивается на мысли, что наслажденіе жи-
тейскими благами - лучшее средство спастись отъ заботъ и горестей
жизни. Молодость и любовь—ого высшія блага; старостъ для него
хуже. смерти; онъ совѣтуетъ всѣмъ пе полеживать шестядесятилѣтняі о
возраста. Мимнермъ постоянно возвращается къ этой мысли и этому
настроеній) въ разныхъ образахъ и съ рѣдкою силой чувства и вы-
раженія. Современникъ поэта Солонъ возражалъ ему, высказываясь
противъ ранней смерти и предлагая принять восемьдесятъ лѣтъ,
вмѣсто шестидесяти, за желанный продѣлъ человѣческой жизни.

Мимперму принадлежала древнѣйшая эротическая элегія древ-
ности <Наппоі, названная такъ по имени красивой и нѣжно лю-
бимой флейтистки. Элегія упоминала и о Смирнѣ, какъ о постоян-
номъ яблокѣ раздора между сосѣдними народами, объ ея прошломъ;
но потомъ возбуждала къ наслажденію быстро текущею жизнію, ко
торая, по млѣнію поэта, до тѣхъ только поръ имѣетъ какую-нибудь
цѣну, пока можетъ бытъ посвящена любви.

Изъ другихъ поэтовъ малоазіатской Іоніи послѣ Млмнерма, мы
знаемъ только Фокилида, жившаго въ половинѣ шестого столѣтія
до христіанской эры; но остатки его музы сухи и нравоучительны.
Онъ самъ называетъ себя учителемъ мудрости и говоритъ какъ ора-
кулъ, короткими изреченіями, которыя назывались у грековъ гномами
(ѵѵ&иаі) и большею частью начинаются словами' «Вотъ что еще го-
воритъ Фокялидъ». Изреченія эти представляютъ мало новаго и не-
рѣдко заимствованы у древнихъ поэтовъ; Фокилидъ, напр., изложи въ
бъ восьми стихахъ сущность сатиры Симонида Аморгскаго. Греки
нолыпе всего цѣнили въ номъ изящную точность и краткость выра-
женія, благодаря котсрымъ его гномы легко удерживались въ памяти-

XIV. Сыиг і Ѳмгиеъ.

Въ то время какъ на родинѣ эпоса, въ Іоніи, вмѣстѣ съ
утратой политической независимости и свободы, слабѣла анер-
гія поэтическаго творчества, кегда ея поэты воспѣвали налляж-
дѳніе пли изрекали поученія, греки европейскаго материка, бо-
лѣе разобщенные съ разслабляющей азіятской культурой и позд-
нѣе выступившіе на всемірно-историческое поприще, только на-
чиныи раскрывать свси еще непочатыя силы, которымъ было
суждено далеко подвинуть впередъ литературу во всѣхъ направ-
леніяхъ. Современникомъ смирнскаго Мимнерма былъ аѳинянинъ
Солонъ, политическая и литературная дѣятельность котораго на-
глядно даетъ вамъ понять, до какой степени греки, въ особен-
ности іонійцы Аттики, были отъ природы народомъ артистиче-
скимъ. Законодатель, поставившій себѣ чисто практическую задачу
примирить и согласовать интересы враждовавшихъ партій, имущихъ
и се имущихъ аѳинянъ, и разрѣшившій ее съ большимъ успѣхомъ,
шлется въ тоже время и поэтомъ, и дѣйствуетъ силой своего стиха
на народную массу, не оставаясь безучастнымъ къ наслажденіямъ
казни- Онъ и въ старости еще «любитъ дары Киприды, Діониса и
Музъ», которые и по его мнѣнію составлять «счастіе смертныхъ».
Но дія него ати наслажденія не единственная и не высшая цѣль
шли. Онъ вдохновляется высокими гражданскими замыслами и
пептическими стремленіями, въ его рукахъ поэзія становится орга-
намъ доблестныхъ гражданскихъ стремленій, своего рода полити-
ческимъ краснорѣчіемъ. Къ сожалѣнію, и его элегіи дошли до насъ
только въ отрывкахъ, которые однакоже даютъ возможность озна-
комиться съ нимъ ближе, чѣмъ съ другими поэтами тѣхъ отдален-
ныхъ временъ.

Самою ранней изъ элегій Солона была элегія о Саламинѣ, сложен-
ная имъ въ 604 году до Р. X. Позднѣйшіе писатели почти всѣ оди-
наково разсказываютъ ея происхожденіе. Аѳиняне съ давнихъ вре-
менъ спорили съ жителями дорійской Мегары за обладаніе островомъ
Саіаминомъ, и были тогда еще иа столько слабымъ государствомъ,
что не могли осилить своихъ противниковъ. Потерпѣвъ много неудачъ,
они доложили отказаться отъ всякихъ дальнѣйшихъ попытокъ завое-
вать островъ, и даже запретили кому бы то ни было, подъ страхомъ
смертной казни, предлагать народному собранію завоеваніе Саламина.
Недочольный рѣшеніемъ согражданъ, Соленъ, по словамъ Демосѳѳна,
Плутарха и другихъ, придумалъ средство обойти его въ интересѣ род-
ного города. Онъ распустилъ слухъ о томъ, что лишился разсудка, и,
одѣвшись герольдомъ, явился на площадь, поднялся на камень, на ко-
вромъ герольды стояли обыкновенно, и съ воодушевленіемъ пропѣлъ
элегію, которая начиналась словами: «Прибывъ герольдомъ съ пре-
ряснаго острова Салимина, я, вмѣсто рѣчи, пою пѣснь народу». Эле-
гія состояла изъ сотни стиховъ, и позднѣйшіе писатели высоко ста-
вши ея поэтическое достоинство. Но отъ нея уцѣлѣло лишь немно-
гое, и мы не зпаемъ, какими соображеніями и картинами думалъ Со-
номъ подѣйствовать на аѳинянъ. Называя себя вѣстникомъ Саламина,
онъ вѣроятно изображалъ въ своей элегіи ненавистное саламинцамъ
господство мегарцевъ на островѣ и недовольство той части его насе-
ленія, которая желала аѳинскаго владычества. Въ сохранившихся
стихахъ этой элегіи, извѣстной йодъ именемъ «Сала минъ» (Еакарі<;),
онъ говоритъ, что лучше желалъ бы быть уроженцемъ самаго ни-
чтожнаго острсва, чѣмъ аѳиняниномъ, потому что поди скоро будутъ
говоритъ о немъ: вотъ еще одинъ изъ аѳинянъ, такъ постыдно
предавшихъ Сал&мипъ въ руки мегарцевъ. Элегія закапчивалась воз-
званіемъ: «Идемъ на С&ламинъ, идемъ сразиться за этотъ прекрасный
островъ и сбросить съ себя гнетущее безчестье!»—«Идемъ на С&ла-
мипъ!» восторженно повторила за Солономъ аѳинская молодежь. Тот-
часъ было положено предпринять новый походъ, и мегарцы -изгнаны
съ «прекраснаго острова».

Такимъ же обращеніемъ къ народу была другая элегія, въ ко-
торой Солонъ, горько оплакивая внутренніе раздоры своего родного
города, высокомѣріе и хищничество народныхъ вождей, т.-е. тогдаш-
нихъ демократовъ, въ тоже время сокрушается о жалкомъ положе-
ніи бѣдныхъ, илъ которыхъ многіе проданы въ рабство ва долги и
отвезены въ чужія земли. «Душа повелѣваетъ мнѣ повѣдать аѳиня-
намъ, какъ много бѣдъ приноситъ съ собой ;государству беззаконіе,
и какъ закопъ установляотъ повсюду чудный и стройный порядокъ»,—
такъ начинается эта элегія, сложенная вѣроятно прежде, чѣмъ было
введено въ Аѳинахъ Солоново законодательство, которымъ отмѣнялась
продажа пѳсосісятѳльныхъ должниковъ въ рабство. Салонъ твердо вѣ-
ритъ въ высокое призваніе своего народа, и въ этой вѣрѣ, какъ и въ
его политическомъ смыслѣ и талантѣ, вся сила его влзяія ля умы
согражданъ. «Нѣтъ, нашъ городъ не погибнетъ, говоритъ онъ; онъ
никогда не погибнетъ ни по велѣнію Зевса, ни по волѣ безсмерт-
ныхъ боговъ. Великодушная покровительница, дочь могучаі-о отца,
Паллада Аоина простираетъ надъ нимъ свои руки»..Эта элегія, почти
вполнѣ сохранившаяся у Демосооиа, отлично рисуетъ тогдашнее
трудное состояніе слагавшагося аѳинскаго государства:

Народное бѣдствіе гроникаеть въ домъ къ каждому, говорилъ Солонъ; дверь.
Отдѣляющая дворъ отъ площади, не можетъ служить ему преградой; оно гереска-
ьиваетъ черезъ высокую стѣну н вездѣ находитъ свою жертву, хотя бы преслѣ-
дуемый укрывался въ самой глубинѣ дома.

Совсѣмъ иную картину народной жизни находимъ мы въ дру-
гой элегіи Солона, сложенной уже въ то время, когда его законы
получили полную силу, когда, по словамъ поэта, народъ и аристо-
краты получили свою правомѣрную долю власти и значенія, и были
одинаково ограждены закономъ.

Солонъ, какъ извѣстно, удалился на нѣкоторое время изъ Аѳинъ,
предоставляя своимъ согражданамъ примѣнить созданныя имъ ко-
выя учрежденія, и посѣтилъ островъ Кипръ и лидійскую сто-
лицу. Возвратившись на редину, опъ нашелъ въ ней новые раз-
доры между прежними двумя партіями, во главѣ которыхъ стояли
теперь Мѳгаклъ и Пи аистратъ. При Помощи народа, Пизистрата
вскорѣ овладѣлъ акрополисомъ и сталъ настоящимъ царемъ или,
какъ выражались греки, тиранномъ въ Авинахъ. Поставивъ себя
выше партій, Солонъ съ большою энергіей противился узаконенію
власти тиранна, и въ своихъ элегіяхъ не переставалъ высказываться
въ томъ же смыслѣ. Старость не позволяетъ мнѣ бояться смерти,
говорилъ онъ, когда эму совѣтовали быть осторожнѣе. Къ сожалѣ-
нію, до насъ не дошли и эти энергическія элегіи, изъ которыхъ мы
можемъ привести только слѣдующіе отрывки:

Если вы терпите эти бѣдствія по собственной дрянности, то кс обвиняйте
іеговъ въ вашемъ несчастій Вк сами возвеличили этихъ людей, давъ имъ опору,
я вотъ почему ни находитесь въ такомъ постыдномъ рабствѣ... Ви обращаете вни-
маніе только на языкъ, только на слова ловкаго человѣка, но не видите того,
какъ онъ поступаетъ.. Каждый изъ васъ въ отдѣльности идетъ по слѣдамъ ли-
сицы; ко, всѣ вмѣстѣ, вы составляете лишь стак» безумцевъ.

Но Пизистрата умѣлъ переносить эти пападки и не переставалъ
оказывать уваженіе Солону, котораго законодательство не было имъ
отмѣнено. Солонъ провелъ свою старость въ умственныхъ занятіяхъ,
доступныхъ мыслящему и даровитому человѣку того времени, подво-
дящему итоги своему жизненному опыту и знанію. <Я старѣю, по-
стоянно научаясь чему-нибудь новому»—этотъ стихъ, приписываемый
Солону, прекрасно характеризуетъ послѣдніе годы его жизни. Къ вре-
мени владычества Пизистрата относятся, быть можетъ, и другія, пре
имущественно поучительныя элегія Солона, изъ которыхъ только одна,
начинающаяся воззваніемъ пъ Музамъ, дошла до насъ вполнѣ. Поэтъ
объясняетъ въ ней неизбѣжность божественнаго правосудія надъ
преступленіемъ, говоритъ о человѣческихъ порокахъ, страданіяхъ и
смерти, и признаетъ мудрость высшимъ и единственнымъ благомъ
жизни. Оиъ не отказывается отъ богатства, но не хочетъ пользо-
ваться имъ несправедливо. Прочно только даруемое богами изоби-
ліе: но то богатство, котораго ищутъ люди, бываетъ только плодомъ
насилія и преступленія. Несчастіе быстро примѣшивается къ такому
богатству, вымученному неправедными дѣлами.

Солонъ слагалъ не одпи элегіи; опъ слагалъ также ямбы и тро-
хеи, но но съ сатирическою цѣлью. Онъ отвѣчалъ трохеями на упреки
въ томъ, что не учредилъ болѣе сильной власти и отвергъ предло-
женную ему тираннію. У Плутарха сохранился одинъ отрывокъ, въ
которомъ Солонъ излагаетъ эти упреки:
Солонъ не быть ни истинникъ мудрецомъ, пи умнымъ человѣкомъ. Онъ самъ
отмазался принять тѣ блага, которыя посылало ему божество. Поймавъ рыбу,
онь смотрѣлъ, растерявшись, и не вынулъ тенетъ изъ воды. Онъ лишился раз-
судка; онъ не сознаетъ больше своихъ дѣйствій. Въ противномъ случаѣ, онъ далъ
бы содрать съ себя кожу и погубить весь свой родъ, чтобъ бить обладателемъ столь-
кихъ сокровищъ и нластвовагь одинъ день надъ Аѳинами.

Солонъ, отвѣчалъ на эти обвиненія въ слабости или неспособ-
ности:

Безпощадное насиліе тирапвіи не осквернило моихъ рукъ; если я не помра-
чилъ и не опорочилъ моего добраго имени, то не раскаиваюсь въ томъ. Этимъ-то
я, какъ мнѣ сдается, и превосхожу всѣхъ людей**.

Эти два отрывка, сохраненные Плутархомъ, вѣроятно были ча-
стями одного и того же стихотворенія, сложеннаго въ видѣ посланія
къ другу Солона, Фоку.

Въ другомъ сохранившемся отрывкѣ Солояовыхъ ямбовъ, содер-
жащемъ двадцать-шесть стиховъ, аѳинскій законодатель напоми-
наетъ мѣры, при помощи которыхъ владѣльцы заложенныхъ земель
получили ихъ обратно, и возвращены въ Аѳины должники, продан-
ные заимодавцами въ рабство, «эти несчастные, забывшіе родной
языкъ въ своихъ скитаніяхъ по свѣту. А тѣ, которые испытывали
здѣсь позорное рабство, и уже трепетали передъ своими господами,
были освобождены мною. Эти дѣла совершены мною, благодаря
могущественному слінію силы и справедливости, и я исполнилъ все,
чтб посулилъ. Другіе на моемъ мѣстѣ не помышляли бы объ общемъ
благѣ и спутали бы все для удовлетворенія своей алчности и сво-
его честолюбія». Онъ радуется тому, что пренебрегъ всѣми упре-
ками и не хотѣлъ «поступать какъ волкъ между собаками».

По словамъ Платова и Плутарха, Солонъ задумалъ поэму «Ат-
лантида». Но слава законодателя, положившаго основаніе аѳинской
гражданственности, затмила въ потомствѣ славу поэта, съ которой
знакомы очень немногіе.

Въ другомъ направленіи, но также политическій и поучительный
характеръ имѣли элегіи дорійца Ѳѳогниса, ксторыя, какъ и элегіи
Тиртея, сложены иа господствовавшемъ литературномъ нарѣчіи того
времени—іонійскомъ, и отъ ко-горыхъ уцѣлѣли, въ видѣ разрознен-
ныхъ отрывковъ, тысяча четыреста стиховъ. Въ его элегіяхъ ярко
отразились положеніе партій и внутренніе раздоры дорійской сосѣдки
Аѳинъ, Могары. Отдѣлившись отъ Коринѳа, Мсгара находилась нѣ-
которое время подъ властью дорійской аристократіи, основывавшей
свои притязанія на благородномъ происхожденіи и на томъ, что въ
оя рукахъ было крупное землевладѣніе. Еще прежде чѣмъ въ Аѳи-
нахъ было принято Солоново законодательство, мегарецъ Теогенъ,
опираясь ва народъ и связавъ свое личное дѣло съ дѣломъ народ-
ной свободы, сталъ тиранномъ Могары. По низложеніи его, аристокра-
тія была возстановлена, но но надолго. Народъ вскорѣ возсталъ противъ
аристократіи, но не умѣлъ устроиться; усилившаяся анархія снова
помогла изгнаннымъ аристократамъ возвратить себѣ утраченную
власть. Элегіи Ѳеогниса относятся къ началу той анархической поры,
приблизительно къ 500 году до Р. X., такъ какъ поэтъ, по соб-
ственнымъ его словамъ, пережилъ войну грековъ съ персами. Съ
переворотами въ пользу демократовъ въ древней Греціи обыкновенно
соединялся раздѣлъ земель, принадлежавшихъ аристократіи, между
народомъ, и Ѳеогнисъ, отсутствовавшій въ это время, лишился бо-
гатаго родового имѣнія. Раздраженный поэтъ рѣзко нападаетъ на
похитителей своего достоянія, ка демократовъ; элегіи его сложены
и> чисто-аристократическомъ духѣ, и даже такъ, гдѣ онъ говоритъ,
повидимому, отвлеченно, какъ моралистъ, его общія выражоаія имѣютъ
очень конкретный смыслъ, пу-чм^-пимый къ п.івой м?і. двугь, от-
чаянно бсровпгится, колитическихъ партій. Элегіи Ѳеогниса, какъ мы
сказали, дошли до насъ въ безсвязно сопоставленныхъ отрывкахъ и
еъ чужими вставками. Считая его по преимуществу моралистомъ,
древніе греки заучивали его изреченія (гномы), какъ и изреченія
Фокыида, и вѣроятно извлекли ихъ изъ его элегій для своего упо-
требленія, чѣмъ и объясняется утрата послѣднихъ. Его злые и под-
лые люди—демократы, его добрые и доблестные характеры—дорій-
скіе аристократы.

Ѳеогнисъ обыкновенно обращается въ своихъ элегіяхъ къ тому
или другому лицу, вѣроятно къ друзьямъ, ко преимущественно къ
молодому сыну Полипая, Кирну, которому опъ внушаетъ свои по-
литическія и нравственныя понятія. Когда демократы одерживали
верхъ, ихъ побѣда сопровождалась допущеніемъ періековъ, т.-е.
окрестныхъ поселянъ, подвластныхъ прежде господствовавшему пле-
иеаи, въ члены городской общины. Ѳеогнисъ говоритъ объ этомъ
Зирну:

О Кирнъ, этотъ городъ все еще городъ, но въ немъ уже другой народъ, на-
родъ, который до сихъ горъ ничего не асахъ ни о судахъ, ни о законахъ, а хе-
шъ въ своей сельской одеждѣ или козьихъ шкурахъ и, какъ олени, держалъ себл
«ищ отъ города. Теперь, о сынъ По.гипая, они доблестные "раждане, а тѣ, что
прежде были доблестными, превращены въ подлыхъ; кто могъ би выноситъ по-
добное зрѣлище? Эти люди обмалываютъ другъ друга, издѣваясь другъ иаіъ дру-
гомъ, опи пе понимаютъ что добро, и что эхо.

Ѳеогнисъ совѣтуетъ молодому человѣку отъ души ненавидѣть
этихъ грубыхъ и злыхъ людей, не показывая имъ своей ненависти.
Ненависть самого поэта доходитъ до того, что оиъ желаетъ напиться
черной крови тѣхъ, кто отнялъ у него имѣніе. Глубоко вкоренив-
шійся аристократизмъ Ѳѳогниса сказывается и въ горькихъ его жа-
лобахъ на то, что добрые, т.-ѳ. знатные, ставятся ни во что, что
богатые пользуются большимъ уваженіемъ, что всѣ стремятся къ бо-
гатству:

Они чтутъ богатство, говоритъ оиъ; оттого благородный женятся на дочери
подлаго, и подтай на дочери благород наго. Богатство смѣшиваетъ породы. Не удив-
ляйся же, о сынъ Полипая, что города гражданъ теряетъ свой блескъ: доброе п
злое перемѣшиваете* теперь въ безпорядкѣ.

Ѳеогнисъ лично испыталъ это: родители дѣвушки, которую онъ
любилъ, предпочли выдать се за гораздо «худшаго», т.-е незнатнаго
человѣка. Но сама дѣвушка продпечи тала аристократа-поэта; она не-
навидѣла своего мужа и тайно посѣщала Ѳѳогниса, беззаботная какъ
птичка, говоритъ послѣдній.

Въ числѣ отрывковъ изъ элегій Ѳѳогниса сохранился еще отры-
вокъ одной элегіи, обращенной поэтомъ къ своему другу Симониду.
Она описываетъ возстаніе демократовъ въ видѣ бури, бросающей
изъ стороны въ сторону корабль, искусный кормчій ко’юраго низло-
женъ матросами и на которомъ начальствуютъ простые носильщики
тяжестей. Но не аристократизмъ поэта, нѳ его ненависть къ враж-
дебной партіи доставили ему большую популярность между греками:
за этимъ аристократизмомъ, за этою ненавистью постоянно сказы-
вался рѣдкій поэтическій талантъ итогъ практическій здравый смыслъ,
облеченный въ изящныя формы, который такъ цѣнили древніе греки.
Его изреченія уважались въ древности, какъ проявленія житейскаго
опыта и практической мудрости. Вотъ одно изъ самыхъ замѣчатель
ныхъ изреченій поэта

Благой Зевсъ, въ изумленіи наклоняюсь тебѣ, ибо ты повелѣваешь всѣми су-
ществами и облагаешь всею подобающею тебѣ честью и могуществомъ. Ты вѣ-
даешь всѣ мысли и сердце каждаго, смертнаго, и власть твоя, о царь! выше вей-
кой власти въ мірѣ. Не макъ можешь ты, сынъ Сатурна, ставитъ наравнѣ пре-
ступника к справедливаго человѣка? Какъ можетъ умъ твой относиться безраз-
лично къ мудрости и къ покушеніямъ тѣхъ смертныхъ, которые пе страшатся со-
вершать преступныя дѣла? Нѣтъ, божество не дало намъ никакого правила для
нашихъ дѣйствій, никакого вѣрнаго пути къ благосклонпости боговъ. Злодѣи поль-
зуются благоденствіемъ, не смущаемымъ никакою печалью- а тѣмъ, кто предохра-
няетъ свою душу отъ зла, кто любитъ справедливость, выпадаетъ на долю бѣд-
ность, мать отчаянія, бѣдность, побуждающая сердца людей къ преступленію...
Въ бѣдности раскрывается и развратный человѣкъ, и человѣкъ истинно добро-
дѣтельный, когда они борятея съ нуждою. Одинъ замышляетъ преступныя дѣла,
и справедливость искоренится въ его сердцѣ. Душа другого, напротивъ, не даетъ
управлять собою ни весчастію, ни счастію. Дерзать на добро, переносить зло, —
таковъ долгъ добродѣгельнаіо человѣка.
Многія элегіи Ѳеогниса посвящены дружеской бесѣдѣ и вину, и
очевидно цѣлись, по греческому обычаю, послѣ стола за веселой по-
пойкой (аортбэіоѵ), въ небольшомъ обществѣ друзей, подъ которыми
Ооогтасъ разумѣетъ аристократовъ. Когд» гости насыщались пи-
щей, ихъ чаши наполнялись виномъ для торжественнаго возлія-
нія богамъ; при этомъ читалась молитва, преимущественно къ
Аполлону, и потомъ начиналась веселая, шумная бесѣда и попойка,
за которою одинъ изъ гостей пѣлъ элегіи съ акомпаниментомъ флейты.
Разныя обстоятельства изъ жизни друзей и собесѣдниковъ Ѳеогниса
и личныя ихъ склонности служили ему поводомъ еъ застольнымъ,
вѣроятно кпрсткимь, элегіямъ. Поэтъ желаетъ одному изъ нихъ
счастливаго плаванія; съ другимъ онъ прощается, какъ съ хозяи-
номъ дружескаго кружка, совѣтуя ему оставить каждому гостю пол-
ную свободу уходить, возвращаться или засыпать, третьему изобра-
жаетъ, по собственному опыту, послѣдствія неумѣренной страсти къ
гаму.

П. Іыім^; иртдіа  йси. — (шкапъ.— „ВАй шмеі і игумкИ.— 9зт.

Параллельно съ элегіей и ея пятистопнымъ стихомъ вырабаты-
вался, какъ мы видѣли, ямбическій стихъ, такъ мало похожій на
эпическій гекзаметръ не только съ внѣшней стороны, но и по свой-
ству тѣхъ впечатлѣній, которыя облегались поэтами въ эту форму.
Начиная съ Архилоха, ямбическій размѣръ употреблялся преимуще-
ственно въ сатирѣ па слабости, пороки и поступки людей. Вы-
дающимся продолжателемъ Архилоха въ этомъ смыслѣ считался у
древнихъ Гиппонаксъ, въ рукахъ котораго шестистопный ямбъ, или
триметръ, подвергся новому измѣненію и который положилъ основа-
ніе новому виду поэзіи. Шестистопный стихъ Архилоха, сохранив-
шійся потомъ въ драмѣ, всегда оканчивался ямбомъ: Гиппонаксъ
первый замѣнилъ этотъ ямбъ спондеемъ /---), придавая стиху от-

рывочное, какъ бы неправильное теченіе, чтд особенно тло къ сар-
казму и сатирѣ. Греки называли этотъ стихъ холіамбомъ, т.-ѳ. хро-
мымъ ямбомъ, или хромымъ триметромъ. Гиішонаксу приписывали
также созданіе новаго рода поэтическихъ произведеній- -породіи. По
словамъ древнихъ писателей, онъ первый примѣнилъ благородные, фор-
мы и торжественный языкъ эпопеи къ изображенію комическихъ явле-
ній жизни. Но отъ его эпическихъ сатиръ дошелъ до пасъ одинъ только
небольшой отрывокъ, отрывки егс сатиръ, паписанпыхт. хогіамби-
чеекимъ размѣромъ, тоже очень коротки и мало знакомятъ съ его
талантомъ. Гиппонаксъ родился въ іонійскомъ Эфесѣ и аилъ во
второй половинѣ шестого вѣка до христіанской эры. Преслѣдуемый
въ родномъ своемъ городѣ тираннами Атекагоромъ и Кома сомъ, опъ
долженъ быть переселиться въ Клазомѳны, и оттуда бичевалъ лю-
дей, помышлявшихъ только о своемъ личномъ благополучіи и сво-
ихъ удовольствіяхъ и забывшихъ великіе дни общественной свободы.
Онъ былъ худощавъ и безобразенъ лицомъ; два хіосскихъ художника,
Бупалъ и Атенидъ, вылѣпили его въ каррикатурыомъ видѣ и тѣмъ
навлекли себѣ его злобу. Онъ обрушился на нихъ, какъ Архилохъ
на Ликамба и его дочерей, и безпощадно, неутомимо преслѣдовалъ
ихъ своими пасмѣшками и оскорбленіями. О нихъ, какъ о семьѣ Ли-
камба, тоже разсказывали, что они повѣсились съ отчаянія.

Къ пародіямъ, но болѣе забавнымъ, чѣмъ сатирическимъ, при-
надлежитъ извѣстная «Батрахоміомахія», или «Міобатрохомахія», ко-
роче «Міомахія», война мышей и лягушекъ, дошедшая до насъ въ
числѣ тѣхъ небольшихъ произведеній, которыя приписывались Го-
меру. Все торжественно въ этой забавной пародіи: и героически зву-
чащія имена бойцовъ, и родословныя главныхъ дѣйствующихъ лицъ,
и высокопарныя ихъ рѣчи, и величавое вмѣшательство олимпійскихъ
боговъ; ничтоженъ только сюжетъ, облеченный въ эти торжествен-
ныя фермы, и производящій въ соединеніи съ ними въ высшей сте-
пени комическое впечатлѣніе. Поэма сильно напоминаетъ < Иліаду»,
хотя авторъ очевидно не имѣлъ въ виду подорвать значеніе послѣдней:
его поэма, написанная гомерическимъ стихомъ, — остроумная шутка,
не болѣе. Но трудно согласиться съ тѣми, кто не придаетъ ей ника-
кого значенія. Намъ кажется, что зам&я мысль написать подобную
поэму могла зародиться только въ умѣ человѣка, которому смѣшны
пріемы гомерической эпопеи. Одно преданіе приписывало «Батрохо-
міомахйо» Гомеру; другое, гораздо болѣе вѣроятное, называло ея ав-
торомъ Питра, брата первой Артемизіи, царицы карійскаго Галикар-
насса, усердно помогавшей Ксерксу въ его походѣ на Грецію.

Поэма начинается обычнымъ торжественнымъ воззваніемъ къ Музамъ Мишъ
Похитительница Объѣдковъ, толъко-что спасшаяся отъ зубовъ лисицы или кошки,
хочетъ напиться изъ болота, потому-что бѣжала шибко и долго. Пышка, царица
лягушекъ, вступаетъ съ нею въ разговоръ, приглашаетъ ее къ себѣ во дворецъ и
берется перевезти ее гуда на собственной спинѣ. Новость такого путешествія сна-
чала восхищаетъ Похитительницу Объѣдковъ; но радость ея непродолжительна.
Подъ ведею является змѣя; испуганная Пышка погружается на дно, & пригла-
шенная ею гостья, не смотря на всѣ свое усилія, тонетъ въ волнахъ, призывая
кость боговъ на виновницу своей гибели. Случавшаяся на берегу мышь бѣжитъ
возвѣстить мышиному роду печальный конецъ Похитительницы Объѣдковъ. Созы-
вается мышиная сходка, на которей, по предложенію Хлѣбнаго Грызуна, отца по-
гибшей, рѣшено начать войну противъ лягушекъ. Всѣ вооружаются, и вѣстнику
поручено объявить объ этомъ врагу. Но Пышка утвержлаегъ, что она неповинна
въ смерти Похитительницы Объѣдковъ, и даже ничего не знаетъ объ этомъ пе-
чальномъ событіи. Увлеченныя ею, лягушки готовятся къ сильному отпору. Между
гі», на Олимпѣ, боги встревожены замѣченномъ пн волненіемъ на землѣ; но
Ьшаі.а Аѳина предлагаетъ имъ не вмѣшиваться въ войну, и всѣ богя остаются
ишь ея зрителями. Вскорѣ завязывается схватка, схватка страшная, ожесточен-
ная, въ шторой побѣда неразъ склоняется то на ту, то на другую сторону. На-
юнецъ одолѣваютъ мыши, и Всеѣдъ хочет ъ истребить весь лягушечій родъ. Тогда
терпѣніе покидаетъ Зевса. Онъ хочетъ послать Аѳину иди Арея, чтобъ оетано-
юпъ свирѣпаго Всеѣда; но А рей отступаетъ передъ такимъ труднымъ дѣломъ. Зевсъ
беретъ перуны, но я перуны оказываются безсильными противъ разъяреннаго км-
иннаго рода. Ощутивъ минутный испугъ, побѣдители быстро оправляются и возоб-
новляютъ свои подвига. Зевсъ высылаетъ противъ нихъ другую рать, бойцовъ,
вцѣлекныхъ отъ природы наступательнымъ и оборонительнымъ оружіемъ, кото-
1'ые мгновенно измѣняютъ исходъ бея. Эти бойцы — морскіе раки. Мыши обра-
киися въ бѣгство, и война кончается съ закатомъ солнца.

Эта маленькая поэма поражаетъ рѣзкимъ контрастомъ между со-
держаніемъ и формой, и блеститъ прелестью подробностей, яркостью
красокъ, въ особенности прекрасно выдержаннымъ тономъ * *).

Къ тому же приблизительно времени, когда были созданы холіам-
бяческіе стихи и пародія, т.-е. къ шестому вѣху, относится литера-
турпая обработка басни (хЬс;, рб&ос, Хб-р;), которая въ своемъ перво-
бытномъ видѣ существовала очепъ давно и съ начатками которой мы
впрѣгились еще у Гезіода. Эзопъ, которому греки приписывали всѣ
басни, ходившія тогда въ народѣ, жить въ первой половинѣ шестого
вѣка; но сомнительно, чтобъ имъ была написана юта одна басня.
Сіово аіѵ'л, какъ называлась первоначально басня, значило увѣщаніе
или предостереженіе, прикрытое вымышленнымъ событіемъ изъ жизни
животныхъ. Таковъ ея характеръ у Гезіода (си. выше) и Архилоха
въ его ямбахъ противъ Ликамба и дочерей послѣдняго, гдѣ онъ раз-
сказывалъ о томъ, какъ орелъ и лисица заключили между собой
еодзъ, и какъ срелъ, не смотря на то, съѣлъ дѣтей лисицы. Лисѣ
•лшвалосъ только призвать на негс гнѣвъ боговъ, который вскорѣ
сразился надъ хищникомъ. Похитивъ мясо съ алтаря, орелъ и не
•^мѣтилъ, что вмѣстѣ съ мясомъ занесъ въ свое гнѣздо искры, которыя
поглотили и гнѣздо, и орлятъ. Другая басня Архилоха была направ-
№а противъ аристократической спѣси. Въ греческой баснѣ всегда
стояхи на первомъ планѣ человѣческія свойства и отношенія, а живот-
ныя служили имъ только прикрытіемъ, которое давало возможность
’О'ротко и рельефно очертить первыя, не вдаваясь въ пространныя
объясненія. Очень вѣроятно, что басня отчасти перешла къ грекамъ
°тъ восточныхъ народовъ, отчасти выработалась изъ животнаго эпоса;

греки зазывали басни ливійскими, съ которыми они очевидно
познакомились черезъ свою африканскую колонію Кирену, киігр-

*) йзчѣетвай отрывокъ Жуковскаго: „Война нишей и ыгушекъ*—совсѣмъ в₽иере-

*іа древней поэкы, а адыюе подражаніе ей, нѣчто гь родѣ дѣтской сказки..
сними, киликійскими, карійскими или индійскими. Эзопъ считался
у нихъ не поэтомъ, а искуснымъ разскащикомъ, подъ именемъ
котораго ходило въ народѣ множество характерныхъ басень, и
жизнь его была впослѣдствіи изукрашена забавными эпизодами.
Вѣрно то, что онъ былъ уроженцемъ аравійскаго города Мезехбріи
и сначала невольникомъ самосца Ядмона, жившаго въ шестомъ вѣкѣ
до Р. X.; мы знаемъ также, что Ядмонъ далъ ему свободу, при ко-
торой онъ однакоже жилъ въ семьѣ своего бывшаго господина,
когда не странствовалъ для удовлетворенія своей любознательности
или по дѣламъ Ядмона. Вѣрнымъ считаются также п свѣдѣнія древ-
нихъ о насильственной смерти егс въ Дельфахъ. Раздраженные его
насмѣшливыми бася ими, делофійцы обвинили его въ кражѣ священ-
ныхъ предметовъ и предали смерти. Нѣтъ сомнѣнія, что басни, хо-
дившія подъ его именемъ, обработывались впослѣдствіи другими
поэтами, не имена ихъ намъ неизвѣстны. Мы знаемъ только, что
Сократъ, сидя въ тюрьмѣ, развлекался переложеніемъ Эзоповыхъ ба-
сень въ стихи. Полагаютъ, во это положительно неизвѣстно, что пер-
вые греческіе баснописцы писали ямбами, въ особенности холіам
бани; по крайней мѣрѣ этимъ размѣромъ слагали басни позднѣйшіе
баснописцы Каллимахъ и Бабрій. Любители, собирая басни, пере-
мѣшивали старыя съ новыми, какъ это дѣлалось преимущественно
въ ораторскихъ школахъ значительныхъ городовъ римскаго государ-
ства по завоеваніи Греціи и Азіи римлянами- Учители ораторскаго
искусства или сами слагали басни для своихъ учениковъ, или да-
вали имъ матеріалъ и темы для сочиненія новыхъ басень. Этя и
подобные опыты и упражненія вскрывались потомъ именемъ Эзопа,
и въ томъ собраніи такъ-называемыхъ Эзоповыхъ басень, которое
мы имѣемъ теперь, нѣть возможности отличить баснн, сложенныя
на основаніи Эзоповыхъ разсказовъ, отъ множества другихъ.

XVI. Дшііііи рлкіг грмея»! лрш. — Еі Ясш ш» п іриыі.—іЕши илісш
і дірііш.—Ліпш экгіскві милі. Тпргыдръ. - 'лД- Схфс—Эріви. — Арт.

Въ элегіи и яхбѣ греческая литература, т.-е. поэзія, составляв-
шая тогда всю литературу, все больше и больше отрѣшалась отъ
эпическаго созерцанія величественнаго міра боговъ и героевъ, обра-
щаясь къ ближайшимъ задачамъ, стремленіямъ и чувствамъ чело-
вѣческаго существованія. Но и элегія, и ямбъ были только первыми
стадіями на долгомъ пути отъ эпоса къ лирикѣ, пройденномъ гре-
ческою литературой въ теченіе двухъ столѣтій, отъ начала Олим-
піадъ до шестого вѣка включительно. Чистая лирика была еще впе-
ради, въ зародышѣ, въ возможности: она еще не пропѣла ни одной
своей пѣсни Ъсіъ сильной примѣси эпическаго элемента.

Поэзія грековъ всегда была тѣсно связана съ музыкой. Мы ви-
дѣли это на эиосѣ, элегіи и ямбѣ, хотя въ этихъ родахъ греческой
поэзіи пѣніе замѣнялось и простымъ рапсодическимъ исполненіемъ
тніэтвореній. Настоящее пѣніе и непрерывный музыкальный аком-
паниментъ всего болѣе существенны въ тѣхъ случаяхъ, когда страсть,
теть или другой душевный аффектъ, увлекаетъ поэта изъ относи-
тельно спокойнаго созерцанія жизни къ его личнымъ душевнымъ
идеалам ъ, которымъ жизнь отвѣчаетъ только временными, иногда
инутпыми проблесками гармоніи и счастія. Идеально - гармони-
ческіе звуки вокальной и инструментальной музыки естественно
усиливали впечатлѣніе, производимое лирическимъ настроеніемъ
поэта, вылившимся въ эго стихотвореніи. Вмѣстѣ съ лирикой на-
чалось въ Греціи и самостоятельное развитіе музыки; ея лирики
5мди въ тоже время и музыкантами. Творцомъ греческой музыки
ешается Терпандръ, который, пользуясь существовавшими прежде
способами музыкальнаго исполненія, въ Греціи и Малой-Азіи,
даіь ямъ необходимую обработку и создалъ стройную систему музы-
кальныхъ правилъ, которой всегда придерживались и позднѣйшіе
сроки, хотя она н получила у нихъ потомъ дальнѣйшее развитіе.
Терпандръ, повидимому, принадлежалъ къ такому роду, который,
какъ это было въ обычаѣ у грековъ, считалъ своими музыкаль
ными предками піерійскихъ пѣвцовъ Беотіи. Онъ былъ лесбіецъ,
а эолійцы, жавшіе на островѣ Лесбосѣ, нѣкогда переселились туда
изъ той части Беотіи, гдѣ издавна укоренилось поклоненіе Му-
захъ и исполнялись гимны первобытной ѳракійской поэзіи. У нихъ
сложяіэсь по этому поводу любопытное поэтическое сказаніе. По
убіеніи Орфея ѳракійскими менадами, повѣствовала эолійская ле-
генда, голова и лира поэта были брошены въ море и пригнаны вол-
нами къ острову Лесбосу, а съ ними даръ пѣнія и плѣнительной
яры на китарѣ. Въ городкѣ Антиссѣ показывали мѣсто, гдѣ погре-
бена голова Орфея, прибавляя, что антисскіе соловьи поютъ лучше
другихъ. Антисса, по словамъ древнихъ писателей, была и роди-
ной Терпандра.

Намъ неизвѣстна та пора жизни Терпандра, которую онъ про-
велъ на Лесбосѣ. Мы знакомимся съ нимъ съ того только времени,
клть онъ являлся дѣйствующимъ лицомъ въ Пелопоннесѣ, прево-
сходившемъ тогда остальную Грецію своимъ политическимъ могуще-
ствомъ и гражданскимъ благоустройствомъ. Въ 676 году, въ Лаке-
демонѣ, на праздникѣ А подгона Каркейскаго, были впервые введены
поэтическія состязанія, и Терпандръ является побѣдителемъ, увѣн-

мюгпил истогіл іитЕгіты.
даннымъ на первомъ изъ этихъ состязаній. Потомъ онъ остается побѣ-
дителемъ четыре раза сряду на такихъ же состязаніяхъ въ Дельфахт..
По всѣмъ наличнымъ даннымъ, Терпандра можно считать современ-
никомъ Каллина и Архилоха.

Древніе греческіе пѣвцы знати только четырехструнную китару,
и все ихъ музыкальное искусство примѣнялось къ этому инструменту.
Терпандръ прибавилъ къ общепринятымъ четыремъ струнамъ еще
три струны, т.-ѳ. по нашей нынѣшней терминологіи, замѣнилъ кварту
октавой, къ которой впослѣдствіи была прибавлена еще одпа, вось-
мая струна. Это капитальное нововведеніе давало греческой музыкѣ
возможность выражать душевныя ощущенія б»лѣѳ разнообразными
и гармоническими музыкальными звуками. При четырехструнномъ
инструментѣ, греческая музыка съ давнихъ поръ знала три господ-
ствующихъ тона: дорійскій—самый низкій изъ трехъ, фригійскій —
средній тонъ, и индійскій—самый высокій. Два послѣдніе, какъ по-
казываетъ ихъ названіе, занесены въ Грецію изъ Малой-Азіи, гдѣ
сни, конечно, отвѣчали національному характеру фригійцевъ и
лидійцевъ; но систематическая обработка ихъ, по отношенію къ
дорійскому топу, была, безъ сомнѣнія, дѣломъ греческаго генія, мо-
жетъ быть того же Терпандра, имѣвшаго полную возможность близко
познакомиться съ ними на роддомъ своемъ островѣ. Всѣ эти главные
тоны были приведены въ систему Терпандромъ, каждому придано
опредѣленное назначеніе, сообразно его отличительному характеру.
Съ этою цѣлью были написаны Терпандромъ такъ-иазываемме номы
(ѵдроі), чрезвычайно простыя, но строго выдержанныя музыкальныя
сочиненія *), вѣроятно сходныя съ старѣйшими церковными мело-
діями среднихъ вѣковъ.

Къ тремъ названнымъ первоначальнымъ топамъ вскорѣ присо-
единились другія, сначала іонійскій, средній между дорійскимъ и фри-
гійскимъ, и эолійскій—средній между фригійскимъ и лидійскимъ; а
потомъ еще по пяти различно комбинированныхъ тоновъ въ верхнемъ
и въ нижнемъ регистрѣ, такъ-что всѣхъ тоновъ составилось пятнад-
цать; но это дальнѣйшее развитіе греческой музыки совершилось
нѣсколько позднѣе, при Пиндарѣ. Есть извѣстіе, что Терпандръ при-
соединилъ музыкальные знаки къ стихотвореніямъ; но мы не знаемъ,
каковы были эти знаки, потому что тѣ, которые были въ употреб-
леніи у грековъ, введены лишь въ Пиѳагорово время.

Развитіе, данное музыкальному элементу греческой поэзіи Тер-
пандромъ и вслѣдъ за нимъ многими другими музыкантами и поэтами
(Олимпомъ, Талетомъ, Клономъ и лр.), сдѣлали его, уже во время
Пиндара, удобнымъ для выраженія многочисленныхъ оттѣнковъ мысли

♦) Шр.04 — законъ, порядокъ, дравидо, обычай.
и чувства. Какъ ни элементарна была греческая музыка сравни-
тельно съ нынѣшнѳв, европейской, она тѣмъ не менѣе уже отвѣчала
разнообразнымъ лирическимъ настроеніямъ поэтовъ и сильно дѣй-
ствовала на слушателей. Даровитѣйлпе лирики Греціи искали и на-
ходили въ ней именно гармоническое соотвѣтствіе музыкальныхъ
звуковъ слову; съ этой сторопы относились къ ней и высоко цѣнили
ее не поэты только, но мыслители и государственные люди, прини-
мавшіе къ сердцу народное образованіе и воспитаніе юношества.
Первоначальную простоту лирическихъ мелодій смѣнила впослѣдствіи,
къ копцу пелопонноаской войны, новая музыка, болѣе искусствен-
ная, болѣе ласкавшая чувственность, но эта крупная перемѣна въ
музыкальной области сопровождалась, какъ мы увидимъ ниже, соот-
вѣтственнымъ переломомъ во всей духовной жизни грековъ и, между
прочимъ, въ ихъ поэзіи.

Возвращаясь къ Терпандру, мы, къ сожалѣнію, должны сказать,
что до насъ пе дошли поэтическія произведенія этого замѣчательнаго
таланта. Мы знаемъ о нихъ только со словъ другихъ писателей, по не-
многимъ, приведеннымъ ими, отрывкамъ, въ томъ числѣ по двумъ
стихамъ, въ которыхъ Терпандръ говоритъ о своемъ усовершенство-
ваніи китары. «Пренебрегая четырѳхзвучнымъ пѣніемъ, мы будемъ
пѣть новые гимны на семиструнномъ формингсѣ». Мы знаемъ еще,
что онъ слагалъ иногда новые речитативы къ древнимъ пѣснямъ, къ
нѣкоторымъ отрывкамъ гомерическихъ поэмъ; что онъ писалъ гимны
эпическимъ метромъ, сопровождая ихъ звуками болѣе или менѣе ожив-
леннаго речитатива. Нѣкоторые изъ его гимновъ и пѣсень, которыхъ
слова и музыка принадлежали ему, вѣроятно представляли гармони-
ческое соединеніе разнообразныхъ метровъ, и дѣлились на строфы,
согласно требованіямъ музыкальнаго ритма. Вотъ все, что мы знаемъ
о Терпавдрѣ.

Чисто-лирическая поэзія грековъ съ самаго начала распалась
на двѣ отрасли, или школы, изъ которыхъ одна, эолійская, цвѣла
у малоазіатскихъ эолійцевъ, въ особенности на островѣ Лесбосѣ,
другая, дорійская, была распространена по всей Греціи, но сна-
чала развивалась у дорійцевъ въ Пелопоннесѣ и въ дорійскихъ ко-
лоніяхъ Сициліи. Лесбійская школа слагала свои лирическія пѣенп
на эолійскомъ нарѣчіи, дорійская—на принятомъ въ поэзіи эпи-
ческомъ нарѣчіи съ примѣсью нѣкоторыхъ формъ дорійскаго го-
вора. Но эти школы различались не только но нарѣчіямъ; онѣ раз-
личались и по содержанію своихъ произведеній. Дорійская лирика
была хоровая (уоріхід ко,т]<лс), эолійская, напротивъ, назначалась для
сольнаго исполненія съ акомпаниментомъ струннаго инструмента,
обыкновенно лиры, и соотвѣтственными тѣлодвиженіями. Хоровое
67*
исполненіе требовало общественнаго или общс-интересиаго сюжета,
танъ какъ хоры, и пѣвчіе и плясовые, были тѣснѣйшихъ образомъ
связаны съ праздниками въ честь боговъ, да и чисто-личныя ощу-
щенія и чувства вообще не годились для многоголосныхъ хоровъ.
Отсюда связь хоровой лирики съ интересами греческихъ госу-
дарствъ. Эолійская лирика, напротивъ, высказываетъ прежде всего
представленія и чувства, волнующія душу одного человѣка, иногда
очень тонкія и нѣжныя. Мы не говоримъ, чтобы лирики, или меликн
(отъ Хора, лира, семиструнный инструментъ, и ріХо<., пѣсня) эолійской
школы никогда ничего не слагали для хоровего исполненія; но не
эти ея произведенія составляли ея главную прелесть и силу: она
всегда была сильна выраженіемъ личныхъ мыслей и ощущеній.
Ни въ какой другой области душа грека не высказывалась такъ
открыто и тепло, съ своими радостями и горемъ, своими стремле-
ніями и разочарованіями, какъ въ эолійской лирикѣ. Къ сожалѣнію,
мы имѣемъ и отъ нея лишь очень скудные остатки.

Ближайшимъ преемникомъ Терпандра былъ Алкей, родившійся
въ городѣ Митиленѣ, также на Лесбосѣ. Жизнь его тѣсно связана
съ политическими дѣлами родного еі-о города. Алкей принадлежалъ
къ аристократическому роду, и значительная доля его . общественной
дѣятельности была посвящена укрѣпленію правь ого сословія, кото-
рымъ угрожала демократическая партія. Одному изъ предводителей
этой партіи. Меланхру, удалось захватить въ свои руки тираннію;
но онъ былъ убить въ 612 году братьями Алкея, Аятименидомъ и
Кичіечъ, къ которымъ присоединился и славившійся тогда своею му
Яростью Литтак1.. Мятиленщі воеи&ли въ время съ аониянамя, и
терпѣли неудачи, пока ІІиттакъ не поразилъ аѳинскаго вождя Фри-
нона въ единоборствѣ. Внутренніе раздоры продолжались въ Мити-
лѳнѣ и послѣ; предводители партій достигали тиранніи; аристократія,
къ которой прииа ідгжалл Аш:зй и Апіиуыіидь, была изгнана іыъ
Митилены, и братья долго странствовали во свѣту, пока имъ но уда-
лось возвратиться на островъ и стать во главѣ изгнанной партіи,
чтобы сдѣлать новую попытку въ ея пользу. Попытка эта побудила
народное собраніе провозгласить Питтака правителемъ для огражде-
нія существующихъ демократическихъ учрежденій. Побѣдивъ аристо-
кратію, Нитакъ старался склонить ее въ овою пользу примиритель-
нымъ образомъ дѣйствій, и много странствовавшій поэтъ, вѣроятно,
спокойно кончилъ жизнь на родинѣ.

Съ страстнымъ увлеченіемъ человѣка партіи высказывался Ал-
кей въ своихъ стихотвореніяхъ, которымъ у римлянъ подражалъ
Горацій. Когда одинъ изъ вождей демократіи, Мирсилъ, готовился
захватить власть въ Митиленѣ, Алкей написалъ свою оду, въ кото-
о! государство уподоблялось кораблю, перебрасываемому изъ сго-
рали въ сторону бурей, между тѣмъ какъ морская вода уже при
блжается къ мачтѣ и паруса разорваны вѣтромъ. До насъ дошелъ
довольно значительный отрывокъ этой красивой оды. Пэтомъ, когда
умеръ Мирсилъ, поэтъ громко и увлекательно высказываетъ свою ра-
дость «Теперь надо налиться, теперь можпо заставить пить своихъ
друзей, потому что умеръ Мирсилъ». Поэтъ не щадилъ и другихъ
демократовъ; въ своемъ раздраженіи, онъ называетъ и Иитгака
•дурнымъ гражданиномъ, котораго народъ единогласно поставилъ
тиранномъ несчастнаго города, обреченнаго печальной участи». Поэтъ
даме придумываетъ новыя слова для проявленія своего страстнаго и
раздраженнаго чувства. Онъ упрекаетъ мудраго Питгака, который
заслуженно пользовался общимъ уваженіемъ современниковъ и по-
томства, даже за его наружность, за простоту его жизни, называя
егс «зофодорпмдомъ», т.-е. человѣкомъ, ужинающимъ въ нотъ махъ,
не такъ, какъ аристократы, пировавшіе при свѣтильникахъ.

Алкей любилъ военное дѣло я посвятилъ ему нѣсколько пѣсень,
гдѣ онъ съ увлеченіемъ описываетъ свою наполненную оружіемъ
палату, стѣны которой блестятъ шлемами, щитами и пр., прибавляя,
что оружія «нельзя забывать теперь, такъ какъ бой уже начатъ».
Онъ ободряетъ своихъ единомышленниковъ къ борьбѣ; не стѣны,
•а мужи составляютъ боевой оплотъ государства». «Не страшитесь
блестящаго оружія враговъ», говоритъ онъ; «изображенія, сдѣланныя
на щитахъ, не наносятъ ранъ». Поэтъ съ гордостью воспѣваетъ
между прочимъ боевые подвиги своего брата Антимезида, одно время
служившаго у вавилонянъ и сразившаго бойца - великана, славить
сдѣланную изъ слоновой кости и украшенную золотомъ рукоятку
меча, привезеннаго этимъ братомъ съ краевъ свѣта—вѣроятно пода-
рокъ какого-нибудь востѵчнаі'о царя. Только разъ въ жизни, при-
знается поэтъ, въ битвѣ съ аѳинянами, онъ больше дорожилъ жизнію,
тѣмъ славой. Но тогда онъ былъ очень молодъ и еще пе научился
смѣло встрѣчать опасность.

Кромѣ политическихъ и боевыхъ стихотвореній, .Алкей сложилъ
много пѣсень, посвященныхъ вину и любви. Онъ былъ неистощимъ въ
измышленіи поводовъ къ веселымъ попойкамъ. И холодная, дождли-
вая зимняя непогода, и лѣтній зной, яри которомъ вся природа
ощущаетъ жажду, и заботы и огорчепія жизни, и смерть тиранна,—
все это возбуждаетъ въ немъ желаніе насладиться виномъ и раздѣ-
литъ наслажденіе съ друзьями. Вино для него не только утоли-
тель печалей и заботь, оно есть зеркало человѣка, который пере-
стаетъ быть скрытнымъ подъ его вліяніемъ; винс даетъ правду.
Гораздо скудпѣо сохранившіеся отрывки эротическихъ стихотвореній
Алкея, котораго отношенія къ Сафо, отношенія поэта къ поэтессѣ,
въ высшей степеся интересны. Алкей привѣтствуетъ ее въ одной
пѣснѣ словами: «Вѣнчанная фіалками, чистая и кротко улыбающаяся
Сафо»; въ другой онъ говоритъ, что желаетъ, но не смѣетъ выска-
заться передъ нею, что его удерживаетъ стыдъ. Са»|ю угадываетъ
его мысль и отвѣчаетъ: «Еслибъ душа твоя стремилась къ благо-
родному и прекрасному, еслибъ не было у тебя и не ьертѣлось на
умѣ что-нибудь дурное, тебя не сдерживать бы стыдъ, и ты вы-
сказалъ бы прямо свое честное желанье». Но Алкей любилъ еѳ од-
нѣхъ женщинъ; его страстная натура воспламенялась и красивыми
мальчиками, хотя онъ совсѣмъ не принадлежалъ къ числу людей,
сибаритски преданныхъ однимъ только чувственнымъ помысламъ.
Алкей сильно взволнованъ, онъ искренно и глубоко увлеченъ въ
своихъ эротическихъ пѣсняхъ; красота—не физическій, не чувствен-
ный только идеалъ его; зажигая въ немъ страсти, она возвышаетъ
также его нравственное чувство.

Замѣчательны и гимны Алкея къ богамъ, повѣствовавшіе въ по-
этическихъ образахъ объ ихъ рожденіи и жизни. Въ одномъ изъ
нихь—гимнѣ къ Аполлону—поэтъ разсказываетъ дельфійскую ле-
генду о томъ, какъ юный богъ, получивъ отъ Зевса золотой вѣнецъ
и лиру, сначала летитъ на четырехъ лебедяхъ къ благочестивымъ
гиперборейцамъ и проводитъ у нихъ годъ, а оттуда въ Дельфы, гдѣ
хоры юношей привѣтствуютъ его пеанами, и соловьи своимъ пѣ-
ніемъ. Имъ сложены въ этомъ же родѣ гимны къ Гормѳсу и Ге-
фесту. Оригинальность атихъ гимновъ заключается въ ихъ сти-
хотворномъ катрѣ, судя по сохранившимся отрывкамъ, они были
написаны размѣромъ лирическихъ пѣсень самого Алкея, а пе размѣ-
ромъ зпоса, чтб придавало разсказу поэта больше движенія и страсти.

Греки позднѣйшихъ временъ вообще высоко ставили Алкея,
какъ своего классическаго писателя. Его языкъ и стихъ цѣнились,
даже въ Аѳинахъ, какъ чисто греческая рѣчь, наровнѣ съ языковъ и
стихомъ Гомера, а не считались созданіями прови нціал впито лесбійскаго
говора. Алкей считался также изобрѣтателемъ тѣхъ разнообразныхъ
стихотворныхъ метровъ, которыми написаны его пѣсни. Его строфа,
которой такъ часто подражалъ Горацій и которую называли въ древ-
ности алкеевой строфой, отличалась искуснымъ сочетаніемъ нѣсколь-
кихъ стихотворныхъ метровъ: дактиля, спондея, трохея и ямба. Ея
краткость, яркость и бѣглость отлично передавали лирическое на-
строеніе страстнаго поэта, то мужественнаго и негодующаго граж-
данина, то пріятнаго собесѣдника, или мягкаго, Еѣжнаго любовника

Другая лесбійская знаменитость, поэтесса Сафо, была, вѣроятно
нѣсколько моложе Алкея. По словамъ Геродага, Сафо была дочь
Скамандрипоха и сестра Харакса, который купилъ однажды въ Егип-
тѣ, за очень дорогую цѣну, освобожденную имъ впослѣдствіи кра
еавицу легкаго поведенія Родосу, и на котораго Сафо сильно него-
довала потомъ за любовь его къ подобной женщинѣ. Довольно рас-
пространенное мнѣніе, будто сама Сафо была продажной геторой,
опровергается и этими нападками ея на брата, и приведенными
нами выше стихами Алкея, гдѣ поэтъ называетъ ее «чистою* и
стыдится высказать ей свои чувства, и, наконецъ, ея отвѣтомъ на эти
робкіе стихи. Мнѣніе это было распространено еще въ древности аѳин-
скими комиками, которые были въ настоящемъ случаѣ лишь отголоскомъ
общепринятыхъ іонійскихъ нравовъ и понятій или, вѣрнѣе, предразсуд-
ковъ относительно женщинъ. У іонійцевъ, особенно у аѳинянъ, жен-
щины были обречены на затворническую жиэпь въ отдаленнѣйшихъ
покояхъ дома, въ полномъ разобщеніи съ умственными интересами
мужского общества. Патріархальная свобода древней женщины гоме-
рическихъ временъ уступала у нихъ мѣсто полной неволѣ по мѣрѣ
тэго, какъ вырабатывались и окончательно слагались условія и формы
греческой жизни. Женѣ и матери стали наконецъ доступны одпи
Цлько домашнія занятія; свободное отношеніе къ мужчинамъ, лите-
ратура и политика считались позволительными однимъ публичнымъ
желцинамъ, гетерамъ. Оттого въ самую цвѣтущую пору греческой
жизни, литературы и искусства, когда аѳиняне шли впереди всей
Греціи, ни одна аѳинянка не выдалась ни па какомъ общѳетвен-
еомь поприщѣ. Женщина-поэтъ, высказывавшая въ стихахъ свои
задушевныя мысли и чувства, свои сердечныя увлеченія, предста-
влялась аѳинянину въ видѣ безстыднаго существа, способнаго тор-
говать своимъ тѣломъ. Иначе относились къ женщинѣ эолійцы и
дорійцы. Женщины не были осуждены у нихъ на вѣчное затвор-
ничество; ихъ дочерямъ и женамъ были доступны до извѣстной сте-
пени умственные интересы мужского общества, онѣ участвовали въ
домашнихъ и общественныхъ увеселеніяхъ. Не одна Сафо просла-
вшась на островѣ Лесбосѣ; она сама называетъ двухъ своихъ со-
перницъ, Горго и Андромеду. Лесбіянки не стыдились своихъ талая-
говъ, а гордились ими- Сафо съ пренебреженіемъ относится къ жеп-
ЩеиѢ, лишенной всякихъ другихъ достоинствъ, кромѣ виднаго про-
исхожденія и богатства.

Уперши, ты будешь погребена вся, обращается къ ней Сафо: о тебѣ не
останется никакого воспоминанія, и имя твое будетъ меи&вѣстпо потомству, ио-
что ты не имѣешь своей доли пісрійснихъ розъ. Безславно будешь ты блуж-
дать зъ обители Гадеса между тѣнями самыхъ безвѣстныхъ мертвецовъ...,

О жизни Сафо мы зпаемъ достовѣрно, что она родилась па Лес-
босѣ, по однимъ ръ городкѣ Эрезѣ, по другимъ въ Митилѳнѣ, ро-
динѣ Алкея. Полагаютъ. что въ пору сзоей славы опа пересели-
лась изъ Эреза въ Митилену. Въ 596 году, въ цвѣтѣ лѣтъ, она бѣ-
жала, по неизвѣстной намъ причинѣ, изъ Митвлены въ Сицилію,
откуда возвратилась впослѣдствіи на родной островъ. Зъ своихъ
пѣсняхъ, Сафо часто говоритъ о красивомъ юношѣ, которому при-
надлежитъ нераздѣльно все ея сердце, и который отвѣчаетъ ей хо-
лоднымъ равнодушіемъ. Сама сна нигдѣ не называетъ его по имени.
Аѳинскіе комики даютъ атому юношѣ имя Фаола; по еще въ древ-
ности было высказано мнѣніе, что въ необыкновенно красиваго Фа-
сна была влюблена другая Сафо, гетера, а не поэтесса. Лишив-
шись всякой надежды на взаимность, Сафо, по преданію, бро-
силась съ левкпдекой скалы. Но и это скорѣе поэтическій вымы-
селъ, чѣмъ дѣйствительное обстоятельство изъ жизни Сафо. Па ос-
тровѣ Іонійскаго моря Левкадіи, какъ и въ другихъ частяхъ Греціи,
существовалъ религіозный обрядъ, исполнявшійся на очистительныхъ
праздникахъ въ честь Аполлона: въ извѣстное время, съ нависшей
надъ моремъ скалы сбрасывали преступниковъ въ море, но потомъ
спасали ихъ и высылали съ Левкадіи въ отдаленныя страны. Поэты
часто пользовались этимъ обрядомъ въ свсихъ произведеніяхъ. О
немъ упоминаютъ, въ томъ же романическомъ смыслѣ, и Стезихоръ,
и Анакреонъ. Любовь можетъ доводить человѣка дс самоубійства, и
въ этомъ смыслѣ сложилась о Сафо такая же романическая ле-
генда, какія мы находимъ у другихъ поэтовъ.

Исключительное положеніе Сафо, какъ женщины, заставляетъ
такимъ образомъ искать біографическихъ свѣдѣній о ней только въ
ея сочиненіяхъ, которыя дошли до насъ въ многочисленныхъ, но
очень короткихъ отрывкахъ. Важнѣйшимъ изъ нихъ признается
цѣльная ода, въ которой она молитъ Афродиту не посылать ея душѣ
мученій любви, а сойти къ ней на помощь, какъ нисходила сна
нѣкогда съ небесъ на золотой колесницѣ, везомая птицами, и спра-
шивала ее съ улыбкой на своемъ безсмертномъ ликѣ, чтд съ нею,
чего желаетъ ея бурное сердце и кто ее терзаетъ. Если онъ бѣжитъ
ея теперь, то онъ же скоро будетъ слѣдовать за нею; если онъ от-
вергаетъ ея подарки, то вскорѣ самъ будетъ дарить ее; если онъ
не любитъ эя теперь, когда она принадлежитъ ему, то будетъ лю-
бить ее, когда она будетъ противиться еге чувству. Эта исповѣдь
сердца передъ богиней и мольба къ ней исполнены жгучей страсти
бурпого или безумнаго сердца, какъ выражается Сафо. Но когда
прошла молодость, она уже не отвѣчаетъ на ухаживаніе мужчинъ.
«Ты мнѣ другъ — говоритъ она кому-то въ одномъ изъ сохранив-
шихся отрыикевъ—и я совѣтую тебѣ искать болѣе юной супруги; я
старше тебя и не могу раздѣлять домъ твой>.
Воспитаніе дѣвушекъ на Лесбосѣ не было исключительно дѣ-
юмъ матерей и прислуги. Образованныя женщины собирали у себя
хѣвуліекъ дня обученья, какъ Сократъ собиралъ молодыхъ людей,
искавшихъ мудрости и знанія. Упражненіе зъ музыкѣ, поэзіи и въ
томъ, что мы называемымъ теперь хорошими манерами, было, ко-
нечно, главнею цѣлью такихъ отношеній между дѣвушками и тою
женщиной, у которой опи искали соразовачія. Ве одна тепло Сафо,
йо л другія женщины на Лесбосѣ занимались обученіемъ дѣвицъ.
Этнм-ь отношеніямъ Сафо посвящены многія ея пѣсни. Съ особенной
еъдностью относится она къ одной язь своихъ юныхъ подругъ,
Аттвдѣ, и скорбитъ о томъ, что эта дѣвушка хочетъ примкнуть къ
еи соперницѣ Андромедѣ:

Снова сотрясаетъ меня Эросъ, сокрушающій силу тѣла, горькое, сладкое,
аепобѣдшюе чувство. Не тебѣ, о Аттида, скучно подумать обо мчѣ; ты стремишься
а Андромедѣ.

Въ отрывкѣ изъ другой пѣсни, Сафо говорить одной изъ езо-
игь ученицъ:

Равнымъ съ богами представляется маѣ человѣкъ, кто бы онъ ея былъ, ко-
горпй сидитъ противъ тебя, жадно внимаетъ твоимъ сладкимъ рѣчамъ и ло-
мя твоо прелеѵ-гную улыбку. Эти рѣчи к »га улыбка отуманили мое сердце;
ір» видѣ тебя, голосъ тотчасъ измѣняетъ мнѣ, языкъ не дѣйствуетъ больше;
тонкій огонь охватываетъ тѣло; глаза перестаютъ видѣть и шумъ поднимается въ
укалъ.

Эти и подобныя выраженія, скорѣе свойственныя страстной
Шва, чѣмъ чувству наставницы къ воспитываемой ею дѣвушкѣ,
дали поводъ приписывать Сафо самыя порочныя отношенія къ дѣ-
вушкамъ. Извѣстный знатокъ греческой жизни и литературы, От-
Фридъ Мюллеръ, объясняетъ эти выраженія совсѣмъ иначе, и его объ-
ясненіе имѣетъ за себя весьма многое. Одна изъ существенныхъ осо-
бенностей греческаго характера заключалась въ томъ, что чувства,
Рѣзко различавшіяся у народовъ съ болѣе ровнымъ и спокойнымъ
темпераментомъ, смѣшивались у грековъ, или по крайней мѣрѣ вы-
ражались одними и тѣми же словами. Обращаясь къ своинъ учени-
цамъ, Сафо облекала свое чувство къ нимъ въ страстный лиричес-
кій стихъ, не болѣе.

Кромѣ этихъ пѣсней, Сафо слагала еще эпиталамы, или гименеи,
которые, судя по многочисленнымъ сохранившимся отрывкамъ, были
проникнуты теплымъ, искреннимъ чувствомъ. Эти лирическія пѣсни
Сафо считаются лучшими ея произведеніями, по красотѣ и граціи
созданныхъ ею образовъ. Имъ подражалъ впослѣдствіи Катуллъ въ
своихъ эпиталамахъ, изъ которыхъ одна передаетъ цѣликомъ со-
хранившійся стихъ Сафо. «Вечоръ, ты соединяешь все, разъеди-
пенное свѣтоносной яарей». Въ другихъ удѣлѣзпгихъ отрывкахъ,
Сафо сравниваетъ свѣжесть и нетронутую красоту лица дѣвушки
съ сладкимъ румянымъ яблокомъ, висящимъ высоко на деревѣ, пе
забытымъ, но по высотѣ своей нетронутымъ тѣми, кто срывалъ
другія, и напитаннымъ всею растительною силой яблони. Въ дру-
гомъ отрывкѣ Сафо сравниваетъ положеніе женщины, имѣющей
супруга, съ цвѣткомъ, распускающимся въ саду и которому нечего
опасаться отъ прохожаго, а ту, что предоставлена самой себѣ, съ
полевымъ цвѣткомъ, о которомъ не заботится никто. «Таковъ гіа-
цинтъ, попираемый въ горахъ пастухами; и багряный цвѣтокъ ле-
житъ, прнданлсгный аъ ее илѣ». Сафо сравниваетъ жениха, въ дру-
гомъ своемъ гимеяѳѣ, съ молодымъ и стройнымъ стволомъ, или на-
зываетъ его подобнымъ Арею, и славитъ его подвиги, какъ подвиги
Ахилла. Нѣкоторыя тименеи Сафс были и веселаго, шуточнаго со-
держанія.

Она слагала и гимны къ богамъ, приглашая ихъ сойти изъ сво-
ихъ излюбленныхъ чертоговъ на землю Ея муза была такъ разно-
образна, что дрѳвпіе, собирая ея стихотворенія, раздѣляли ихъ на
книги пе по содержанію и характеру пѣсень, а по размѣру стиха.
Они, напр., относили къ первой книгѣ все, чтб написано тѣмъ раз-
мѣромъ, который впослѣдствіи носилъ ея имя. Размѣръ этотъ былъ
сходенъ со стихомъ Алкея, но отличался отъ него бблыпею мяг-
костью и граціей, которыя такъ высоко цѣнили греки въ пѣсняхъ
Сафо. Разсказывали, что однажды, когда племянникъ Солона спѣлъ
ему пѣсню Сафо, Солонъ, ея современникъ, сказалъ, что не же-
лалъ бы умереть, не заучивъ наизусть этой пѣсни. Такъ отно-
сился къ Сафо и весь древній грекоримскій міръ.

Сафо была не единственной лирической писательницей своего
времени. И сама опа, и другіе писатели называютъ ея лесбійскихъ
соперницъ, изъ которыхъ одна, Эринна, была ея ученицей и умерла
еще въ юности, восемнадцати лѣтъ отъ роду. Несчастной дѣвушкѣ
выпала горькая доля: мать морила ее на пряжѣ. Ея поэма «Вере-
тено» (’Шахйѵ-г;) содержала триста гекзаметровъ, въ которыхъ Эринна
вѣроятно высказывала помыслы, неотступно преслѣдовавшіе ее за
однообразной работой. Но мы только и знаемъ объ этой поэмѣ, что
древніе ставили ее на ряду съ гомерическими.

Современникомъ Алкея, Сафо и Эринпы былъ лесбіецъ Аріонъ,
котораго жизнь н дѣятельность скорѣе принадлежатъ легендѣ, чѣмъ
исторіи. Геродотъ разсказываетъ о немъ, чтс звуки его лиры плѣ-
нили даже дельфина, который посадилъ его себѣ на спину и тѣмъ
спасъ его отъ смерти. Достовѣрно однако, что Аріонъ превосходно
игралъ на лирѣ, что ого пѣсни доставили ему расположеніе сим-
нѣйшлхъ людей Греціи, особенно коринѳскаго тиранна Періандра.
Еоионеніе Діонису или Вакху было распространено на родинѣ Аріона,
уроженца Метни ны, и сопровождалось восторженной пляской и пѣ-
шекъ, По словамъ древнихъ писателей, Аріонъ усовершенствовалъ
въ Коринѳѣ пѣніе п пляску въ честь Діониса, или диѳирамбъ, какъ
вызывалось издавна страстное религіозное чествованіе Вакха. До него
диѳирамбъ восторженно выкрикивался, въ сопровожденіи изступлен-
ной жестикуляціи. Аріонъ первый внесъ въ него разсказъ о похож-
деніяхъ привѣтствуемаго божества и придалъ ему правильность и
благородство. Изступленную пляску опьянѣлыхъ людей смѣнилъ ди-
ѳкрамбичвскій хоръ, котораго движенія соотвѣтствовали чувствамъ и
мыслямъ, выражаемымъ словами и музыкой. Хористы диѳирамба
обыкновенно плясали держа другъ друга за руки и вращаясь во-
кругъ жертвенника.. Отсюда названіе; «циклическіе хоры» (хбхХоі
т.-е. круговые, данное диѳирамбической пляскѣ, и тожество
выраженій: регентъ киклическаго хора (хохкіо8і8<ізхаХос) и слагающій
іиеврамбы поэтъ.

О содержаніи Аргоновыхъ диѳирамбовъ намъ извѣстно только,
что поэтъ ввелъ въ этотъ родъ поэзіи трагическій элементъ, т.-е.
отдѣлилъ пѣснь объ опасностяхъ и страданіяхъ божества отъ обыч-
но радостнаго диѳирамба. Какъ отличный игрокъ па лирѣ, Аріонъ
предалъ диѳ&рамбу акомпаниментъ на лирѣ, вмѣсто прежняго аком-
панимента на флейтѣ. Ему приписывали также проемів, т.-е.
гимны въ честь боговъ, исполнявшіеся при началѣ торжественныхъ
празднествъ. Аріонъ жилъ и писалъ въ Коринѳѣ, и диѳирамбъ
пользовался тамъ особеннымъ вниманіемъ и почетомъ въ теченіе
многихъ вѣковъ послѣ его смерти.

№ Ііріііш ярка д« іпдарх—Ь мюзд «п эыіІаЛ -Алиш. Спзтрѵ—
Ишь. - Лап.

Дорійская лирика была хоровая, и вдохновлялась обществен-
ными событіями, преимущественно торжественными богослужебными
обрядами; ея обычнымъ языкомъ было дорійское нарѣчіе. Ея горни
таились въ глубокой древности; хоровое пѣніе было въ обычаѣ у
грековъ въ до-гомсрическое время, но сначача пѣніе и пляска ис-
полнялись различными хорами. Хоровая пляска издавча была такъ
распространена у грековъ, особенно у дорійцевъ, что и сопровож-
давшія ее пѣсни были имъ въ высшей степени дороги и пріятны.
Но эти пѣсни сначала были грубы и не знали художественной обра-
зки. Усовершенствованія въ музыкальной техникѣ, произведенныя
Терпандромъ и по его слѣдамъ другими, способствовали болѣе гар-
моническому согласованію пѣнія съ тѣлодвиженіями. Первые шаги
на этомъ пути принадлежать Алкмапу, жившему въ Спартѣ въ
концѣ седьмого и въ началѣ шестого столѣтія до Р. X. Гражда-
нинъ Спарты и поэтъ псп реимуществу дорійскій, Алкианъ не былъ
ни спартанскимъ урожеипечъ, ми даже грекомъ. Онъ родллед вь
столицѣ Лидіи, Сардахъ, и есть основаніе предполагать, что онъ ро-
дился невольникомъ. Съ раннихъ лѣтъ попавъ въ Спарту, онъ былъ
рабомъ спартанца Дгезил&я. который впослѣдствіи освободилъ его; нѣ-
которыми правами спартанскаго гражданина онъ былъ обязанъ своему
дарованію. Алкманъ гордился потомъ своимъ новымъ отечествомъ. Онъ
самъ говоритъ о Сардахъ, какъ о родинѣ своихъ отцовъ, что еслибъ
онъ воспитался въ стѣнахъ этого годода, то былъ бы причетникомъ
или жрецомъ въ храмѣ матери Цисолы. Теперь же, продолжалъ онъ,
я зовусь Алкманомъ и принадлежу Спартѣ, городу богатому священ-
ными треножниками, и позналъ гѳликонскихъ Музъ, которыя сдѣ-
лали меня выше деспотовъ Д&скиля и Хигса. Эти слова влагаетъ ему
въ уста Менандръ Этоііець, поэтъ александрійскаго періода; но самъ
Алкманъ, въ своихъ пѣсняхъ, именно въ одномъ дѣвичьемъ хорѣ,
воздающемъ ему хвалу, какъ поэту, хвалился тѣмъ, что онъ не
ѳессаліецъ и вообще не дикарь, а уроженецъ образованной лидійской
столицы. Лидійское происхожденіе не могло остаться безъ вліянія на
музыкальный вкусъ Алкмана и его литературную дѣятельность.
Его особенность заключалась въ томъ, что оиъ смягчилъ и ввелъ
въ литературу дорійское нарѣчіе, до тѣхъ поръ уступавшее мѣ-
сто эолійскому и іонійскому даже и въ Спартѣ. Сохранившіеся от-
рывкп его стихотвореній крайне скудны, но и по нимъ уже видно,
что это былъ страстный поклонникъ природы, поэтъ, глубоко вду-
мывавшійся въ тайны человѣческаго бытія, и умѣвшій энергически
и образно выражать свои мысли. Онъ жилъ уже во время затишья,
послѣ мессѳпскихъ войнъ, когда спартанцы могли спокойно преда-
ваться мирнымъ занятіямъ и удовольствіямъ. Хоры Алкмана замѣча-
тельны своею сравнительно художественной обработкой. «Теперь,
Муза, звонкоголосая Муза, спой дѣвушкамъ сладкую пѣснь въ но-
вомъ родѣ», говоритъ онъ въ одной хоровой пѣснѣ. Мы постоянно
встрѣчаемъ его во главѣ хора, и многіе считали его въ древности
создателемъ хоровой поэзіи. Особенно замѣчательны его дѣвичьи
хоры, такъ-называемыя «партеиіи» (отъ кар&ёѵос, дѣвушка), отли-
чавшіяся торжественностью, высокими помыслами, славившія бо-
говъ и доблестныхъ смертныхъ. Иногда въ этихъ партеяіяхъ дѣ-
вушки говорили отъ своего лица, и между поэтомъ, который былъ и
учителемъ и заправителемъ тера, и самымъ хоромъ завязывался раз
говоръ. Въ одномъ сохранившемся отрывкѣ поэтъ говоритъ, напр,,
хору дѣвушекъ; «Сивы уже измѣняютъ мнѣ, о сладкоголосыя, свято
поющія дѣвушки; увы! зачѣмъ я пе гагара, порхающая съ зимород-
ками надъ цѣлого волнъ, весоннск птичка съ пурпурными перьями
н сердцемъ, пе знающимъ заботъ».

Но это были не единственные хоры, сочиненные Алкманомъ;
древніе называютъ его еще и авторомъ гимновъ къ богамъ, пеановъ,
просодій—пѣсенъ для религіозныхъ прецессій,—Гименеевъ и пѣсѳнь
любви, изъ которыхъ многія вѣроятно исполнялись хорами юношей.
Метры его стиха очень разнообразны, и, судя по нимъ, можно дога-
дываться, что опъ пользовался въ Спартѣ всѣми нововведеніями
Архилоха, Терпандра, Тиртѳя, быть можетъ даже эолійскихъ лири-
ковъ.

До насъ дошли также очень скудные остатки произведеній дру-
гого дорійскаго лирика, пользовавшагося высокимъ уваженіемъ въ
іревности — Стезихора, Алкманова современника, и мы больше
знаемъ о немъ отъ другихъ писателей, чѣмъ изъ ею сочиненій.

Стезихоръ родился въ Тикерѣ, въ Сициліи, во второй половинѣ
седьмого вѣка; по происхожденію локріецъ, онъ быть уроженцемъ го-
рода долу-дорійскаго, полу-іонійскаго, и этимъ объясняется смѣшанный
языкъ его стихотвореній. По преданію, родъ его издавна занимался
поэзіей и музыкой. Жизнь его протекла въ Сициліи и греческихъ коло-
ніяхъ южной Италіи. Оиъ еще жилъ въ Химерѣ въ 566 году, когда
Фаларису удалось захватить власть надъ Агригентомъ и другими
городами, и предостерегалъ своихъ согражданъ противъ честолюби-
выхъ замысловъ этого тиранна, предлагавшаго имъ свой союзъ и
свое покровительство. Говорятъ, онъ разсказалъ имъ басню о конѣ,
который, пожелавъ отмстить оленю, попалъ въ рабство къ человѣку.
Мы разсказали въ другомъ мѣстѣ сохранившуюся зъ < Федрѣ» Пла-
тона легенду о слѣпотѣ, посланной ему богами за сомнѣніе въ добро-
дѣтели Елены, объ его раскаяніи и чудесномъ исцѣленіи.

Стезихоръ, какъ и Алкманъ, слагалъ свои пѣсни для хоровъ, но
въ совершенно иномъ направленіи. И онъ жилъ въ. такое время,
когда эпосъ пересталъ удовлетворять мысль н вкусъ грека, когда про-
силось наружу лирическое чувство: опо и было внесено имъ въ его
хоровыя пѣсни. До него были извѣстны хоры двухъ родовъ: цикли-
ческій, постоянно вращавшійся кругомъ, и такъ-называемый хоръ
съ строфой и противо-строфой (антистрофой), т.-е. такой хоръ,
который, сдѣлавъ извѣстное движеніе, повторялъ его въ обрат-
номъ направленіи до тѣхъ поръ, пока не кончалась самая пѣсня,
причемъ каждая часть хора, строфа и противо-строфа, соотвѣтство-
вала частямъ самой пѣсии. Стезихоръ первый прорвалъ одноебраз-
нее повтореніе строфы и протиьо-строфы сосимъ нововведеніемъ—
эподомъ, исполнявшимся послѣ каждаго обратнаго движенія хора.
Эподъ, сложенный инымъ размѣромъ, чѣмъ строфа и противо-строфа,
пѣлся при отдыхѣ; потомъ хоръ опять совершалъ свое движеніе съ
пѣніемъ строфы, возвращался съ пѣніемъ противо-строфы и снова
останавливался на эподѣ, повторяя все это до копца пѣсни. Это но-
вовведеніе было принято всѣми лириками. Отсюда имя Стезихора,
т.-в. останавливающаго хоръ ♦), вмѣсто имени Тизій, какъ звали поэта
прежде. Хоры его сопровождались акомпаниментомъ на китарѣ, или
лпрѣ- его строфы были велики и сложены изъ стиховъ разнаго метра.
И по стихосложенію, и по содержанію своихъ пѣсень, Стезихоръ стоить
ближе къ эпосу, чѣмъ всѣ другіе лирики. Содержаніемъ многихъ его
пѣсень служили сказанія о подвигахъ Геракла, о троянской войнѣ, о
возвращеніи греческихъ героевъ изъ-подъ Трои, объ Орестѣ, объ Эри-
филѣ и пр.; самыя пѣспи и онѣ были извѣстны подъ названіями воспѣ-
ваемыхъ ИМИ ЭПИЧесКИХЪ СЮЖетовъ (ТАІоо карок, Жэтоі, Оратгейх и пр.).
Такое сочетаніе эпическаго матеріала съ лирическимъ настроеніемъ за-
ставляетъ предполагать, что поводомъ къ лирическому воспроизведенію
эпическихъ сюжетовъ служили поэту какія-нибудь событія его лич-
ной или современной ему общественной жизни. Самый тонъ Стези-
хоровыхъ пѣсень, нерѣдко очень обширныхъ, былъ уже совсѣмъ не
эпическій. Поэтъ бралъ изъ эпическаго матеріала только особенно
яркіе сюжеты и предоставлялъ большой просторъ собственной фанта-
зіи. Примѣромъ тому можетъ служить непочтительный отзывъ поэта
объ Еленѣ, за который боги лишили его зрѣнія. Еще древніе кри-
тики находили у Стезихора такой избытокъ фантазіи и личныхъ
чувствъ, который, по ихъ мнѣнію, помѣшалъ ему стать наравнѣ съ
спокойнымъ и величественнымъ Гомеромъ.

Стезихоръ слагалъ также гимны и пеаны въ честь боговъ, Ги-
менеи и эротическія пѣсни; всѣ они, особенно эротическія пѣсни,
больше повѣствовательнаго содержанія, какъ, напр., пѣсня «Калика»,
повѣствовавшая о чистой, но несчастной любви дѣвушки Калики,
или пѣсня сІЧдина» о печальной судьбѣ брата и сестры съ острова
Самоса, которые были загублены коринѳскимъ тиранномъ изъ любви
къ сестрѣ и ревности къ брату. Эти эротическія повѣствовательныя
пѣсни Стезихора можно назвать первыми начатками греческаго ро-
мана, развившимися гораздо позднѣе. Къ эротическимъ пѣснямъ
этого рода близко подходила буколическая пѣснь, которой Стезихоръ
также сообщилъ своеобразную художественную обработку. Героемъ
этой пастушеской поэзіи былъ извѣстный по Ѳеокриту пастухъ

*) Нбксюрые, впрочемъ, даютъ этому икали смыслъ нашего регеиа хора.
Дафнисъ, котс-раі’м страстно любила нимфа, ивъ ревности лишив-
шая его зрѣнія, и жалобамъ котораго вторила вся природа, даже
самые дубы. Эта трогательная легенда принадлежала родинѣ Стези-
хора на рѣкѣ Химерѣ, гдѣ будто бы изливалъ свои жалобы Дафнисъ
в гдѣ показывали впослѣдствіи чело вѣко образный камень, прини-
мая ого за превращеннаго зъ камень Дафниса.

Поэтическіе замыслы и нововведенія Стегифора получили полное
развитіе въ Пиндарѣ.

Другой дорійскій поэтъ, Ивинъ, былъ почти соотечественникомъ
Стезихора. Онъ родился на самой южной оконечности Италіи, въ
Регіумѣ, имѣвшемъ постоянныя сношенія съ Сициліей и насолен-
номъ іонійцами и дорійцами, но такъ, что дорійцы считались тамъ
знатнѣйшей частью населенія. Квикъ, жившій въ половинѣ шестого
вѣка, много путешествовалъ, провелъ часть своей жизни на Самосѣ,
у тиранна Псликрата, и, по преданію, была, убитъ въ дорогѣ раз-
бойниками, призывая въ свидѣтели ихъ злодѣйства стаю пролетав-
шихъ мимо журавлей. Преданіе прибавляло, что нѣсколько времени
спустя, когда убійцы Ивина показались на площади Коринѳа, одинъ
изъ нихъ, завидѣвъ летѣвшихъ журавлей, не удержался отъ воскли-
цанія: «Вотъ свидѣтели Квика». Это возбудило подозрѣніе; убійцы
были схвачены, подъ пыткой сознались въ своемъ преступленіи и
манены.

Въ пачалѣ своего литературнаго поприща Ивикъ шелъ по слѣ-
дамъ Стезихора. И онъ предпочиталъ эпическіе сюжеты, к онъ пи-
сать на іонійскомъ нарѣчіи съ сильной дорійской окраской. Сходство
между двумя іоотамя быіо такъ велико, что дрезпіе оатрудвялкгь
различать ихъ проиеведеиія. Но вкусы Квика, повидимому, сильно
измѣнились во время пребыванія его у Псликрата, больше похожаго
на восточнаго деспота, чѣмъ на греческаго тиранна - демократа.
Окруженный роскошью, изящный и порочный, Поликратъ не могъ
быть удовлетворенъ первоначальными героическими сюжетами дорій-
скаго лирика южной Италіи, и полагаютъ, что именно на Самосѣ
написаны Квикомъ страстныя эротическія его пѣсни, воспѣвающія
красивыхъ мальчиковъ в превознесенныя писателлни позднѣйшаго
времени. Въ одномъ изъ сохранившихся отрывковъ поэтъ говоритъ;

„Весной цвѣтутъ квдонскія яблони, напоенныя подами, что изливаютъ рѣки
въ евхщеавый садъ Дѣвъ, и наливаются кисти винограда, прикрытые тѣнистою
зеленью. Мнѣ же Эросъ не даетъ новою ии въ какое время года; какъ орахій-
окая бурь, сверкающая молніей, несется онъ отъ Клнрады и, охвачеьиый жгучею
простью, вырываетъ изъ кеня сердпе".

Такъ же высказывается поэтъ и въ другомъ отрывкѣ;

Эросъ снова устремляетъ ва меня жгучіе взгляды изъ подъ чернилъ рѣсницъ
своихъ, и всякими чарами гонитъ меня въ безпредѣльныя сѣти Кипридн. Я брожу
ири видѣ егс, какъ постарѣвшій конь, запрягаемый для ристанія, несхотно ндетт
на ристалище бороться съ быстрыми колесницами.

Къ этимъ сердечнымъ изліяніямъ страсти поэтъ примѣшивалъ
обыкновенно миѳологическіе сюжеты, эпическіе образы былыхъ вре-
менъ. Такъ онъ разсказывалъ въ одной пѣснѣ легенды о Ганимедѣ
и Тиѳснѣ, двухъ любимцахъ боговъ, выставляя ихъ современниками,
состоящими въ сношеніяхъ между собою. Какъ сильно было увле-
ченіе поэта красотой юноши, показываетъ характерный отрывокъ,
гдѣ поэтъ рисуетъ образъ молодого человѣка, пазывая его сыномъ
нѣжныхъ грацій, вскормленнымъ Кипридой среди розъ.

Изъ дорійскихъ лириковъ намъ остается назвать пока только
Лаза, которому приписывали ознакомленіе аѳинянъ съ диѳирамбомъ.
Лазъ былъ учителемъ Пиндара, и это его главная заслуга въ на-
шихъ глазахъ, такъ какъ мы совсѣмъ пе внаемъ его произведеній,
если не считать приписываемой ему антипатіи къ свистящей буквѣ
сигма, безъ которой ему удалось обойтись въ одной одѣ.

ХѴШ. Ьіііай лрш: Ашренъ. — СЬищ Еиагіі. — Бшшд. — Окыл. —
Кыштрт і №рі1.

Нѣкоторыя изъ характерныхъ чертъ эолійской и дорійской ли-
рики перешли въ лирику іопійскую, па одномъ изъ самыхъ блестя-
щихъ представителей которой, Анакреонѣ, рѣзко отпечатлѣлся нрав-
ственный упадокъ Іоніи.

Въ 540 году, по взятіи персами Теоса, родины Анакреона, жи-
тели порабощеннаго города сѣли на корабли и поплыли во Ѳракію,
чтобы занять старый греческій городъ Абдѳру. Въ числѣ переселен-
цевъ находился и Анакреонъ, въ то время уже пользовавшійся сла-
вой даровитаго поэта. Около того же времени тираннъ Полияратъ,
захвативъ власть на островѣ Самосѣ, окружалъ себя роскошью и
всѣмъ, что только создавало лучшаго греческое искусство. Пѣвецъ
любви и наслажденій былъ особенно пріятенъ и дорогъ главѣ пыш-
наго двора, изобиловавшаго красивыми юношами для услугъ всякаго
рода. Вскорѣ мы застаемъ Анакреона при дворѣ Поликрата, гдѣ
поэтъ остается до 522 года, когда Оретъ, сатрапъ Камбиза, измѣн-
нически свергаетъ и убиваетъ тиранна. Пизистратиды Гиппій в Гип-
пархъ предложили тогда поэту пріѣхать въ Аѳины, гдѣ въ то время
собрались лучшіе поэты Греціи, придавая блескъ празднествамъ и
двору тиранновъ, и гдѣ поэтъ, влюбившись въ юношу Критія, про-
славилъ стихами его родъ. Проживъ въ Аѳинахъ нѣсколько лѣтъ,
Анакреонъ посѣтилъ Ѳессалію, какъ гость властвовавшаго тамъ род»
Ахевадовъ, и кончилъ жизнь въ родномъ своемъ городѣ Теосѣ, опра-
вившемся подъ персидскимъ владычествомъ.
Смой цвѣтущей порой Анакреона было, безъ сомнѣнія, время
его пребыванія у Полнкрата. По словамъ Страбона, стихотво-
ренія Анакреона изобилуютъ указаніями на близкія отношенія къ
шгосскоху тиранну. Но муза его воспѣвала не ту простую, есте-
ственную красоту, которая плѣняетъ свѣжее чувство человѣка, а
Я*соту утонченную, полу-восточную, и соединенныя съ нею наслаж-
девія. Красивые мальчики, главныя лица подлинныхъ его стихотво-
рпгй, не случайныя явленія, йлѢпяиілія его яргястицескую душу:
эп мальчики искусственно набирались для Поликратева двора ото-
вооду, покупались па вѣсъ золота. Между ними былъ даже одинъ,
по имени Смердисъ, привезенный изъ страны ѳракійскихъ нико-
новъ. Анакреонъ влюбляется то въ этого кудряваго Смѳрдиса, то
м> Клеэбула—съ чудными глазами дѣвушки, то въ веселаго, забав-
имо Лѳвкосписа, то въ любевнагс Мегиста и въ другихъ. Непо-
даыивымъ юношамъ поэтъ грозить вознестись на Олимпъ, излить
'игь евои жал-ХЬт з склонить Эроса кь отмщенію. Въ другомъ сти-
іотвореяіи онъ молитъ Діониса, божество, съ которымъ играютъ и
Ѵісъ, и темноглазы;: ьгифы, и пурпурная Афродита, визомт скло-
нитъ Елеобула къ взаимности. Въ стихахъ, исполненныхъ граціи,
-здыдаеть (лгж> о томъ, что любимецъ его, красивый Батиллъ, такъ
*мо ему отвѣчаетъ. Онъ знаетъ, что виски и голова его посѣдѣли,
™ милая юность миновала; но онъ надѣется, что мальчики усту-
Ит его убѣжденіямъ и будутъ любить его, потому что онъ сладко
говоритъ и ноетъ. Вся жизнь его проходитъ въ обожаніи юности, въ
и восхваленіи стихами, въ которыхъ дѣйствительная страсть при-
иекательно перемѣшана съ рѣзвою шуткой.

Анакреонъ покланяется и женской красотѣ; онъ часто обращается
к женщинамъ въ своихъ стихотвореніяхъ, упрекая ихъ въ равно-
душіи къ его сѣдинамъ. Онъ говоритъ въ одномъ отрывкѣ:

Чтб, ѳракійская кобылка,—
На меня, коелск глядишь ты?
Чтб бѣжишь меня сурово?
Мисляпю. я неловокъ сталъ?
Знай, прекрасно я съумѣю
Па тебя рду накинуть:
Въ р.'Еч -яігжи ястть, гангліи ю
Вкругъ мѣты искусный бѣгъ.
Ты теперь въ лугахъ пасешься,
Бойко срыіая, рЬзвишъся. ..
Не смирилъ тебя, некуда.
Ловкій, опытный ѣздокъ! •)

*) Оереюдъ г. Водововлаа
аюЕпци истока литыътхгы.

ЬЗ
Анакреонъ, повидимому, страстно любилъ «свѣтловолосую Эври-
пиду». Ревнуя ее къ счастливому своему сопернику Артемону, онъ
осмѣялъ послѣдняго въ одномъ вломъ и ѣдкомъ сатирическомъ сти-
хстьоренги. Но поэтъ нападаетъ на соперника съ внѣшней стороны,
оставляя безъ вниманія его внутреннія достоинства или недостатки.
Въ этомъ отношеніи онъ постоянно уступаетъ эолійскимъ лирикамъ,
будучи вообще чувственнѣе и поверхностнѣе ихъ во всѣхъ отноше-
ніяхъ. Оць воспѣваетъ и вино, но совсѣмъ не въ томъ смыслѣ, какъ
Алкей: вино для Анакреона—внѣшнее средство къ легкому и весе-
лому возбужденію. Всѣмъ извѣстенъ отрывокъ изъ Анакреона, пре-
красно переданный Пушкинымъ:

Чтб же сухо въ чашѣ дпо?

Налвваб мнѣ, мальчикъ рѣзвий;

Только пьяное вино
Раствори водою треавой.
Мы не скиеы: не люблю,
Други, пьянствовать безчинно,
Пѣтъ, за чашей я пою
Иль бесѣдую невинно.

Какъ ни силенъ талантъ Анакреона, на немъ сказалось пони-
женіе нравственнаго уровня, ужо замѣченное нами въ это время у
мало-азіятскихъ грековъ, особенно у передовыхъ іонійцевъ, отъ ко-
торыхъ дальнѣйшее направленіе греческой образованности перешло
въ руки іонійцевъ Аттики, аеинянъ,

Вѣрный своему содержанію, стихъ Анакреона отличается тою не-
обыкновенною мягкостью, которая близка къ изнѣженности. Языкъ
его гораздо ближе къ обыкновенной разговорной рѣчи, чѣмъ языкъ
эолійскихъ лириковъ, и въ этомъ сказался большой поэтическій та-
лантъ тѳосскаго поэта; но стихъ его въ тоже время и менѣе си-
ленъ, менѣе энергиченъ. Размѣръ его стиховъ чрезвычайно разно-
образенъ; Авакрѳонъ относился свободнѣе прежнихъ поэтовъ къ со-
четанію разныхъ метровъ, и былъ въ этомъ отношеніи такимъ же
выдающимся явленіемъ греческой литературы, какъ и въ отношеніи
языка вообще.

Современная историко-литературная критика далеко не признаётъ
подлинными всѣхъ тѣхъ пѣсень, которыя обыкновенно издаются подъ
именемъ стихотвореній Анакреона. Міровоззрѣніе, манера и языкъ
теосскаго поэта породили еще въ древности цѣлую школу подража-
телей, которыхъ стихотворенія приписывались ему по легкости формы
и своему анакреонтическому содержанію. Изъ полутораста отрывковъ
и стиховъ Анакреона, приводимыхъ древними писателями,только одинъ
отрывокъ, первый изъ приведенныхъ выше въ русскомъ переводѣ, за-
имствованъ кзъ стихотвореній, носящихъ теперь ого имя. Критика
находитъ также, что въ этихъ послѣднихъ слишкомъ мало указаній
на тѣ особенныя условія, зъ которыхъ жилъ Анакреонъ, что они
больше измышлены, чѣмъ индивидуальны, живы и страстны.
II вопя изъ этихъ стихотвореній очевидно принадлежать позднѣй-
шему времени. Представленіе объ Эросѣ, какъ о шаловливомъ
мальчикѣ, сложилось у еоздеѢйшихъ писателей и художниковъ.
Эросъ наетояідаіс Анакреона, ошеломляющій поэта, какъ кузнецъ,
тройной дубиной, и погружающій его сотомъ въ холодный потокъ,
былъ существомъ совсѣмъ другого закала. Критика не признаетъ
также нѣкоторыхъ вульгарныхъ выраженій и неправильностей въ
самі.мъ стихосложеніи за литературную собственность теосскаго поэта.
Она приписываетъ одну часть нынѣшнихъ стихотвореній Анакреона
александрійскому періоду греческой литературы, когда писатели умѣли
искусно подражать наивности и простотѣ древнихъ, другую—послѣд-
ней порѣ падающаго язычества и мало образованнымъ авторамъ.
Но эю мнѣніе можетъ быть нѣрьо только въ общемъ; опредѣлять.
ЬАЭО Именно ЯЗЬ приписанныхъ лликроопу СІИХОТВСрвПІЙ ВЪ 07
дѣльности принадлежитъ поэту, или другимъ писателямъ, тѣмъ труд-
нѣе, что сами по собѣ стихотворенія нынѣшняго собранія ііѣсень
Анакреона не лишены поэтическаго достоинства. Таковы, напримѣръ,
пѣсни: «Голубь», «Роза*, «Промокшій Эросъ», или слѣдующее не-
большое стихотвореніе, стоящее на нервомъ мѣстѣ въ нынѣшнемъ
сборникѣ стиховъ Анакреона:

Хочу я пѣть Атридсвъ,
Н Кади» пѣтъ охота,
А барбитояъ *) струнами
Звучитъ мнѣ гро Эрота.
Недавно перестроилъ
И струни я, и лиру,
И подвиги алкида
Хотѣлъ довѣдать міру,
А тира, въ новомъ строѣ,
Эрста іхавчтъ ьнсьь
Простите же, герои’
ОгРЫНѣ струга ЛИ;)Ы
Поютъ одну любовь *•).

Рѣзкую противоположность Анакреону составляетъ другой іоній-
скій лирикъ, уроженецъ не Малой Азіи, а островъ Кеоса, Симо-
вздъ, соединявшій съ поэтическимъ талантомъ дарованіе мыслителя,
моралиста и ученаго. Онъ усовершенствовалъ греческую азбуку изо-

♦) Струалй иструкенть п родѣ лирн.

**) Герч»одъ Меи.
брѣтеніѳмъ двойныхъ согласныхъ 6 , ф, и долгихъ гласныхъ ц, ш.
Ему приписывали нѣкоторыя замѣчательныя изреченія, обыкновенно
принимаемыя яа изреченія знаменитыхъ семи мудрецовъ, о которыхъ
хы будемъ говорить впослѣдствіи.

Симонидъ родился въ кеосскомъ городѣ Юлисѣ, въ первой поло-
винѣ шестого вѣка, и жилъ восемьдесять-девять лѣтъ. Подобно Сте-
аихору, онъ принадлежалъ такому роду, въ которомъ литературныя
занятія переходили по наслѣдству отъ поколѣнія къ поколѣнію. Онъ
былъ сначала регентомъ хора при храмѣ Аполлона въ городѣ Кар-
теѣ, на Кеосѣ, и связанная съ этимъ положеніемъ дѣятельность
дала ему, какъ и Стезихору, возможность примѣнить свое поэтиче-
ское дарованіе. Кеосскіе іонійцы отличались серьезностью образа
мыслей и чистотою нравовъ, чтб отразилось и на Симонидѣ. Древніе
писатели приводятъ не мало его изреченій въ духѣ семи мудрецовъ.
Мудрая умѣренность сужденій Симонида вошла даже въ пословицу.
Его стихотворенія проникнуты сознаніемъ человѣческихъ слабостей
и признаніемъ высшей силы, управляющей міромъ. Едг-али кто вы-
будь изъ древнихъ писателей пользовался большимъ улаженіемъ
современниковъ и большимъ влитіемъ на политическія власти. Пизи-
стратиды въ Аеинахъ, гостепріимны? еоссалійскіе дннасты Лариссы
и Крапнона и сиракузскіе тиранны искали егс дружбы, а иногда и
прибѣгали къ его посредничеству въ своихъ столкновеніяхъ съ со-
перниками. Симонидъ былъ другомъ знаменитаго Ѳемистокла и спар-
танскаго полководца Павзанія; коринѳяне добивались его безпри-
страстнаго свидѣтельства объ ихъ дѣяніяхъ во время персидской
войны. Онъ былъ общепризнаннымъ пѣвцомъ безсмертныхъ подви-
говъ этой войны, и воспѣлъ славпое ѳермопильское дѣло и досто-
памятныя битвы при Мараѳонѣ, Саламинѣ и Артемизіи. По словамъ
самого поэта, ему было присуждено па поэтическихъ состязаніяхъ
пятьдесятъ*шесть быковъ и столько же треножниковъ, а такія на-
грады присуждались только въ рѣдкихъ и особенно торжественныхъ
случаяхъ.

Конечно, роль пѣвпа громкихъ побѣдъ и сильныхъ людей всегда
была и будетъ обоюдуострой: греки не даромъ считали Симонида
первымъ поэтомъ, соглашавшимся воспѣть кого-нибудь за услов-
ленное вознагражденіе. Но если это и было дѣйствительно такъ, то
къ Симониду прибѣгали за такими услугами потому, что при-
знавали большой авторитетъ его таланта. Онъ далъ окончательную
обработку торжественнымъ гимнамъ (ёпіѵіхкх) въ честь побѣдителей
на общественныхъ играхъ, примѣшивая къ разсказу о самыхъ играхъ
размышленія моратпета и философа. Самый значительный остатокъ
поэзіи Симонида, сохранившійся у Платона въ его «Протагорѣ»,
передаетъ лишь нравственныя соображенія, входившія въ составъ
одного торжественнаго гимна въ честь побѣдителя па играхъ, ѳесса
лійда Сводясь:

„Трудно, конечно, сдѣлаться истинно хсропимъ человѣкомъ, безупречнымъ
чо всѣхъ отношеніяхъ.... Но я не раздѣляю мысли Питтяка, хотя и высказанной
мудрымъ смертнымъ. Нельзя быть добродѣтельнымъ, говорить Псттакъ. Только
божество имѣетъ къ тому возможность; что же касается человѣка, ему невозможно
не быть злымъ, когда онъ удрученъ неодолимымъ несчасгіемь. Хорошъ тотъ чело-
вѣкъ, которыЯ хорошо поступаетъ, золъ — тотъ, кто поступаетъ дурно: всѣхъ до-
бродѣтельнѣе бываютъ обыкновенно тѣ, кого любятъ боги. Мнѣ достаточно, если
геловѣкъ не золъ, не совсѣмъ неспособенъ, если у него есть смыслъ и онъ дер-
жптся справедливости, этой опоры гражданскихъ обществъ. Я не стану осуждать
его, потому что не сктоненъ къ осужденію ... Вотъ почему я не стану искать
того, что существовать не можетъ, не удѣлю части моей Ы'ізни тщетной и не
сбпточной надеждѣ найти среди насъ, питающихся плодами широкогрудой земля,
такого человѣка, у котораго нѣтъ никакихъ недостатковъ. Если я когда-нибудь
встрѣчу такого, то повѣдаю замъ Но я охотно хвалю и люблю всякаго, кто не
дѣлаетъ ничего постыднаго. И сами боги не борятся противъ необходимости-.

Особенно цѣнили древніе печальныя пѣсни Симонида, такъ на-
зываемые трены (см. выше). Поэтъ обладилъ въ высокой степени
харомъ трогать сердца, потрясенныя утратой близкаго человѣка.
Частью такого трена была, безъ сомнѣнія, знаменитая пѣснь Данаи,
заключенной отцомъ Акризіемъ въ ящикъ вмѣстѣ съ ея ребенкомъ
отъ Зевса, Персеемъ, и брошенной въ море:

Въ искусно обдѣланномъ ящикѣ воютъ и вѣтры, и бурное море. ИспугаЕная
Х»паг падаетъ въ слезахъ, крѣпко прижимая къ себѣ сына, и говоритъ: „О дитя,
гаст я страдаю! Но ты. ты ничего ие слышишь: ты спишь спокойно въ этомъ пе-
чальномъ жилищѣ, котораго стѣны сколочены мѣдными гвоздями, спишь въ эту тем-
ную ночь, въ этомъ черномъ мракѣ. Тебя пе трэвожатъ ни волна, что бѣжитъ надъ
гобою, не обдавая влагой твоихъ длинныхъ волосъ, ни завываніе вѣтра. Ты по-
токшьгя. красавецъ, закутанный въ пурпурное одѣяло. О, еслибъ тебя пугало
тоже, что пугаетъ меня, прелестное ушко твое прислутпивагось бы къ моимъ рѣ-
чамъ. Спи, малютка; пусть заснетъ и море, и нашз безмѣрное несчастье. Но дай
лгѣ, о Зевсъ, увидѣть вновь гвою милость! Моя молитва, быть можетъ, нескромна,
30 прости мнѣ ее изъ милости къ твоему сыну!-

Прекрасны также хвалебныя пѣсни Симонида объ истинныхъ
герояхъ Греціи. Вотъ сохранившійся отрывокъ его пѣсни въ честь
еермопильскаго героя Леонида:

„Какъ славенъ удѣлъ павшихъ въ Ѳермопилахъ! Какая прекрасная смерть!
Ихь могила — алтарь. Вмѣсто слезъ, мы даемъ имъ вѣчную память. Самый родъ
Иіъ смерти служитъ имъ хвалою Ни ржавчина, ни разрушительное время никогда
ве изгладятъ этой эпитафіи храбрыхъ. Земля, гдѣ покоются ихъ кости, храпитъ
л своихъ нѣдрахъ славу Греціи. Объ этомъ свидѣтельствуетъ Леонидъ, царь
Спарты, оставившій по себѣ лучшій памятникъ доблести, неувядающую славу.

Симонидъ писалъ также элегіи, эпиграммы, гимны и молитвы
и богамъ, пеаны, диѳирамбы. Послѣ мараѳонской битвы, его элегія
въ честь павшихъ въ этотъ великій день была признана лучшею
изъ всѣхъ, сложекЕыхт» его соперниками, въ томъ числѣ еще моло-
дымъ тогда Эсхиломъ. Элегіи Симонида, красивыя по формѣ, плѣ-
няли не только изящными образами, но и глубиной мысли и тѣмъ
оттѣнкомъ грусти, который проходитъ черезъ-многія его стихотво-
ренія. Въ одномъ изъ самыхъ крупныхъ элегическихъ отрывковъ
Симонида, сохранившихся до нашею времени, поэтъ объясняетъ
мысль, высказанную еще Гомеромъ:

На землѣ ьѣтъ ничего незыблемаго, говорить въ этсмъ отрывкѣ Симонидъ.
Хіосецъ (Гомеръ) высказалъ прекрасную мысль: поколѣнія людей тоже, что по-
колѣнія хисгьевъ. Какъ мало смертныхъ, воспринявшихъ эти слова своимъ слу-
хомъ, запечатлѣли ихъ въ своей душѣ! Оттого что надежда живетъ въ каждомъ
изъ насъ, надежда, естественно расцвѣтающая въ сердцѣ юношей. Пока смертный
обладаетъ прелестнымъ цвѣткомъ юности, умъ ого легокъ и рождаетъ множество
несбыточныхъ мечтаній. Онъ не страшится ни старости, ни смерти, и, когда здо-
ровъ, не помышляетъ о болѣзни Безумны тѣ. кто думаетъ такъ, кто не знаетъ,
какъ кратковременны для смертныхъ и молодость, и жизнь! Но ты, кому это
извѣстно, гаправляйся къ предѣлу жизни, мужественно стараясь дать твоей душѣ
насладиться благами добродѣтели®.

Симониду принадлежитъ и литературная обработка того вида
поэтическихъ произведеній, который назывался у грековъ эпиграм-
мой. Первоначально эпиграмма была у нихъ простою надгробною
надписью, обыкновенно въ формѣ элегическаго двустишія. Эпиграммы
Симонида красивы и поэтичны. Так:ва, напр., его падпись на статуѣ
бога Пана:

„Мильтіадъ воздвигъ меня, Пана съ козьими ногами, аркадца, принявшаго
сторону аеинянъ противъ персовъ®.

Такоъа и превосходная надпись поэта въ честь Леонида и его
героическихъ воиновъ:

Прохожій, иди сказать слартанцакъ, что мы погребены здѣсь за исполненіе
ихъ приказаній.

Изъ всѣхъ эпиграммъ Симонида, только одна эпиграмма о поэтѣ
Тимокреонѣ имѣетъ сатирическій характеръ, обязательный для со-
временной намъ эпиграммы. Но ока, конечно, никогда не была на-
черпана на могилѣ непріятнаго Симониду поэта.

Почти современникомъ Симонида былъ его плямяттникъ. Вак-
хилидъ, значительно уступавшій въ талантѣ своему дядѣ, которому
оиь подражалъ, воспѣвая въ тоже время и вино и любовь.

До насъ дошли имена многихъ другихъ лириковъ Греціи, не
ихъ значеніе въ истеріи греческой литературы менѣе чѣмъ скромно,
какъ скромны и приписываемые пмъ отрывки. Мы остановимся
только на двухъ именахъ, съ которыми связанъ; остатки особаго
вида лирической поэзіи—застольныхъ пѣсень, сложенныхъ за чашей
виша, такъ-н&зыьаемыхъ сколій. Слово охоі.бѵ, при которомъ подраа-
тмѣваіось слово <Ь(иц значить кривая, неправильная пѣсня. У гре-
югь, особенно въ Аѳинахъ, было въ обычаѣ послѣ обѣда пли ужина
передавать изъ рукъ въ руки лиру или миртовую вѣтку, приглашая
присутствующихъ сйѢтъ что-иибудь свое. Древніе приписывали по-
добныя импровизаціи почти всѣмъ лирикамъ, но онѣ не сохранились.
Мы знаемъ только сколіи аѳинянина Каллистрата и критянина
Гибрія. Первыб сложилъ за чашей пѣсню, по четыре короткихъ
'тега въ каждой строфѣ, въ честь Гармодія и Аристогетона, убійцъ
тиранна І'иппарха:

Въ миртовой вѣткѣ я буду посить кожъ, какъ Гармсдій и Аристогетонъ, когда
оп убкіи тираона и установили рівечетво въ Аѳинахъ. Ты, конечно, не умеръ,
дорогой ГармоддЗ: ты живешь яа островѣ блаженныхъ, тамъ, гдѣ быстроногій
Ахиіъ и сынъ Тидея, Діомедъ. Въ миртовой вѣткѣ я буду носить ножъ, какъ
Гірмодій и Арнстоі етонъ, когда онк убили тиранна Гиппарха ва праздникѣ Аѳины.
ВгшЕ имена всегда будутъ жить на землѣ, дорогой Гармодій, и ты, Аристсгетонъ,
тлому что вы убили тиранна и установили равенство въ Аѳинахъ.

Сколіей Гибрія была пѣсня высокомѣрнаго воина, превознося-
щаго свою силу и свое оружіе въ стихахъ разной величины, безъ
раздѣленія на строфы:

Велико мое богатство: у меня и копье, и мечъ, и чудный длинный щитъ,
отрава тѣла. Да, ими я пашу, ими собираю жатву, нажимаю пріятное вино изъ
инеграівой лозы; ими добываю рабовъ, величающихъ меня господиномъ. А у
ипь нѣтъ мужества владѣть копьемъ, мечомъ и чуднымъ длиннымъ щитомъ, охра-
вой тѣла. Всѣ падаютъ отъ страха и лобзаютъ мнѣ колѣна, восклицая: Іосло-
дннъ! и:—Великій царь!

Ш. Илдаръ.

Все, что было создано греческими лириками до конца шестого
столѣтія, по отношенію къ техникѣ стихая содержанію лирическихъ
іфоизведеиій, все это послужило отличною школой для величайшаго
іярикз Греціи—Пиндара, многія сочиненія котораго дошли до васъ
вполнѣ. Въ его лицѣ лирика перестаетъ быть мѣстною, т.-е. дорій-
скою, эолійскою или іонійскою, и становится обще-гречоскою, уни-
версальною. Пиндаръ занимаетъ въ лирикѣ то мѣсто, какое принад-
лежало въ эпосѣ Гомеру.

Пиндаръ родился въ 522 году, въ беотійскомъ селеніи Киноке-
фалаіъ, близь Ѳивъ, въ артистической семьѣ. Его отецъ (по дру-
жить дядя) слылъ искуснымъ флейтистомъ. Игра на флейтѣ могла
перейти въ Грецію изъ Малой Азіи; но флейта во всякомъ случаѣ
издавна была національнымъ инструментомъ беотійцевъ; Копай-
’-Ш озеро снабжало ихъ отличнымъ тростникомъ для г&ксго инстру-
мента, а поклонепіе Діонису, вѣроятно распространившееся изъ Ѳивъ!
сопровождалось звуками флейты. Беотійцы, поэтому, издавна слыли
искусными флейтистами, какіе появились въ Аѳинахъ лишь послѣ
персидскихъ войнъ. Поэтическія наклонности обнаружились въ Пин-
дарѣ съ дѣтства; двадцати лѣтъ онъ уже слагалъ оды въ честь побѣ-
дителей на священныхъ греческихъ играхъ. Наставникомъ его въ
искусствѣ былъ Лазъ Герміонскій, о которомъ мы упомянули выше,
поэтъ не особенно талантливый, но хорошо владѣвшій техникой сво-
его дѣла. Поколѣніе, къ которому принадлежалъ молодой поэтъ, во-
одушевленное побѣдами надъ полчищами персовъ, было исполнено
жизни, дѣятельной энергіи и надеждъ: Греція порывалась тогда къ
умственному и художественному образованію во всѣхъ доступныхъ
ей направленіяхъ. Громкая извѣстность рано выпала на долю моло-
дого поэта. Приглашенія и щедрыя награды посыпались на него со
всѣхъ сторонъ. Тиранны Терокъ ьгрягентскій и Гіеронъ сиракузскій,
киренскій царь Аркеаилай, македонскій Амиктъ, ѳессалійскіе Але-
вады и Скопады, города съ свободными учрежденіями, богатые и
златные роды—всѣ дорожили его посѣщеніемъ и щедро оплачивали
произведенія его музы. Аѳиняне присудили ему титулъ сроксена —
гостя города Аѳинъ, этого «коренного» оплота Греціи, «блестящихъ
и достойныхъ поэтическаго вдохновенія Аѳинъ*, какъ называлъ
самъ Пиндаръ это восходившее свѣтило Греціи; населеніе Кеоса
обратилось къ нему съ просьбой написать молитву для одной тор-
жественной процессіи. Пиндаръ странствовалъ пэ всей І’реціи, во-
сторженно привѣтствуемый всюду, одинаково расположенный и сим-
патичный дорійцамъ, эолійцамъ и іонійцамъ.

По своему происхожденію, воспитанію и по характеру своихъ про-
изведеній, Пиндаръ принадлежитъ однакоже дорійской н эолійской
Греціи, и является блестящимъ завершителемъ цѣлаго періода гре-
ческой литературы—лирическаго, со всѣми вошедшими въ него эпи-
ческими элементами. Лирическая и хоровая поэзія были такъ рас-
пространены въ то время въ Беотіи, родинѣ піерійскнхъ пѣвцовъ и
Гѳзіода, что въ пору юности Пипдара въ этой поэзіи славились двѣ
женщины, Миртида и Коринна, изъ которыхъ послѣдняя пять разъ
одерживала надъ ликъ побѣду на публичныхъ состязаніяхъ. Но мы
знаемъ очень мало объ этихъ женщинахъ-поэтахъ. О Кориннѣ раз-
сказываютъ, что она совѣтовала Пиндару украшать свои стихотворе-
нія миѳическими сказаніями, и но поводу одного Пиндарова гимна,
въ которомъ онъ коснулся многихъ ѳивскихъ миѳовъ, сказала, смѣ-
ясь: «Сѣять падс руксло, а пе изъ полнаго мѣшка». Сохранившіеся
немногочисленные отрывки ея стихотвореній, посвященные большею
частью миѳическимъ сюжетамъ, и соперничество ея съ Пиндаромъ
пжааывакиъ, что она принадлежала но къ лесбійской школѣ, а къ
школѣ хоровой лирики.

Принимая плату и подарки за свои стихотворенія, Пиндаръ
оставался, по-крайней-мѣрѣ. на столько же вѣренъ своимъ убѣж-
деніямъ, насколько вѣренъ своимъ современный поэтъ и вообще
итераторъ, вознаграждаемый публикой или редакціями періоды-
тескяхъ изданій. Восхваляя людей, онъ не забываетъ и темныхъ
сторонъ того или другого могущественнаго тиранна, своего госте-
пріимнаго героя. Пиндаръ высказывалъ въ своихъ стихотворені-
яхъ довольно горькія истины и Гіѳрону Сиракузскому и Аркеэихаю
Кировскому, впослѣдствіи погубившему свою династію тиранническою
жестокостью своего правленія. Благородство Пиндаровой музы ска-
залось и въ его отношеніи къ персидской войнѣ, въ которой родина
его, Ѳивы, была на сторонѣ врага Греціи. По окончанія этой войны,
поэтъ открыто удивлялся мужеству и стойкости тѣхъ грековъ, ко-
торые вынесли на своихъ плечахъ всю тяжесть борьбы съ много-
численнымъ непріятелемъ. Л м'-а.ТУ тѣмъ, Ѳиаы были ооыкповеянымъ
его мѣстопребываніемъ, когда онъ но странствовалъ по свѣту. Тамъ
заходился его домъ, пощаженный Александромъ Македонскимъ по
взятіи я разрушенія Ѳивъ; тамъ долго еще жили потомки поэта,
пользовавшіеся привилегированнымъ положеніемъ, въ память своего
тыаптлив&го предка, и вѣроятно тамъ же умеръ самъ Пиндаръ,
восьмидесяти лѣтъ отъ роду.

Пиндаръ писалъ во всѣхъ извѣстныхъ до него видахъ хоровой
поэзіи: гимны къ богамъ, поэмы, диѳирамбы, пѣсни для процессій
(яроаіои), дѣвичьи хоры (карбеѵгіа), мимическія пѣсни для пляски,
засздн пыя пѣсни, трены, хвалебныя ііѣсни, іюбѣдяыя пѣсни—такъ-
называемыя эпиникіи—и всѣ эти произведенія поэта высоко лѣпи-
лись въ древности. Знатокъ поэтической красоты, Горацій *), ю
мнѣнію котораго подражать Пиндару—все равно, что летать на вос-
шых-ь крыльяхъ Дедала, ставитъ диѳирамбы Пиндара выше всѣхъ
его произведеній. По мы знаемъ Пиндара почти исключительно по
его эпиинкіямъ, спасеннымъ судьбою отъ общей участи, постигшей
греческую лирику. Отъ другихъ его сочиненій дошли до насъ только
оорывки. Эти эпиникіи, или торжественныя пѣсни въ честь побѣди-
телей на общественныхъ играхъ Греціи, сохранились вполнѣ и но-
сятъ въ нынѣшнихъ изданіяхъ Пикд&ра названія олимпійскихъ, пи-
мйскихъ, немейскихъ и истмійскихъ. Нѣкоторые объясняютъ ихъ со-
хранность тѣмъ, что эти стихотворенія были, вопреки мнѣнію Горація,
выше остальныхъ, другіе — и это вѣроятнѣе — особеннымъ уваже-

*) Въ сдѣ п Юіію Атопію,
ніемъ къ зпипикіямъ въ тѣхъ семьяхъ и родахъ, которые считали
себя потомками воспѣтыхъ Пиндаромъ побѣдителей, и у всѣхъ, кто
чтилъ преданія давно-минувшаго. Во всякомъ случаѣ талантъ Пин-
дара раскрывается передъ нами вполнѣ только въ его эпиникіяхъ.

Общественное положеніе побѣдителей на греческихъ играхъ было
очень разнообразно. Рядомъ съ обыкновенными смертными, побѣды
одерживали и люди сильные, тираппы. которыхъ мы назвали выше,
ліоедѣьая ихъ мирныя побѣды па іреяеѵкихі. народныхъ праздни-
кахъ, Пиндаръ отнюдь не льстить ихъ лямовластію- Онъ говорить
и тираннамъ, чтс тираннія ненавистна, что гражданская заслуга
и добродѣтель — единственныя блага, всегда торжествующія надъ
ослѣпленіемъ толпы и клеветой, онъ грозитъ участью Тантала и
другихъ мучениковъ всѣмъ тѣмъ, кто злоупотребляетъ силой, и
энергически высказывается противъ несправедливаго изгнати, кото-
рому подвергъ Дамофила киренскій тираннъ Аркѳзилай. Поэтъ вездѣ
является истолкователемъ божественныхъ законовъ, какъ онъ самъ
себя называетъ. Его нравственные и гражданскіе мотивы такъ же
чисты, какъ изящны его поэтическіе образы.

Эпиникіл Пиндара очень разнообразны по своимъ сюжетамъ,
своему объему, по стилю и формѣ. Нѣкоторыя игъ нихъ составдепы
только изъ строфъ, безъ эподовъ, и исполнялись процессіями, на-
правлявшимися ила въ трамъ, или въ домъ побѣдителя, но многія
съ эподами. Нарѣчіе его стихотвореній не чисто-дорійское; языкъ
Пинд&ра въ сущности эпическій языкъ; но поэтъ даетъ ему окраску
того или другого нарѣчія сообразно съ содержаніемъ оды. ея метромъ
и акомпаниментомъ. У него есть гимны дорійскіе, эолійскіе и лидій-
скіе. Первые спокойны, величественны и, если можно такъ выря.
зиться, эпичны; вторые—легки и пріятны, пакъ вообще созданія лес-
бійской школы; личность поэта ярко выступаетъ въ нихъ. Онъ го-
воритъ въ нихъ о своихъ отношеніяхъ къ воспѣваемому лицу, о
своихъ столкновеніяхъ съ -литературными соперниками; зъ нихъ
больше жизни, смѣлости, разнообразія и меньше торжественности.
Лидійскіе гимны чрезвычайно мягки, какъ и облеченное въ эту
форму нѣжное и религіозное чувство. Самый стахъ Пиндара въ
высшей степени оригиналенъ и трудно поддается опредѣленію; его
длина зависѣла не столько отъ правилъ стихосложенія, сколько оть
музыкальнаго акомпанимента, и теперь еще издатели стихотвореній
поэта расходятся между собою въ опредѣленіи длины каждаго отдѣль-
наго стиха. Но каждая ода сложена по опредѣленному плану, въ со-
ставъ котораго вхедили: хвала побѣдителю, его семейству, его родинѣ
и богамъ, какъ покровителямъ игръ и главнымъ виновникамъ побѣды-
Къ этпмъ сюжетамъ Пиндаръ прибавлялъ соотвѣтственные миэы,
преданія, наставленія и совѣты, пожеланія счастія и личныя впе-
чатіѣшя и мысли. Смотря по комбинаціи этихъ элементовъ, содержа -
ніе одъ Пиндара было то очень просто, то усложнено побочными эпизо-
дами. По эпизоды не были у него случайными прибавками къ глав-
ной темѣ стихотворенія. Герои, припоминаемые Пиндаромъ при вос-
хваленіи побѣдившаго на общественныхъ играхъ, нерѣдко считались
или >.;>еукаии послѣдняго, чли осімзателязг.н его родного города, или
предателями сямытъ игръ. Въ другихъ одахъ, ЖНП_Ь побѣди ВЛІЯЙ 
Д)»внивалась съ подобными явлоеіями героической поры; иногда въ
формѣ эпизодической легенды поэтъ высказывалъ мнѣніе, совѣтъ.
По мнѣнію Пьеррона, Пиндаръ предварительно получалъ отъ каж-
даго изъ воспѣтыхъ имъ побѣдителей необходимыя свѣдѣнія объ
его происхожденіи и прежней жизпп, условливался съ пимъ въ
томъ, что мы назвали бы теперь программой сочиненія. Пьерронъ
находитъ у поэта нѣсколько прямыхъ указаній на это обстоятель-
ство. <Я распространился бы объ этомъ, говоритъ Пиндаръ въ од-
номъ мѣстѣ шестой немейской эпиникіи, не мнѣ не позволяютъ обя-
зательный плавъ и самое время».—«И вы, Эакиды, обладатели зо-
лотыхъ колесницъ», говоритъ Пиндаръ въ пятой нстмійской одѣ,
обращаясь къ славному зіинскому роду,—«знайте, что самый ясный
мой планъ—никогда не причаливать къ вашему острсву, не осыпая
его похвалами’». Нерѣдко въ самыхъ патетическихъ мѣстахъ поэтъ
возвращается къ тому же сдерживающему его обстоятельству, вспо-
миная положенныя ему границы и обѣщніе упомянутъ еще о томъ-то,
илй, какъ выражается онъ самъ, уплатить свой долгъ.

Одинъ изъ самыхъ тонкихъ знатоковъ греческаго языка и лите-
ратуры, Отфридъ Мюллеръ, представляетъ собѣ въ слѣдующемъ видѣ
поводы я исполненіе эпиникичоскаго стихотворенія. На одномъ изъ
торжественныхъ національныхъ празднествъ Греціи одержана по-
бѣда или въ конскомъ бѣгѣ, или въ силѣ и ловкости тѣла, или
наконецъ въ музыкальномъ искусствѣ. Такая побѣда была славнымъ
событіемъ не только для самого побѣдителя, но и для его рода и
Города; въ честь его устраивался праздникъ друзьями побѣдителя
на самомъ мѣстѣ побѣды или по торжественномъ возвращеніи его
и» родной городъ, и часто повторялся въ послѣдующіе годы въ па-
мть радостнаго событія. Праздникъ этотъ, всегда имѣвшій религіоз-
ную окраску, нерѣдко открывался шествіемъ къ жертвенникамъ
и храмамъ; въ святилищѣ или въ домѣ побѣдителя совершалось
жертвоприношеніе и происходила жертвенная пирушка, и праздникъ
заключался веселой, шумной поцойкей, которую греки называли

Важную рель игралъ на такомъ праздникѣ хоръ, обученный
саомъ поэтомъ или регентомъ, и исполнявшій побѣдную пѣснь,
какь лучшее украшеніе праздника, или го время т-ржоственнаго
шествія, или во время попойки. Пѣсни, состоявшія изъ однѣхъ строфъ,
безъ эподовъ, исполнялись вѣроятно во время процессіи къ святи-
лищу или къ дому побѣдителя; но большинство эвиникій Пиндара
пѣлось за чашей вина.

Нѣтъ ничего труднѣе, какъ перевести зпиншшс Пиндара—такъ
много въ ней намековъ, аллегорій, метафоръ. Самый близкій пере-
водъ эпиникій на другой языкъ не можетъ датъ понятія объ ориги-
нальности и изяществѣ подлинника. Одно, и притомъ не передавае-
мое, слово картинно оттѣняетъ у Пиндара цѣлый стихъ. Мы приве-
демъ содержаніе одной изъ эпи никій, наиболѣе доступныхъ для
перевода,—десятой немейской оды въ честь побѣдителя въ состяза-
ніи атлетовъ, аргивца Гѳейя:

Строфа: Воспойте инѣ, Хари ты, городъ Даная и аятидесяти царственныхъ
дѣвъ, Аргосъ, достойную обитель Геры. Онъ горитъ въ сіяніи несчетныхъ добле-
стей, проявленныхъ въотьажнѣйшчхъ дѣяніяхъ; долго длилась похожденія Персея
ради головы гортоны Медузы; много городовъ основано въ Египтѣ мощной рукой
Эгафа '); не уклонилась съпути Гг.перинестра. одна удержавшая кечъ въ ножнахъ

Антистрофа: Свѣтлоокая, бѣлокурая богиня ») вознесла Діомеда на степень
безсмертнаго бога >); и нѣдра земли, расколотыя снарядами Зевса, подъ Ѳивами
приняли въ себя пророка Оишеева сына *), боевую тучу. Издавна сіяетъ Аргосъ
и чудчсволэсымі кеками: посѣщеніе Данаи и длкмены Зевсомъ уже постановило
этоть приговоръ. Въ лицѣ Адрастова отца') и Линкея соединилъ онъ однажды
зрѣлую прозорливость съ лрямодупгнымт сознаніемъ права.

За анти-строфой слѣдовалъ эподъ въ томъ жэ родѣ.

Поятъ считаетъ свои уста слиткомъ слабыми для достойнаго про-
славленія благородной аргосской земли, и быстро переходитъ къ са-
мому побѣдителю, Теейю, уже не въ первый разъ сдержавшему по-
бѣду надъ сьонми соперниками, и къ его предкамъ по матери, дѣла
и побѣды которыхъ онъ припоминаетъ въ сжатыхъ, выразительныхъ
стихахъ, рисующихъ немногими словами цѣлую картину. Эпиникія
оканчивается воспоминаніемъ о давнемъ благсволѣпіи Зевса и Діос-
куровъ къ предкамъ побѣдителя, который поятому можетъ надѣяться,
что боги исполнятъ его желаніе — пошлютъ ему побѣду и на олим-
пійскихъ играхъ. Приводимъ эту послѣднюю часть эпиникіи:

Строфа: Касторъ и Поллуксъ (Діоскуры) поперемѣнно проводятъ одинъ день въ

<) Прлпомиикъ живяческу» родословую древнѣйшей династія Аргоса: Ивахъ: Іо: Эсафі:

Даньй и Египтъ, отъ которыхъ произошли . О сыновей и 50 дочерей, въ томъ пелѣ
Гипермнестрн,’ одна пошалившая своего мужа Линкел въ ночь послѣ свадьбы; Персей, сынъ
Данаи, былъ его иотомкоыъ.

’) Аѳвва.

’) Аргоссцы поклонялись Діомеду, какъ герою.

Амфіарея.

*) Т&лай и Лвикей примирились, ь Аргосъ былі избавленъ отъ мемдоусобі».
обг.ели .Зевса , возлюбленнаго отца своего, другой въ нѣдрахъ земли, въ гробницахъ
Гггыпы '), неся одну и туже участь. Поллуксъ предпочиталъ эту жизнь возможно-
сти <лаіь вполнѣ богомъ и жить на небѣ, послѣ того какъ Касторъ согибъ въ
бог. Увы! Идасъ, раздраженный похищеніемъ его бчковъ, пронзилъ Кастора сво-
пъ мѣдныхъ копьемъ.

Антн-стрсфа: Съ высоты Тайгета, Линкей замѣтилъ Тиндарида * *), скдѣв-
хио на стволѣ дуба, Линкей, глазъ котораго былъ проницательнѣе всѣхъ чело-
Лѵсквлъ глазъ. Тотчасъ и быстро пустились сыновья Афарея •) и нанесли смѣлый
ударъ; но кхъ жестоко покарала рука Зевса. Сынъ Леды •) устремился но слѣ-
ды» дхъ, и они сразились съ нимъ близь отцовской могилы.

Эподъ: Вырвавъ глубокій надгробный камень, они бросаютъ его въ грудь Пол-
ина. Но они не сразили героя, даже не пошатнули сго. Поллуксъ напираетъ,
ОДженный быстрымъ копьемъ, н вонзаетъ мѣдь въ бокъ Линкея. Йотомъ Зевсъ
“’Мжьеть Идаса пылающей и дымящейся молніей Я они сгорѣли вмѣстѣ въ пу-
стынѣ. Людямъ гибеленъ раздоръ съ сильнѣйшими.

Строфа: Быстро возвращается Тикдарпдъ къ своему отважному брату. Ка-
сторъ еще дышалъ, ко предсмертно хрипѣлъ, испуская духъ. Проливая жгучія
сдии, громко взмолился Тнидаридъ: „О Еронидъ, мой отецъ! Будетъ ли конецъ
гахь страданіямъ? Пошли и мнѣ смерть, всемогущій, какъ ты послалъ ее брату!
‘Іесгь намѣняетъ человѣку, лишенному друзей; и только немногіе смертные оста-
шея вѣрными въ нуждѣ, чтобы дѣлить опасности съ другимъ".

Анти-строфа: Такъ говорилъ онъ. Зевсъ поспѣшилъ къ нему и вѣщалъ
стіиштельное слово: жТы сынъ мой; но твой братъ получилъ жизнь отъ смертнаго
іѣиени героя 4), супруга твоей матери, потомъ раздѣлившаго съ ней ложе. Ты
кдеиъ выбрать одно изъ двухъ: если пожелаешь жить со мною ка Олимпѣ, кодлѣ
А»т' и Арея съ почернѣлымъ отъ крови копьемъ, свободный отъ смерти и не-
имявой старости.

Эк одъ: То этотъ жребій будетъ твоимъ; если же ты стоишь за брата и мы-
опіь дѣлить съ нимъ все по-ровну, то будешь дышать одну половину времени
тутъ, подъ землей, другую въ небесныхъ золотыхъ палатахъ. Такъ говорилъ
'югъ, но Поллуксъ ке далъ мѣста колебанію въ сгоей душѣ. Тогда Зевсъ вновь
разверет- глаза и готомъ уста Кастора, опоясаннаго мѣдью.

Другія стихотворенія Пиндара,, о которыхъ мы упомянули выше,
сохранились только въ небольшихъ отрывкахъ, и ничего не прибав-
имъ къ тому, что мы знаемъ объ его поэтическомъ талантѣ изъ
эцмникій. Только сколіи поэта показываютъ его съ новой стороны,
не въ томъ торжественномъ видѣ, въ какомъ мы обыкновенно
представляемъ себѣ ПиЕД&ра. Одна изъ этихъ застольныхъ нѣсень,
обращенная къ красивому Тесксечу Тенедосскому, дошла до насъ
вполнѣ: другая, о коринѳскихъ гетерахъ, съ небольшими пробѣлами.
Эти пѣсни посвящены любви и наслажденію и напоминаютъ Ава-
иреока,

’) В* Лаконіи.

’) Т.-е. Кастора.

•) Ахнь-й и Идасъ.

‘) Т.-е, Поллуксъ, яги Полидевкъ.

*) Ткадьрея.
Пиндаромъ завершилось развитіе греческой лирики. Въ его про-
изведеніяхъ хоровая лирика грековъ достигла тончайшей художе-
ственной обработки.

XI 1і»лы-ймины.—Орфш.—Первые шыиыі Грей.—Сен гудрецеп.—Ѳиесъ.—
Аминевъ.—Діогенъ юъ Аишиііі.— Ашпмцръ.—Ііеегеръ.—9«мы: Биаефап,
Еариввдъ, Зенонъ.

До шестаго вѣка религіозныя представленія о богахъ, герояхъ и ихъ
отношеніяхъ къ людямъ составляли все содержаніе греческой мысли.
Но простота и наивность гомерическаго міровоззрѣнія уже давно стала
уступать мѣсто неотступнымъ запросамъ назрѣвавшаго сознанія. Пия-
даръ, напр., нерѣдко отвергаетъ повѣствованія прежнихъ поэтовъ, но-
т ому-что они уже несогласны съ его представленіями о всемогуще-
ствѣ и святости боговъ. Его идеи о загробной жизни рѣзко расхо-
дятся съ гомерическими. Онъ убѣжденъ, что человѣка ожидаетъ
строгое и справедливое возмездіе но смерти, что блаженная жизнь
при вѣчномъ сіяніи солнца будетъ удѣломъ добрыхъ и праведныхъ,
что существуютъ острова блаженныхъ, а не одно только подземное
царство тѣней, гдѣ блуждаютъ души всѣхъ умершихъ. Новое направ-
леніе религіозной мысли породило космогоническія, богословскія и
нравственныя представленія, расходившіяся съ древними, ходячими
народными вѣрованіями. Въ шестомъ вѣкѣ образовалась школа
поэтовъ-мистиковъ, называвшихъ себя орфикамн или послѣдователями
Орфея, обладателями его мудрости. Происхожденіе міра, душа чело-
вѣка и загробныя судьбы ея были, главными предметами ихъ таин-
ственныхъ ученій, внушавшихъ человѣку того времени высокіе и
утѣшительные помыслы. Излагая греческіе миѳы, мы имѣли случай
указать на перемѣну, происшедшую въ это время въ представленіяхъ
грека о Діонисѣ подъ вліяніемъ орфическихъ ученій. Богъ веселья и
диѳирамба сталъ для орфиковъ олицетвореніемъ и радостей, и печалей
жизни. Онъ очищалъ душу человѣка при жпзпи и давалъ ей за
гробомъ безсмертіе съ ето карами и наградами. Орфики стремились
къ аскетизму. Вкусивъ сырого жертвеннаго мяса отъ быка, разор-
ваннаго на части въ честь Діониса, опи уже не ѣли ничего живого
и, какъ восточные жрецы, носили бѣлую одежду, выраженіе той.
нравственной чистоты, къ аоторой они стремились. Въ первой поло-
винѣ шестого вѣка Ферекпдъ Скиросскій написалъ свою «Теого-
нію» іонійскою прозой, но въ стилѣ поэтическомъ, и изложилъ въ
ней орфическія представленія о тожествѣ Зевса и Эроса. Въ большой
поэмѣ: «Священныя сказанія» (’кроі Хорі), состоявшей изъ двадцати-
четырехъ пѣсень, ІСеркопсъ воспѣлъ богословскія представленія,
приписываемыя Орфею. Самый извѣстный изъ орфмковъ, О нома*
критъ, былъ близкимъ человѣкомъ къ Пизистрату и его сыновьямъ,
аѳинскимъ тираннамъ. По порученію Дизистратидовъ, онъ со-
брать оракульскія изреченія Музея и, какъ обвиняли его древніе,
внесъ въ это собраніе множество собственныхъ поддѣлокъ. Глубокій
переломъ въ общемъ направленіи греческой мысли, нѳудовлетворяв-
шейся болѣе содержаніемъ миѳа въ его эпическомъ видѣ, привелъ
однихъ къ мистицизму; другіе, какъ мы сейчасъ увидимъ, обрати-
лись къ изслѣдованію природы вещей и философскому умозрѣнію.

Остатки поэтическихъ произведеній орфической школы обыкновенно
издаются подъ именемъ Орфея. Въ большинствѣ случаевъ, на нихъ
івкить печать очень поздняго происхожденія, нерѣдко послѣднихъ вре
модъ греко-римскаго язычества. Выдѣлить изъ нихъ дѣйствительно
древніе элементы едва-ля возможно въ наше время. Для насъ теперь
важно то, что орфики высказывали въ миѳическихъ образахъ совсѣмъ
не тѣ представленія о происхожденіи міра и загробной жизни душъ,
палія мы встрѣчаемъ у Гомера и которыя продолжали держаться въ
іародѣ. Эти представленія, отвѣчавшія тогдашнэй хмггуебпости осмы-
ыить и провѣрить религіозную легенду, были первымъ шагомъ гре-
ческой мысли къ освобожденію человѣка изъ-подъ авторитета вѣко-
выхъ, устарѣлыхъ преданій. Орфическая теогонія вела происхожденіе
міра не отъ Гезіодова Хаоса, а отъ Кроноса (Времени), придавая ему
«орческую силу. Ерсносъ порождаетъ Хаосъ и Эѳиръ, и въ Эѳирѣ соя
даетъ ярко-бѣлое міровое яйцо. Представленіе о міровомъ яйцѣ пере-
шо кь грекамъ съ Востока, но орфики дали ему лам^стсягнльчую
сработку. Это яйцо таинственно заключало въ себѣ всю жизнь міра,
вторая развивается изъ этого незримаго средоточія, какъ жизнь
стлцы. Оно оплодотворяется вѣтрами, движеніемъ Эфира, и изъ него
выходитъ Эросъ съ блестящими какъ золото крысами. Орфики на-
зывали Эроса еще и Метисомъ, т.-е. мудростью, въ смыслѣ міроваго
Духа. Весь міръ еще сохранялъ въ немъ свое органическое единство.
Небо было ѳго ходовою, земля—его нсгой, солнце и луна—его гла-
дами, восходъ и закатъ—его рогами. «Твои слезы—несчастный родъ
человѣческій», поэтически обращается къ нему одинъ орфическій
тэтъ-, «твоя улыбка дала жизнь священному роду боговъ». Отъ
Эроса вели орфики родословіе боговъ, сходное съ Гезіодовымъ, до
самого Зевса. Зевсъ былъ и для нихъ божествомъ міровымъ, всеобъ-
емлющимъ, проглатывающимъ Эроса и замѣняющимъ его въ каче-
ствѣ мірового духа. Зевсъ для орфшювъ все — первый и послѣд-
ній, начало, средина и конецъ, женщина и мужчина; разумомъ
и мудростью онъ возстановляетъ въ мірѣ распавшееся единство.
Орфики вносятъ въ религіозныя понятія грековъ представленіе
о сотвореніи міра. Гомеръ и Гезіодъ смотрѣли на міръ какъ на ра-
стеніе, побуждаемое какою-то внутреннею силой рости и принимать
все болѣе и болѣе привлекательныя формы; орфики, напротивъ, счи-
тали божество творцомъ, задумавшимъ и создавшимъ міръ по опредѣ-
ленному плану, при чемъ они употребляли для сравненія кратеръ—
сосудъ, въ которомъ греки обыкновенно разбавляли вино съ водою,
и пеплосъ, мужскую верхнюю одежду, въ которой разныя пити соста-
вляли красивую ткань. Оттого эти два слова часто встрѣчаются въ
заглавіи орфическихъ стихотвореній.

Начиная съ шестого вѣка, греческая мысль, въ лицѣ даровитѣй-
шихъ своихъ представителей, ус илена о работала не въ одномъ только
мистическомъ направленіи орфиковъ. Одновременно съ поэтами-ми-
стиками, естественный и самостоятельный ростъ греческой мысли
порождаетъ первыя попытки раціональнаго объясненія явленій при-
роды, пачатки той философіи, которой отнынѣ будетъ принадлежатъ
великая роль въ исторіи всѣхъ европейскихъ литературъ.

Многіе изъ первыхъ мыслителей Греціи были поэтами, и по
духу, и по формѣ своихъ произведеній. Поэзія и музыка съ древ-
нѣйшихъ временъ были лучшимъ національнымъ достояніемъ грека,
который сроднился съ гими и находилъ въ нихъ полное удовлетво-
реніе своей фантазіи, своему уму, своему нравственному и эстети-
ческому чувству. Теоретическая,отвлеченная мысль, безъ, поэтической
оболочки, безъ миѳа, была ему чужда; его фантазія давала всему
копкретпые образы, она искала и требовала такихъ образовъ отъ
писателей, которые и сами не могли отрѣшиться вдругъ отъ умствен-
ныхъ пріемовъ той среды, гдѣ они росли и дѣйствовали. Ео возбуж-
денное сознаніе даровитой націи лрол&гаегь себѣ новые пути, не-
смотря пи ка какія историческія условія и преграды. Оно ищетъ,
единства въ разнообразныхъ явленіяхъ природы, оно порывается
свести частныя явленія къ общему зазюку, конкретные образы къ
отвлеченному понятію.

Такъ-называѳмые семь мудрецовъ древней Греціи всѣ были
поэты, т.-е. всѣ излагали свои мысли въ стихахъ. Преданіе припи-
сывало каждому изъ нихъ какія нибудь практическія изреченія или
правила; но дошедшія до насъ свѣдѣнія объ этихъ мудрецахъ темны
и противорѣчивы. Самое ихъ число, даже ихъ имена различны у
разныхъ древнихъ писателей- Одни насчитывали ихъ десять, другіе
семнадцать человѣкъ, и только имена Солона, Оалеса, Питтака и
Біаса Пріенскаго, автора несохранившейся поэмы объ Іоніи въ двѣ
тысячи стиховъ, входятъ во всѣ дошедшія до пасъ списки семи,
десяти или семнадцати древнихъ мудрецовъ. Нѣкоторыя изреченія
ихъ были впослѣдствіи удостоены начертанія въ дельфійскомъ храмѣ:
«Познай самого себя», «Все въ мѣру», и т. п. Это были первые
люди, получившіе значеніе въ умственной жизни грековъ незави-
симо отъ поэтическаго таланта, представители дѣтскаго еще состоя-
нія греческой философской мысли.

Какъ въ поэзіи, такъ и въ философіи, первыя попытки при-
надлежатъ самому даровитому и равностороннему изъ греческихъ
Йеменъ—іонійцамъ. Постиженіе природы—такова задача, которую
ставятъ себѣ первые іонійскіе мыслители, которыхъ древніе по-
стоянно называютъ, поэтому, физиками. Мы знаемъ теперь, какъ
шзсна эта задача, какихъ вѣковыхъ усилій и трудовъ стоило чело-
гбчеству познаніе природы, научное изслѣдованіе ея законовъ и
шеьій. Но первымъ ныслитрпамт древности эта задача каза.«асл
тЬмъ болѣе простою и удоборазрѣшимою, чѣмъ меньше они были
знаксмы съ пріемами научнаго изслѣдованія вообще. Заслуга ихъ
состоитъ въ томъ, что они первые поставили человѣческой мысли
тѣ цѣли, къ которымъ она съ тѣхъ поръ не переставала стремиться,
а дали ей первые начатки научнаго направленія. Исторія греческой
Философіи стала, такимъ образомъ, важнымъ и любопытнѣйшимъ пе-
ріодомъ въ исторіи человѣческой мысли вообще. Слабо вооруженный
научнымъ опытомъ и знаніемъ, можно сказать—почти безоружный,
пытливый умъ грека нѳ убоялся задачъ, передъ которыми до тѣхъ
поръ человѣчество отступало со страхомъ въ область мистическихъ
Мечтаній. Сущность вещей, причины бытія—вотъ надъ чѣмъ глубоко
вдумывался греческій мыслитель, угадывая и постигая многое своимъ
тенкимъ умомъ и талантомъ, и пробивая первую трону къ опш-
энному мышленію и положительному, научному знанію.

Во главѣ іонійскихъ физиковъ стоятъ по времени упомянутые выше
семъ мудрецовъ, прославившіеся въ древности не только своею теоре-
тическою, но и практическою мудростью, какъ государственные люди
я совѣтники народа. Теорія и практика были еще нераздѣльны въ
греческой жизни того времени, Геродотъ разсказываетъ объ одномъ
изъ семи мудрецовъ, Ѳалесѣ Милетскомъ, что когда Киръ пер-
сидскій, побѣдивъ Креза, угрожалъ Іоніи, Ѳ&лѳсъ совѣтовалъ іоній-
цамъ устроить себѣ столицу въ срединѣ побережья и въ ней со-
средоточить обсужденіе общихъ дѣлъ всего іонійскаго племени. Ему
приписывали также предсказаніе о солнечномъ затменіи, положив-
шемъ конецъ битвѣ мидянъ съ лидійцами, слѣдовательно знакомство
съ астрономическими наблюденіями халдеевъ, и нѣкоторыя матема-
тическія теоремы, напр-, теорему о равенствѣ угловъ равнобедрен-
наго треугольника. Онъ совѣтовалъ своимъ согражданамъ сообра-
жаться въ мореплаваніи не съ Большой Медвѣдицей, а, по примѣру

кювшдл истома ишшел
финикійцевъ—съ Малой, которая поэтому была названа фойникой *).
По мы знакомы съ Ѳалесомъ только по отрывочнымъ указаніямъ
древнихъ писателей; мы не знаемъ даже, писалъ ли онъ что-нибудь
самъ, и можемъ только сказать, что это очень вѣроятно. По всѣмъ
наличнымъ даннымъ, онъ отвергалъ существованіе мертвой матеріи
въ природѣ, находя вездѣ и вс всемъ силу и движеніе. «Все полно
богами», говорилъ онъ, ссылаясь при этомъ на магнить и янтарь, и
полагалъ въ основу природы воду, какъ вещество текучее, единое
въ разнообразныхъ видахъ, не имѣющее опредѣленной, неподвижной
формы, соединяющее вѣчное движеніе съ вѣчнымъ покоемъ, вещество,
въ которомъ все распускается, опадаетъ твердое и испаряется легкое.

Продолжателемъ Ѳалеса былъ другой милезіецъ, Анаксименъ,
котораго обыкновенно, но едва ли хронологически вѣрно, называютъ
сго ученикомъ. Онъ жилъ въ концѣ шестого вѣка, не задолго до
начала персидской войны. Неудовлетворенный предположеніемъ Ѳа-
леса и отыскивая, подобно своему предшественнику, общее связую-
щее и объединяющее начало въ природѣ, Анаксименъ призналъ та-
кимъ началомъ воздухъ, окружающій и проникающій все сущест-
вующее. Но, какъ и вода для Ѳалеса, воздухъ не былъ въ пред-
ставленіи Анаксимена только вещественнымъ началомъ: онъ былъ
вмѣстѣ н начатомъ нравственнымъ, божественнымъ, озареннымъ соб-
ственной, присущей ему, творческой силой движенія. Все призвано
имъ къ жизни, и все возвращается въ него, по мнѣнію Анаксимена.
Дыша, человѣкъ вдыхаетъ частицу общаго жизненнаго начала. Сочине-
ніе Анаксимена, написанное уже простымъ, разговорнымъ іонійскимъ
нарѣчіемъ, безъ поэтическихъ пріемовъ и выраженій, было разсуж-
деніемъ о природѣ вещей — яерт «рбаешс, какъ обыкновенно называ-
лись у древнихъ писателей сочиненія первыхъ мыслителей Греціи.

Такое же сочиненіе оставилъ по себѣ преемникъ Анаксимена,
Діогенъ изъ Аполлоніи, па островѣ Критѣ, жившій въ началѣ пя-
таго вѣка. Онъ раздѣлялъ мнѣніе своего предшественника о воздухѣ,
какъ началѣ всѣхъ вещей, но дополнилъ это представленіе сравне-
ніемъ воздуха съ душой человѣка.. Воздухъ для него душа въ
смыслѣ основнаго, первоначальнаго жизненнаго начала, дающаго не
только жизнь, но и сознаніе. Порядокъ міра могъ быть только по-
рожденіемъ сознанія, и сотому душа есть основа всего сущаго, пер-
вое, главное начало, которое Діогенъ, какъ и другіе .мыслители того
времени, выражалъ словомъ арэд. Міръ, какъ живое существо, раз-
суждалъ онъ, долженъ, подобно другимъ существамъ, почерпать свою
жизненную сиду изъ цѣлаго, долженъ имѣть свои органы дыханія,
которыми служатъ ему звѣзды. Все въ мірѣ живетъ процессомъ вды-

♦) фсЬіхс? — фививійды.
ханія и выдыханія, и человѣкъ умнѣе животныхъ потому, что ды-
шѳть лучшимъ воздухомъ, чѣмъ существа, постоянно наклоняющія
голову къ землѣ.

Діогенъ исчерпалъ такимъ образомъ все, что можно было извлечь
изъ ученій Ѳалеса и Анаксимена, или такъ-называемой физической
школы. Параллельно съ нею слагалась въ Іоніи школа математическая,
во главѣ которой стоитъ Анаксимандръ, тоже милезіецъ, и по пре-
данію ученикъ и другъ Ѳалеса, написавшій въ половинѣ шестого вѣка,
уже въ концѣ своей жизни, небольшое сочиненіе о природѣ (іирі <рйаеш;).
Немногіе сохранившіеся отрывки этого перваго литературнаго памят-
ікк* греческой философіи написаны языкомъ, не чуждымъ поэтиче-
скихъ прикрасъ и оборотовъ, но уже приближающимся къ прозѣ.
По всей вѣроятности, мыслитель излагалъ въ немъ свои астрономи-
ческія и географическія вычисленія и соображенія. Древніе припи-
сывали Анаксимандру изобрѣтеніе солнечныхъ часовъ, наблюденія
надъ равноденствіемъ и солнцестояніемъ, и начертаніе первой гео-
графической карты. Анаксимандръ былъ страстный математикъ и гео-
метръ. Его ученіе гораздо отвлеченнѣе всего того, что высказывали
его предшественники физической школы. Его начало и сущность
міра, его «рх1! есть безконечное (то акеіроѵ), не конкретное и измѣн-
чивое, какъ вода Ѳалеса или воздухъ Анаксимена. Все въ природѣ
есть лишь осуществленіе безконечнаго въ конкретныхъ образахъ,
проявленіе вѣчно творящей и единой силы, къ которой все возвра-
щается. Таковъ, повидимому, существенный смыслъ ученія Анакси-
мандра.

Въ томъ же направленіи работалъ другой, болѣе крупный мы-
слитель древности, Пиѳагоръ, современникъ и другъ Анаксимандра.
Къ сожалѣнію, жизнь его такъ изукрашена впослѣдствіи молвою и
легендой, что очень трудно, даже невозможно, отдѣлить въ ней вы-
мыселъ отъ истины. Легенда приписывала ему даже чудотворенія и
сверхчеловѣческую мудрость, дѣлала его сыномъ Гермеса или Апол-
лона, слушателемъ гармоніи міровыхъ сферъ, путешественникомъ, по-
черпающимъ таинственную мудрость отъ мудрыхъ египетскихъ жре-
цовъ, которые будто бы подвергли его обрѣзанію и у которыхъ онъ
будто бы провелъ двадцать-два года. Чудесныя легенды слагаются
только о великихъ людяхъ. Оригинальная личность этого замѣча-
тельнаго человѣка оставила по себѣ глубокое впечатлѣніе во всемъ
греческомъ мірѣ. Великій математикъ и великій мечтатель, глу-
боко преданный своей идеѣ, онъ посвятилъ ей всю жизнь, и увлекъ
за собою не только многихъ современниковъ, испытавшихъ на себѣ
все обаяніе его необыкновенной личности, но и отдаленное потом-
ство.
Дошедшія до пасъ біо графическія свѣдѣнія о Пиѳагорѣ содер-
жатъ очень характерную подробность, прекрасно обрисовываюпгук
его нравственный образъ. Онъ считался, между прочимъ, изобрѣта-
телемъ слова «философъ», т.-е. другъ мудрости, Понятіе «мудрый»
выражалось до него словомъ: аосрсс. Когда онъ прибылъ въ Пело-
поннесъ, Леонтій спросилъ его, какимъ дѣломъ онъ занимается. У
меня нѣтъ никакого дѣла, я философъ, замѣтилъ Пиѳагоръ. И на
вопросъ Леонтія, что это значитъ, отвѣчалъ такъ: Эту жизнь можно
сравнить съ олимпійскими играми. Какъ въ этомъ собраніи одни
ищутъ славы и вѣнковъ, другіе барыпга посредствомъ купли и про-
дажи, а третьи, болѣе благородные, не приходятъ ни за барышаміу,
ни за одобреніемъ, а съ цѣлью насладиться дивнымъ зрѣлищемъ,
видѣть и знать все, что тамъ происходитъ: такъ и мы покидаемъ
наше отечество—пебо- -и являемся въ свѣтъ, который тоже есть со
браніе, гдѣ многіе трудятся ради выгоды, многіе ради барыша, и
только пемпогіѳ изучаютъ природу, пренебрегая корыстолюбіемъ и
тщеславіемъ. Этпхъ послѣднихъ я называю философами: какъ нѣтъ
ничего благороднѣе положенія зрителя безъ всякаго личнаго инте-
реса, такъ въ этой жизни наблюденіе и познаніе природы безконечно
почтеннѣе, чѣмъ всякое другое занятіе.

Этотъ взглядъ Пиѳагора на философа объясняетъ многое въ его
жизни и дѣятельности.

Пиѳагоръ, сынъ Мнезарха, родился на іонійскомъ островѣ Са-
мосѣ, откуда переселился впослѣдствіи, во второй пеловинѣ ше-
стого вѣка, въ южную Италію, когда родной его островъ подпалъ
тиранніи Поликрата. Опъ былъ, слѣдовательно, іоніецъ, человѣкъ
того племени, которое положило основаніе всѣмъ послѣдующимъ
направленіямъ греческой философіи; доріецъ, напротивъ, ставилъ
понятія, вѣрованія и нравы отцовъ выше всякихъ собственныхъ
идей и соображеній. Населеніе города южной Италіи, Кротона,
куда переселился Пиѳагоръ, было смѣшанное, дорійсао ахейское,
и мало подготовленное къ отвлеченнымъ соображеніямъ о сущ-
ности вещей. Пиѳогоръ сначала выступилъ въ Кротопѣ настав-
никомъ юношества въ мудрости и, какъ не разъ бывало въ то
время въ греческихъ городахъ, быстро поднялся на степень за-
конодателя. Кротонскій сенатъ, очевидно состоявшій изъ лицъ дру-
гого племени, чѣмъ остальной народъ, воспользовался авторитетомъ
знаменитою философа, враждебнаго и демократіи, и тиранніи. Подъ
вліяніемъ Пиѳагора, въ южной Италіи учредились товарищества или
союзы, подчиненные извѣстнымъ правиламъ жизни, вытекавтчимъ
изъ его ученія. Въ члены зтихъ товариществъ не допускался никто
безъ строгаго искуса и особаго посвященія. На поступавшаго нала-
.ися трудный обѣтъ пятилѣтняго молчанія, котораго не выдержи-
вали многіе и которое сокращалось только въ случаѣ полной нрав-
ственной благонадежности неофита- Лишь послѣ такого испытаніи,
Пиѳагоръ рѣшалъ, достоинъ-ли поступающій доступа въ святилище
ваѵки. Членами товариществъ были люди аристократическихъ фа-
милій, поучавшіеся самосознанію и управленію. Эти товарищества
пріобрѣли такое значеніе, что съ успѣхомъ управляли многими, боль-
шою частью, дорійскими городами южной Италіи, на аристократи-
ческихъ началахъ. Но въ народѣ не замедлило сказаться глубокое
недовольство аристократической системой Пинагора; возстанія были
нерѣдки; многіе приверженцы Пинагора погибали во время этихъ
зарядныхъ волненій, и мы не знаемъ, погибъ-ли такимъ образомъ
а самъ Пиѳагоръ, или онъ умеръ въ изгнаніи, проживая зъ Ме-
гаповтѣ среди своихъ учениковъ. Достовѣрко только то, что на раз-
валивай- обученныхъ Пиѳагоромъ олигархій, въ городахъ южной
Италіи водворились впослѣдствіи тиранкіи или демократическія
учрежденія.

У древнихъ писателей нѣтъ ни одного подлиннаго указанія на
какое-нибудь сочиненіе Пиѳагора, до пасъ не дошло ни одного по-
ішиеьго отрывка изъ какого-нибудь его произведенія; приписывае-
мое Пиѳагору «Священное откровеніе» (Іеро; лб^о;) признано позд-
нѣйшею поддѣлкой орфикоьь, усвоившихъ себѣ Пиѳагорово ученіе.
Какъ прежде Ѳалесъ и впослѣдствіи Сократъ, Пиѳагоръ, повидимому,
ограничивался устнымъ изложеніемъ своей системы любознательнымъ
сфпателямъ. За него писали потомъ его ученики и послѣдователи,
изъ кіггорыхъ иные даже пускали въ ходъ свои сочиненія подъ его
именемъ. Когда народныя золпенія отнимали власть у пиѳагорейцевъ
въ городахъ южной Италіи, многіе ученики и послѣдователи кротон-
скаго философа бѣжали въ Грецію и закосили туда ого идею, и въ
теченіе всего пятаго вѣка мы встрѣчаемъ ихъ въ Греціи въ тѣсномъ
кюзѣ съ богословами орфической школы.

Судя по всему,- что мы зкаемъ о Пиѳагорѣ пзъ третьихъ, даже
изъ десятыхъ рукъ, онъ былъ продолжателемъ отвлеченнаго, мате-
матическаго ученія Апаксимендра, въ противоположность такъ-назы-
ваемымъ физическимъ ученіямъ другихъ тогдашнихъ мыслителей.
Число, яо мнѣнію Пиѳагора, есть верховное начало всего сущаго;
чгею, училъ онъ, причина матеріальнаго бытія вещей; вся природа
не что иное, какъ образъ и подобіе чиселъ. По Анаксимандру, все
сущее въ природѣ постоянно измѣняетъ свое положеніе и свои свой-
ства, а саміій принципъ, верховное начало бытія должно быть не-
измѣнно; Пиѳагоръ призналъ число такимъ неизмѣннымъ началомъ.
Каждое отдѣльное явленіе природы можетъ разнообразно видоизмѣ-
пяться, его особенности могутъ подлежать разрушенію, но числен-
ный аттрибутъ его остается неизмѣннымъ. Око всегда останется од-
нимъ явленіемъ, единицей; оно будетъ единицей въ самыхъ разно-
образныхъ комбинаціяхъ, оно не можетъ сдѣлаться ни двумя, ни
меньше ед^лицы. По разложеніи его на мельчайшія части, каждая
изъ этихъ частей неизмѣнно будетъ въ свою очередь единицей. Еди-
ница—число абсолютное, безусловное; ея бытіе неразрушимо; она не
нуждается пи въ какомъ соотношеніи къ чему-нибудь друі’Ому, хотя
бы и къ другому числу; два—пе что иное, какъ извѣстное отноше-
ніе единицы къ единицѣ. Всѣ виды бытія суть только конечныя
проявленія безконечнаго, и всѣ числа выражаютъ лишь извѣстныя
соотношенія между единицами- Первоначальная единица содержитъ
въ себѣ всѣ числа и, слѣдовательно, элементы вселенной. Она—на-
чало всѣхъ вещей, та арх’Іі къ познанію которой стремились тогдаш-
ніе мыслители- Пиоагорейцы никогда не отдѣляли чиселъ отъ пред-
метовъ. Число было для нихъ и верховнымъ началомъ, и сущностью,
и матеріей вещей; они не относились къ нему такъ, какъ мы те-
перь, они не видѣли въ немъ лишь условнаго знака, или символа;
одинъ камень былъ для нихъ матеріальнымъ подобіемъ единицы,
осуществленіе отвлеченной единицы въ конкретномъ явленіи—камнѣ.
Превратите камень въ порошокъ, разсуждали они: каждая пылинка
его все-таки останется подобіемъ единицы.

Многіе находили въ этомъ ученіи явные признаки монотеизма,
но это сближеніе пиеагореизма съ единобожіемъ не выдерживаетъ
исторической критики *), какъ не выдерживаютъ критики и глубоко-
мысленныя догадки о томъ, что ученіе Пиѳагора о переселеніи душъ
имѣетъ не прямой, а только символическій смыслъ. Пиѳагоръ раз-
сматривалъ душу, какъ живую единицу. Какъ число, какъ единица,
она представлялась ему совершенной; но всякое живое, подвижное
совершенство, но скольку оно подвижно, переходитъ въ несовер-
шенство, изъ котораго душа стремится возвратиться къ совершѳп-
ству. Несовершенствомъ было для Пиоагора нарушеніе единства.
Душа человѣка, по его -мнѣнію, слагалась изъ трехъ элементовъ1
разума (ѵобі), ума (<ррт;<») и страсти (&»рЛб); умъ и страсти есть
и у животныхъ, разумъ — отличительная особенность человѣка. Но
душа все-таки едина, она—единица. Одно изъ трехъ названныхъ
свойствъ можетъ преобладать въ ней и, смотря по тому, которое изъ
нихъ преобладаетъ, человѣкъ можетъ быть разуменъ, уменъ или чув-
ственъ, можетъ сдѣлаться философомъ, мірскимъ человѣкомъ или

*) Хыгнсъ остроумно называетъ это мнѣніе таишь же анахронизмомъ, какъ Шек-
спировъ Гекторъ, ссылающійся на Аристотеля, или Расиновъ версальскій этикетъ въ
греческомъ сынѣ въ А «лидѣ.
кквотнымъ. Пиѳагорейцы выводили изъ этихъ соображеній свое уче-
ніе о переселеніи душъ.

Въ лицѣ Пиѳагсра греческая мысль остановилась на перепутьѣ
между вещественными опредѣленіями безусловнаго начала, н чисто-
логизескими его опредѣленіями. Пиѳагоръ нашелъ нѣчто среднее
между ними, нѣчто постоянное, принадлежащее и тѣмъ е другимъ,
нѣчто не чувственное и не вполнѣ отвлеченное—число. Устройство
вселенной представлялось ему и его послѣдователямъ гармоническою
системой чиселъ и ихъ отношеній. Въ этомъ, такъ-еказать математи-
ческомъ, міросозерцаніи есть и всегда останется нѣчто глубоко-пстин-
ное; но хотя пиѳагорейцы и разумѣли подъ числомъ нѣчто гораздо
5ыьшее, чѣмъ то, что лежало въ понятіи числа, оно оставалось и
у нихъ чѣмъ-то мертвымъ, безстрастнымъ, далеко неисчѳрпываю-
тюсъ всѣхъ запросовъ ума въ виду конкретнаго міра явленій.

Ни физическая гипотеза Ѳалеса, ни математическая Пиеагора
не удовлетворили Ксенофана, основателя такъ-начываемэй школы
жатозь. Ксенофанъ родился въ концѣ седьмого вѣка, въ іоній-
скомъ городѣ Малой-Азіи, Колофонѣ, и прожплъ не менѣе ста лѣтъ.
Сь кпыхъ лѣтъ поэзія была его любимымъ занятіемъ: изгнанный
изъ своего родпого города, онъ переселился съ другими согражда-
нами въ южную Италію, гдѣ они основали въ 536 году городъ Элею
или Велію, и скитался рапсодомъ по Сициліи. Ксенофанъ всю жизнь
былъ бѣденъ и умеръ бѣднякомъ, погруженнымъ въ ду? ы о причи-
нахъ и началѣ бытія. Воодушевленный, пламенный противникъ ре-
игіозиаго суевѣрія грековъ, поэтически изукрашеннаго прежними
поэтами, онъ уже въ юношескихъ своихъ элегіяхъ приглашалъ своихъ
собесѣдниковъ пе нѣть на пирахъ сказокъ о титанахъ и кентаврахъ,
осучда.іъ восточную роскошь колофонянъ и смѣялся надъ восторгами
грековъ передъ атлетомъ, побѣдившимъ на олимпійскихъ играхъ.
Оризнаьая существованіе высшаго, благого и премудраго божества,
«непохожаго на смертныхъ ни тѣломъ, ни разумомъ», онъ видѣлъ
Униженіе всею божественнаго въ общепринятой религіи своею вре-
хеав; разсказы.. Гезіода и Гомера, приписывавшіе богамъ нару-
шеніе клятвъ, обманы и похищенія, возмущали его душу. «Глупцы
воображаютъ себѣ боговъ рожденными какъ люди», говоритъ Ксе-
нофанъ въ одномъ изъ сохранившихся отрывковъ, «облеченными
такке въ одежду, сь голосомъ и тѣломъ людей. Еслибъ у львовъ и
быковъ были, какъ у насъ, руки п пальцы, то боги представля-
юсь бы и быкамъ въ видѣ быковъ, львамъ — въ видѣ львовъ, ко-
някъ— въ видѣ коней, и они надѣлили бы своихъ боговъ тѣлами
по собственному образу, какъ созданы они сами». И онъ ссылается
на эѳіоповъ, въ представленіи которыхъ боги имѣютъ тоже ихъ
плоскіе носы и черныя лица, тогда какъ ѳракійцы придаютъ богамъ
голубые глаза я красныя щеки.

Вся жизнь Ксенофана была посвящена борьбѣ съ тѣхъ, что онъ
считалъ суевѣріемъ, застилающимъ собсю истину. «Онъ видѣлъ без-
предѣльное небо, и сказалъ: единое есть божество», говоритъ о немъ
Аристотель. Небо представлялось ему всеобъемлющимъ, средоточіемъ
бытія, самымъ бытіемъ. Извѣстно изреченіе Ксенофана, что боже-
ство должно имѣть сферическую форму. По его мнѣнію, оно должно
быть самобытіемъ; невозможно представить себѣ бытіе начинаю-
щимся; ничто не можетъ произойти изъ ничего, и если божество есть
самобытіе, то оно вѣчно, едино, неподвижно, независимо отъ дыха-
нія и воздуха. Въ представленіи Ксенофана это божество отнюдь не
было существомъ личнымъ, отдѣльнымъ отъ міра: оно сливалось съ
міромъ, проявлялось въ немъ.

Полу-поэтъ, полу-философъ, Ксенофанъ, судя по отзывамъ древ-
нихъ писателей, не привелъ своего ученія въ систему. Самыя сочи-
ненія его. облеченныя въ стихотворную форму, не сохранились,
мы пе знаемъ ни его поэмъ объ основаніи Колофона и заселеніи
Элеи, ни его поэмы о природѣ, ли его элегій и ямбовъ. Но мы зна-
емъ, что ученіе его не осталось безъ вліянія на другихъ мыслителей и
между прочимъ па ученика его Парменида, родившагося въ Элеѣ
въ третьей четверти шестого вѣка. Парменидъ провелъ молодость въ
богатствѣ; преданіе выставляло его сначала кутилой и развратникомъ
и приписывало пиѳагорейцу Діохету обращеніе его къ философіи,
убѣждающей въ тщетѣ богатства и чувственныхъ удовольствій. И
дѣйствительно, замѣчательнѣйшей особенностью его философіи было
рѣзкое разграниченіе истины и мнѣнія, идей разума и чувственныхъ
ощущеній. Онъ признавалъ двойственность человѣческаго мышленія.
Съ одной стороны разумъ, по Пиѳагору, убѣждаетъ, что ничто не
вѣчно, кромѣ единицы, и Парменидъ назвалъ эту единицу не божест-
вомъ, какъ Ксенофанъ, а чистымъ бытіемъ; съ другой паши чув-
ства убѣждаютъ въ существованіи множества явленій. Онъ выводилъ
изъ этого сопоставленія разума съ чувствами два способа познаванія.
Его поэма о природѣ содержала, поэтому, двѣ части, изъ которыхъ
первая была посвящена безусловной истипѣ по разуму, вторая —
человѣческому мнѣнію, привыкшему «поспѣшно слѣдовать за гла-
зомъ и слухомъ». Это мнѣніе опъ называетъ кажущимся призра-
комъ, имѣющимъ, впрочемъ, свою основу, свой принципъ; поэтому
возможно и особое ученіе о немъ. Мнѣніе человѣка обманчиво, по-
тому что находится въ зависимости отъ его организаціи. Различныя
организаціи людей порождаютъ и различныя мнѣнія. Оттого всѣ
мнѣнія одинаково ложны. Только разулъ одинъ и тотъ же во всѣхъ
людяхъ, онъ одинъ есть источникъ истиннаго познанія. Отсюда два
ученія, о безусловномъ знаніи (метафизика, рета ті уэзіха), кото-
рыхъ занимается чистый разумъ, и знаніи относительномъ, или
мнѣніи (физика, -а 'роаіха), съ которымъ имѣетъ дѣло мышленіе, ру-
юводимое чувствами.

Парменидъ далъ логическое построеніе ученію Ксенофана. По-
эма его о природѣ, оть которой созранилось много отрывковъ, пе
была однакоже сухимъ изложеніемъ его мыслей, она написана живо
и образно; мыслитель нерѣдко являлся въ ней поэтомъ давая про-
сторъ своей фантазіи. Приводимъ изъ нея небольшой аллегориче-
скій отрывокъ:

Влекущіе меня кони заяесли меня такъ далеко, какъ мое собственное рвеніе;
они подняли мена на славный путь божества, на этотъ путь, вводящій ученаго
шертнаго въ тайны бытія. Туда стрекиіея я, туда влекли мою колесницу искусные
и>ит. Юныя дѣвы направляли насъ, дочери елгчца, покянувЕпя обитель почиддя
обители свѣта и своими руками спустившія съ лець своихъ покрывала Ось, горѣв-
шая въ ступицахъ, издавала свистъ, понуждаемая съ двухъ сторонъ вращатель-
шаъ движеніемъ колесъ, когда кони удвоавалн скорость бѣга. Это было въ токъ
пѣлъ, гдѣ ворота путей ночи к дня...; ключи отъ нихъ у строгой Сіраведли-
ксти. Дѣвы, обратившись къ ней съ кроткими словами, искусно убѣдили ее точ-
итъ отпереть для нихъ ворота, и тѣ распахнулись, повертывая на гайкахъ мѣд-
гед петли, прикрѣпленныя къ дереву воротъ брусками и гвоздями. И вотъ, дѣвы
свободно устремили впередъ колесницу и коней,

Богиня привяла меня благосклонно и, взявъ мою правую гуку, сказала: г?а-
сувег, молодой человѣкъ, руководимый безсмертными дѣвами... не злой рокъ телк-
гул гебя на этотъ путь, въ сторону отъ избитой дороги, а высшій Законъ и
Сіфаведшкость. Ты долженъ познать все: и неподкупную сущность убѣдительной
итивы, и мнѣнія смертныхъ, содержащія пе истинное убѣжденіе, а ошибку
постигнувъ сущность вещей, ты научиться разумно судить обо всемъ1".

Въ томъ же направленіи рабочемъ ученикъ Пармепида, по пре-
данію усыновленный своимъ учителемъ, Зенонъ злейскій.

Зейонъ родился около 500 года до Р. X., въ ЭлеѢ, и провелъ
свою молодость въ уединенныхъ умственныхъ занятіяхъ подъ руко-
водствомъ любимаго учителя. Работая на пользу со гражданъ и че-
ловѣчества, онъ постоянно отклонялъ всякія награды, и возбуждалъ
Удивленіе древнихъ своими высокими помыслами и своимъ безкэ
рыгнемъ. Человѣкъ и нѣжный, и страстный, онъ былъ въ высшей
степени чувствителенъ къ похвалѣ и порицанію. На вопросъ, от-
чего такъ сильно дѣйствуетъ па него порицаніе, онъ отвѣчалъ од-
нажды, что еслибъ порицаніе согражданъ не огорчало его сильно,
то и одобреніе ихъ не могло бы его радовать. При этомъ онъ всегда
оставался однимъ изъ самыхъ независимыхъ и благородныхъ харак-
теровъ древности. Живя въ пору повсемѣстнаго пробужденія свободы
въ Греціи, онъ, по свидѣтельству древнихъ, принесъ большую пользу
своему родному городу. Онъ распространялъ идеи своего учителя въ
Греціи, преимущественно въ Аѳинахъ, и одно время былъ наставни-
комъ Перикла.

Зенонъ былъ прежде всего полемистъ, изобрѣтатель тѣхъ логи-
ческихъ пріемовъ, которые такъ прославились впослѣдствіи подъ
именемъ діалектики. Древніе единогласно приписывали употребленіе
этихъ пріемовъ Зенону. То было искусство опровергать ошибочное
мнѣніе, доводя его, рядомъ выводовъ, до очевидной нелѣпости, съ
цѣлью доказать истину. Ученикъ и послѣдователь Парменида, Зе-
нонъ доказывалъ истину его ученія, къ которому онъ ничего не
прибавилъ, кромѣ могущественнаго полемическаго пріема, примѣни-
маго только въ прозаической формѣ. Въ прозѣ и было имъ написано
• не дошедшее до насъ сочиненіе объ ученіи Парменида и его отно-
шеніи къ общепринятымъ мнѣніямъ.

Зенономъ заключается рядъ мыслителей математической школы,
которые, начиная съ Анаксимандра, высказывались противъ физи-
ческаго или эмпирическаго разрѣшенія основныхъ вопросовъ бытія.
До Зенона эти два направленіи первой поры греческой философіи
развивались параллельно одно подлѣ другого. Они столкнулись между
собою только съ прибытіемъ Зенона въ Аѳины, гдѣ господствовали
физическія воззрѣнія іонійскихъ философовъ, и это столкновеніе
породило новый діалектическій методъ, имѣвшій большое вліяніе на
дальнѣйшія судьбы греческой философіи.

XXI. Другія финф»» ученія. - Гершт.— Аше*г»р.—9иед«ш.—Денкрт.

Элеаты учили, что истина познается только чистымъ разумомъ,
помимо нашихъ чувствъ. Но дѣятельность чувствъ такъ важна въ
области познанія, что проповѣдь элѳатовъ не замедлила вызвать самыя
серьёзныя возраженія, высказанныя сначала даровитымъ современ-
никомъ Зенона, Гераклитомъ.

Гераклитъ родился въ Эфесѣ, въ 503 году до Р. X. Преданіе
называло его ученикомъ Ксенофана и постоянно изображало его че-
ловѣкомъ замкнутымъ въ себѣ, мало общительнымъ, гордымъ счи-
тавшимъ свои одинокія размышленія о природѣ вещей выше всего,
что могла дать человѣку тогдашняя школа. «Многоученіе, говорилъ
онъ, не дѣлаетъ человѣка умнымъ; въ противномъ случаѣ оно при-
дало бы ума и Гезіоду, и Пиѳагору, и Ксенафову, и Гекатѳю». От-
вергнувъ въ пользу своего брата предложенную ему высшую доляг-
ноетъ въ родномъ городѣ, онъ любилъ играть съ дѣтьми передъ эфес-
смгь храмомъ Артемиды, е когда эфесцы высказали ему свое
удивленіе по этому поводу, онъ будто бы отвѣтилъ: не лучше ли
играть съ дѣтьми, чѣмъ съ вами заниматься дѣлами? Гераклитъ, по
преданію, уходилъ въ горы, и тамъ, какъ аскетъ, питался травами
и корнями, предаваясь своимъ любимымъ размышленіямъ. Отвѣчая
отказомъ на приглашеніе Дарія Гистаспа посѣтить его дворъ, Гера-
клитъ высказалъ свое мнѣніе о людяхъ: они, сказалъ опъ, съ упор-
ствомъ глупости цѣпляются лишь за то, что льститъ ихъ алчности
и тщеславію. Свое сочиненіе о природѣ онъ посвятилъ богинѣ-по-
крзвительницѣ Эфеса, Артемидѣ, какъ бы недовѣрья способности
своихъ согражданъ понять и оцѣнить его мысли. Къ сожалѣнію,
ибстоятельства жизни этою замѣчательнаго человѣка извѣстны намъ
такъ мало, что мы пе можемъ выяснить причины его мизантропиче-
скаго настроенія.

Гераклитъ писалъ прозой, но его проза, дошедшая до насъ
лишь въ отрывкахъ, не всегда ясная и даже павлекшая ему назва-
гіе «темнаго», оживленнѣе и сильнѣе иныхъ стихотворныхъ произ-
веденій. Опъ утверждалъ, вопреки ученію злеатовъ, что не чистый
разумъ, а напротивъ, наши чувства служатъ источникомъ истиннаго
познанія. Чувства, говорилъ онъ, обманываютъ только тогда, когда
они принадлежатъ невѣжественнымъ людямъ. Разумъ, пе питаемый
чувствами, не можетъ достигать истиннаго познанія. Причина за-
блунденій человѣка лежитъ въ несовершенствѣ человѣческаго ра-
зума, а не въ нашихъ чувствахъ. Въ человѣкѣ, по его мнѣнію,
слишкомъ мало божественнаго эѳира—души. Разумъ человѣка только
часть всеобщаго разума природы, а часть всегда несовершеннѣе
Цѣлаго. Личное мнѣніе всегда несовершенно; для познанія истины,
каждый долженъ вдуматься въ общій процессъ бытія, управляющій
міромъ. Гераклитъ видитъ существенный характеръ разума въ его
всеобщности. Судья истины есть разумъ, и разумные люди должны
стоять на всеобщемъ, какъ городъ на законѣ. Доказывая, такимъ
образокъ, недостовѣрность всякаго позванія, Гераілить въ тоже
время признавалъ и его достовѣрность. Оселъ, говорилъ онъ, пред-
почитаетъ чертополохъ золоту, для осла чертополохъ драгоцѣннѣе
золота. Оселъ въ одно и тоже время и правъ, и неправъ. Чело-
вѣкъ точно такъ же и ошибается, и не ошибается въ своихъ по-
ложительныхъ мнѣніяхъ. Ло разуму, все существуетъ и несуще-
ивуеть, ибо хотя все сущее дѣйствительно имѣетъ бытіе, но тотчасъ
же возвращается къ небытію. Бсе въ мірѣ представлялось Гера-
клиту въ непрерывномъ движеніи; ничто собственно не существуетъ
постоянно, все нарождается и проходить. «Мы погружаемся все
въ тѣже рѣки», говорить онъ своимъ образнымъ языкомъ, «и не
погружаемся въ нихъ, потому что онѣ уже измѣнились- мы су-
ществуемъ и не существуемъ потому, что все въ нашемъ бытіи
постоянно измѣняется. Всякое бытіе только форма иного бытія.
Всо существующее—только отдѣльныя, одна другую упраздняющія,
формы одной общей сущности. Все движется, все течетъ, видоиз -
мѣняясь, превращаясь, колеблясь между бытіемъ и небытіемъ.
Наглядными представителями этого процесса движенія служатъ Ге-
раклиту время и огонь. Сущность времени въ томъ и состоитъ, чтобъ
быть и вмѣстѣ и не бытъ: во времени дѣйствительно не прошедшее
и не будущее, а настоящее, существующее только для того, чтобъ не
существовать черезъ минуту. О іюнь, сожиг-ающій противоположное,
также отвѣчалъ основной мысли Гераклита: онъ былъ въ глазахъ
Гераклита началомъ всего сущаго*, вся природа была лишь совокуп-
ностью безчисленныхъ видоизмѣненій огня. <Вѣчный порядокъ всего
сущаго, говорилъ онъ, не отъ божества и но отъ человѣка, онъ
всегда былъ, есть и будетъ вѣчно живымъ огнемъ, въ извѣстной
мѣрѣ самовозгорающимъ и въ извѣстной мѣрѣ самогаснущимъ».
Всѣ явленія природы—послѣдствія встрѣчи противоположныхъ тече-
ній вѣчно живого огня, порождающей чудную гармонію міровъ. Все
составлено изъ противоположностей, все доброе—въ тоже время и
Злое, жизнь въ тоже время и смерть, борьба — мать всего сущаго,
развѣтвленіе того, что въ сущности едино, необходимое противорѣчіе
между частнымъ и общихъ, между силой и ея послѣдствіемъ, между
бытіемъ и небытіемъ. Какъ и другіе мыслители, Гераклитъ отно-
сился критически къ ходячимъ религіознымъ вѣрованіямъ парода,
и мысленно совсѣмъ разошелся съ греческой религіей. «Они молятся
изображеніямъ боговъ», сказалъ онъ о своихъ согражданахъ, «а это
все равно, что вступать въ разговоръ съ домами».

Но Гераклитъ ие далъ цѣли своему началу — движенію. Эту
цѣль дало ученіе Гераклитова современника, Анаксагора.

Анаксагоръ родился въ Плазомѳнахъ, въ Іоніи, около 500 г. до
Р. X., и въ 454 году переселился въ Аеины. Сынъ богатаго семей-
ства, онъ пренебрегъ, какъ и Парменидъ, представлявшимся ему
блестящимъ общественнымъ положеніемъ на рединѣ и, посвятивъ
себя наукѣ, стремился въ Аѳины, какъ умственное средоточіе Греціи.
Онъ прибылъ туда въ оживленное время послѣ побѣды надъ персами,
когда съ каждымъ днемъ росло образовательное значеніе этого всемірно-
историческаго города древности. Бросивъ всѣ другія дѣла, Анаксагоръ
безгранично предался наукѣ, и впослѣдствіи, когда оказалось, что
онъ изъ богатаго человѣка сталъ нищимъ, онъ будто бы отозвался:
я обязанъ философіи моимъ матеріальнымъ раззорѳніемъ и счастіемъ
моей души. Въ Аѳинахъ онъ усердно поучалъ желающихъ, и въ чи-
ста его учениковъ находились Периклъ, Сократъ и Эврипидъ. Къ со-
хадѣнію, суевѣріе и зависть не пощадили мыслители- Онъ былъ
обвиненъ въ безбожіи и приговоренъ къ смерти, только краснорѣчію
Перилла былъ онъ обязанъ смягченіемъ смертнаго приговора на из-
гнаніе. Изгнанный изъ Аѳинъ, Анаксагоръ спокойно прожилъ дѳ
самой своей с.керти въ Ламясавѣ, утѣгтая'сь тѣмъ, что не оиъ ля-
пался аѳинянъ, а аѳиняне утратили его, и продолжая свои фило-
софскія занятія. Спрошенный передъ смертью гражданами Ламнсака,
сакъ лучше могли бы они по чтить его память, онъ пожелалъ, чтобы
день его кончины ежегодно считался праздникомъ въ школахъ этого
города, и желаніе его исполнялось тамъ въ теченіе многихъ столѣ-
тій. Анаксагоръ умеръ семидесяти двухъ лѣтъ. На могилѣ его была
сдѣлана надпись’ «Въ этой могилѣ лежитъ великій Анаксагоръ; его
духъ поднимался по небесной стезѣ истины*.

Анаксагоръ изложилъ свои мысли въ сочиненіи о природѣ, на-
писанномъ іонійскою прозой и которое сохранилось въ нѣсколькихъ
отрывкахъ. Его ученіе соприкасалось многими своими сторонами съ
ученіями Ксенофана и Гераклита. Вмѣстѣ съ первымъ, онъ считалъ
всякое чувственное познаніе обманчивымъ, и вмѣстѣ съ вторымъ
признавалъ, что всякое позп&ніе пріобрѣтается посредствомъ нашихъ
чувствъ. Чувствамъ доступны явленія, но не ихъ субстратъ, не сущ-
ность, не нуженъ ихъ. Въ глазахъ каждаго предметы таковы, какими
они ему кажутся. Чувственныя впечатлѣнія провѣряются мышленіемъ

Чувства убѣждаютъ насъ, что снѣгъ былъ, пояснялъ онъ
примѣромъ свою мысль: размышленіе показываетъ, напротивъ, что
онъ образовался изъ темной воды, и потому не можетъ быть, а мо-
жетъ только казаться бѣлымъ. Въ своихъ космологическихъ воз-
врѣніяхъ онъ исходить изъ той мысли, что въ природѣ ничто не воз-
никаетъ вновь и не уничтожается, а все есть только новое сочета-
ніе или выдѣленіе вещей, уже существовавшихъ прежде. Анаксагоръ
отвергалъ сотвореніе міра и существованіе одной первоначальной
стихіи, изъ которой могло бы произойти все въ природѣ; по его
иѣнію, въ природѣ безконечное множество стихій. Ничто не можетъ
прогзлйт>г изъ личего; вселенная можетъ быть только сочетаніемъ
существовавшихъ прежде вещей, и если нѣкоторыя изъ нихъ корен-
нымъ образомъ отличны оть другихъ, какъ, напр., золото отъ крови,
то или это, замѣченное чувствами, отличіе ложно, или эти, корен-
нымъ образомъ отличные одинъ отъ другого, предметы должны быть
элементами, стихіями. Кровь можетъ бытъ только кровью, золото—
только золотомъ, какъ бы мы ни смѣшали ихъ; если кровь можетъ сдѣ-
латься костью, то колть можетъ произойти изъ ничего, потому-что опа
прежде не была костью, а теперь стала ею, Безконечное, по мнѣнію
Анаксагора, состоитъ изъ безконечно разнообразныхъ элементовъ.
Гармоническое сочетаніе далъ имъ разумъ (ѵобс), двигавшій вселен-
ною. «Разумъ безконеченъ и самосудъ», говоритъ Анаксагоръ въ
одномъ изъ сохранившихся отрывковъ; «онъ ни съ чѣмъ не пере-
мѣшанъ, а существуетъ самъ по себѣ, одинъ». Но разумъ, «тотъ
ѵоб; Анаксагора, не былъ у него высшимъ божествомъ, а только от-
влеченной формой жизненнаго принципа, одушевляющаго животныхъ
и растенія. Онъ—одна изъ субстанцій или формъ вещества, по тон-
чайшая изъ нихъ, тоньше даже огня и воздуха. Онъ одаренъ дви-
жущею силой'и познаніемъ, онъ чисть отъ всякой примѣси. Безчис-
ленные элементы природы такъ же вѣчны, какъ и онъ, имѣютъ
свои законы и повинуются имъ. ожидая его руководства. Но «все,
что имѣетъ душу, управляется разумомъ. Все создаетъ разумъ, какъ
смѣшанное, такъ и разрозненное, что должно бы быть и что было,
что существуетъ теперь и что будетъ—все это опредѣлено разумомъ*.
Физическія верховныя начала іспійскихъ мыслителей замѣнены у
Анаксагора безконечнымъ множествомъ стихійныхъ веществъ. Дѣ-
лая разумъ верховнымъ началомъ всего сущаго, Анаксагоръ прими-
рялъ іонійскую школу съ элеатской.

Очень любопытнымъ явленіемъ въ исторіи греческой философіи
былъ младшій современникъ Анаксагора, Эмпедоклъ, родившійся
въ концѣ шестою или въ началѣ пятою вѣка, въ Агригентѣ, который
стоялъ тогда на высотѣ своего политическаго могущества и сопер-
ничалъ съ Сиракузами. Принадлежа къ богатому и извѣстному се^
мѳйству, Эмпздоклъ рано прославился своимъ рѣшительнымъ сочув-
ствіемъ демократической партіи. Преданіе приписывало ему употреб-
леніе значительной части своего состоянія на приданое бѣднымъ дѣ-
вушкамъ. Какъ и другіе греческіе мыслители, онъ много путеше-
ствовалъ и, какъ увѣряло преданіе, пріобрѣлъ много знаній въ ино-
земныхъ странахъ, между прочимъ науку врачеванія и искусство пред-
сказывать будущее. Мы не можемъ теперь отдѣлить въ этихъ ле-
гендахъ истину отъ вымысла: жизнь Эмпедокла, какъ и жизнь Пи-
ѳагора, издавна получила у грековъ легендарную окраску. Существо-
вало множество чудесныхъ разсказовъ объ его власти надъ природой,
надъ дождемъ и вѣтрами, объ его предсказаніяхъ и исцѣленіяхъ.
Онъ отвергъ предложенное ему унравленіе Агригентомъ, носилъ жре-
ческую одежду съ золотымъ поясомъ, и всегда выходилъ въ сопро-
вожденіи многочисленныхъ слушателей. О немъ говорили, что и
онъ выдавалъ себя за божество, что ему со страхомъ и трепетомъ
поклонялись и молились мужчины и женщины. Онъ самъ воспѣлъ
рвои нравственныя побѣды надъ согражданами:
Привѣть замъ, друзы,, живущіе иа верху громаднаго города, по зоіочеяымъ
(крегагь Алрагаса, и преданные благородному и полезному труду. Для васъ я
безсмертное божество; нѣть, я болѣе не смертный, когда иду среди общихъ кли-
ковъ, ссылаемый вѣнками к цвѣтами. Когда я приближаюсь къ вашимъ цвѣту-
сямъ мили щамъ, мужнины и женщины наперерывъ спѣшатъ доклояиться мнѣ.
О'и просягь меня іказать путь, ведущій къ богатству, другіе предсказать буду
«ее, третьи ищутъ нсцѣленія отъ всякихъ болѣзней. Всѣ спѣшатъ принять мои
№оо"рѣіііимыл вѣщанія

Легенда приписывала ему также таипстзенную кончину: то зоз*
яесевіе на небо среди ниспосланнаго небеснаго сіянія, послѣ одного
священнаго праздника, то гибель, по собственному желанію, въ кра-
терѣ Этны, куда онъ будто бы бросился головою самъ, чтобы прослыть
за божество, неизвѣстно куда скрывшееся; но, прибавляла послѣд-
няя легенда, одна изъ его латунныхъ сандалій была выброшена изъ
цатера при изверженіи горы и открыла его тайну. Очень возможно,
сто онъ погибъ, наблюдая дѣйствіе кратера. Эмпедоклъ былъ страст-
ей натуралистъ, и теперь дознано, что имъ, напр., были указаны
средства для ссушенія селинонтскихъ болотъ.

Также шатки наши свѣдѣнія объ ученіи Эмпедокла, котораго
оричисляють и къ пиѳагорейцаиъ, и къ элеатамъ, и къ послѣдова-
ніямъ Гераклита и Анаксагора. Повидимому, вліяніе всѣхъ этихъ
мыслителей отразилось на Эмпедоклѣ. Отъ сочиненія его о природѣ,
писаннаго эпическими стихами, сохранились лишь немногіе, нерѣдко
очень туманные отрывки. Какъ олеаты, опъ скорбѣлъ о несовершен-
ствѣ нашихъ чувствъ и ожидалъ истины только отъ мышленія, ко-
торое онъ считалъ отчасти божественнымъ, отчасти человѣческимъ,
до нѣкоторой степени помраченнымъ чувствами. Эмпедоклъ училъ
созерцать божестванпое въ собственномъ духѣ. Земное существо-
ваніе казалось ему карою, ниспосланной безсмертнымъ душамъ, не-
достойнымъ небеснаго существованія. Подобно Ксенофану, Эмпедоклъ
отвергаетъ антропоморфическія представленія о божествѣ. Боже-
ство, говорить онъ, не имѣетъ ни головы, связанной съ чле-
нами его тѣла, какъ у людей, пи рукъ и ногъ; оно веѳсовершѳнно,
оно духъ, оно неосязаемо, свято, и пронзаетъ все сущее быстрымъ
взоромъ мысли. Пиѳагорейцевъ напоминаетъ ученіе Эмпедокла о
переселеніи душъ и, какъ послѣдствіе этого ученія, воздержаніе отъ
мяса. Вліяніе Гераклита и Анаксагора сильно сказывается въ слѣ-
дующихъ эпическихъ стихахъ агригентскаго мыслителя: «Глупцы
воображаютъ, что возможно существованіе тсго, чего никогда не
существовало, и что существующее можетъ приходитъ и исчезать
безслѣдно. Но я еще больше раскрою передъ вами истину: отъ при-
роды невозможно рожденіе смертнаго, невозможно и полное уничто-
женіе, нѣть ничего кромѣ смѣшенія и опять разложенія смѣшац-
наго; невѣжды называютъ это рожденіемъ и смертью». Но Эмпе-
доклъ расходился съ Гераклитомъ и Анаксагоромъ въ томъ отно-
шеніи, что, вмѣсто одного или множества первоначальныхъ стихій,
признавалъ все въ мірѣ послѣдствіемъ смѣшенія четырехъ элемен-
товъ: земли, воздуха, огня и воды. Творческой силой, производив-
шей смѣшеніе этихъ стихій, была въ ученіи Эмнедокла любовь,
вмѣсто Апаксагорова разума и Гераклитсвой неодолимой жажды огня
создавать новыя формы жизвя. Всякій разъ, когда происходитъ смѣ-
шеніе разныхъ элементовъ, сказывается естественная жажда любви.
Распаденіе, разложеніе есть дѣло антипатіи, ненависти. Какъ совер-
шеннымъ состояніемъ божественнаго была гармонія, такъ несовер-
шеннымъ состояніемъ земного стали раздвоеніе, разладъ.

Попытки первыхъ греческихъ мыслителей объяснить происхож-
деніе и природу вещей были блистательно завершены младшимъ
современникомъ Анаксагора и Эмпедокла, Демокритомъ, урожен-
цемъ Абдеры. Демокритъ родился въ 460 г., въ богатой и Знатной
семьѣ, у которой останавливался Ксерксъ, оставившій тамъ своихъ
маговъ для обученія мальчика. Быть можетъ эти маги заронили
въ его душу страсть къ путешествіямъ, сильное желаніе видѣть
другіе народы, правы и учрежденія. Самъ Демокритъ говорилъ о
себѣ впослѣдствіи, что онъ етрапствов&лъ больше всѣхъ своихъ совре-
менпиковъ и посѣтилъ разнообразнѣйшіе климаты и земли. По воз-
вращеніи его, жители Абдеры, изумленные удачными его метеоро-
логическими предсказаніями, предложили ему высшую должность
въ своемъ маленькомъ государствѣ; но Демокритъ отвергъ эту честь,
и покойно дожилъ до глубокой старости, погруженный въ сиси за-
нятія и размышленія.

Демокритъ училъ, что мысль порождается впечатлѣніемъ, вос-
принимаемымъ нашими чувствами, н такъ какъ это впечатлѣніе
совпадаетъ съ извѣстной перемѣной въ ощущающемъ организмѣ,
то оно не можетъ быть невѣрно, т.-е. субъективно невѣрно. Таковы
ощущенія сладкаго, горькаго, горячаго, холоднаго, цвѣта; не пъ
причинной дѣйствительности существуютъ только атомы и простран-
ство. Ощущаемые чувствами предметы, которые обыкновенно при-
знаются существующими, не имѣютъ реальнаго бытія. Субъектив-
ная и объективная истина—не одно и тоже. Наши чувства не по-
знаютъ безконечно малаго и безконечно великаго, они не познаютъ
и атомовъ за тѣми предметами, которые про изводятъ на нихъ впе-
чатлѣніе. По мнѣнію Демокрита, предметы постоянно отбрасываютъ
отъ себя свои отпечатки (ёіЬ<оХа), которые проникаютъ намъ въ душу
черезъ воздухъ и поры воспринимающаго впечатлѣпіе органа. Глазъ,
налу., составленъ изъ водянистой вла^и, а вода видитъ, т.-е. въ ией
отражаются образы всего того, что находится передъ нею.

Кахъ ни груба »та мысль на первый взглядъ, она была очень
важнымъ явленіемъ въ исторіи философіи. Оиа была первымъ от-
вѣтомъ на вопросъ: какъ познаются предметы нашими чувствами.
Въ видѣ отпечатка, тѣла отбрасываютъ только свою наружную по-
верхность, и то не совершенно и смутно, отвѣчалъ Демокритъ. Ихъ
бравы подвержены еще измѣненіямъ при своемъ лероходѣ въ нашу
душу, я основанное на этихъ образахъ познаніе по необходимости
несовершенно. Отвергая чистое бытіе олеатовъ, безчисленныя стихіи
Ачакс&гора и четыре стихіи Эмпедокла, Демокритъ утверждалъ, что
первоначальными элементами были невидимые и неосязаемые атомы,
что все въ природѣ есть лишь видоизмѣненіе трехъ условій; формы,
сочетанія и положенія. Атомъ недѣлимъ, и оттого по необходи-
мости едино.; онъ—конкретное тѣло, имѣющее свою величину, свой
видъ, свое движеніе. Атомы ускользаютъ отъ наілихъ чувствъ, но
жи-ли бы быть познаваемы существами съ болѣе тонкими органами
послѣднихъ. Движеніе и столкновеніе этихъ атомовъ даютъ вселенной
опредѣленныя формы и законы. Демокритъ впдитъ во всой природѣ
царство закона и совершенно отвергаетъ случайность, какъ слово,
которымъ лющ: только прикрываютъ свое невѣжество.

Нашъ краткій историческій очеркъ первыхъ мыслителей Греціи
былъ бы неполонъ, еслибъ мы не поковали глубокой внутренней
преемственности и связи между ними. Вся древняя философія, глав-
ныя направленія которой опредѣлились въ своихъ основныхъ поло-
хеныхъ, выскаяаядъпъ первыми мыслителями до Демокрита вклю-
чительно, представляетъ нѣчто цѣльное и поразительно стройное,
оча—своего рода художественное произведеніе греческаго гепія. Зъ
своей совокупности, ученія этихъ мыслителей отнюдь не безсвязны, не
гроизвольно противорѣчивы; за видимымъ ихъ разнообразіемъ скры-
вается невидимое единство. Живое историческое развитіе философ-
ской мыски не могло имѣть строгой хронологической послѣдователь-
ности; оно оставляло широкое мѣсто духовной свободѣ отдѣльныхъ
мыслителей. Въ исторіи и природѣ нѣтъ и не можетъ быть того
внѣшняго и внутренняго порядка, какой вырабатываетъ себѣ чистое
мышленіе зъ своей собственной сферѣ, гдѣ не мѣшаютъ ему ни
внѣшность, ни случайность, гдѣ пѣтъ мѣста самой личности. Всѣ
эти смѣнявшіяся системы первыхъ греческихъ мыслителей—разные
моменты одной итей же, единой истины, но моменты, обусловленные,
ограниченные одностороннимъ опредѣленіемъ, неисчерпывающимъ
всей истины.

Человѣкъ не могъ долго оставаться въ полномъ согласіи съ цри-
жжовцкл исторія іитврлттря.
родой, съ міромъ феноменальнымъ. Въ каждомъ своемъ религіозномъ
порывѣ онъ издавна стремился выдти изъ этого міра въ другой,
парящій надъ всѣми его явленіями. Только животное никогда не
распадается съ природой; двойственная натура человѣка заставляетъ
его рано иди поздно отнестись къ природѣ критически и отрица-
тельно; она стремится возвести все сущее въ мысль и, рядомъ съ
данною природой, создаетъ науку Мысль стремится по :ять внѣ-су-
щій предметъ; обобщитъ его, раскрыть необходимость его содержанія,
оправдать его бытіе и развитіе. Начало знанія есть сознательное
противополсженіе себя предмету и стремленіе снять эту противопо-
ложность мыслію. Этотъ моментъ представляетъ собою, лакъ мы ви-
дѣли, іонійская философія. Пробужденное сознаніе останавливается
передъ природой и ищетъ подчинить ея многоразличіе единству, чему
ни будь всеобщему, стоящему надъ частнымъ. Сначала человѣкъ
ищетъ етого единства не въ себѣ, не въ духовномъ элементѣ вообще:
онъ ищетъ его въ самомъ предметѣ, въ природѣ, какъ высшую ве-
щественность, какъ основу прочихъ вещей. Таково ученіе іонійцевъ
о водѣ, о воздухѣ, эти первыя попытки найти безконечное въ ко-
нечномъ, мысль въ бытіи, вѣчное во временномъ. Ихъ смѣнило ма-
тематическое міросозерцаніе пиѳагорейцевъ, среднее между чувствен-
ными, эмпирическими опредѣленіями безусловнаго и опредѣленіями
отвлеченно логическими. Математика стоитъ между логикой и эмпи-
ріей, въ ней уже признана объективность мысли и логичность собы-
тія. По мнѣнію лиоагорейцевъ, порядокъ, согласіе, гармоническое
сочетаніе чиселъ удовлетворяли всѣмъ требованіямъ полнаго разумѣ-
нія природы; но это казалось имъ потому, что они собственно не оста-
навливались на чисто математическихъ опредѣленіяхъ; геніальность
учителя и фантазія учениковъ дополняли то, чего недоставало провоз-
глашаемымъ ими началамъ. Еще шагъ мысли по пути обобщенія, и
она явилась въ своей области, оторвалась не только отъ чувственнаго
и числоваго, но вообще отъ всякаго дѣйствительнаго опредѣленія
Такимъ шагомъ было ученіе элѳатовъ, принявшихъ отвлеченную идею
чистаго бытія зь истину, за безусловное начали всего сущаго, за вер-
ховное единство, царящее надъ мнегоразличіемъ природы. Отрицая
всякое движеніе, нѳ признавая истины многор&зличія, эле&ты.нѳ сдѣ-
лали однако же послѣдняго вывода изъ своихъ посылокъ; одно бытіе
само по себѣ ничего не опредѣляетъ, опо —совершеннѣйшее безразличіе,
мертвая косность. Гераклитоьо «все течетъ», его подчиненіе бытія
и небытія вѣчному движенію, вѣчному колебанію всего сущаго
между бытіемъ и небытіемъ, пополнили существенный пробѣлъ уче-
нія олеатовъ. Постояннымъ въ этомъ вѣчномъ, неотразимомъ, роко-
вомъ теченіи жизни и смерти было въ глазахъ Гераклита только, то
начало, которое переходить въ многоразлкчіе природы и стремится
изъ многоразличія къ единству. Гераклитъ понималъ природу, какъ
самодѣятельный процессъ. Но онъ не далъ цѣли этого процесса. Эта
дЬль была указана Анаксагоромъ. Онъ ставитъ разумъ началомъ
всего сущаго, несовершенно и .безсознательно проявляющимся въ
природѣ, но раскрывающимся во всей чистотѣ своей въ сознаніи, въ
мышленіи. Цѣль мірового движенія, по Анаксагору,—исполнить все
благое, заключенное въ душѣ. Разумъ управляетъ бытіемъ и дви-
женіемъ, онъ—скрытый смыслъ всемірнаго процесса. Движеніе Ге-
раклита и разумъ Анаксагора легли съ тѣхъ поръ въ основу грече-
ской философіи, если прибавить къ нимъ другой выходъ изъ чистаго
бытія элеатовъ—атомизмъ Демокрита. Атомизмъ отрицалъ чистое
бытіе въ пользу бытія опредѣленнаго; не отвлеченное бытіе прини-
мается имъ за истину частностей, а замкнутая частность за истину
бытія. Частное, по ученію атомистовъ, существуетъ для себя и само
есть подтвержденіе своей качественной и количественной дѣйствитель-
ности. Въ мысли все обобщается, но въ природѣ все частично, даже
то, что кажется неимѣющимъ частей и различія. Цѣль атома—въ
немъ самомъ, въ его существованіи. Все въ природѣ стремится къ
индивидуализаціи, и только это стремленіе истинно въ глазахъ ато-
мистовъ.

Такимъ образомъ греческая мысль, начавъ съ эмпирическихъ
опредѣленій причины и начала всего сущаго, послѣдовательно, орга-
нически дошла въ ученіи Анаксагора до отвлеченнаго признанія ра-
зума—верховнымъ началомъ міра, оставляя атомизмъ въ сторонѣ отъ
своего главнаго историческаго теченія.

Изложенные нами первые шаги греческой философіи оказали
большія услуги человѣчеству и наукѣ. Они освободили мысль отъ
религіозныхъ путь политеизма и положили основаніе объективному
отношенію къ явленіямъ природы и внутреннему міру человѣка.
Необыкновенная любознательность въ соединеніи съ энергіей, боль-
шимъ остроуміемъ и талантомъ, неутомимое стремленіе объяснить
міръ и его происхожденіе, твердая вѣра въ возможность найти основу
для такого объясненія въ самой природѣ, помимо тѣхъ миѳическихъ
олицетвореній, которыми были проникнутый народное міровоззрѣніе,
и теогонія поэтовъ,—все это было явленіемъ совершенно новымъ
въ исторіи человѣческой мысли. Человѣкъ пришелъ къ убѣжденію въ
шаткости познанія, основаннаго на однихъ впечатлѣніяхъ, восприни-
маемыхъ чувствами, къ необходимости изслѣдованія самыхъ орудій
дознаванія. Неудачныя попытки въ этомъ родѣ породили стремленіе
изслѣдовать причины неудачи. Отъ анализа космическихъ явленій
мысль мало-по-малу перешла къ изслѣдованію явленій духовной при-
во*
роды человѣка. Объективный міръ былъ мысленно отдѣленъ отъ
субъективнаго. Упражненіе въ строгомъ мышленіи положило основа-
ніе критикѣ пріемовъ мышленія — логикѣ и діалектикѣ. Тѣ-же за-
дачи и тѣ-жѳ пріемы изслѣдованія, какіе мы встрѣтили у первыхъ
мыслителей 1*реціи, останутся задачами и пріемами философіи въ
дальнѣйшемъ ея историческомъ развитіи.

ПН Періодъ грозы і драіы. — Первые грезаш  імеріи Греціи- — Ьгеграфы.—
йіь шнсеііе гь л«у. — Герецмъ.— Гппекрап.

Умственный ростъ исторической націи никогда ве сказывается
въ одномъ только направленіи: онъ отзывается обыкновенно на всѣхъ
сторонахъ ея жизни и дѣятельности, усложняя теоретическія, ху-
дожественныя, политическія и общественныя задачи, вызывая все
новыя и новыя потребности, все новыя и новыя средства къ ихъ
удовлетворенію, пользуясь прежнихъ историческимъ матеріаломъ для
новыхъ цѣлей. Успѣхи теоретической мысли и вообще знанія поры-
ваютъ въ Греціи, начиная съ шестого вѣка, старыя условныя фермы
стихотворной рѣчи, зъ которой имъ тѣсно и душно, и создаютъ новую
ферму — прозу — прозаическій эпосъ, историческое повѣствованіе.
Поэзія, давно уже выросшая изъ пеленокъ эпоса въ болѣе свободныя
формы лирики, около того же времени разроете ется въ сложную драму,
поглощая всѣ пригодные ей эпическіе и лирическіе элементы прежнихъ
временъ. Это пора необычайнаго умственнаго и художественнаго ро-
ста Греціи—цвѣтъ ея политической жизни, литературы, искусства.
Въ политикѣ и общественной жизни—героическая борьба съ безчис-
ленной ратью восточнаго деспота, первенствующая ролъ и возвыше-
ніе Аѳинъ, полный расцвѣтъ демократіи и политическаго краснорѣ-
чія; въ литературѣ, наукѣ и искусствѣ новыя задачи и новыя формы
художественнаго творчества.

Проза появилась у грековъ очень поздно. Это объясняется столь-
ко же ихъ природною склонностью и укорененною многими вѣками
привычкой къ мѣрному изложенію мыслей и образовъ, сколько рѣд-
кою въ исторіи самобытностью всего историческаго развитія Греціи.
У другихъ народовъ проза была явленіемъ болѣе или менѣе занесен-
нымъ извнѣ; греческая проза могла вліять на римскую, ока же въ
соединеніи съ римскою прозой перешла потомъ къ новымъ пародамъ,
давая имъ готовые образцы для подражанія. По самимъ грекамъ не
у кого было заимствовать такіе образцы. Ихъ проза выработана са-
мостоятельно; восточные образцы, о которыхъ могли доходить къ нимъ
свѣдѣнія, не имѣютъ въ сущности ничего общаго съ прозой чисто-ли-
тературной, какую мы впѳрвыѳ встрѣчаемъ у грековъ. До шестого
вѣка вм излагалось у типъ еъ метрической фермѣ: оракульскія
предсказанія, миѳы, легенды, исторія прошлаго, нравственныя по-
ученія. Въ теченіе трехъ столѣтій, отъ девятаго до шестого, пред-
ставителями греческой проты являются лишь нѣсколько надписей,
мирные договоры и законы. Мы видѣли, что даже мыслители—Ксе-
нофанъ, Парменидъ, Эмпедоклъ и пиеагорейцы- -излагали свои мысли
о природЬ въ стихотворной формѣ.

Первый памятникъ греческой прозы, дошедшій до насъ въ
нѣсколькихъ отрывкахъ, принадлежитъ Ферекиду Скироеекому,
• которомъ мы уже упоминали, говоря объ эрфикахъ шестого вѣка.
Но и его «Теогонія», по своему торжественному, вдохновенному тону,
скорѣе напоминаетъ эпическій гекзаметръ, чѣмъ приближается къ
литературной прозѣ въ настоящемъ смыслѣ слова. Такова и та проза,
эъ которой излагали свои ученія о природѣ Анаксимандръ и Ге-
раклитъ. Простымъ іонійскимъ нарѣчіемъ, безъ эпической торже-
ственности, п&нисаны впервые сочиненіе Анаксимена о природѣ,
дошедшее до насъ въ немногихъ отрывкахъ, и такое же сочиненіе
Анаксагора, сохранившіеся отрывки котораго гораздо значитель-
нѣе. Онъ излагаетъ сначала свое мнѣніе, свой тезисъ и потомъ уже
подтверждаетъ его доказательствами, въ короткихъ фразахъ, которыя
связаны между собою частицами, смягчающими ихъ отрывочность.
Тѣмъ же іонійскимъ нарѣчіемъ писали свои сочиненія о природѣ
Діогенъ изъ Аполлоніи и самосецъ Мелиссъ, которому приписы-
вали изложеніе въ прозѣ философскихъ мнѣній Парменида. Другъ и
ученикъ послѣдняго, Зепонъ Элейскій, въ своемъ прозаическомъ
сочиненіи тоже изложившій образъ мыслей Парменида, поставилъ
себѣ главною задачей объяснить и оправдать отступленіе философ-
ской мысли отъ общепринятыхъ понятій и вѣрованій. Только пиѳа-
.ъреёская школа не высказывалась въ прозѣ, за исключеніемъ Фи-
лолая, одного изъ наставниковъ Платона, написавшаго въ пятомъ
вѣкѣ свое, почти неизвѣстное намъ, прозаическое сочиненіе на до-
рійскомъ нарѣчіи.

Въ тоже время нарождалась и вырабатывалась историческая проза.
Первые истерики или, точнѣе, лѣтописцы Греціи—логографы—
стоять еще на эпической почвѣ. Пріемы нашей современной исто-
рической критики были неизвѣстны древнимъ и въ позднѣйшее
гремя, а въ шестомъ вѣкѣ греческій лѣтописецъ могъ только повто-
рить и приводить въ хронологическій порядокъ ходячія сказанія о
прошломъ. Таковы были первые шаги историческаго повѣствованія
въ прозѣ. Потребность знать свое прошлое не отъ однихъ эпическихъ
поэтовъ, но въ нѣкоторой преемственности и порядкѣ, уже сказалась
въ греческой публикѣ шестого вѣка, но средства къ удовлетворенію
этой потребности были еще крайне скудны. Главною задачей лого-
графовъ было — хронологически связать миѳическія представленія о
событіяхъ прошлаго; при этомъ имъ естественно приходилось, натал-
киваясь на противорѣчія, отбрасывать одни сказанія и допускать дру-
гія, руководствуясь не столько критическими соображеніями, сколько
собственными понятіями о томъ, что болѣе прилично богамъ и ге-
роямъ въ томъ или другомъ отдѣльномъ случаѣ. Они не отвергали
чудеснаго элемента въ миѳическихъ сказаніяхъ, имъ, какъ и эпи-
камъ, представлялись вполнѣ возможными я естественными чудеса
миѳическаго міра, не повторявшіяся болѣе въ ихъ испорченное время;
они искренно вѣрили полной исторической реальности поэтическихъ
сказаній о походѣ аргонавтовъ, о походахъ противъ Ѳивъ, о тро-
янской войнѣ. Результатомъ ихъ трудовъ, конечно, нѳ могла быть
критическая обработка греческой исторіи; но они первые стали воз-
дѣлывать поле греческой прозы, они способствовали созданію исто-
рическаго стиля и подготовило перваго историка Греціи, Геродота.
Толчокъ былъ данъ и на этотъ разъ изъ Топіи. Всѣ логографы, не
исключая и тѣхъ, которые не были сами іонійцами, писали поэтому
на іонійскомъ нарѣчіи, единственномъ, уже имѣвшемъ своихъ про-
заиковъ, и которое точно такъ же стало общимъ для всѣхъ писате-
лей въ прозѣ, кань было общимъ нарѣчіемъ древнихъ греческихъ
поэтовъ.

Честь почппа принадлежитъ и тутъ, какъ въ философіи, іоній-
скому Милету. Утрата независимости и свободы и нравственный упа-
докъ Іоніи не убили ея умственной жизни. Поэзія угасла; но ее снѣ
нили 'теоретическая мысль и историческое повѣствованіе. Кадмъ Ми-
летскій сдѣлалъ первую попытку разсказать исторію основанія своего
родного города. Какъ и другіе логографы, его преемники въ этомъ но-
вомъ литературномъ родѣ, онъ собралъ и связалъ хронологически
жившія въ народѣ сказанія о чудесномъ происхожденіи Милета. Для
пасъ его сочиненіе уже несуществуетъ, какъ и сочиненіе младшаго
его современника, дорійца Аркизилая Аргосскаго, который пи-
салъ въ первой половинѣ шестого вѣка и изложилъ миеическія и
героическія сказанія древности. Гораздо выше ихъ, судя по дошед-
шимъ до насъ свѣдѣніямъ, другой милезіецъ, Гекатей, участвовав-
шій въ возстаніи іонійцевъ противъ Дарія въ 503 году, много стран-
ствовавшій и много видѣвшій. Онъ составилъ родословныя мно-
гихъ знаменитыхъ родовъ, украсивъ ихъ сказаніями объ ихъ пред-
кахъ. Ему принадлежало также описаніе извѣстнаго въ то время
свѣта—ПеріоЗо? рЧ («Вокругъ земли»), въ двухъ книгахъ, изъ ко-
торыхъ одна называлась: «Европа», другая—«Азія». Въ сохранив-
шихся отрывкахъ Гекатея, мы впорвые встрѣчаемъ болѣе свободное
отношеніе къ миѳическимъ сказаніямъ, хоти и онъ пе отвергаетъ
илъ во имя историческсй критики и истины. Но онъ уже называетъ
греческія сказанія «безчисленными и смѣшными», потому ли, что
они слишкомъ противорѣчивы, или потому, что они сами по себѣ
неправдоподобны. Ему же принадлежитъ и первая попытка сдѣлать
миѳическія сказанія исторически вѣроятными. Съ этою цѣлью онъ
превращаетъ извѣстнаго пса въ царствѣ мертвыхъ, трехголоваго Цер-
бера, въ змѣю, живущую въ пещерѣ наТенарскомъ мысу. Это превра-
щеніе не мѣшаетъ ему однако возводить свое собственное родословіе,
черезъ цѣлыхъ пятнадцать поколѣній, къ божественному источнику.

Въ томъ же направленіи работали логографъ Ферекидъ, уро-
женецъ островка Лероеа, близь іонійскаго побережья Малой Азіи,
жившій во время персидскихъ войнъ. Проживъ много лѣтъ въ Аѳи-
нахъ, онъ собралъ тамъ сказанія объ исторіи Аттики и составилъ
аѳинскія родословія, начиная отъ Аякса вплоть до Мильтіада. Какъ
и у Гекатея,къ именамъ, входящимъ въ родословія Ферекида, при-
бавлены сказанія объ ихъ дѣлахъ или о событіяхъ, почему либо съ
няни связанныхъ. Его сочиненіе служило главнымъ источникомъ
для позднѣйшихъ миѳографовъ, а сохранившіеся отрывки изъ него
и теперь еще существенно необходимы для миѳологическихъ изслѣ-
дованій. Современникъ Ферекида, Харонъ, уроженецъ милетской
колоніи Лампсака, продолжалъ этнографическія наблюденія Гекатоя,
написалъ нѣсколько отдѣльныхъ сочиненій: о Персіи, Ливіи, Эѳіо-
піи и другихъ странахъ, и составилъ исторію, или, какъ показываютъ
Дошедшіе до насъ отрывки, сухую хронику войны персовъ съ гре-
ками. Харонъ посвятилъ особое сочиненіе лѣтописи (2р<д, аппаіеа)
своего роднаго города, какъ дѣлали многіе древніе историки, назван-
ные поэтому горографамв. Такія же этнографическія описаніи, ро-
дословія и хроники оставилъ по себѣ и эоліецъ Гелла никъ, уро-
женецъ Митилоны и современникъ Геродота. Егс свѣдѣнія были, по-
видимому, очень обширны. Онъ писалъ о Финикіи, Персіи и Египтѣ,
и разсказалъ въ особомъ сочиненіи свое путешествіе къ знамени-
тому оракулу Зевса Аммонскаго, въ Ливійской пустынѣ. Ему при-
надлежалъ, между прочимъ, хронологическій списокъ женщинъ, ко-
торыя съ древнихъ временъ были жрицами при алтарѣ Геры въ
Аргосѣ, съ разсказами объ аргосскихъ событіяхъ, связанныхъ съ
именами эгихъ жрицъ. Ояъ составилъ такой же списокъ побѣди-
телей на музыкальныхъ и поэтическихъ состязаніяхъ въ Спартѣ, въ
честь Аполлона Каряейскаго, и писалъ также о событіяхъ, ему со-
временныхъ, но сухо и, по словамъ Ѳукидида, невѣрно, оставаясь
такимъ же кропотливымъ логографомъ, какъ и его предшественники,
названные выше. Если мы назовемъ лидійца Ксаяѳа, написавшаго
па іонійскомъ нарѣчіи сочиненіе с Лидіи, на которое ссылается Стра-
бонъ, и Діонисія Милетскаго, извѣстнаго намъ только по имени, то
исчеркаемъ въ общихъ чертахъ все, что извѣстно о предшествен-
никахъ Геродота, о тѣхъ первыхъ лѣтописцахъ Греціи, которыхъ
обыкновенно называютъ логографами, потому что Ѳукидидъ далъ
это имя своимъ предшественникамъ. Подъ словомъ лоро; греки соб-
ственно разумѣли всякое сообщеніе въ прозаической формѣ; аоипяне
называли логографами и тѣхъ, кто писалъ для другихъ судебныя рѣчи.
Но удачное названіе, употребленное Ѳукидидомъ, очень подходитъ
къ общему характеру первыхъ лѣтописателей Греціи, которыхъ еще
нельзя назвать историками. Всѣ они воодушевлены честнымъ стрем-
леніемъ изложить въ назиданіе современникамъ собранныя ими сказа-
нія и свѣдѣнія, всѣ приносятъ свою долю строительнаго матеріала,
но самое зданіе суждено состроить другимъ, имѣвшимъ передъ
ними два важныхъ преимущества; позднѣйшее время и большій ли-
тературный талантъ.

Геродотъ родился въ 484 г. (въ теченіе 74 й Олимпіады), между
первою и второю персидскими войнами, въ занимавшей видное
мѣсто семьѣ дорійскаго Галикарнасса, бывшаго тогда столицей не-
большого государства, подвластнаго персидскому царю и его сатрапамъ.
Галикарнассомъ управляла въ то время та отважная Артемиэія,
ксторая такъ храбро стояла за персовъ въ битвѣ при Саламихѣ,
что Ксерксъ назвалъ ее единственнымъ мужчиной среди множества,
женщинъ. Геродотъ, повидимому, получилъ въ юности хорошее об-
разованіе. И греческій городъ, гдѣ онъ родился, и поэтъ Наніазій,
дядя его по матери, должны были способствовать его умственному
развитію и литературнымъ наклонностямъ. Рано сказались въ немъ
необыкновенная любознательннсть и охота познакомиться съ дру-
гими людьми и другими странами. Какъ подданный персидскаго царя,
онъ могъ свободно странствовать пе Вавилоніи и Египту, гдѣ под-
нялся вверхъ по Нилу до Элефантины, посѣтить Ливію, Финикію,
вѣроятно и Персію, и объѣхать южное побережье Чернаго моря до
Колхиды. Возвратившись изъ этого долгаго и труднаго путешествія
раньше тридцатилѣтняго возраста, оаъ жилъ въ своемъ родномъ го-
родѣ, приводя въ порядокъ собранные матеріалы, когда внукъ Ар-
темизіи, свирѣпый Лигдамій, царь Галликарнасса, воздвигъ гоненіе
на его дядю, который былъ убитъ по его приказанію. Геродоту оста-
валось только спасаться бѣгствомъ отъ неминуемой бѣды. Бъ поло-
винѣ шестого вѣка, онъ поселился на іонійскомъ островѣ Самосѣ,
гдѣ могъ изучить и усвоить себѣ іонійскую прозаическую рѣчь н
тотъ демократическій духъ, которымъ такъ отличались іонійцы отъ
дорійцевъ. На Самосѣ удалось ему подготовить новое движеніе про-
тивъ галикарнасскаіо доснота и свое возвращеніе на родину; но внут-
ренніе р&здоры, начавшіеся въ Галикарнассѣ по освобожденіи отъ
ЧМ.-ПГ Лигдамія, заст'Г’пии погружены а'\) въ литера? урлыя зачтя
историка искать мирнаго убѣжища въ Туріяхъ,—городѣ, незадолго
передъ тѣмъ основанномъ аоиняпами въ южной Италіи *), на мѣстѣ
древняго Сибариса, гдѣ онъ и умеръ въ старости, около 406 г. Въ
своемъ извѣстномъ историческомъ сочиненіи онъ называетъ себя, но
мѣсту рожденія, галикарнасскимъ; но древніе писатели нерѣдко на*
зываая его гурійцемъ. Когда именно онъ посѣтилъ Грецію—досто-
верно неизвѣстно; мы знаемъ только, что онъ объѣхалъ всѣ оя за-
мѣчательныя мѣстности и еще до своего переселенія въ 'Гуріи при-
сутствовалъ на аоияскомъ праздникѣ Паяетенеяхъ, на которомъ, чи-
талъ отрывки изъ своего историческаго труда. Плѣненные его изло-
женіемъ, аеиняне назначили ему въ награду десять талантовъ **).
Древнее преданіе прибавляло, что Геродотъ читалъ свои отрывки и
на олимпійскихъ играхъ, и что Ѳукидидъ, тогда еще мальчикъ, былъ
тронуть до слезъ его чтеніемъ. Но это преданіе носитъ уже слиш-
комъ явный отпечатокъ басни, какія такъ легко слагались въ
древности о замѣчательныхъ людяхъ одной и той же литератур-
ной спеціальности. Гораздо достовѣрнѣе, что въ бытность Геродота
въ Аоинахъ, большой трудъ его еще ез былъ законченъ вполнѣ; ис-
торикъ далъ ему окончательную обработку уже на закатѣ своихъ
дней, зъ Туріяхъ. Послѣднія книги его историческаго труда такъ
изобилуютъ намеками на событія первыхъ лѣтъ пелопоняезской войны,
что не оставляютъ въ этомъ никаксго сомнѣнія.

Трудъ Геродота, его «Музы», въ своемъ нынѣшнемъ закон-
ченномъ видѣ, сохраненъ потомству александрійскими учеными,
котсрые раздѣлили его на девять книгъ и дали каждой изъ нихъ
имя одной изъ девяти Музъ. Оиъ обнимаетъ исторію всѣхъ на-
родовъ, извѣстныхъ въ то время грекамъ; но главной, руководящей
идеей его служитъ великая борьба Греціи съ Азіей, борьба, ко-
торой онъ былъ современникомъ и которая такъ воодушевляла
грека въ пятомъ вѣкѣ до христіанской эры. Чтобы сгруппировать
около этой глазной идеи все разнообразіе собранныхъ имъ свѣдѣній,
оиъ задумалъ нѣчто въ родѣ исторической и національной эпопеи,
повѣствующей съ самаго начала о глубокомъ разладѣ между Европой
и Азіей, который начался въ давно минувшіе дни и продол-
жался до послѣдняго времени, до славныхъ дней полнаго освобожде-
нія Греціи отъ персидскаго нашествія. Историкъ начинаетъ изложе-

*) Впослѣдствіи римскій городъ Коліи, иннѣ Терра-Нуова.

**) Болѣе 20,000 рублей на наши теперешнія буылка, яга окно 60,000 франіов».
ніекъ первыхъ, конечно миѳическихъ, поводовъ къ непріязненнымъ
отношеніямъ между Азіей и Европой, разсказываетъ преданія объ
Іо и Европѣ, о троянской войнѣ, о лидійскомъ царѣ Крезѣ, пер-
вомъ покорителѣ мало-азіятскихъ грековъ, и по этому поводу
излагаетъ прежнюю исторію лидійскаго царства до его паденія,
въ связи съ нѣкоторыми эпизодами изъ греческой жизни того вре-
мени. Паденіе лидійскаго царства и взятіе Креза въ плѣпъ Киромъ
даютъ историку поводъ перейти къ исторіи возвышенія персидскаго
царства, и такъ-какъ послѣднее возвысилось на счетъ Мидіи, то
онъ разсказываетъ исторію индійскаго царства. Къ разсказу о пер-
сахъ и индійцахъ примыкаютъ дальнѣйшіе завоевательные походы
Кира, на западъ—для покоренія мало-азіатскихъ грековъ, съ кото-
рыми тутъ же знакомитъ пасъ историкъ, на востокъ и на ютъ—дія
покоренія Ассиріи и Вавилоніи. Предпринятый послѣ того Киромъ
походъ противъ массагетовъ и гибель его въ этомъ походѣ заклю-
чаютъ первую книгу «Музъ» <КХІо). Вторая («Эвтерпа») начинается
повѣствованіемъ о преемникѣ Кира, Камбиэѣ, довершившемъ завое-
ванія отца присоединеніемъ Египта къ персидской монархіи. По-
дробно познакомивъ читателей въ этой второй книгѣ съ Египтомъ,
его природой, населеніемъ и памяти иками, историкъ начинаетъ третью
(«Талію») разсказомъ о завоеваніи Египта Каибизонъ, о смерти этого
бездѣтнаго царя, о воцареніи сначала лже-Смердиса, потомъ Дарія
Гистаспа, объ административныхъ и финансовыхъ мѣрахъ послѣд-
няго, о подавленіи многихъ возстаній, сопровождавшихъ его вступ-
леніе на тронъ. Въ четвертей книгѣ («Мельпомена») походъ Дарія
противъ такь-называемыхъ екяѳовъ даетъ историку поводъ описать
этихъ кочевниковъ и сѣверное побережье Чернаго моря. Дру-
гой пеходъ, предпринятый персами изъ покореннаго Египта на за-
падъ, въ Барку, вызываетъ автора въ концѣ той же книги описать
народы, живущіе по сѣверному побережью Африки, и разныя осо-
бенности ТѢХЪ мѣстъ.

Эти первыя четыре книги служатъ какъ бы введеніемъ въ за-
думаішоѳ Геродотомъ изложеніе борьбы Азіи съ Европой. Его чита-
тели знакомы теперь съ прошлымъ и настоящимъ своего азіятскаго
врага, съ его учрежденіями, нравами, предпріятіями. Пятая книга
(«Терпсихора») посвящена распространенію персидскаго владычества
изъ Азіи въ Европу, на ближайшія къ Азіи страны—Ѳракію и Ма-
кедонію—и возстанію малоазіатскихъ грековъ при помощи Аѳинъ
усмиренному всоннсю силой. Походъ Дарія противъ Аѳинъ, для по-
коренія всей европейской Эллады и отмщенія за помощь, оказанную
Аѳинами возставшимъ грекамъ Малой Азіи, неудачное для персовъ
окончаніе перваго ихъ похода, заключившагося мараѳонской битвой,
составляетъ содержаніе шестой книги («Эрато»). Въ седьмой («Но-
шенія») разсказанъ новый походъ въ Грецію, предпринятый по
смерти Дарія Ксерксомъ, собравшимъ для порабощенія Греціи всѣ
сухопутныя и морскія силы Азіи. Эта книга и слѣдующія за нею—
восьмая («Уранія») и девятая («Калліопа»)—изображаютъ геройскую
борьбу между численно слабымъ, но нравственно мощнымъ эллин-
скимъ народомъ, который сами боги избрали своимъ орудіемъ, чтобъ
наказать азіатское высокомѣріе и оградить независимость и свободу,
какъ величайшія блага человѣческаго существованія.

Изложеніе Геродота такъ же просто, можно сказать наивно, какъ
и языкъ Гомера; ничего похожаго на искусственность, на эффектъ;
гаже спокойствіе, таже объективность, за которою не видѣнъ ав-
торъ. Геродотъ повѣствуетъ однимъ топомъ о супружескихъ нѳсча-
стіяхъ Кандавла и о битвахъ, спасшихъ греческій міръ отъ варвар-
скаго ига. Эиъ любитъ выводить нравственное поученіе икъ радска-
зываемыхъ имъ обстоятельствъ, любитъ указывать присутствіе и дѣй-
ствіе божественной силы въ историческихъ событіяхъ. Его честная
душа относится ко всему правдивой безпристрастно. Не скрывая недо-
статковъ самихъ грековъ, оиъ пред?стеі огаетъ ихъ противъ соблаз-
новъ, о которые разбиваются могущественныя государства. Онъ
ирзмо говорить, что то-то видѣлъ самъ, а то-то слышалъ отъ дру-
гягь, и новѣйшія археологическія открытія въ развалинахъ древнихъ
юродовъ Востока подтверждаютъ его разсказы и описанія.

Любознательность Геродота относительно прошлаго Греціи нѳ
находила иной пищи, кромѣ миеовъ, которые уже были приведены
логографами въ послѣдовательную хронологическую связь. Какъ и
весь эллинскій пародъ, Геродотъ былъ проникнутъ полной вѣрой въ
реальность миѳической древности вообще; эта вѣра была въ его время
неразрывна съ религіей, патріотизмомъ и всею публичною жизнію
эллинскаго міра. Но успѣхи умозрѣнія и положительнаго знанія въ
шестомъ вѣкѣ, какъ и собственная потребность въ критическомъ от-
ношеніи къ наличному историческому матеріалу, развили въ Геро-
дотъ, а потомъ и въ Оукидидѣ, историческій смыслъ, чуждый пер-
вымъ историкамъ, пли лѣтописцамъ Греціи. Создавъ ссбѣ внутренній
критерій историческаго правдоподобія и вѣроятности, они находили
невозможными отдѣльныя оказанія поэтовъ я логографовъ. Мы за-
мѣчаемъ у нихъ постоянно столкновеніе вѣры съ критикой и, какъ
результатъ его, сдѣлку между двумя противоположными направле-
ніями- твердо вѣря въ дѣйствительное существованіе миѳическаго
міра, они уже не могутъ допустить всѣ подробности о немъ, соеб-
щаемыя единственными, доступными имъ, истопниками — поэтами и
логографами.

Геродота человѣкъ глубоко-религіозный. Онъ часто признаетъ
боговъ двигателями историческихъ событій. Его благочестіе отчасти
по дернуто тѣмъ мистицизмомъ, который проникъ въ религію грековъ
въ точеніе послѣднихъ дву хъ столѣтій. Изъ боится оскорбить боговъ
публичнымъ повтореніемъ того, что онъ о нихъ слышалъ. Часто онъ
вдругъ прерываетъ сьой разсказъ и даеть понять, что тутъ есть сья-
щениос сказаній, котораго онъ передать не можетъ. Въ другихъ
случаяхъ, когда онъ считаетъ необходимымъ говорить, опъ проситъ
боговъ и героевъ отпустить ему этотъ грѣхъ. Иногда онъ совсѣмъ
не хочетъ называть божество по имени, хотя и считаетъ это позволи-
тельнымъ, такъ какъ имена общеизвѣстны. Эта благочестивая
сдержанность, стѣснявшая рѣчь такого искренняго писателя, состав-
ляетъ поразительный контрастъ съ свободнымъ тонемъ древней эпо-
пеи и народныхъ сказаній, въ которыхъ боги и ихъ дѣйствія были
любимыми и интереснѣйшими предметами обыденныхъ бесѣдъ, не
переставая однакоже внушать и страхъ и почтеніе.

Сравнивая Поликрата съ -Мипосомъ, Герсд< тъ прямо различаетъ
человѣческій родъ, къ которому принадлежитъ первый, и божествен-
ный или героическій родъ второго. Онъ твердо вѣритъ въ реаль-
ность миѳическихъ лидъ согласно сказаніямъ о богахъ, герояхъ
и людяхъ, и не сомнѣвается нъ вѣрности хронологіи, основанной
на счетѣ миѳическихъ поколѣній. Углубляясь въ прошлое, онъ на-
считываетъ 900 лѣтъ между своею современностью н Геракломъ, и 800
лѣтъ до Пенелопы, такъ какъ троянская война происходила нѣсколько
раньше. Но эти періоды должны были казаться ему относительно
короткими, такъ какъ онъ, повидимому, убѣжденъ въ полной вѣрности
египетской хронологіи, насчитывающей 17,000 лѣтъ со времени египет-
скаго Геракла и 15,000 лѣтъ отъ Озириса или египетскаго Діониса
до царя Ахаьиса (550 л. до Р. X.). Его воображеніе такъ освои-
лось съ этими долгими египетскими періодами, что онъ смотритъ на
Гомера и на Гезіода, какъ на людей вчерашняго дпя, хотя, по его же
разсчету, они жили четыреста лѣтъ раньше эго. Вообще видѣнное и
слышанное Геродотомъ въ Египтѣ произвело на него сильное впе-
чатлѣніе. Чудные памятники, оригинальность и очевидная древность
египетской культуры получили въ его историческомъ сознаніи такой
рѣшительный перевѣсь надъ сказаніями собственнаго отечества, что
онъ склоненъ производить древнѣйшія религіозныя лица и учреж-
денія Греціи отъ египетскихъ или финикійскихъ.

Вполнѣ довѣряя греческимъ миѳамъ вообще, Геродотъ однако
примѣняетъ критическій пріемъ къ каждому изъ нихъ въ отдѣлъ*
кости и отвергаетъ ихъ подробности, представляющіяся ему песо-
образными съ общимъ ходомъ вещей. Онъ осуждаетъ легкомысліе,
съ которымъ греки приписываютъ Гераклу невѣроятные и нелѣпые
подвиги, и ссылается ори этомъ на природу вещей и на обычныя
условія, управляющія ходомъ событій. «Какъ можетъ быть согласно
еъ природой (спрашиваетъ онъ), чтобы Гераклъ, будучи еще чело-
вѣкомъ, чѣмъ онъ былъ но увѣренію грековъ (т.-е. еще не при-
нятый въ среду боговъ), могъ убить тысячи людей? Молю боговъ и
героевъ простить мнѣ эти слова». Религіозному чувству Геродота
ужо казалось, что онъ дошелъ въ этомъ мѣстѣ до крайнихъ предѣ-
ловъ позволительнаго скептицизма.

Склонность Геродота объяснять чудесныя сказанія естествен-
ными причинами сказалась всего резьефпѣѳ въ его описаніи до-
донскаго оракула, которому онъ ошибочно приписывалъ египетское
происхожденіе. Тутъ больше чѣмъ но всѣхъ другихъ случаяхъ, чудо
вполнѣ отвѣчало религіозному чувству; отсутствіе чуда сильно охла-
ыло бы многочисленныхъ посѣтителей высоко-чтимой святыни. Ге-
родотъ слышалъ огъ трехъ жрицъ и отъ додонцевъ вообще, что два
черныхъ голубя одновременно вылетѣли изъ Ѳивъ, въ Египтѣ- одинъ
погетѣлъ въ Ливію, гдѣ внушилъ ливійцамъ мысль положить осно-
ваніе оракулу Зевса Аммона; другой прилетѣлъ въ додоискую рощу
и сѣлъ на одномъ священномъ дубѣ, провозглашая человѣческимъ
голосомъ, что въ этомъ мѣстѣ долженъ быть основанъ Зевсовъ ора-
кулъ. Народъ съ почтеніемъ повиновался внушенію говорящаго го-
лубя. Такъ говорили и вѣрили въ Додонѣ. Но Геродотъ слышалъ также
<пъ ѳивскихъ жрецовъ въ Египтѣ совсѣмъ другой разсказъ, при-
писывавшій происхожденіе пророческихъ учрежденій, въ Греціи и
Ливіи, двумъ жрицамъ, похищеннымъ изъ Ѳивъ финикійскими куп-
цами, и проданнымъ—одна въ Грецію, другая въ Ливію. Ѳивскіѳ
жрецы рѣшительно утверждали Геродоту, что розыскаяіе судьбы по-
хищенныхъ жрицъ стоило большого труда, и что, по собраннымъ и
провѣреннымъ свѣдѣніямъ, онѣ оказались отвезенными въ Ливію и
въ Грецію. Въ гиду этикъ разсказовъ, историкъ не допускаетъ
чуда, такъ подходившаго къ религіозному чувству додонцевъ. Какъ
могъ голубь говоритъ человѣческимъ языкомъ? спрашиваетъ онъ.
А между тѣмъ, разсказъ ѳивскихъ жрецовъ, столь же мало правдо-
подобный, не представлялъ въ его глазахъ ничего несообразнаго съ
законами природы, казался ему болѣе вѣроятнымъ, и онъ ему вѣ- -
ригъ. И вотъ онъ превращаетъ первобытное додонское сказаніе въ
фигурное изображеніе правдиваго разсказа ѳивскихъ жрецовъ. По
его мнѣнію, женщина, привезенная изъ Ѳивъ въ Додону, назывд-
лась Голубкой; что она издавала звуки птицы—это стали утверждать
потоку, что он& была нѳ гречанка и говорила на чужомъ языкѣ;
когда же опа научилась говорить по-гречески, тогда стали утверждать,
что она заговорила человѣческимъ языкомъ. Голубка, сверхъ того,
была названа черною, по цвѣту тѣла египетскихъ женщинъ.

Привычка искать по-своему историческихъ доказательствъ должна
была сильно укорениться въ Геродотѣ для того, чтобы онъ рѣшился
отрицать чудо, разсказанное ему додопскими жрицами и объяснявшее
самую святость мѣста и оракула. Употребленный имъ при этомъ
пріемъ для согласованія чуда съ дѣйствитвитѳльностыо обличаетъ
желаніе свести легенду къ разсказу почти истерическому и правдо-
подобному. Тотъ же пріемъ употребленъ Геродотомъ въ его замѣт-
кахъ о нрорицателѣ Мелампѣ. Геродотъ называетъ его < человѣкомъ
искуснымъ, который самъ создалъ свою науку прорицанія;», полу-
чивъ отъ Кадма много свѣдѣній о религіозныхъ обрядахъ и обы-
чаяхъ Египта. Такое предположеніе нѳ могло бы быть допущено
Гомеромъ или Геродотомъ, и даже послѣ нихъ, когда всякое, даже
и низшее искусство производилось прямо отъ боговъ, а даръ прори-
цанія считался даромъ, непосредственно исходящимъ отъ Зевса или
Аполлона.

Такова существенная разница между направленіемъ логографовъ,
буквально записывавшихъ древнія сказанія, и Геродотомъ. Допу-
ская вмѣстѣ съ ними все легендарное прошлое Греціи, какъ реаль-
ную ея исторію, онъ уже прибѣгаетъ къ повѣркѣ разсказываемыхъ
обстоятельствъ. Отступленіе отъ законовъ природы заставляетъ его
призадумываться и не довѣрять поэтамъ, и онъ пытается по-своему
приладить ихъ къ даннымъ историческимъ и нравственнымъ усло-
віямъ.

Чтобы познакомить читателей съ разсказомъ Геродота, приводимъ
отрывокъ изыіятой книги ого «Музъ». Изложивъ борьбу демократи-
ческой и аристократической аѳинскихъ партій, во главѣ которыхъ
стояли съ одной стороны Клисзѳеъ, съ другой Исагоръ, Геродотъ
переходитъ къ новой попыткѣ Исатора противъ демократическихъ
учрежденій, введенныхъ популярнымъ Клисѳеномъ и поставившихъ
Аѳины на высокую степень политическаго могущества и умствен-
наго развитія:

ЬХХ. Побѣжденный имъ (Клисѳеномь), Исагоръ придумалъ затѣмъ слѣдующее:
онъ призвалъ на помощь Клеомена, лакедемонца •), который былъ его гостемъ и
другомъ со временъ осады Пнзнстр&тидовъ; Клеомена же подозрѣвали въ очень
близкихъ откошеніяхъ съ женой Исатора. Прежде всею Кдеокенъ дослалъ въ
Донны вѣстника, требуя, чтобы Елисеевъ и съ нимъ мнегіе другіе аѳиняне были

Рдарганскаго царя.
изгнаны изъ города, какъ запятнанные убійствомъ. Онъ поручилъ посланному имъ
вѣсгнжку сказать это, какъ научить его Исагоръ. Ибо на Агкмеоиидовъ ') и ихъ
сторѳнняковъ падала вчва этого убійства, но самъ Клпсѳенъ такъ же иалотчав-
тнмаіь въ немъ, какъ а его друзы.

І.Х'ХІ А замятнаяными убійствомъ между аѳинянами были онм названы со
оЩующеЛ причинѣ. Въ Авинахъ былъ нѣкто Каловъ, побѣдитель яъОлшшіи,
кторый въ своемъ высокомѣріи стремился къ единовластію и, набравъ себѣ сто-
{опенковъ изъ молодежи, шпала завладѣть крѣпостью, а когда не успѣлъ въ
лохъ, прибѣгнулъ подъ защиту изображенія (богини). Старшины навкраріевъ * *),
{правившіе въ то время Аѳяпамі:, склонили его встать вмѣстѣ съ его людьми,
поручившись за жкзиь ихъ; но Алкхеонмдовь обвиваютъ въ томъ, что ои
потомъ все-таки убкли ихъ. Это случилось еще до временъ Цязнстрата.

1ДХП. Въ то время, когда Елеожеиь прислалъ вѣстника въ Авины, изгоняя
Елчгѳена и запятнанныхъ убійствомъ изъ города, Елисеевъ самъ удалился
гаг него, Елеомень, тѣмъ не меіѣе, прибылъ потомъ въ Аѳины съ иемного-
іюсннымъ войскомъ; по прибытіи, онъ изгналъ семь-сотъ аѳинскихъ семействъ,
ушаяняхъ ему Исагоромъ, и, сдѣлавъ это, предпринялъ распущеніе Совѣта 
передалъ управленіе тремъ-стамъ приверженцамъ Ксвгора. Но такъ какъ Со-
йть воспротивился распущенію я не хотѣлъ повиноваться, то Клеоменъ и Иса-
горъ заняли крѣпость людьми своей партіи, а остальные аѳиняне соединялись и
‘кидали ихъ втеченіе двухъ дней; на третій день тѣ удалились изъ страны въ
оду догсюра, скозьвг было между пики лакедем.,кі.<'въ- То гд* менллншось К»ео-
мопу предвѣщаніе боговъ когда онъ поднимался къ крѣпости, которую хотѣлъ
анать, и вступалъ въ святилище богини, чтобы поклониться ей, ветла съ своего
мкл жрица, еше прежде чѣмъ овъ миновалъ дверь, и сказала ему: О чуашзеиѳдь
съ Лакедемона! Поверни назадъ и не вступай въ святилище, потому что дорій-
цлп не позволено входить сюда Онъ же сказалъ: О женщина, я вѣдь не дорі-
ецъ, а ахеецъ ’) Но онъ не внялъ этому голосу и попытался войти; и вотъ ему
пряшось теперь уходить съ своими лакедемовцами. Другихъ же аѳиняне паклю-
чіп въ сковы, чтобы казяитг ихъ, въ томъ числѣ Іимезиѳея изъ Дельфовъ, о ко-
торояъ я могъ бы разсказать великіе подвиги силы и мужества «). И эти, за-
шченные въ оковы, были преданы смерти.

1.ХХТП- Аѳиняне же послали потомъ за Клнсѳеномъ и семью-стами изгнанныхъ
Кяеоменомъ семействъ и отправили вѣстниковъ въ Сарды съ цѣлью заключить съ
персами оборонительный союзъ, такъ какъ имъ было ясно, что онч находятся во
враждебныхъ отношеніяхъ съ лакедемонцами и Клѳоменсмъ. Когда вѣстники прк-
Снли въ Сарды и исполнили данное имъ перученіе, Артафернъ, сынъ Гяетаспа,
намѣстникъ въ Сардахъ, сгросилъ ихъ: чтб они за люди, гдѣ именно живутъ на
землѣ, такъ какъ они хотѣли быть союзниками персовъ, и, узнавъ во это отъ
ѣегникевъ, отвѣчалъ имъ короткимъ рѣшеніемъ: если аѳиняне дадутъ царю Да
Ню землю и воду *), то-онъ обѣщаетъ имъ заключеніе союза, а если не дадутъ,

’) Елисеевъ балъ изъ рода Атъмеовидоп.

') До-ыисѳеноьс'кое раздѣленіе аѳинскаго народа, по числу судомъ, которна. по-
епщдкгь ими въ военное время.

•) Спартанскіе дари веги свое происхожденіе отъ Гер&кла, сыновья хоторагс, мч-
іимие югъ ахейскаго Пелопонеса, юедхыііЕСь съ дорійцами и вновь завладѣли до-
сшніемъ своихъ предковъ.

4) Но словамъ Паззашя, онъ гримды одержалъ побѣду в» пиеійсквхъ играхъ ц
ъ*млн на олимпійскихъ.

') Зиахъ покорности и признанія верхмлой масти персидскаго пара
то пусть отправляются домой. Вѣстники приняли дѣло на себя и заявили, погожу
что желали добиться союза, свою готовность дать и то и другое. Когда же они
возвратились домой, то подпали тяжкой отвѣтственности.

ЬХХІѴ. Клеоменъ, увидѣвъ, что аѳиняне надѣваются надъ пинъ и словомъ и
дѣломъ, собралъ войско со всего ІІелопонсса, не объясняя, зачѣмъ собиралъ его,
потому что хотѣлъ отмстить аѳинскому народу и поставить тираннахъ Иса-
гора, удалившагося вмѣстѣ съ никъ изъ крѣпости. И вотъ Клеоменъ вторгнулся
съ большою ратью въ Элевэисъ ‘), а беотійцы но уговору съ ними отняли Эное
и Гизію, двѣ мѣстности на окраинѣ Аттики; халкидонцы же надвигались съ дру-
гой стороны и разоряли Аттику. Аѳиняне, хотя я неодумѣв&лк (куда имъ на-
править свои силы), однако рѣшились позаботиться потомъ о беотійцахъ и хал-
кидокцахъ, и расположились станомъ насупротивъ пелопоннесцевъ, находившихся
въ Элевзисѣ.

ЬХХѴ. Есгда же рати готовы были завязать битву, сначала одумались ко-
ринѳяне. что они затѣваютъ неправое дѣло, повернули назадъ и пошли домой;
йотомъ сдѣлалъ тоже самое Демаратъ, сынъ Аристона, также царь спартанскій,
когорый вмѣстѣ (съ Елеокеномъ) привелъ рать изъ Спарты и въ прежнее время
былъ въ разладѣ съ Клеокеномъ. По поводу этого раздала, въ Спартѣ былъ по-
томъ изданъ законъ, по которому, въ случаѣ выступленія рати, оба царя не
должны были слѣдовать съ нею, а до тѣхъ поръ слѣдовали оба И точно также,
когда одинъ изъ обояхъ царей освобождался отъ похода, въ Спартѣ долженъ былъ
оставаться одинъ изъ 'Гиндаридовъ •), потому что до тѣхъ перъ и оба Тинда-
рида слѣдовали съ войскомъ. Когда же въ Элевзнсѣ другіе союзники (Клоомена)
увидѣли, что лакедемонскіе цари несогласны между собсю и коринѳяне покинули
ряды, то и они поспѣшили домой.

ЪХХѴІ. То было уже въ четвертый разъ, что дорійцы пришли въ Аттику;
дважды вторгались они вслѣдствіе войны, и дважды на пользу аѳинскому народу;
первымъ враждебнымъ ихъ походомъ, когда они еще и основали Мегару, можетъ
быть справедливо названъ предпринятый въ то время, когда надъ аѳинянамм
царствовалъ Кодръ; вторыхъ и третьимъ, когда они выступили язь Спарты и при-
шли въ Аттику для изгнанія Пизистратидсвъ; въ четвертый же разъ, когда Клео-
менъ привелъ пелопоннесцевъ въ Элевзисъ и напалъ здѣсь *). Поэтому дорійцы
вторгались тогда въ четвертый разъ въ Аѳины.

I. XXVII. Когда этотъ походъ (лакедемонцезъ) окончился безславно, аѳиняне
стали готовиться, для отмщенія, сначала противъ халкидонцевъ; но беотійцы послѣ
шили къ халквдонцамъ на помощь на Эвриііъ* 1 * * 4). Увидѣвъ вспомогательныя войска,
аѳиняне рѣшили напасть прежде на беотійцевъ, чѣмъ на халкидонцевъ; они уда-
рили поэтому на беотійцевъ и одержали надъ ними полную побѣду; много беотій-
цевъ было убито и ссмь-еотъ человѣкъ взяты въ плѣнъ живые. Въ тотъ же
день аѳиняне переплыли на Эвбею и бросились на халкидонцевъ, которыхъ также

>) Т.-е. ю> элввзинскут» область.

*) Тиндариды,—названные такъ со имени своего земного отка Тинларея, или Діо-
скуры, ыкі называли ихъ по боже'твенному ихъ отцу Зевсу, — Касторъ и Поллуксъ,
особенно чтились вт Спартѣ, какъ герои, появленіе которыхъ въ бою приноситъ по-
мощь и даетъ побѣду. Отсюда обычай брать на войну изображеніе этихъ героевъ.

1) Геродотъ хочетъ сказать, сто перьое и послѣднее изъ эіпхъ четыре*ъ вторже-

ній были яреднринять- для порабощенія страны, а второе и третье — для избавленья ед

отъ тираниік, слѣдовательно, въ пользу аеинсхой демократіи.

4) Проливъ между Эвбеей и приморскихъ побережьемъ Веотіи.
побѣдили, и потомъ оставили четыре тысячи поселенцевъ на земляхъ колпиковъ ')
мкъ называютъ знатныхъ халкидопцевъ. Всѣхъ же тѣхъ халкидопцевъ, которые
бщя полонены ими, они содержали вмѣстѣ съ плѣнными беотійцами, и наложили
на нихъ оковы, ио черезъ нѣсколько времени освободили ихъ, принявъ выкупъ,
по двѣ мины *) за каждаго, а наложенныя на нихъ оковы повѣсили въ крѣпости,
гдѣ онѣ еще находились въ мое время, вися на стѣнѣ, сожженной персами, на-
супротивъ храма, обращеннаго на западъ. Изъ выкупныхъ денегъ опп посвятили
десятую часть божеству и заказали сдѣлать изъ нихъ бронзовую четырехконпую
колесницу: она стоятъ по лѣвую руку при входѣ въ Пропилеи, чтб у крѣпости, и
па ней есть слѣдующая надпись:

.Побѣдивъ мужествомъ полчища беотійцевъ п халкидопцевъ, сыны Асинъ
укротили упорство ихъ мрачными желѣзными оковами, и посвятили эту колсс-
няцу Палладѣ, какъ десятину".

ЬХХ ѴШ. Такъ выросли Аѳины. Это показываетъ пе съ одной только стороны,
во и вообще, что равенство—прекрасное дѣто, поскольку и аѳиняне, пока находи-
леь подъ властью одного человѣка, не превосходили въ войнѣ ни одного изъ
ясіднихъ народовъ, но какъ только освободились отъ единоличной власти, такъ
стали первыми. Отсюда видно, что они, пока содержались въ рабствѣ, дѣлали все
небрежно, зная, что работаютъ на повелителя; когда же сдѣлались свободными,
каждый сталъ ревностно помышлять о томъ, чтобы работать для собственной пользы.
Въ такомъ-то состояніи находились аѳиняне.

Приведенный отрывокъ .касается внутреннихъ дѣлъ Греціи до
персидскихъ войнъ. Слѣдующія страницы изъ седьмой книги («По-
тимнія») живописно знакомятъ съ политическимъ характеромъ пер-
совъ въ тѣ, еще недавніе для Геродота, дни, когда полчища Ксеркса
готовились переправиться изъ Азіи въ Европу:

ХЫ. Въ такомъ-то порядкѣ Ксерксъ выступилъ изъ Сардъ. Сверхъ того, онъ
перемѣнялъ повозку, когда находилъ это нужнымъ, к пересаживался изъ своей
колесницы въ крытую простую телѣжку. За царемъ слѣдовали тысяча копьеносцевъ,
выбранныхъ изъ всѣхъ персовъ, какъ храбрѣшіе и по происхожденію знатнѣйшіе.
За ними еще тысяча другихъ отборныхъ всадниковъ. Наконецъ, за этою конницей
шля десять тысячъ пѣхотинцевъ, выбранныхъ изъ всѣхъ персовъ. Изъ нпхъ ты-
сяча имѣли на нижней оконечности копій, вмѣсто желѣзнаго острія, золотыя гра-
наты и окружали другихъ; у девяти тысячъ, шедшихъ посреди этой тысячи, были
серебряныя гранаты. Я забылъ сказать, что золотыя гранаты были и у тѣхъ, ко-
торыхъ копья были наклонены къ землѣ, и золотыя яблоки ’)—у тѣхъ, которые шли
ближе къ Ксерксу. За этпми десятью тысячами пѣхотинцевъ слѣдовали десять
тысячъ человѣкъ персидской конницы. За нею былъ оставленъ промежутокъ
въ двѣ стадіи «), а потомъ шли остальныя полчища безъ различія.

ХЬП. Войско направилось изъ Лидіи къ рѣкѣ Каику и на Мизію; отъ Каика

’) По-гречески:	тотъ, кто имѣетъ лошадей. Такъ назывались въ Xалкидѣ

аріетократн. Поселенцы, оставленные аѳинянами на земляхъ этихъ конниковъ, были
такъ-называемые клерухи, бѣднѣйшіе граждане Аттики, получившіе но жребію земли въ
зааоеваииой странѣ.

’) Около 80 р. на наши бумажныя деньги.

’) На персенольскихъ памятникахъ встрѣчаются фигуры съ копьями, иижняя часть
которыхъ оканчивается шарикомъ, похожимъ на яблоко.

«) Стадія (втаііоѵ)—600. греческихъ, или 669 парижскихъ футовъ, около 125 шаговъ.

ВСЕОБЩАЯ ИСТОРІЯ ЛИТЕРАТУРЫ.	61
двинулось опо потомъ, оставляя Каневскую тору по лѣвую руку, черезъ Атариейскую
землю, въ городъ Барину. Отсюда оно шло по еивской рэ спинѣ мимо города Аль-
гримиттія и иелазгическаго города Антандрц; гору Иду войско оставило влѣвѣ и
дошло такимъ образомъ до иліонской земли. Здѣсь, когда войско расположилось
для ночлега у подошвы горы Иды, «адъ нимъ разразилгеь удары грома и молніи,
и перебили въ иемъ много людей.

ХТ..ІІГ. Когда же войско пришло къ Скамандру, первой рѣкѣ на пути его, изъ
которой оно исчерпало всю воду и которой было ьедостаточао для утоленія
жажды людей и коней, Ксерксъ, прибывъ къ той же рѣкѣ, поднялся къ ІІріа-
мову Пергаму *), желая видѣть эту крѣпость. Осмотрѣвъ ее и ознакомившись сь
нею въ подробности, опъ принесъ тысячу быковъ въ жертву Аѳинѣ Иліонской, а
маги совершили возйязіе въ честь героевъ. Въ слѣдующую затѣмъ ночь въ войскѣ
распространилась паника; но, съ разсвѣтомъ, опо снова двинулось въ путъ, оста-
вляя въ своемъ движеніи сопредѣльное съ Абидосомъ города Рецій, Офриней
и Дарданъ по лѣвую руку и землю гергитійеккхъ тевкровъ по правую.

ХЫѴ. Когда войско расположилось близъ Абидоса, Ксерксъ пожелалъ обо-
зрѣть всѣ свои полчяща. Для этого смотра ему приготовила на высокомъ холмѣ
престолъ изъ бѣлаго камня; престолъ былъ изготовленъ жителями Абидоса, зара-
нѣе получившими о томъ повелѣніе. Ксерксъ возсѣлъ ка престолъ; озирая мор-
ское побережье, онъ могъ обнятъ однимъ взглядомъ и сухопутныя свои силы, и
корабли. Созерцая к то и другое, онъ гожелаль видѣть состязаніе между судами,
а когда это было исполнено и побѣдили финикійцы изъ Сидона, царь былъ восхи-
щенъ и состязаніемъ судовъ, и своимъ войскомъ.

ХЬѴ. При видѣ всего Геллеспонта, покрытаго кораблями, г всего побережья
и всей абидосской равнины, покрытыхъ множествомъ людей, Ксерксъ почувство-
валъ себя счастливѣйшимъ и могущественнѣйшимъ изъ смертныхъ; но потомъ
прослезился

КЪVI. Дядя его по отцу, Артабанъ, тотъ самый, который уже выразилъ ему
свободно свое мнѣніе и не раздѣлялъ мыслей царя о походѣ въ Грецію, подо-
шедъ къ вему. замѣтивъ его слезы, и сказалъ: „О царь! Какъ малъ промежутокъ,
оставленный тобою между двумя столь различными дѣйствіями! За минуту передъ
тѣмъ ты радовался своему счастію, а теперь пролнвагіпь слезы".—„Я плачу, со-
жалѣя о краткости человѣческой жизни, помышляя о томъ, что черезъ сто лѣтъ
изъ всей этой безчисленной толпы ни одинъ не останется въ живыхъ’.—„Увы!“
возразилъ Арт-абанъ. „Въ нашей жизни мы зазлужнваемъ гораздо больше состра-
данія въ другихъ отношеніяхъ. Въ этой, столь кратковременной жизни, нѣтъ
напримѣръ никого, нк изъ находящихся здѣсь, ки гдѣ бы то ни было, кто былъ бы
довольно счастливъ, чтобы не желать, не говорю одинъ разъ, но часто, лучше быть
мертвымъ, чѣмъ живымъ. Удручающія пасъ часчастія и разстраивающія болѣзни
дѣлаютъ то, что наша короткая жизнь кажется намъ слишкомъ продолжительною,
а когда жизнь намъ въ тягость, тогда смерть—самое вѣрное убѣжище для чело-
вѣка: божество для того только даетъ намъ вкусить нѣкоторыхъ сладостей жизни,
чтобы лучше дать нямъ почувствовать, какъ непріятно ему наше счастіе **)“.

ХЬѴП. „Артабанъ",—возразилъ Ксерксъ—“я согласенъ, что человѣческая жизнь

*) Крѣпость Трои, иди Идіога, гдѣ нѣкогда стоялъ царсюй дверецъ Пріама.

*•) Эта мысль часто встрѣчается у Геродота. Въ его время она еще входила въ ре-
лигіозныя понятія грековъ. Затрудняясь рѣшен.емъ вопроса о происхожденіи добра и
зла они предполагай въ божествѣ вообще или наклонность вредить человѣку, или же-
ланіе обманывать его надежды, вт особенности возвышать н усыплять его счастіемъ, что-
бы гѣлга ужаснѣе было его паденіе, иди наконецъ, намѣреніе карать сто высокомѣріе.
дѣйствительно такова, какою ты ее изображаешь; по не будемъ говорить объ этоиъ,
ае будемъ думать о несчастіахъ человѣка въ эту минуту, когда въ нашихъ рукахъ
гакъ много средствъ къ счастію. Лучше скажи мнѣ: еслибъ видѣніе, которое ты
алѣть во снѣ, не было танъ рѣшительно *), продолжалъ ли бы ты держаться того мнѣ-
нія, что мнѣ не слѣдовало бы предпринимать похода въ Грецію, или ты измѣнилъ
би свое мнѣніе? Ее бойся, отвѣчай откровенно".—„О царь!" отвѣтаилъ Артабанъ.
,Да будутъ послѣдствія этого ьгдѣнія таковы, каких-ь мы желаемъ, и ты, н я; но я
исполненъ страха, и съ трудомъ владѣю собой, соображая многое другое, въосо-
Ѵиности же то, что тебѣ противостоятъ двѣ очень сильныя препоны11.

ХЬѴЩ. „А что же это за опасныя препоны, странный ты человѣкъ?" возра-
зилъ Ксерксъ. „Или слабо числомъ наше сухопутное войско, а греческое силь-
нѣе, и нашъ флотъ уступаетъ ихъ судамъ? Или, быть можетъ, слабы и флеть нашъ
и войско? Если это такъ, и ты думаешь, что успѣхъ нашего походя требуетъ ббль-
ивгь силъ, то чтб же мѣшаетъ намъ набрать еще другое войско?"

ХЬГК. „О царь!" отвѣчалъ Артабанъ. „Ни одинъ здравомыслящій человѣкъ
не можетъ ничего сказать си противъ силы твоего сухопутнаго войска, нк про-
швъ мэрскихъ силъ твоихъ; но еслибъ ты еще умножилъ ихъ. ты тѣмъ усилилъ
ба тѣ двѣ преграды, о которыхъ я говорю. Эти двѣ преграды—земля и море На
случай, если поднимется буря, я не вяжу пристани, способной вмѣстить такое
пожество судовъ и дать имъ безопасность; да и одной пристани, еслибъ она и
существовала, было бы мало; нужно много такихъ по всему побережью мате-
рика, чтобы вмѣстить всѣ наши суда. А если намъ не достаетъ такихъ приста-
ней, то вспомни, что въ подобныхъ случаяхъ обстоятельства управляютъ людьми,
ь че люди обстоятельствами. Сказавъ объ этой первой опасности, скажу теперь о
/ругой. она ожидаетъ тебя на материкѣ. Земля не меньше опасна для насъ, чѣмъ
аоре; даже и въ томъ случаѣ, если ты не встрѣтишь никакой другой преграды,
ока будетъ тѣмъ опаснѣе, чѣмъ дальше ты будешь незамѣтно подвигаться впе-
редъ, потому что въ счастіи человѣкъ ненасытенъ. Я думаю, чтс если даже никто
не экажеть сопротивленія, то чѣмъ дальше будешь ты расгространятьсл на ма-
г?рнкѣ,тѣхъ скорѣе найдешь тамъ голодъ, Подумай объ этихъ неудобствахъ; тотъ
в<ѣхъ разумнѣе, кто остороженъ въ обсужденія предпріятія и предвидитъ всякую
возможную случайность, а рѣшившись, смѣло исполняетъ его".

Ь. Вотъ что отвѣчалъ Ксерксъ: „Артабанъ! Твоя мысли не лишены осно-
ванія, во не сасайся же всего и не думай такъ обо всемъ. Еслибъ ты дѣй-
'“тагельио стахъ разсуждать такимъ образомъ обо всемъ, ты не могь бы нп-
’его исполнить; но лучше во всякомъ дѣлѣ бодро имѣть въ виду половину опас-
ностей, чѣмъ изъ предвзятаго страха не предпринять ничего. Если ты, оспа-
ривая всякое другое мнѣніе, не докажешь того, что по-твоему вѣрно и истинно,
мійдетъ, что и ты могъ точно такъ же подпасть ошибкѣ, какъ и тотъ, ктс го-
норвлъ противоположное; и тогда съ обѣихъ сторонъ мнѣнія будутъ въ одивако-
м1 степени сомнительны. А какъ можетъ человѣкъ заранѣе знать то, чтс истинно
н вѣрно? Я этого не думаю. Оттого тотъ, кто хочетъ дѣйствовать, обыкновенно
Мекаетъ изъ этого выгоду, тогда какъ этого пе случается съ тѣми, которые все
свѣшиваютъ и колеблятся. Ты видишь, какого могущества достигло персидское
вярство. Но еслибъ цари, мои предшественники, раздѣляли твое мнѣніе, или даже,
не будучи тако то мнѣніи, имѣли такихъ же совѣтниковъ, какъ ты, то ты никогда
40 увидѣлъ бы Персіи столь могущественной; они не страшились опасностей
я тѣмъ вознесли царство на эту высоту Великія дѣла исполняются только съ

’) И самь Ксерксъ, и Артабанъ имѣли передъ тѣмъ ж снѣ видѣнія, повелѣваэшіл
!гі спѣшить походокъ вь Грецію.
великими опасностями. Мы же, стараясь подражать имъ, выступаемъ въ походъ
въ лучшее время года и, когда покоримъ всю Европу, возвратимся домой, нигдѣ
не испытавъ голода и не претерпѣвъ никакого несчастій. Во первыхъ, мы веземъ
съ собою множество продовольствія, а затѣмъ мы добудемъ продовольствіе всѣхъ
тѣхъ, земли которыхъ будутъ заняты нами: мы вѣдь идемъ походомъ на людей,
занимающихся земледѣліемъ, а не на кочевниковъ".

Ы. Когда кончилъ царь, Лртаба:гь сказалъ ему: „О царь! Если ты пе допу-
скаешь никакихъ оиасояій, прими отъ меня одинъ совѣтъ такъ какъ необходимо еще
дальнѣйшее совѣщаніе о нѣкоторыхъ другихъ предметахъ. Киръ, сынъ Камбиза,
покорилъ себѣ всю' Іонію, кромѣ аѳинянъ, такъ что она стала данницей мер-
совъ; я отнюдь не совѣтую тебѣ вести іонійцевъ претивъ ихъ отцевъ потому
что мы можемъ и безъ нихъ одолѣть непріятеля. Они должны, если послѣ
дуютъ за нами, сдѣлаться или преступнѣйшими людьми, но скольку они помогутъ
поработить свой отеческій городъ '), или доблестнѣйшими, по скольку помогутъ
его освобожденію. Если они окажутся преступнѣйшими, то принесутъ намъ мало
пользы; если же будутъ доблестнѣйшими, то могутъ причинить большой вредъ
твоему войску. Вспомни и прими къ сердцу старую пословицу, которая такъ прав-
див: конецъ вѣнчаетъ дѣло".

ЫІ. Ксерксъ отвѣчалъ па это: гАртабаиъ! язъ всѣхъ твоихъ мнѣній наи-
болѣе ошибочно это: ты опасаешься измѣны іонійцевъ, а развѣ не имѣемъ мы,—
и ты былъ самъ тому свидѣтель, какъ и всѣ служившіе при Даріи въ войнѣ про-
тивъ скиповъ, развѣ не имѣемъ мы вѣрнѣйшаго доказательства ихъ вѣрности, когда
во власти ихъ было погубить или спасгк все персидское войско, и они не только
не вредили намъ, но еще такъ явно выказали свою преданность и честность? Они,
сверхъ того, оставили въ нашей земгѣ своихъ дѣтей, женъ и имущества, и нельзя
и подумать, что они предпримутъ что-нибудь злое. Не страшись же 'этого, не
теряй бодрости и храни мой домъ и мое царство, потому что одному тебѣ изъ
всѣхъ поручаю я мой скипетръ" ’).

1ПІ. Сказавъ это и отославъ Артабана въ Сузу, Ксерксъ велѣіъ вторично
призвать знатнѣйшихъ персовъ. Когда они предстали, онъ произнесъ чмъ слѣдую-
щее: „Я собралъ васъ, и прошу показать себя храбрыми людьми и пе поранить
прежнихъ великихъ дѣлъ персовъ. Выкажемъ каждый порознь я всѣ вмѣстѣ тоже
рвеніе къ побѣдѣ, и пусть обшеее благополучіе будетъ наградой за общія усилія.
Потому-что я и увѣщеваю васъ выказать все ваше мужество въ этой войнѣ, гдѣ.
какъ мнѣ говорятъ, намъ предстоитъ имѣть дѣло съ храбрыми людьми; если мы
одолѣемъ ихъ, никакое другое войско па свѣтѣ не будетъ больше противиться намъ.
Теперь же переправимся черезъ Геллеспонтъ, помолившись богамъ, кетовымъ вы-
пало на долю властвовать надъ персидской землей" *).

ЫѴ. Въ этотъ день опи готовились къ переходу, а затѣмъ пыжи дали желаннаго
восхода солнца, сожпгаги разныя благовонія на мосту и посыпали дорогу миртомъ.
Когда же солнце взошло, Ксерксъ совершилъ возліяніе изъ золотой чаши въ море

*) Герододь говоритъ в въ другихъ мѣстахъ своего сочиненія (ки. I, V, VI, ѴШ),
что іоьійцы Ѵалой Азіи ароисходятъ отъ іонійцевъ млинсх&го материка, прежде всего
отъ аѳинчаъ.

*) Геродотъ нерѣдко влагаетъ въ уста персовъ греческія выряженія: скипетръ былъ
отличятеюиымъ знатокъ царскаго достоинства у грековъ, а не у персовъ.

’) Но Геродоту, персы прг.зиають немногихъ боговъ, не вздвигзюгь кмъ ни хра-
мовъ, ни жертвенниковъ, ко въ тожз время считаютъ своякъ боговъ богамс собственно
Персіи, і.екупшмкел голыю о персахъ. Когда побѣждали перси, это значило, что вхьбогн
одолѣвала боговъ непріятеля, и наоборотъ.
я, обратившись иа востокъ, иоіилт. солнце не посылать ему такого несчастія,
которое заставило бы сго отказаться отъ покоренія Европы, прежде чѣмъ онъ
доли гнетъ ея крайнихъ предѣловъ. Совершивъ молитву, онъ бросилъ въ Гелле-
тиовть чашу н потомъ золотой сосудъ и персидскій мечъ, который спи называютъ
акинакомъ *). Но я не могу сказать положительно, бросилъ ли онъ эти предметы
въ море какъ приношеніе въ честь солнца, или, раскаявшись въ своемъ повелѣ-
ніи бичевать Гсллестонтъ, какъ даръ морю, чтобъ сго умилостивить.

ІЛ'. Когда онъ кончилъ, пѣхота и вся конница двинулись по одному изъ
двухъ мостовъ—тому, который былъ ближе къ Эвксиискому ионту, а вьючный
стогъ и прислуга по мосту, прилегавшему къ Эгейскому морю. Впереди шли де-
сять тысячъ персовъ, веѣ съ вѣйками на головахъ; за нпмя слѣдовала пѣхота, со-
ставленная изъ разныхъ народовъ. Ихъ переходъ длился весь первый день; ка
слѣдующій день перешли всадники и тѣ, что держали косья внизъ; и эти также
были въ вѣнкахъ; затѣмъ слѣдовали священные кони и священныя колесницы,
на нихъ самъ Ксерксъ, его копьеносцы и тысяча его всадниковъ; за ними осталь-
ное войско. Впрочемъ я слышалъ, что царь переѣхалъ послѣднимъ изъ всѣхъ.

ІЛ'І. Переправившись въ Европу, Ксерксъ смотрѣлъ какъ проходило его войско,
понуждаемое бичами; а самый переходъ, хотя и совершенный безъ всякаго перерыва,
продолжался семъ дней и семь ночей. Разсказываютъ, что одинъ жители европей-
скаго побережья, смотря на переходъ Ксерксова войска черезъ Геллеспонтъ, вос-
кликнулъ: „О Зевсъ! Къ чему принялъ ты обрйзъ перса и имя Ксеркса вмѣсто
имени Зевса, чтобы совсѣмъ изгубить Элладу, и ведешь съ собою всѣхъ этихъ лю
де?? Ты могъ бы совершить теже самое и безъ ннхъ“.

1ЛИ. Когда прошло все войско и готовилось двинуться въ походъ, увидѣли
великое знаменіе, котораго не могъ объяснить Ксерксъ, хотя и легко было понять
его: кобыла родила зайца Смыслъ такого чуда былъ ясенъ: Ксерксъ, который
ввелъ на Элладу столь пышное и великолѣпное войско, возврати гея сюда же, спа-
са ясъ бѣгствамъ. Съ нимь уже было одно чудо, когда онъ находился въ Сардахъ

ЬѴПІ. Не придавая никакого значенія этимъ чудеснымъ явленіямъ, Ксерксъ
Двинулся дальше, и съ нимъ сго сухопутное войско....................

По мѣрѣ приближенія Ксеркса къ Греціи, многіе народы, жив-
шіе на пути его, или ожидавшія ого нашествія, въ темъ числѣ ои-
в&нцы и вообще беотійцы, заявили ему свою покорность. Другіе греки,
напротивъ, рѣшились бороться съ варварами и заключили между
собою союзъ, который, говоритъ Геродотъ, былъ закрѣпленъ слѣ-
дующей клятвой: «Всякій причисляемый къ грекамъ народъ, кото-
рый. имѣя возможность защищаться, покорится персамъ, не вынуж-
денный къ тому силою оружія, подвергнется пенѣ въ размѣрѣ де-
сятой доли своего имущества, и эта десятина будетъ принесена въ
Даръ дельфійскому богу а. Въ той же седьмой книгѣ Геродотъ про-
должаетъ.

СХХХШ. Персъ не послалъ ни въ Спарту, нц въ Авины съ требованіемъ
воды’ и земли по слѣдующей причинѣ: прежде, когда Дарій отправилъ туда вѣст-

*) Ахіѵіхі)і—персидское слово, нѣчто въ родѣ небольшой сабли.
никовъ съ тою же цѣлью, ает.няпе бросали ихъ въ баратронъ *), а сиарганцы въ коло-
децъ, приговаривая, что они могутъ взять тамъ сколько угодно земли и воды для
своого царя. Вотъ почему Ксерксъ не хотѣлъ больше посылать туда рѢстиеяовь.
Какую кару понесли аѳиняне за то, чтб сдѣлали съ вѣстниками, этого я сказать
ке могу, кромѣ развѣ опустошенія ихъ земель и разрушенія ихъ города; но я не
думаю, чтобъ и то и другое случилось по этой причинѣ.

СХХХІѴ, Надъ спартанцами, на противъ, еще носился гнѣвъ Агамемнонова вѣст-
ника, Талѳибія **). Въ Спартѣ есть святилище Талѳкбія, тамъ живутъ и потомки
его, по имени Талоибіады, которымъ ввѣрена тамъ почетная должность гла-
шатаевъ. Съ тѣхъ поръ спартанцы не могли добиться благо пріятаго жертвен-
наго знамепія, и это продолжалось много времени. Такъ какъ они очень сму-
щались и сокрушались о темъ и по этому поводу не ралъ созывалось народное
собраніе, на которомъ вѣстникъ взывалъ, не желаетъ ли кто умереть за Спарту,
то Сперѳій, сынъ Анернста, и Булій, сынъ Николая, спартанцы златнаго и бога-
таго рода, добровольно приняли на себя пострадать у Ксеркса за убіеніе вѣст-
никовъ Дарія въ Спартѣ. Такимъ образомъ одни спартанцы отправили къ персамъ
этихъ людей на вѣрную смерть

СХХХѴ. Отвага этихъ двухъ мужей достойна удивленія, какъ и слѣдую
щія ихъ рѣчи. На пути своемъ въ Сузу, они прибыли къ Глдарну. Этотъ Ги-
дарнъ былъ персъ по крови и начальникъ всѣхъ войскъ, расположенныхъ на
азіатскомъ побережьѣ; опъ принялъ ихъ гостепріимно и угостилъ. За столомъ онъ
предложилъ имъ такой вопросы „Отчего, лакедемонцы, вы совсѣмъ ве хотите быть
друзьями нашего царя? Вы видите одпако, что царь умѣетъ отличать достойныхъ
мужей: вамъ стбнтъ только взглянуть на меня я на мое могущество. Такъ же было
бы и съ вами, еслибъ вы самн пожелала подчиниться царю, потому что онъ счи-
таетъ васъ достойными людьми; каждый изъ ва..ъ сталъ бы тогда повелителемъ
надъ какою нибудь частью Эллады, когорою наградилъ бы его царь”. Па этс они
отвѣчали: „Односторѳиенъ твой совѣть, но скольку онъ относится къ намъ. Ты
даешь его намъ, зная одну" сторону дѣла по опыту, но совсѣмъ ке зная другой.
Ты много свѣдущъ въ рабствѣ, но еще не ьробоваіъ свободы, пріятна ли она
иди нѣтъ Еслибъ ты вкусиль ея, то посовѣтовалъ бы намъ сражаться за нее не
только копьями, но даже и дубьемъ”. Такой отвѣтъ дати, они Гидарчу.

СХХХѴI Когда же они прибыли оттуда въ Сузу и явил ись предъ лицо царя,
стража прежде всего приказывала имъ пасть кипъ, въ знакъ почтенія; но хотя
нхъ и принуждали къ тому, они все-таки воспротивились и сказали, что никогда
итого не сдѣлаютъ, даже если будутъ силою наклонять пхт головы кь землѣ, по-
тому что ихъ законы запрещаютъ падать ницъ передъ человѣкомъ, и не для этого
прибыли ови въ Сузу. Отвернгуеъ такое поклоненіе и настоявъ на своемъ, оии
сказали потомъ слѣдующее: „О царь мчдійпевъ, спартанцы прислали касъ, чтобы
пострадать за вѣстниковъ, погибшихъ въ Спартѣ”. На эти слова, Ксерксъ велико-
душно отвѣчалъ имъ, что не желаетъ поступить такъ же, какъ поступили спауг-
тапцы, убійствомъ ниспровергшіе то, что у всѣхъ людей признано правомъ; опъ
же не сдѣлаетъ того, въ чекъ удрекае тъ ихъ, и не очистить спартанцевъ отъ вины,
предавъ нхъ вѣстниковъ смерти.

СХХХѴІІ. Такимъ образомъ вскорѣ прекратился гнѣвъ Талѳпбія, когда спар-
танцы исполнили все это, хотя Сперѳій и Булій и возвратилась въ Спарту. Онъ

•) рярбром—глубокій рокъ, или пропасть, куда бросали приговореиинхъ къ смерти
преступниковъ.

**) Извѣстный по „Иліадѣ” вѣстникъ Агамемнона, которому поыовялись п Спартѣ,
лакъ герою.
пробудился вновь лишь много времени спустя, какъ разсказываютъ спартанцы во
врема.войпы пелов песцовъ съ аѳчнячамв •).

СХХХѴПІ. Возвращаюсь къ прежнему повѣствованію. Хотя походъ царя и
былъ предпринятъ какъ би противъ Леинъ, но въ сущности онъ быль направленъ
противъ вссй Эллады. А эллины, хотя н знали о немъ задолго раньше, думали
различно: именно одни изъ нихъ, приславшіе персамъ воду и землю, твердо вѣ-
рили, что не потерпятъ никакого вреда отъ варваровъ; другіе, не давшіе персамъ
земля и воды, были въ сильномъ страхѣ, потому что въ Элладѣ не было доста-
точно кораблей, которые могли бы числомъ помѣриться съ приближавшимся не-
пріятелемъ, и толпа совсѣмъ не хотѣла учавствовать въ войнѣ, но склонялась на
сторожу пгрееіч»

СХХХІХ. Считаю себя обязаннымъ высказать здѣсь мое мнѣніе, о которомъ,
хота оно и не понравится большинству, я не могу умолчать, потому что
считаю его истиннымъ. Еслибъ аѳиняне, испугавшись грозившей имъ опасности,
покинули свою землю, нлк не покинули бы ея и остались, но сами покорились
Ксерксу, то никто не попытался бы воспротивиться царю на морѣ, а еслибъ
никто не воспротивился царю на морѣ, тоже самое случилось бы и на сушѣ.
Хотя бы пелопоннесцы нагромоздили на перешейкѣ, одну за другою, еще
больше стѣнъ д.ля обороны, все же спартанцы, покинутые своими союзниками
если не добровольно, то по принужденію, въ то время, какъ морскія силы
царя покоряли бы одинъ приморскій городъ за другимъ,—спартанцы оставались
бы одрнокйми, а будучи одинокими, они, хотя бы и сражались храбро, могли об-
рѣсти лишь доблестную смерть. Онн пли претерпѣли бы эту участь, или вступили
бы въ соглашеніе съ Ксерксомъ, предполагая, что и другіе эллины завистливо на-
строены: въ обоихъ случаяхъ Эллада подпала бы такимъ образомъ власти персовъ.
Ибо я не вижу, какую пользу могли бы принести заграждавшія перешеекъ стѣны,
какъ скоро царь владѣлъ моремъ. И мы поэтому не погрѣшимъ противъ истины,
если признаемъ асинянъ спасителями Эллады. Въ какую бы сторону они ни обра-
тились, ихъ поведеніе рѣшало дѣло. А такъ какъ оия предпочли сохраненіе сво-
боды Эллады, го именно они подняли на ноги весь остальной эллинскій народъ,
не передавшійся персямъ, и ямъ, послѣ боговъ, принадлежитъ честь отпора, дан-
наго царю; даже страшныя изреченія оракуловъ, приходившія изъ Дсльфовъ и
приводившія ихъ въ ужасъ, не могли побудить ихъ покинуть Элладу; онн оста-
лись и отважились встрѣтить непріятельское вторженіе.

Замѣчательно, что это сочиненіе нерваю историка Греціи было
такимъ же образцовымъ историческимъ повѣствованіемъ, какъ и
поэмы ея перваго поэта—образцовымъ эпическимъ повѣствованіемъ.
Геродотъ во многихъ отношеніяхъ напоминаетъ Гомера. Онъ тоже
поэтъ по простотѣ, правдивости и живому разнообразію своего исто-
рическаго разсказа, обнимающаго множество лицъ и сюжетовъ. Но
онъ поэтъ-историкъ, онъ уже писатель пятаго, а не девятаго вѣка.

Рядомъ съ Геродотомъ стоитъ писатель, пе имѣвшій съ нпмъ
ничего общаго по своей спеціальности, но, какъ и опъ, одинъ изъ
творцовъ іонійской литературной прозы, какъ и онъ, моралистъ, но
главнымъ образомъ физикъ и врачъ. Мы разумѣемъ Гиппократа,

») Т.-е. во времл пелопонвеѣсской войѵн.
Онь былъ тоже доріецъ, но, какъ Геродотъ, какъ первые мыслители
Греціи и логографы, писалъ іонійскою прозой, этою общепринятою
у грековъ произаическою рѣчью до конца пятаго вѣка, когда аѳин-
ское нарѣчіе получило полную обработку и стало самымъ удосшымъ
для выраженія тончайшихъ оттѣнковъ мысли и чувства.

Гиппократъ родился въ 460 году ва островѣ Идеѣ, гдѣ отецъ
его былъ врачомъ. Древніе часто называли его сыномъ Асклѳпіа-
довъ: его семья, унаслѣдовавшая врачебное искусство отъ предковъ,
какъ часто бывало въ Греціи, вела спос происхожденіе отъ миѳиче-
скаго Асклепія, или Эскулапа, исцѣляющаго смертныхъ въ гомери-
ческихъ поэмахъ, вознесеннаго преданіемъ па высокую чреду боже-
ства врачебнаго искусства и слывшаго сыномъ Аполлона. Получивъ
первоначальное образованіе дома, онъ отправился потомъ учиться въ
Селимврію, во Фракіи, гдѣ жилъ Геродикъ, медицинская знаменитость
того времени. Суди по дошедшимъ до насъ свѣдѣніямъ, Гиппократъ
многіе годы практиковалъ потомъ въ Ѳессаліи и на островѣ Тазосѣ;
его собственныя сочиненія покалываютъ, что въ своихъ путеше-
ствіяхъ онъ не ограничился Греціей, но посѣтилъ и Азію. Врачи всегда
пользовались высокимъ почетомъ у древнихъ народовъ. Только въ
старости вернулся Гиппократъ на родину, и основалъ тамъ врачеб-
ную школу, долго славившуюся въ Греціи и послѣ его смерти. По
словамъ древнихъ писателей, онъ прожилъ очень долго, до восьми-
десяти-пяти, по другимъ до девяноста, до ста-четырехъ и даже
ста-девяти лѣтъ. О немъ, какъ и о многихъ другихъ замѣчатель-
ныхъ людяхъ древности, сложилось впослѣдствіи много легендъ; но
въ нашихъ глазахъ гораздо любопытнѣе и важнѣе сго реальная
дѣятельность, живые слѣды которой сохранились въ его сочине-
ніяхъ. Съ достоинствомъ и искренностью разсказываетъ онъ езои
неудачи и ошибки, приводитъ списки больныхъ, которыхъ ле-
чилъ во время эпидеміи и которые бблыпею частью умерли на его
рукахъ. Онъ говоритъ между прочимъ объ одномъ ѳессалійцѣ, репей-
номъ въ голову камнемъ. Сначала онъ самъ не замѣтилъ, что необ-
ходима (?) операціи (сверленіе черепа). Зловѣщіе признаки накопепъ
заставили его поправить ошибку: онъ сдѣлалъ операцію на пятнадца-
тый день, а на-завтра больной умеръ. Чуждый ложпаго самолюбія,
онъ самъ разсказываетъ все это о себѣ на пользу другимъ.

Сочиненія, обыкновенно издаваемыя подъ именемъ Гиппократа,
разнообразны по содержанію и внутреннему достоинству, и не всѣ
признаются подлинными; нѣкоторыя изъ нихъ принадлежатъ фило-
софамъ и въ особенности врачамъ, прославившимъ его школу и уче-
ніе на островѣ Кбсѣ. Между подлинными сочиненіями Гиппократа
есть подробные клиническіе журналы, достоинство которыхъ заклю-
чается въ точномъ изложеніи признаковъ болѣзни, есть и настоящіе
философскіе трактаты по вопросамъ, соприкасающимся съ врачеб-
нымъ искусствомъ. Небольшое сочиненіе о свойствахъ воздуха, во-
щи мѣстностей, въ которомъ (’иштов-г.атъ гоя зритъ о вліянія кллмз-
говъ и временъ года на здоровье человѣка, замѣчательно по глубинѣ
соображеній и по своему общему интересу. Вотъ небольшой отры-
вокъ изъ этого сочиненія *):

Отзосительво трусости, отсутствія мужества и храбрости, если азіаты мевѣе
жн аственкы и мягче европейцевъ, то главной причиной тому времена года, ко-
тоуыя ве испытываютъ въ Азіи крупныхъ перемѣнъ тепла и холода, но прибли-
ліельяо ровны. Въ санамъ дѣлѣ, умъ не испытываетъ тамъ тѣхъ потрясеній, тѣло
ве подвергается такимъ рѣзкимъ перемѣнамъ, которыя естественно придаютъ ха-
рактеру человѣка больше рѣзкости, дѣлаютъ его менѣе покорнымъ и болѣе горя-
чить, чѣмъ постоянно ровное время; именно рѣзкія перемѣны пробуждаютъ умъ
человѣка и не позволяютъ ему оставаться въ бездѣйствіи. Этимъ-то внѣшнимъ
чрвчтаамъ слѣдуетъ, я думаю, приписать малодушіе азіатовъ, а также и нхъ
преяденіямъ. Въ самомъ дѣлѣ, самая большая часть Азіи подвластна деспотамъ, а
«тгій разъ, вогда люди не свободны лично и не управляются законами, ими для
сйл составленными а управляются деспотическою властью, они не имѣютъ пазум-
ваго повода упражняться въ военномъ дѣлѣ; у нихъ, напротивъ, есть поводы
ве хазаться воинами, потому что опасности распредѣлены неравномѣрно Только
принужденные къ тому силой, идутъ они на войну, переносятъ ея тягости и уми-
рить за деспотовъ, вдали отъ свовхъ дѣтей, женъ и друзей Всѣ подвиги,
вся военная храбрость ихъ служатъ только къ усиленію могущества ихъ деспо-
товъ, имъ же самимъ выпадаютъ на долю лишь опасности и смерть. Кромѣ «го,
возя ихъ превращаются въ пустыни и отъ непріятельскихъ опустошеній, и отъ
прекращенія работъ, такъ что еслибъ между ними нашелся человѣкъ отъ прк-
родп отважный н храбрый, онъ, вслѣдствіе ихъ учрежденій, былъ бы отклоненъ
;ст> проявленія своей храбрости. Важнымъ доказательствомъ въ пользу моихъ
слои служитъ то, что въ Азіи тѣ греки и варвары, которые не покоряются дес-
потизму п управляются сами, въ гоже время' и самые всннстьеняые изъ всѣхъ,
потому что ови подвергаются опасностямъ д,тл самихъ себя и сами принимаютъ
награду за свсю храбрость или кару за свою трусость.

Греческіе мыслители, современники Гиппократа, различно отно-
силась къ научной и религіозной точкамъ зрѣнія па природу. Со-
фпъ, напр., открыто допускалъ различіе между ними и прпсвои-
вагь наукѣ и религіи различныя и независимыя области видѣнія.
Отъ раздѣлялъ явленія на два разряда: въ одномъ изъ нихъ, связь
хежду явленіями предшествующими и послѣдующими признавалась
зѣъ неизмѣнною, и человѣкъ всегда могъ удостовѣриться въ ея не-
измѣнности путемъ изслѣдованія; оттого будущія послѣдстія такихъ
явленій доступны умамъ предусмотрительнымъ и просвѣщеннымъ
наукой. Къ другому разряду принадлежали самыя обширныя и
^таыя явленія, которыя оставлены за собою богами, какъ еред-

*) Пері Аера», Т5ат<1ѵ, Тогш-. (Ве Аеге. Ацпія еі Ьосіз).
ства проявлялъ свое особенное и безусловное вліяніе. Въ явленіяхъ
этою порядка нельзя подмѣтить неизмѣнной связности, и послѣд-
ствія ихъ метутъ быть предусмотрѣны заранѣе лишь при помощи
предзнаменованій, предсказаній или какого-нибудь особаго сообще-
нія, ниспосланнаго самими богами. Эти два разряда явленій суще-
ственно отличаются одинъ отъ другого и подлежатъ совершенно раз-
личнымъ методамъ обсужденія. Сократъ считалъ большою ошибкой
примѣненіе научнаго толкованія къ явленіямъ послѣдняго разряда,
или примѣненіе теологическаго толкованія къ явленіямъ перваго.
По его мнѣнію, физика и астрономія принадлежать къ разряду бо-
жественныхъ званій, гдѣ изслѣдованія человѣка были бы безумны,
безплодны и нечестивы.

Гиппократъ отвергалъ противоположность между этими двумя
разрядами явленій, и соединялъ ихъ въ одну категорію явленій, по-
знаваемыхъ наукой. Въ его глазахъ, всѣ явленія, безъ различія, въ
одно и тоже время и божественны и могутъ подлежать человѣче-
скому изслѣдованію. Обсуждая извѣстныя тѣлесныя неправильности,
приписываемыя скиѳамъ, онъ говоритъ въ томъ же сочиненіи, изъ
котораго мы уже привели отрывокъ:

Саки скиеы считаютъ боговъ причиной этихъ зезрариіЬЕостей, они отно-
сятся съ почтеніемъ къ тѣмъ, кто икъ подвергся, прек гоняются предъ ними, по-
тому что каждый стратпся подпасть той же болѣзни; я, съ своей стороны, тоже
думаю, ято гти болѣзни, какъ и всѣ другія, божественны; ни одна изъ нихъ
не можетъ быть признана болѣе божественною или болѣе человѣческою, чѣмъ
всякая другая, но всѣ онѣ равны и божественны; каждая изъ нихъ имѣетъ тѣмъ
не менѣе свои особыя физическія условія, и ни одна не существуетъ безъ такихъ
физическихъ условій.

По мпѣнію Гиппократа, боги дѣйствительно являются дѣятель-
ною причиной, производящей всѣ явленія, обыкновенныя и чрезвы-
чайныя, вредныя и благотворныя. Связанные такимъ образомъ со
всѣми явленьями, боги не связаны спеціально ни съ однимъ изъ иихъ,
и задача изслѣдованія заключается въ отысканіи тѣхъ правилъ и
условій, которыми всегда опредѣлялось дѣйствіе боговъ и при по-
мощи которыхъ возможно предсказывать ихъ дѣйствіе. Но это мнѣ-
ніе о вліяніи боговъ на природу было несогласимо съ ходячими
религіозными представленіями грока, даже и въ пятомъ вѣкѣ. Зевсъ
и Аенна представлялись греку вполнѣ опредѣленными существами,
возбуждающими почтеніе, страхъ и надежду, питающими то благо-
склопыя, то гнѣвныя чувства относительно его самого, сго семьи и
отечества. Молитвы склоняли боговъ въ его пользу, располагали ихъ
помогать ому въ опасности, пренебреженіе молитвой и жертвоприно-
шеніемъ склоняло ихъ вредить человѣку. Чувство личнаго общенія
съ богами и зависимости отъ нихъ составляло сущность вѣры древняго
грека Гиппократъ, подчиі язппй дѣйствія (яловъ неи:імМшымъ за-
конамъ и физическимъ условіямъ, былъ цѣлою головой выше своихъ
современниковъ

Изложеніе Гиппократа, какъ показываютъ и приведенные от-
рывки, очень просто, и въ тоже время отличается силой к точ-
ностью. Но онъ становится краснорѣчивымъ, онъ говоритъ поэти-
чески, излагая свое мнѣніе объ обязанностяхъ врача, котораго овъ
сравниваетъ съ божествомъ. Онъ энергически высказывается про-
ста шарлатановъ, тѣхъ мнимыхъ врачей, которые роняютъ врачеб-
ное искусство своимъ невѣжествомъ. Ему принадлежитъ первая по-
пытка датъ врачебному искусству научное направленіе. Въ литера-
турѣ онъ первый сталъ разсматривать каждую болѣзнь въ связи съ
сопровождающими ее явленіями и всею обстановкой своихъ паціен-
товъ, основывая свои выводы и пріемы на соображеніи самыхъ раз-
нообразныхъ данныхъ. Онъ прибѣгалъ также къ средствамъ діете-
тическимъ. Гиппократъ былъ и хорошимъ геометромъ. Древніе чтили
его память, и не одинъ древній врачъ, ваписавъ сочиненіе по своей
спеціальности, пускалъ его въ хоръ подъ именемъ Гиппократа.

По преданію, Гиппократъ умеръ въ Лариссѣ, въ Ѳессаліи, гдѣ
дыго послѣ его смерти у оказывали путешественникамъ его уважая-
могилу.

'101 Виия греческй дрыы. — .ретеаіі натръ въ еп> іермнілммпп вііі. - Ц-
в* трапа: Очиеъ, Фріип, Іеріл.— Сапрііеоан дума; Прпыгъ.—?ш пра п
гретемк «деаі — Драіаптеям состязаніи.

Успѣхи мысли и знанія, распространеніе письма, чрезвычайное
развитіе лирики, созданіе литературной прозы и историческаго по
вѣегвовашя произвели коренной переворотъ въ характерѣ и направ-
леніи. литературнаго творчества грековъ и поставили ему совершенно
новыя, небывалыя до тѣхъ поръ задачи. Устарѣвшія формы зпоса,
•Ирики и дидактики, въ ихъ прежней исключительности, перестали
Удовлетворять умъ и воображеніе греческой публики; все, что еще
давалось живучаго, общечеловѣческаго во всѣхъ этихъ видахъ ли-
’врагурнаго творчества, искало обновленія въ новыхъ сочетаніяхъ,
инодомъ которыхъ была греческая драма. Драматическіе элементы
эпоса въ соединеніи съ сильно развившимися въ послѣднее время
барическими мотивами, вошли въ плоть и кровь грека, стали
Ееотьемлекою принадлежностью его сознанія и творчества; но чи-
[чо,- эпическое и исключительно лирическое міровоззрѣніе перс-
стаы удовлетворять его по прежнему; его умственныя и художе-
стзснныя требованія усложнились, а съ ними естественно услож-
нились и задачи греческихъ писателей. Драматическіе элементы эпоса
и лирическіе мотивы, отбросивъ свои прежнія исключительныя формы,
пригодныя для иного историческаго возраста, перешли теперь на
сцену. Гомеръ всегда оставался настоящимъ учителемъ греческихъ
трагиковъ, большею частью заимствовавшихъ у него свои сюжеты;
греки звали Софокла Гомеромъ ‘трагедіи: по эпическое міровоззрѣніе
и эпическія формы уступили мѣсто въ народномъ сознаніи анализу,
изображенію морали и страстей человѣка въ сценическомъ дѣйствіи.
Богатый поэтическій матеріалъ, данный прошлымъ греческой лите-
ратуры, потребовалъ новой обработки- Къ эпическому повѣствова-
нію и лирическому паѳосу присоединился новый элементъ,—элементъ
драматическаго дѣйствія, представленія событій въ лицахъ.

Религіозное чувство грека, въ соединеніи съ прирожденнымъ ху-
дожественнымъ дарованіемъ, давно уже создало ту первоначальную
форму, тотъ зародышъ, изъ котораго развилась теперь драма подъ
вліяніемъ духа времени и общаго историческаго хода литературы.
Мы разумѣемъ пѣспь въ честь Діониса, вли диѳирамбъ. Первона-
чально греческая трагедія состояла лишь изъ такой пѣсни, то жа-
лобной и печальной, то оживленной и веселой, повѣствсвавшѳй о
похожденіяхъ этого божества. Мы не разъ имѣли случай сказать,
что поклоненіе Діонису сопровождалось восторженнымъ изступле-
ніемъ и было тѣсно связано съ страстнымъ участіемъ къ явле-
ніямъ природы, особенно къ борьбѣ, переживаемой природой зи-
мою, по прошествіи которой природа оживаетъ вновь: оттого празд-
ники Діониса въ Аѳинахъ и другихъ мѣстахъ приходились въ зим
ніе мѣсяцы. Смыслъ этихъ праздниковъ заключался въ страст-
номъ исканіи божества и восторженномъ ожиданіи его возврата.
Внутренняя потребность бороться вмѣстѣ съ божествомъ и за него
противъ враждебныхъ ему сихъ, страдать и побѣдить, потребность,
которую такъ сильно ощущали поклонники Діонпса, сказалась и въ
созданіи множества второстепенныхъ существъ, окружавшихъ это
божество—сатировъ, пановъ, нимфъ, какъ бы посредниковъ между
божествомъ и народомъ.

По общему преданію древнихъ, и трагедія, и комедія, были сна-
чала хоровыми пѣснями. Самою первоначальною составною частью ихъ
былъ лирическій элементъ, пѣснь хора. Дѣйствіе, судьбы божества
предполагались извѣстными и только указывались символически въ
жертвоприношеніи, а хоръ высказывалъ о нихъ свое впечатлѣніе. Самъ
хоръ какъ бы считалъ себя спутникомъ Діониса въ счастіи и несчастій,
и потому являлся въ роли сатировъ Диѳирамбическій хоръ пѣлъ и пля-
салъ вокругъ Діонисова жертвенника. На этомъ жертвенникѣ соверша-
лось закланіе козла; по имени этой жертвы (трар;, козелъ), самая хо-
ровая пѣснь называлась трагедіей (тр<ху<р6іи), и сначала поэты слагав-
шіе такія пѣсни, назывались трагиками, хотя и нѳ писали драмати-
ческихъ пьесъ въ позднѣйшемъ греческомъ и въ нашемъ современ-
номъ смыслѣ. Пѣвцы диѳирамба переодѣвались въ сатировъ съ коз-
лиными бородами и ногами, изображая собою спутниковъ Діониса.
Эти пѣсни были драматичны по своему содержанію, и первымъ шагомъ
на пути къ будущей драмѣ былс нововведеніе, приписываемое Ѳеспису,
автору диѳирамбовъ, о которомъ мы знаемъ очень мало отъ позднѣй-
шихъ писателей. Онъ стать брать сюжетами диѳирамбической пѣсни
«дѣльные эпизоды изъ сказанія о Діонисѣ, и давать ихъ уже нѳ
въ видѣ разсказа только, но и въ видѣ дѣйствія, представленія. Хоръ
все еще пѣлъ и плясалъ, но съ перерывами, во время которыхъ кто
либудь изъ хора говорилъ одинъ, высказывая свои мысли и вызывая
торъ на новыя пѣсни. Къ этому единственному лицу первоначаль-
ной трагедіи впослѣдствіи было присоединено второе, потомъ третье
и т. д. Между дѣйствующимъ лицомъ и хоромъ завязывался, та-
ишь образомъ, обмѣнъ впечатлѣній и мыслей, діалогъ, разговоръ.
Выслушивая дѣйствующее лицо, хоръ выражалъ свою печаль или
радость, свой восторгъ или изумленіе, дѣлаясь мало по малу тѣмъ
адекльпымъ свидѣтелемъ драмы, который обыкновенно отзывался
сочувственно или гнѣвно на все, что происходило на греческой сценѣ,
і'ъ самаго начала, въ обрядахъ поклоненія Діонису, хоръ являлся
представителемъ всего парода, и этотъ своеобразный характеръ ос-
тался за нимъ при широкомъ развитіи греческой драмы. Онъ игралъ
передъ публикой, изъ которой выбирался по жребію, роль самой
публики, прерывая ея именемъ ходъ драматическихъ событій своими
впечатлѣніями и приговорами.

Вышедшая изъ религіознаго обряда, составляя первоначально
пасть Діонисова культа, греческая драма долго сохраняла отпечатокъ
Ийго происхожденія. Первыми ея героями были боги, къ которымъ
вскорѣ присоединились герои, состоявшіе въ непрерывномъ общеніи
съ богами. Судьбы человѣка естественно должны были представлять
общественному сознанію все болѣе и болѣе интереса по мѣрѣ того,
какъ открывались ему новые горизонты, и вскорѣ герои стали "лав-
дѣйствующими лицами греческой драмы; но воля боговъ всегда
Управляла ея дѣйствіемъ, проявляясь въ зловѣщихъ предчувствіяхъ,
страшныхъ снахъ, предсказаніяхъ, оракулахъ. За помыслами, стра-
стями и дѣйствіями героевъ, въ греческой трагедіи всегда ясно чув-
струется присутствіе судьбы, той роковой силы, съ которой вѣчно
врется воля человѣка. Въ этой непрерывной борьбѣ весь смыслъ,
весь психологическій интересъ греческой драмы, все ея торжествен-
ное, трагическое величіе.

Ѳесписъ, котораго греки считали родоначальникомъ своей драмы,
жилъ вѣроятно во второй половинѣ шестого вѣка до христіанской
эры. Плутархъ, въ своей «Жизни Солона>, сохранилъ о немъ ха-
рактерный анекдотъ. Въ то время, разсказыг.астъ онъ, Ѳесписъ»
началъ вводить перемѣны въ трагедіи, новизна зрѣлища привле-
кала толпу, и Солонъ, отъ природы любопытный, еще больше преж-
няго любившій въ старости пріятно проводить время, пошелъ по-
слушать Ѳеспиеа, который, по обычаю древнихъ поэтовъ, самъ
исполнялъ свои сочиненія. Послѣ представленія, Солонъ спросилъ»
его: не стыдно ли ему такъ лгать при всемъ пародѣ^ Ѳесписъ отвѣ-
чалъ. что нѣтъ ничего постыднаго въ его словахъ и дѣйствіяхъ,
потому что все это только игра. Да, отвѣчалъ Солонъ, сильно уда-
ряя палкою въ землю: не если мы будемъ терпѣть, да еще и одобрять,
такую игру, то ложь скоро проникнетъ въ наши договоры и дѣла.
А Ѳесписъ простиралъ свою вольность до того, что даже почерпалъ
сюжеты своихь трагедій пе изъ однихъ сказаній о Діонисѣ. Древніе
приписывали ему, напр., трагедію «Алцеста». Мы ве можемъ ни под-
твердить, пи опровергнуть это свидѣтельство позднѣйшихъ греческихз.
писателей. Трагедіи Ѳосписа совсѣмъ не дошли до насъ; подлинность
стиховъ его, отрывочно приводимыхъ древними, болѣе или менѣе
сомнительна, и самко стихи не даютъ никакого понятія о степени
его поэтическаго таланта. Мы знаемъ только, что Аристофанъ вы-
соко ставилъ хорегряфическую часть сочиненій Ѳесписа, и что во
время Перикла въ Аѳинахъ были любители, предпочитавшіе уста-
рѣвшіе хоры и пляски Ѳесписа хорамъ новѣйшей аѳинской трагедіи.

Греческая трагедія, со временъ простого диѳирамба, разыгрыва-
лась у алтаря Діониса. Опа, вѣроятно, издавна исполнялась въ
маскѣ и котурнѣ •). Маска отвѣчала двойной потребности: она была
обычнымъ или идеальнымъ изображеніемъ божества или героя, и
механическимъ средствомъ усилить голосъ исполнителя, чтобъ онъ
былъ слышенъ всему собравшемуся народу. Котурнъ придавалъ ис-
полнителю высокій ростъ и то внѣшнее величіе, которое, по общему
мнѣнію, было присуще героямъ глубокой древности Очень возможно,
что еще раньше Оесписа, когда нужно было представлять боговъ въ
лицахъ при извѣстныхъ торжественныхъ церемоніяхъ, люди, ихъ
изображавшіе, являлись передъ народомъ въ маскѣ и котурнѣ. Въ
такомъ видѣ являлся въ Дельфахъ молодой человѣкъ, представлявшій
Аполлона, убивающаго змія; такъ было на Самосѣ, когда праздно-

*) КоЭооѵо;— высокая обувь актеровъ въ героическихъ роляхъ, возвышавшая всо
ихъ фигуру.
вися бракъ Зевса и Геры; такъ было я въ Элевзисѣ, когда нужно
было изобразить Деметру, отыскивающую свою дочь. По мѣрѣ того,
какъ совершенствовалось сценическое искусство, естественно приду-
мывались и новыя средства поддерживать иллюзію въ зрителяхъ. Съ
постепеннымъ отступленіемъ драмы отъ первоначальной формы диѳи-
рамба, пѣніе и пляска отходили па второй планъ. Первоначальная
цѣль диѳирамба, прославленіе Діониса, все болѣе и болѣе стушовы-
вааась, уступая мѣсто настоящимъ драматическимъ пріемамъ твор-
чества и исполненія.

Продолжателю Ѳесписа, Фриниху, родомъ аоинянияу, который,
-ш- и Ѳесписъ, былъ собственно больше лирикомъ, чѣмъ трагикомъ,
пршшсываюгь введеніе женскихъ ролей въ трагедію. И онь выбиралъ
боіѣе патетическіе и интересные сюжеты не изъ однихъ только ска-
заній о Діонисѣ, даже не изъ одной только героической поры, но
і т современныхъ событій. Мы знаемъ отъ Геродота, что Фри-
зихъ поставилъ на сцену непріятное аѳинянамъ взятіе Милета пер-
сами, и такъ растрогалъ зрителей, что былъ приговоренъ къ пенѣ въ
тысячу драхмъ за напоминаніе о національномъ несчастій іонійцевъ.
Представленіе драмы Фринмха было запрещено закономъ; нѣсколько
йгь спустя, новая пьеса его: «Финикіянки», прославлявшая под-
виги аѳинянъ въ войнѣ съ персами, была принята съ восторгомъ. Она
отлается предшественницей «Персовъ» Эсхила. Еслибъ до насъ дошли
трагедіи Фриниха и дрѵгихъ предптѳственл иковъ Эсхила, на которыхъ
воспитался и которыхъ превзошелъ послѣдній, то мы могли бы про-
слѣдить по нимъ первые шаги греческой драмы; но, за отсутствіемъ
ихъ, приходится отыскивать у самого Эсхила нолуизглаженныо слѣды
лервокачальпой греческой трагедіи. Въ его «Молящихъ о защитѣ» и
«Семерыхъ противъ Ѳивъ» еще сохранились и прежнее слабое разви-
тіе драматической фабулы, и сильное преобладаніе лирическаго эле-
мекта, и сравнительная скудость діалога, давая нѣкоторое понятіе о
истичгзкомъ, зародышиомь состояніи первоначальной драмы, въ ко-
торой элементы эпическій и лирическій еще не приведены въ гар-
моническое согласіе съ драматическимъ дѣйствіемъ.

Современникомъ Фриниха былъ плодовитый Хёрилъ, тоже аѳи-
нянинъ, и тоже соперничивавшій съ Эсхиломъ. Древніе сообщаютъ
о немъ, что онъ тридцать разъ одерживалъ побѣды на драматиче-
скихъ состязаніяхъ, и особенно выдавался въ такъ-называемой драмѣ
сатировъ, или сатирической драмѣ, которая, слѣдовательно, уже вы-
дѣлилась въ то время изъ трагедіи, ьсе болѣе и болѣе захватывав-
шей въ свой кругъ разнообразные сюжеты героическихъ миѳовъ, по
“ ме сказаній о Діонисѣ. Эта сатирическая драма (брард ааторіхоѵ)—
совсѣмъ не то, чтб комедія; она брала свои сюжеты изъ того же
круга легендъ с похожденіяхъ Діониса и героевъ, какъ и трагедія,
во представляла ихъ въ такомъ грубо-естественномъ видѣ, что при-
сутствіе и участіе въ ней сельскихъ сатировъ приходилось какъ
нельзя болѣе кстати. Въ нее входили сцены дикой природы, при-
ключенія очень рѣзкаго свойства, въ которыхъ герои или находчи-
вые и ловкіе люди одолѣвали дикихъ чудовищъ или жестокихъ ти-
ранновъ мимической поры, причемъ сатиры могли необузданно за-
являть чувства ужаса или радости, отвращенія или удовольствія. От-
того не всѣ миѳы годились для сатирической драмы.

Древніе граматисты приписывали выдѣленіе и особую обработку
сатирической драмы старшему современнику Хёрила, Пративу, уро -
женцу пелопоннесскаго города Флія, слѣдовательно дорійцу, писав-
шему въ Авинахъ въ концѣ шестого и въ началѣ пятаго столѣтія.
Лирикъ и трагикъ, онъ считался однако же мастеромъ въ сатири-
ческой драмѣ. Но самыя произведенія Пратина совсѣмъ неизвѣстны
намъ. Мы знаемъ только одну сатирическую драму — Эврипидова
«Циклопа», по которой можно судить объ этомъ оригинальномъ родѣ
драматическихъ произведеній древней Греціи ’).

Ѳесписъ, Фрлнихъ, Пратинь и Хёрилъ были первыми двигате-
лями драматическаго искусства въ Греціи, которое сь копца ше-
стого вѣка стало однимъ изъ лучшихъ и важнѣйшихъ украшеній
умственной и общественной жизни передового города ея—Аѳинъ. На
ихъ сочиненіяхъ учился первый по времени геніальный трагикъ
Греціи — Эсхилъ, произведенія котораго сохранились до нашего вре-
мени. Пизистратъ и его сыновья уже смотрѣти на затѣи Ѳесписа
иначе, чѣмъ старое поколѣніе въ лицѣ Солона. Они покровительство-
вали имъ. Намъ неизвѣстно, когда именно были учреждены драма-
тическія состязанія, ежегодно происходившія въ Аѳинахъ на празд-
никахъ въ честь Діониса: ленейскомт ’) и въ особенности на боль-
шихъ или городскихъ Діонисіяхъ 3), ио они уже существовали,
когда родился Эсхилъ. Одинъ изъ девяти архонтовъ, тотъ, по имени
котораго назывался іодъ, выбиралъ между желавшими участвовать
въ состязавіи троихъ поэтовъ, которыхъ произведенія считалъ наибо-
лѣе достойными представленія на сценѣ, «давалъ каждому изъ нихъ
хоръ», какъ выражались въ Аѳивахъ, т.-е. позволялъ имъ разучи-

*) Ми будемъ говорить о ней чаже, когда перейдемъ къ Эврипиду.

’) Этотъ лр&адЕЕкъ приходится въ шестомъ мѣсяцѣ аттическаго года, обнимавшемъ
послѣднія* * треи декабря и двѣ первыя трети января к. ст. Часть города Аѳинъ, по-
священная Діонису, съ двумя храмами этого божества и пэсчяценвымъ ему театромъ,
наэывал&сь Лтпѵзюѵ.

*) Д:оѵйоі« аатіха, происходившія въ девятомъ мѣсяцѣ аттическаго года, продол-
жавшемся отъ половины марта до лолоіивы апрѣля и. ст.
ватъ ихъ драмы съ актерами и располагать для представленія труп-
пой исполнителей, хорегъ 4) которой снабжалъ ее одеждой и со держа-
шелъ. Каждый поэтъ представлялъ на состязаніе четыре пьесы, пли
гетралогію: три трагедіи и одну сатирическую драму; всѣ три
трагедіи могли быть написаны на отдѣльные и различные сюжеты,
юл на сюжеты изъ одного и того же сказанія, служившіе одинъ
другому продолженіемъ, и пвзывались трилогіей; сатирическая драма
'шакалъ бы дополнительнымъ представленіемъ, его мелкою частью,
какъ у насъ небольшіе водевили, но исполнялась всегда послѣ трехъ
трагедій, чтобы смягчить произведенное ими грустное и серьезное
впечатлѣніе. Съ половины пятаго вѣка, особенно съ тѣхъ поръ, какъ
на состязанія была допущена и комедія, уже не требовалось больше
представленіе тетралогіи; поэты представляли на конкурсъ по од-
ной пьесѣ, и архонтъ сталъ «даьать хоры» больше, чѣмъ тремъ по-
этахъ заразъ. Сначала, при Фринихѣ, Пратинѣ, Хёрилѣ и даже от-
части при Эсхилѣ, самъ народъ, присутствовавшій на представленіи
новыхъ пьесъ, тутъ же опредѣлялъ своими кликами относительное
игъ достоинство; но впослѣдствіи былъ учрежденъ для этого судъ
изъ пяти членовъ, избираемыхъ по жребію и произносившихъ свои
приговоры на мѣстѣ, въ театрѣ, послѣ приличнаго воззванія къ бо-
гамъ. Имя побѣдителя выставлялось на общественныхъ памятникахъ
между именемъ хорега, принявшаго на себя расходы на представле-
ніе, и именемъ архонта. Имена остальныхъ двухъ соперниковъ эпа-
чилксь только въ конкурсныхъ спискахъ въ порядкѣ, опредѣлен-

і номъ судьями.

Каши свѣдѣнія о древнѣйшей порѣ греческаго театра такъ скудны,
что мы пе зпаемъ, когда былъ построенъ въ Греціи первый посто-
янный театръ, способный вмѣстить большое число зрителей. Во
время Хёрила и Пратиза, въ Аѳинахъ уже былъ обширный дере-
вянный театръ, въ которомъ свободно помѣщались тысячи зрителей.
Шеншины, дѣти и рабы посѣщали театръ, но имъ было запрещено
впослѣдствіи посѣщать комическія представленія. Великолѣпный ка-
мензый іеатръ былъ построенъ въ Аѳинахъ только при Периклѣ;
во способы исполненія оставались въ немъ тѣже, что и прежде; они,
безъ сомнѣнія, были одинаковы во всѣхъ городахъ греческаго міра.
Дошедшія до насъ описанія этихъ способовъ у древнихъ крайне нѳ-
волны. и только развалины греческихъ театровъ даютъ возможность
Угадывать, какъ были у Строевы эти зданія и какъ происходили самыя
аРедставленія.

*) Хорное, собственно йшра.вЕтеіь хора, назывался въ Доннахъ и тоть, вто снаб-
*ьі, херъ вг імъ необходимыхъ в заботился объ егс упражненія. То была государ-
довинпостъ, издавиіал на богагѣйіпяхъ гражданъ.

62
Х'ЕОВЦАЯ ИСТОРІЯ ЛИТЕРАТУРЫ.
Театръ быть зданіемъ совершенно открытымъ, и представленія
давались днемъ, какъ теперь въ Италіи, въ такъ-называемомъ Іеаігс
йіигпо. Сцена (яхцѵі)) состояла изъ длинной и не очень широкой плат-
формы, имѣвшей очертаніе правильнаго параллелограмма, и съ трехъ
сторонъ была обнесена высокими стѣнами, изъ которыхъ задняя на*
зывалась сценой, боковыя — параскеніями, а то, что мы называемъ
теперь сценой, носило названіе прѳдсценія (і:ро<этгі)ѵіоѵ). Постепенно
поднимаясь, скамьи для зрителей описывали полукругъ, при чемъ
нижняя скамья приходилась въ уровень со сценой. Пустое простран-
ство между сценой и амфитеатромъ, т.-е. оркестръ и мѣсто для пляски,
было нѣсколько ниже и не имѣло помѣщенія для зрителей. Оно слу-
жило какъ бы продолженіемъ сцены, потому что хоръ производилъ
на немъ свои движенія. Въ самомъ центрѣ полу-круга, впереди сцены,
на крайнемъ концѣ воображаемой линіи, раздѣляющей парал-
лелограммъ па двѣ равныя части, возвышалась оимела (і)ор.ект(),
жертвенный алтарь, остатокъ тѣхъ давнихъ временъ, когда траге-
дія совпадала съ диѳирамбомъ; но теперь ѳимѳла служила только мѣ-
стомъ отдыха для лицъ, составлявшихъ хоръ. Простые хористы, во
время отдыха, стояли или сидѣли на ступенькахъ жертвенника, и
оттуда слѣдили за тѣмъ, что происходило на сценѣ. Такъ-называѳ-
мый корифей (хорофаіо<;), глава хора, помѣщался на самой высокой
части ѳимелы, наблюдалъ за всею сценой, говорилъ, когда требова-
лось его вмѣшательство въ діалогъ, и посредствомъ знаковъ управ-
лялъ пѣніемъ и пляской хора.

Декораціи обыкновенно изображали фасадъ дворца или храма, съ
городскими зданіями въ перспективѣ и видами на горы, на деревья,
на песчаный берегъ моря. Смѣна одной пьесы другою не влекла за
собой перемѣны декорацій; въ главныхъ чертахъ декорація остава-
лась все таже, потому что дѣйствіе происходило на открытомъ воз-
духѣ, въ одинаковой приблизительно обстановкѣ. Со сцены только уда-
ляли ту или другую принадлежность или, напротивъ, на ней только при-
бавляли, напр,, гробницу, и отворяли, когда было нужно, дверь храма
или дворца. Но трехстороннія боковыя декораціи, повертывавшіяся на
столбахъ, могли измѣняться и представлять зрителямъ картины
наиболѣе подходвшія къ мѣстамъ, описаннымъ или только упомяну-
тымъ въ піесѣ. Дѣйствующія лица, герои, 'обыкновенно выхолити
изъ своихъ жилищъ на открытое мѣсто; хоръ выходилъ съ дру-
гой стороны, изъ города или окрестностей на площадь, какъ мѣ-
сто народныхъ собраній. Древніе машинисты достигали удивитель-
ныхъ для того времени результатовъ.. Они умѣли воспроизводить
громъ и молнію, пожары, разрушеніе домовъ, умѣли низводить бо-
говъ съ неба въ крылатыхъ колесницахъ, на грифонахъ и другихъ
фантастическихъ существахъ. Для постановки Аристофановыхъ ко-
медій требовались чудеса механическаго искусства.

Представленіе шло безъ перерывовъ, отъ начала пьесы до конца,
иногда отъ начала до конца цѣлой трилогіи, даже цѣлой тетралогіи,
пкъ какъ сатирическая драма была въ извѣстныхъ случаяхъ лишь
продолженіемъ и завершеніемъ трехъ предшествовавшихъ ей траге-
дій. Греки никогда нѳ знали нашихъ теперешнихъ актовъ и ан-
трактовъ, и если занавѣсъ была у нихъ въ употребленіи, то она
сірывала сцену только передъ началомъ представленія и, можетъ
быть, въ промежуткахъ между двумя пьесами.

Греческая драма, по своему происхожденію, всегда сохраняла
нѣкоторую вакхическую окраску. Костюмы дѣйствующихъ лицъ были
съ самаго начала праздничныя вакхическія одѣянія. Почти всѣ дѣй-
ствующія лица были одѣты въ длинные и пестрые хитоны, дохо-
дившіе до пятокъ, и накидывали сверху хламиды или плащи пур-
пурнаго или какого ннбудь другого, непремѣнно яркаго цвѣта, съ
разными цвѣтными обшивками и золотыми украшеніями, какъ всегда
бывало на праздничныхъ процессіяхъ и хоровыхъ пляскахъ въ честь
Діониса. Такіе же костюмы были обязательны и для хора. Актеры,
представляя героевъ, должны были казаться выше обыкновеннаго че-
ловѣческаго роста, и это достигалось посредствомъ высокихъ по-
дошвъ котурна и удлиннѳнной трагичѳскй маски, такъ-называемаго
Фх *), также принадлежности вакхическихъ празднествъ. Маска нѳ
только скрывала черты -актера, который будто бы совсѣмъ стуше-
вывался передъ своею ролью, но и придавала ему тотъ особаго
рода идеальный отпечатокъ, который неизмѣнно требовался въ древ-
ней трагедіи. Игра физіономіи была, такимъ образомъ, совсѣмъ ис-
ключена изъ драматическаго искусства древнихъ, и нельзя безъ
невольной улыбки читать новѣйшихъ знатоковъ и поклонниковъ
Древняго театра, когда они усиливаются убѣдить своихъ читателей,
тто она собственно была и не нужна на сценѣ, особенно въ обширныхъ
Древнихъ театрахъ, вмѣщавшихъ огромное число зрителей, которые,
слѣдовательно, могли разглядѣть большую маску, но не видѣли бы
лица актера, еслибъ оно оставалось открытымъ.

Сначала, какъ мы видѣли, изъ диѳирамбическаго хора выдѣли-
лось одно лицо, которое вступало съ нимъ въ разговоръ. Ѳѳсписъ и
Фринихъ довольствовались этимъ единственнымъ актеромъ, по-очѳ-
Мко представлявшимъ тѣ лица, которыя бесѣдовали съ хоромъ въ

пьесахъ. «Сначала поэты сами исполняли собственныя трагедіи»,
говоритъ въ своей «Риторикѣ» Аристотель. Въ присутствіи хора,

*) Собственно: носимое, носильное, въ переносномъ смыслѣ—достоинство, гордость,
8*&рь словъ, хвастовство.
обученнаго ими и въ музыкальномъ, и въ хореграфичѳскомъ отно-
шеніи, они играти родъ того единственнаго дѣйствующаго .типа,
выдѣленіе котораго игъ хора привело къ созданію драмы. Эсхилъ
присоединилъ къ этому единственному актеру еще одного, и тЬмъ»
псложилъ основаніе сценическому діалогу между дѣйствующими ли-
цами. Софоклъ прибавилъ третьяго: этими тремя актерами доволь-
ствовался и ближайшій преемникъ его, Эврипидъ. Эти три актера,
назывались у грековъ- первый—протагонистомъ, второй—дѳйтера—
гопистомъ, третій—гритагони стомъ *). Клѳандра, напр., называла
протагонистомъ Эсхила, Миниска—его дѳйтерагон истомъ й т. п. Рас-
предѣленіе рч лей между ними производилось самлѵъ авторомъ. Цѣлью
древней трагедіи было, прежде всего, изображеніе страданія (язііо?)
въ широкомъ смыслѣ слова, и то изъ дѣйствующихъ лицъ ея, ко -
торое наиболѣе страждетъ, ютораго судьба возбуждаетъ наибольшее
сожалѣніе и участіе, — лицо наиболѣе патетическое въ древнемъ
смыслѣ—было протагонистомъ. Таковы, напр., роли Прометея, Атоссы,
Этеокла и Даная въ трагедіяхъ Эсхила: <Прикованный Прометей»,
«Персы», «Семеро противъ Ѳивъ» и «Молящія о защитѣ». Остальные
два актера исполняли роли, возбуждавшія въ меньшей степени состра-
даніе и симпатію. Эта мѣрка, по понятіямъ трековъ, -примѣнялась
при распредѣленіи ролей между актерами, какъ въ наше время роли
распредѣляются п< силѣ и характеру исполнительскихъ талантовъ.
Такъ можно думать, судя по нѣкоторымъ, очень неполнымъ свѣдѣ-
ніямъ о театрѣ тѣхъ отдаленныхъ временъ, когда женскія рели ис-
полнялись мущинами въ соотвѣтственныхъ костюмахъ я маскахъ.
Лучшіе знатоки древняго театра придерживаются разныхъ предполо-
женій о способѣ избранія актеровъ, и сходятся только въ признаніи
болѣе или менѣе дѣятельнаго участія самихь авторовъ въ этомъ
дѣлѣ. Несомнѣнно только то, что это участіе постепенно подвер-
галось ограниченію но мѣрѣ того, какъ стали спеціализироваться
занятія автора и актера. Подъ конецъ, авторъ имѣлъ только обитій
надзоръ за исполненіемъ своихъ произведеній, и талантливый ак-
теръ, умѣвшій создавать роли, былъ уже самостоятельнымъ его со-
трудникомъ. Нѣкоторые актеры раздѣляли славу лучшихъ драма-
тическихъ писателей и пользовались столь же громкой извѣстностью
и популярностью, какъ и сами поэты. Древніе писатели сохранили
намъ нѣсколько такихъ именъ, напр., имена Багра, Андроника, Ти-
коеея, Молона, Ѳеодора, Аристсдема и другихъ, считавшихся твор-
цами тѣхъ ролей, которыя исполнялись ими. Публика относилась
къ нимъ такъ же восторженно, какъ и къ авторамъ, пріобрѣтала
пхъ изображенія изъ мрамора или бронзы, ставила имъ статуи

*) У Горація асісгеь ргітагчт, яесигйагшп, іегиагот рапіит.
в монументы. Раздѣляя славу поэтовъ, они пользовались гораздо
баллгшгъ матеріальнымъ благосостояніемъ. Лучшіе аѳинскіе акте-
ры, похучавпгіе щедрое вознагражденіе отъ государства, пріоб-
рѣтали большія средства еще и въ другихъ мѣстахъ, въ вакаціон-
ное время между празднествами, на которыхъ они должны были
ясяолвять трагедіи. Они заключали контракты съ управленіями
другихъ городовъ и, содержа на свой счетъ труппы второстепенныхъ
Актеровъ, переѣзжали изъ города въ городъ съ чуднымъ репертуа-
ромъ аѳинской сцены. Начавъ рѣшительнымъ преобладаніемъ геніаль-
наго ангора-поэта надъ актеромъ, древняя трагедія окончила столъ же
рѣшительнымъ преобладаніемъ актера надъ авторомъ, утратившимъ
естественное обаяніе генія, обаяпіо Эсхила, Софокла или Эврипида.

Древняя трагедія возникла изъ сліянія лирики съ драматическимъ
діалогомъ, и можзтъ быть разложена на свои составныя части, на эле-
менты лирическіе (хоръ и пѣніе) и чисто драматическіе (сценическое
дѣйствіе и діалогъ). Хоровыя пѣсни имѣли свое особенное, опредѣлен-
ное значеніе въ общемъ строѣ трагедіи. Хоровая пѣснь называлась у
грековъ ставимомъ (а-аэіуос), когда хоръ исполнялъ ее на своемъ по-
стоянномъ мѣстѣ, въ оркестрѣ, а зрителямъ надо было собраться съ
мыслями, успокоиться, и пародомъ (~«реЗо;), когда она исполнялась
«ходящимъ или вообще движущимся хоромъ. Эти хоровыя пѣсни
дробили трагедію ва извѣстныя части, которыя можно сравнить
съ актами позднѣйшей драмы, и которыя назывались у грековъ-,
таетъ, предшествовавшая пароду,—прологомъ, промежуточныя части
меаііу пародомъ и ставимомъ — эпейзодаага (эпизодами), и часть,
слѣдовавшая за послѣднимъ ставимомъ — экзодомъ. Въ этихъ пѣс-
няхъ хоръ остается неизмѣнно вѣренъ торжественному характеру
хоровой лирики Стезихора, Симонида и Пиндара, съ ея строфами
а анти-строфами, но съ перемѣной метра согласно драматическому
настроенію минуты, и съ эподомъ нѳ послѣ каждой анти-строфы, а
въ заключеніе всей пѣсни. Число тѣхъ частей, на которыя дѣ-
лилась трагедія хоровыми пѣснями, зависѣло въ каждомъ отдѣлъ-
ногъ случаѣ отъ автора, т.-е. отъ самаго хода драматическаго дѣй-
ствія и числа дѣйствующихъ лицъ. «Антигона» Софокла дѣлится
эдимъ образомъ на семь частей, или актовъ, тогда какъ его же
«Филоктетъ», въ которомъ одинъ стазамъ, содержитъ, со вклю-
ченіемъ пролога, всего только три части, или акта. Во всякомъ слу-
чаѣ, въ хоровой пѣснѣ лирическій элементъ всегда преобладалъ надъ
Драматическимъ. Иначе было въ такъ-называемыхъ эпизодахъ. Въ
этихъ частяхъ трагедіи лирическій элементъ и пѣніе преобладали
только тогда, когда изображалось очень сильное душезноѳ движе-
ніе: въ такихъ случаяхъ пѣли или дѣйствующія лица, или неполный
хоръ, или часть хора и дѣйствующія липа вмѣстѣ. Пѣсня, исполняв-
шаяся сообща дѣйствующими лицами и нѣкоторыми хористами, на-
зывалась комкомъ (хо|і|і.о;)—стономъ но умершемъ или тяжко стражду-
щемъ, и составляла иногда самую значительную и патетическую часть
трагедіи. Ритмическій размѣръ хоровыхъ пѣсепь, коммовъ и сольныхъ
пѣсень былъ данъ высоко разработанной прежде лирикой. Лириче-
скія формы, усвоенныя всему важному и торжественному, размѣры
одъ Пиндара, примѣнялись только въ хоровыхъ пѣсняхъ трагедіи,
въ стазимахъ; напротивъ, въ коммахъ и сольныхъ пѣсняхъ употреб-
лялись болѣе легкіе и подвижные метры. Лирическія пѣсни и драма-
тическій діалогъ, изъ которыхъ сложилась греческая трѳгедія, хотя
и тѣсно связанне между собой, глубоко отличались и по своему харак-
теру, и по своему ритму. Для діалога и вообще для драматической
части трагедіи поэты усвоили трехстопный ямбъ, какъ форму, бли-
жайшую къ живой рѣчи. Яибами говорили ихъ герои и между со-
бою, и сь хоромъ; хоръ отвѣчалъ имъ тоже амбами. Но когда діа-
логъ принималъ необыкновенно оживленный и бѣглый характеръ,
ямбъ замѣнялся четырехстопнымъ трохеемъ, болѣе подходившимъ къ
такому настроенію. Пѣсни, которыми хоръ открывалъ представленіе,
слагались въ анапестическомъ размѣрѣ; за ними слѣдовала настоящая
ода, въ родѣ Пиндаровыхъ одо, съ строфами, анти-строфами я эпо-
домъ. Стихи этой оды, какъ и стихи Пиндара, не были правильно
составлены изъ одинакихъ стопъ; ихъ ритмъ зависѣлъ един-
ственно отъ музыкальной формы. Какъ было принято и для лири-
ческихъ пѣсень, строфа, т.-е. кругъ, исполнялась хоромъ въ то время,
когда онъ совершалъ свое первое движеніе, анти-строфа, или воз-
вращеніе, когда онъ шелъ обратно на прежнее мѣсто, и эподъ—когда
онъ останавливался передъ тимелой. Движенія эти возобновлялись
столько разъ, сколько было въ пѣснѣ строфъ и анти-строфъ. Му-
зыкальная часть этихъ пѣсень была всегда чрезвычайно проста,
и никогда пе подавляла собственно литературной стороны ихъ. Сямъ
авторъ трагедіи обыкновенно былъ и композиторомъ музыкальной
части. Духовые и струнные инструменты, сопровождавшіе пѣніе,
никогда'не заглушали поэтической рѣчи, и громко звучали только
тогда, когда хоръ молчалъ или переходилъ отъ пѣнія къ пляскѣ.
Корифей, управлявшій всѣми движеніями хсра, говорившій его име-
немъ, первый затягивалъ пѣснь, хоръ подражалъ его интснаціи и
даже тѣлодвиженіямъ. Корифей былъ, выражаясь нашею современ-
ною терминологіей, и капельмейстеромъ, и балетмейстеромъ, и пер-
вымъ солистомъ, чті предполагаетъ большія артистическія способно-
сти и званія; хористами были любители, находившіе въ этомъ за-
нятіи удовольствіе и развлеченіе.
Греческій театръ, созданіе аѳинскаго генія, распространился въ
этомъ видѣ далеко за скромные географическіе предѣлы греческаго
міра. Мы встрѣчаемъ его потомъ и въ Македоніи, и въ Азіи, и въ
Сициліи, и въ Римѣ. Но родиной его была и оставалась Греція, а
въ Греціи — Аѳины. Онъ былъ для греческаго міра лучшимъ и до-
ступнѣйшимъ украшеніемъ человѣческаго существованія; тысячи тон-
чайшихъ, едва замѣтныхъ нитей связывали его со всѣмъ строемъ
умственной и эстетической жизни грека. Рѣчами трагедіи, всѣмъ
понятными и близкими, говорили въ общественной и частной жизни,
въ народномъ собраніи, въ судѣ, въ школѣ, въ исторіи и философіи.
Она стала одною изъ существеннѣйшихъ и плодотворнѣйшихъ со-
ставныхъ частей древней образованности вообще и греческой въ осо-
бенности. Перенесенная изъ Греціи въ Римъ, она перешла потомъ
къ новымъ народамъ, продолжая свою великую историческую роль
воспитательницы литературнаго вкуса и хранительницы художе-
ственно обработанныхъ идеаловъ иной поры, иной общественной
среды, но близкой намъ своими общечеловѣческими сторонами.

ШѴ. Аялы въ нлоіъ стыігіх до христіанское эры.—Аѳинскій театръ,—Жизнь і дра-
іаичесгія проізведены Э«ша—Его „Ореетеія*.—Его „Проіетеі."

Исторія человѣчества знаетъ мало такихъ великихъ періодовъ
политическаго, философскаго и художественнаго творчества, какимъ
былъ пятый вѣкъ до христіанской эры въ исторической жизни Аѳинъ и
во всей греко-римской цивилизаціи. Одинъ изъ даровитѣйшихъ людей
этого вѣка, изящный и многосторонній представитель аѳинской демо-
кратіи, прекрасно охарактеризовалъ этотъ вѣкъ осенью 431 года,
при огромномъ стеченіи своихъ согражданъ и иностранцевъ обоего
пола и всякаго возраста, въ своемъ надгробномъ словѣ о воинахъ,
павшихъ въ бою за Аѳины въ первый годъ пелопоннесской войны.
Эга рѣчь Перикла, сохраненная Ѳукидидомъ, не что иное, какъ про-
свѣщенная и правдивая оцѣнка высокой роли Аѳинъ въ Греціи. «Мы
живемъ въ такомъ государственномъ строѣ, при которомъ намъ не въ
чемъ завидовать сосѣдямъ», сказалъ Периклъ. «Мы сами больше слу-
жимъ примѣромъ для другихъ, чѣмъ являемся простыми ихъ подража-
телями. Этотъ государственный строй называютъ демократіей, такъ
какъ постоянная забота его обращена не къ малому числу, а къ
большинству гражданъ. Въ спорахъ, возникающихъ между част-
ными людьми, законы одинаковы для всѣхъ, а въ дѣлахъ публич-
ныхъ, въ отношеніи правъ на личное вліяніе, возможность возвыше-
нія опредѣляется для каждаго не пристрастіемъ какой-нибудь партіи,
а Дѣйствительной заслугой, добрымъ именемъ каждаго въ избраи-
номъ имъ родѣ занятій. Ни бѣдность, ни темное общественное поло-
женіе не препятствуютъ гражданину, если онъ можетъ, дѣйствительно
оказать услугу государству. Къ тому же, наше общественное устрой-
ство свободно нѳ только по отношенію къ государственнымъ дѣ-
ламъ, но и по отношенію къ разнообразнымъ ежедневнымъ заня-
тіямъ каждаго. Мы нѳ вмѣняемъ сосѣду въ преступленіе того, что
онъ дѣлаетъ по своему желанію, и нѳ бросаемъ на него тѣхъ не-
пріятныхъ взглядовъ, которые, не причиняя положительнаго вреда,
тѣмъ нѳ менѣе оскорбляютъ гражданъ. Сохраняя въ нашихъ част-
ныхъ отношеніяхъ взаимную снисходительность, мы не вредимъ и
нашимъ общественнымъ дѣламъ, удерживаемые страхомъ и уваже-
ніемъ къ нашимъ выборнымъ властямъ и нашимъ законамъ, въ
особенности къ законамъ, изданнымъ для защиты угнетенныхъ, и
даже къ тѣмъ, которые хотя и не записаны, но тѣмъ не менѣе на-
лагаются на насъ общимъ чувствомъ совѣсти и стыда. Мы, сверхъ
того, открыли уму много средствъ къ пріятному отдохновенію, от-
части нашими торжественными жертвоприношеніями и обычными
праздниками въ теченіе цѣлаго года, отчасти изяществомъ нашихъ
частныхъ жилищъ, привлекательность которыхъ отстраняетъ всякое
чувство унынія. Величіе нашей республики заставляетъ привозить
къ намъ произведенія всей земли, такъ что мы столько же поль-
зуемся чужеземными благами, сколько и туземными произведеніями.
Въ военномъ отношеніи мы отличаемся отъ нашихъ непріятелей
(спартанцевъ) многими существенными чертами. Во-первыхъ, нашъ
городъ открытъ для всѣхъ: мы нѳ примѣняемъ ксенелазіи *),
чтобы закрыть хотя бы непріятелю доступъ къ изученію или къ
такому зрѣлищу, ознакомленіе съ которымъ можетъ быть для него
выгодно. Въ часъ опасности мы меньше разсчитываемъ на приготов-
ленія и заранѣе разсчитанныя хитрости, чѣмъ на природную нашу
храбрость. У другихъ храбрость есть плодъ тяжелаго упражненія,
начинающагося съ дѣтства, дѣло воспитанія; мы же, напротивъ,
встрѣчаемъ опасность съ такимъ же мужествомъ, нѳ подвергаясь су-
ровому изнуренію. Доказательствомъ служить то, что спартанцы ни-
когда нѳ выступаютъ въ походъ противъ насъ, не сопровождаемые
всѣми своими союзниками; тогда какъ мы, проникая одни къ на-
шимъ врагамъ, безъ большого труда одерживаемъ побѣды надъ на-
родами, обороняющими собственныя жилища. Притомъ еще ни одинъ
непріятель не мѣрился со всѣми нашими силами, часть которыхъ
всегда бываетъ отвлечена потребностями нашего флота и посылкою
войскъ въ разныя мѣстности материка. И однакоже, въ случаѣ столк-

*) Спартанское учрежденіе Ьѵ^.вяіві, введенное Ликургомъ, и удалявшее иностран-
цевъ для охраненія чистоты спартанскихъ нравовъ.
новенія съ частью нашего войска, наши противники, одержавъ надъ
нами побѣду, хвалятся, что они разбили насъ всѣхъ, а потерпѣвъ
пораженіе, увѣряютъ, что уступили только соединеннымъ нашимъ
гніакь.

«Ко все это не единственныя права наши на славу. Мы умѣемъ
соединять окусъ къ изящному съ простотою, умственное развитіе съ
энергіей. Мы пользуемся нашими богатствами не для того, чтобы
блестѣть, но для того, чтобы дѣйствовать. У насъ бѣдность не счи-
тается постыдной; постыдно только ничего не дѣлать для того, чтобъ
игъ нея выдти. Одни и тѣже люди одновременно пекутся здѣсь о
собственныхъ дѣлахъ и дѣлахъ государства; простые ремесленники
достаточно свѣдущи въ политическихъ вопросахъ. И это потому, что
кк видимъ въ гражданинѣ, незнакомомъ съ оііцестгеннымй дѣла ни,
яе друга общественнаго спокойствія, а существо совершенно беяшъ
іваяое. Мы умѣемъ и сами открывать и сами здраво обсуждать то,
что нужно для государства; мы не думаемъ, чтобы слово могло вре-
дить дѣйствію; въ нашихъ глазахъ вредно не выяснять дѣлъ пре-
лями. Прежде, чѣмъ приступить къ дѣйствію, мы удивительно умѣ-
емъ сочетать спокойное размышленіе съ отвагой и смѣлостью; у дру-
гихъ смѣлость есть слѣдствіе невѣжества, а сужденіе ведетъ къ не-
рѣшительности. Но выше духомъ именно тѣ, кто, зная лучше другихъ
прелести мира, не отступаютъ одп&коже передъ опасностями войны.

«Словомъ, я утверждаю, что наша республика, взятая въ цѣ-
«мъ, стала школой Греціи; а если взять ея отдѣльныхъ членовъ,
*ы даемъ одному и тому же человѣку возможность удовлетворять
свои потребности самыми разнообразными путями, съ величайшимъ
изяществомъ и совершенствомъ. Это не пустое хвастовство минуты,
а чистая истина; могущество республики, добытое исчисленными
«кою качествами, служить тому доказательствомъ. Изъ всѣхъ су-
ществующихъ городовъ, одни только Аѳины, въ годину испытанія,
«омываются выше своей славы; гордость ихъ нападающаго врага
не сострадаетъ отъ сознанія, что онъ побѣжденъ слабою рукой; ихъ
подданные яе имѣютъ поводовъ считать себя униженными обязан-
ностью повиноваться недостойному начальнику.

«Наше могущество, подтверждаемое самыми очевидными свидѣ-
нльствами, возбуждаетъ удивленіе не однихъ только нашихъ совре-
менниковъ: ему будетъ удивляться и потомство. Намъ не нужно ни
Ьмера, и никакого другого панегириста, котораго слова могутъ быть
пріятны въ данную минуту, хотя бы разоблаченная истина и опро-
вергала смыслъ того, что оиъ хотѣлъ бы выразить. Мы заставили
всю землю и все море открыть доступъ нашему мужеству и всюду
воздвигли несокрушимые памятники какъ нашего расположенія, такъ
и нашей непріязни.

«Таково отечество, за которое благородно сражались и пали эти
воины, охраняя его, какъ свое достояніе, и за которое всѣ мы, пе-
режившіе пхъ, должны охотно пострадать» *).

Нельзя очертить проще и нагляднѣе политическое и умственное
величіе Аѳинъ пятаго вѣка, когда демократія въ греческомъ смыслѣ
получила тамъ свое полнѣйшее развитіе и въ учрежденіяхъ, и въ
нравахъ. Благотворное вліяніе этихъ учрежденій и нравовъ на умствен-
ную жизнь Аѳинъ сказалось прежде всего въ цвѣтущемъ состояніи
философіи, литературы и искусства. Оно является въ нашихъ
глазахъ лучшимъ панегиристомъ той поры, когда греческое твор-
чество достигло своего апогея во всѣхъ направленіяхъ духовной
жизни античнаго міра. Всѣ способности высоко-даровитаго пле-
мени, всѣ таланты привольно цвѣли и широко распускались въ
этой здоровой атмосферѣ изящной терпимости и свободы. Въ ней
родилась и созрѣла та идея панэллинизма, блестящимъ представи-
телемъ которой былъ Периклъ. Около Аѳинъ, какъ политическаго и
умственнаго центра, группировались тогда многочисленные союзники,
которыми Периклъ и аѳинская демократія стремились располагать какъ
своими подданными во имя высшихъ интересовъ аѳинской граждан-
ственности и образованности. Укрѣпляя Аѳины и украшая городъ но-
выми изящны ни зданіями, Периллъ желалъ псдн-тъ Длины на высокую
степень политическаго и умственнаго средоточія греческой демокра-
тіи. Онъ стремился доставить Аѳинамъ не матеріальный только, но
и нравственный авторитета, то обаяніе умственной силы, которому
охотно поддались бы не только подвластные Аѳинамъ союзники, но
и вполнѣ независимые сосѣди. Опъ искалъ и какодилъ въ своихъ
согражданахъ рѣдкое сочетаніе энергіи съ свободной критикой учреж-
деній и идей, любви къ изслѣдованію и знанію съ крѣпостью народ-
наго духа и характера.

Эти мысли, эти стремленія, высказанныя во второй половинѣ
пята: с вѣка, были во многгть отаошенілхъ пледомъ велакой обще-
человѣческой борьбы, инъ которой Греція, съ своими свободными
и національными учрежденіями, вышла съ честью и побѣдой,
благодаря патріотическому настроенію Аѳинъ. Мы разумѣемъ досто-
памятныя въ исторіи міра персидскія войны. Онѣ высоко под-
няли народное самосознаніе аоинянъ, онѣ были въ высшей степени
плодотворны для широкаго развитія аѳинской образованности и де-
мократіи не потому только, что сопровождались необычайныхъ подъ-

*) Ѳукидилъ, гл. XXX ѴП-ХЫ второй книга.
емсмъ національнаго чувства, но прежде всего потому, что атс чув-
ство совпадало съ общими вопросами и задачами человѣчества. Еслибъ
персы одолѣли Грецію и поработити ее своему деспотизму, ихъ на-
ціональное чувство было бы тоже удовлетворено вполнѣ; но ихъ по-
бѣда не внесла бы ничего новаго въ умственную и политическую
жизнь міра. Она была бы безплодна въ этомъ отношеніи. Націо-
нальное чувство, само по себЬ, помимо своихъ задачъ и стремленій,
не болѣе какъ физіологическое явленіе, слѣпое, не разсуждающее,
безучастное къ человѣчеству; для того, чтобъ оно получило высшій
смыслъ, опо должно стать органомъ общечеловѣческихъ стремле-
ній. Именно такимъ органомъ явилась эллинская національность въ
своей борьбѣ съ огромными, сравнительно, военными силами сначала
Дарія, йотомъ Ксеркса; одолѣвая персидское нашествіе, она инстинк-
тивно создавала условія, необходимыя для свободнаго и широкаго раз-
витія во всѣ стороны. Этой героической горсти людей, нѳ убоявшейся
противостоять страшному наплыву азіатскихъ полчищъ, было чѣмъ
гордиться передъ современниками и потомствомъ. Послѣ побѣды, въ
упоеніи народнаго самосознанія, въ Аѳинахъ роскошно зацвѣли лучшіе
йоды его-—тѣ безсмертныя созданія греческаго генія, передъ которыми
и теперь, нѳ смотря на ихъ тысячелѣтнюю древность, съ глубокимъ
уваженіемъ останавливаются мыслитель, историкъ и художникъ. Аѳи-
намъ нѳ было суждено выполнить государственную мысль Перикла.
Сто лѣтъ спустя, ѳе осуществилъ, совсѣмъ въ другомъ видѣ, Алѳ-
шшдръ Македонскій, за грековъ отвѣтившій персамъ ы& вторженія
Дарія и Ксеркса покореніемъ персидскаго царства и распростране-
ніемъ греческаго образованія по всему ближайшему къ 1’рѳщи Во-
стоку. Аѳиняне, этотъ народъ-художникъ, умѣвшій высоко поднять
знамя науки, литературы и искусства, дать своей демократіи строй-
ное и всестороннее развитіе и примѣненіе, не былъ въ силахъ про-
тивостоять грубому напору сначала суровыхъ силъ спартанскаго со-
юза въ пелопоннесской войнѣ, потомъ македонской военно-монархи-
ческой организаціи. Но часть программы Перикла—всесвѣтное гос-
подство въ мірѣ идей—была выполнена ими блистательно.

Необыкновепноѳ оживленіе, охватившее всѣ стороны аѳинской
жизни во время и послѣ персидскихъ войнъ, сильно отразилось и
аа театрѣ. Трагедія въ ея простѣйшемъ видѣ была уже создана
Фесписомъ, Фринпхомъ, Хориломъ и Пратикомъ; Аѳины уже имѣли
особое зданіе театра; сценическіе пріемы были выработаны, и дра-
матическія состязанія періодически привлекали насоленіе Аттики,
отъ природы столь чуткое къ художественнымъ и литературнымъ
интересамъ своего времени. Весь матеріалъ, необходимый для на-
стоящей трагедіи былъ готовъ; геніальному поэту оставалось только
воспользоваться имъ, чтобы создать изъ него что-нибудь великое.
Такимъ поэтомъ былъ Эсхилъ.

Эсхилъ родился въ Элевзисѣ. въ 525 году до христіанской эртл-
И самъ онъ, и два ого брата храбро сражались съ персами за сво-
боду Греціи. Эсхилъ участвовалъ лично въ битвахъ при Мараѳонѣ,
Саламппѣ и Клатеѣ. При Мараѳонѣ онъ былъ раненъ, и въ сочи-
ненной имъ для себя эпитафіи называлъ себя не поэтомъ, а вои-
номъ, придавая этому послѣднему званію болѣе высокое значеніе:
«Подъ этимъ памятникомъ покоится Эсхилъ, сынъ Эвфоріона», гла-
сила его эпитафія. «По рожденію аѳинянинъ, онъ умеръ иа плодо-
носныхъ равнинахъ Гелы ♦). О храбрости его свидѣтельствуютъ слав-
ный Мараоонъ и длинноволосый персъ, познавшіе его въ бою!»

Между тѣмъ, онъ былъ поэтъ и по призванію, и по профессіи;
какъ поэтъ, онъ былъ уже извѣстенъ въ Аѳинахъ въ то время,
когда сражался за свободу Греціи при Мараѳонѣ. За шесть лѣтъ пе-
редъ тѣмъ, онъ выступилъ на состязаніе съ Нратиномъ, и одер-
жалъ побѣду, за которою слѣдовали потомъ ощѳ двѣнадцать побѣдъ,
одержанныхъ имъ въ своей жнвпи на драматическихъ состязаніяхъ.
Пятьдесятъ-двѣ пьесы Эсхила, изъ семидесяти, которыхъ заглавія
извѣстны намъ отъ другихъ писателей, были увѣнчаны аѳинянами.
Въ 460 году, на три года до своей смерти, Эсхилъ удалился изъ
Аѳинъ въ Сицилію, гдѣ онъ былъ принятъ съ величайшими поче-
стями. Еще древніе объясняли это переселеніе различными причи-
нами, въ исторической вѣрности которыхъ сомнѣвается современная
критика. Между прочимъ одни утверждали, будто Эсхялъ оставилъ
Аѳины, недовольный тѣмъ, что въ 469 году юный Софоклъ былъ
предпочтенъ ему иа драматическомъ состязаніи. Но другимъ, Эсхилу
угрожало обвиненіе въ нечестіи; но и то и другое объясненіе мало
правдоподобно. Въ Сициліи, поэтъ написалъ нѣсколько новыхъ тра-
гедій, которыя были разыграны мѣстными актерами. О смерти поэта
сложилась странная сказка. Носившійся надъ нимъ орелъ, будто бы,
уронилъ изъ своихъ когтей черепаху на голову поэта, принявъ по-
слѣднюю за утесъ, и такъ исполнилось предсказаніе оракула, нѣ-
когда возвѣстившаго, что Эсхилъ умретъ отъ небеснаго удара. Эс'
хилъ умеръ шестидесяти-девяти лѣтъ, въ 456 году до Р. X. Могила
его въ Гелѣ, гдѣ онъ былъ погребенъ торжественно, долго была свя-
щеннымъ мѣстомъ, куда, говорятъ, приходили на поклоненіе драма-
тическіе писатели. Аѳиняне почтили его память самымъ исключи-
тельнымъ образомъ: они пожелали, чтобы его трагедіи вновь появ-
лялись на драматическихъ состязаніяхъ, и не разъ случалось, что
побѣда оставалась за пимп. «Моя муза не умерла со мною», гордо

') Въ Сициліи.
восклицаетъ Эсхилъ въ Аристофановыхъ «Лягушкахъ >. Эта честь не-
была оказана въ Аѳинахъ ни одному поэту. Тамъ же была по-
ставлена бронзовая статуя Эсхила, и аѳинскій театръ былъ укра-
шенъ его изображеніемъ. Двѣ послѣднія почести были оказаны также
Софоклу и Эврипиду. Эсхилъ, какъ и Гомеръ, имѣлъ своихъ рапсо-
довъ: стихи его пѣсни съ миртовой вѣткой въ рукахъ.

Это былъ первый трагніь, представшій передъ дѳннягамх вѵ
всеоружіи геніальнаго таланта. Отъ него перваго повѣяло на нихъ
могучимъ обаяніемъ высокаго поэтическаго творчества. Всѣ произ-
веденія Эсхила проникнуты трагической идеей, глубоко потрясавшей
умы и сердца его слушателей и зрителей—идеей страшнаго боже-
ства, которое съ неодолимымъ могуществомъ посылаетъ всѣ пре-
вратности жизни, великое счастіе и коликія бѣдствія, божества, ко-
торое, по произволу или построгой справедливости, превращаетъ от-
чаягіе въ радость, радость въ отчаяніе, и, неограниченно властвуя
надъ людьми и даже богами, расточаетъ добро и зло, награды и
кары. То была простая, но грандіозная идея Судьбы, религіозное я
поэтическое олицетвореніе рока, плодъ смутнаго представленія о томъ,
что христіанскіе народы называютъ Провидѣніемъ. Оиавидимо погло-
цыа умъ и воображеніе поэта, воплощавшаго ое въ разныхъ образахъ,
она была въ сущности героиней его трагедій, которымъ въ ужасѣ
внимаіа аѳинская публика. Оттого такъ проста фабула трагедій Эс-
я.. Все содержаніе ихъ оОыкаочоннс исчерпывается какимъдобудь
внезапнымъ, непредвидѣннымъ ударомъ судьбы, быстро проходящею
картиной роковой катастрофы. Отсюда и сверхчеловѣческое величіе
Дѣйствующихъ лицъ, борющихся съ такимъ неодолимымъ противни-
комъ. Отсюда же высокіе помыслы и мощный стихъ поэта, вдохно-
вленнаго великой идеей, освѣщавшей ему тайны человѣческаго бла-
піЕолучія и несчастій.

Изъ семидесяти (по меньшей мѣрѣ) трагедій Эсхила, до насъ до-
шли только семь, если не считать коо-какяьь обрывковъ изъ дру-
иаъ его произведеній: «Персы» (Перааі), «Семеро противъ Ѳивъ»
('Е-эті егі Ѳт'^ао), «Прикованный Прометей» (Процт|0ео4 8во|ло»ті]<;), «Мо-
лящія о защитѣ» (’Іхетібе^) и трилогія «Орестейя» (’Ореа-сеіа), состоя-
щая изъ трагедій: «Агамемнонъ» (’Ауар.ерѵоѵ), «Хоэфоры» (Хотдеброі),
и «Эвмениды» (Е»р.еѵ«5е«). Эта трилогія, исполненная впѳрвые въ 4Б8
году, за два года до смерти поэта, справедливо признается многими,
но грандіозности замысла и художественной законченности, за со-
вершеннѣйшее изъ созданій не одного только Эсхила, но и всей
аѳивской драматургіи. Если мы прибавимъ къ ней не менѣе замѣ-
дательнаго, по идеѣ и нсполпенію, «Прикованнаго Прометея», т<
Золилъ предстанетъ намъ во всемъ сзоэмъ величіи. Вотъ почему
мы остановимся подробнѣе на этихъ его произведеніяхъ; и посвя
тимъ лишь по нѣскольку строкъ остальнымъ.

«Оростѳйя»—единственная дошедшая до насъ въ цѣлости трилогія
Эсхила, и то безъ обязательной въ то время четвертой сатирической
піесы къ ней, носившей названіе «Протей» (Прштвщ). Единствен-
ная и по своей художественной красотѣ, она знакомитъ насъ въ
одно и то же время съ греческой трилогіей изъ трехъ трагедій, на-
писанныхъ на сюжетъ одной и той же легенды и служащихъ про-
долженіемъ одна другой, и съ талантомъ и драматическими пріемами
Эсхила.

Трагическое содержаніе легенды объ Агамемнонѣ и Орестѣ
извѣстно нашимъ читателямъ. Въ своемъ «Агамемнонѣ», Эсхилъ нѳ
вводитъ пасъ въ его жилище, оскверняемое ужаснѣйшимъ преступле-
ніемъ; передъ нами только площадь въ городѣ Аргосѣ; изъ страшной
драмы, происходящей въ комнатахъ царскаго дворца, мы видимъ
только то, что видѣло и населеніе Аргоса; торжественное возвраще-
ніе Агамемнона изъ подъ Трои, его неожиданную и трагическую
гибель. Самое событіе — убіеніе возвратившагося героя женою и ея
любовникомъ — остается въ тѣни, цсдр&вумѣвается, объясняется
только намеками. На первомъ планѣ неумолимый рокъ, но не съ
характеромъ слѣпого случая, а въ видѣ неподкупнаго свидѣтеля,
карающаго высокомѣріе и преступленіе. Присутствуя новйдимо
при совершеніи преступныхъ дѣяній Атридовъ, онъ караетъ ихъ
смѣняющіяся поколѣнія зсѳ новыми и новыми преступленіями. Сна-
чала утонченная ненависть заставляетъ брата напоить брата кровью
его сына; потомъ отецъ, самъ Агамемнонъ, проливаетъ кровь свос?.
невинной дочери передъ негодующими богами, принося чистую дѣ-
вушку въ жертву своему честолюбію. Эти преступныя і,1ла давно
уже требуютъ возмездія. Агамемнонъ погибаетъ на высотѣ своей
славы и счастія, въ удовлетвореніе священныхъ законовъ природы,
поруганныхъ его отцомъ и имъ самимъ. Все въ трагедіи Эсхила съ
ссмаго начала заставляетъ предчувствовать и ожидать страшнаго
искупленія. дѣйствующія лица постоянно высказываютъ мысль о
возмездіи, всегда безжалостно ожидающемъ свою жертву; она, по-
мимо ихъ вели, отравляетъ имъ радость побѣды; крики отчаянія и
ужаса вырываются у нихъ среди общаго веселья; въ воздухѣ чув-
ствуется приближеніе грозы, котсрой предшествуютъ тяжелыя пред-
чувствія и зловѣщія предсказанія.

Первая сцена «Агамемнона» происходитъ ночью. Театръ пред-
ставляетъ площадь въ Аргосѣ и царскій дворецъ. На кровлѣ цар-
отго жилища невольникъ смотритъ Вдаль, уже десять лѣтъ напрасно
жидая условленнаго знака, который долженъ возвѣстить о взятіи
Трои. Клитемнестра ждетъ съ нетерпѣніемъ этой вѣсти. Невольникъ,
таинственно и тихо разсказывая о порочныхъ дѣлахъ, прикрывае-
мыхъ дворцомъ, даетъ понять, что не грусть по отсутствующемъ
мужѣ, а опасеніе быть застигнутой врасплохъ заставляешь Клитем-
нестру ожидать условнаго сигнала. Повольникъ произноситъ всего
нѣсколько стиховъ, но эти стихи уже рисуютъ вамъ и его самого, и
драматическій характеръ минуты. Вдругъ онъ видитъ во мракѣ давно
ожидаемый сигналъ и весело бѣжитъ объявить о томъ спящей царицѣ.

Съ разсвѣтомъ на сценѣ показывается хоръ старцевъ, управляю-
щихъ Аргосомъ въ отсутствіе Агамемнона. Они идутъ привѣтство-
вать пробужденіе Клитемнестры и, въ ожиданіи оя выхода, грустно
бесѣдуютъ о долгой войнѣ, въ которой спи не могли участвовать за
старостью и которая можетъ дурно кончиться для грековъ, при-
аоминаютъ старыя предзнаменованія, зловѣщія изреченія ораку-
ювъ и кровавое жертвоприношеніе, предшествовавшее отплытію
ахейцевъ, столь памятное обитателямъ дворца, гдѣ, вмѣстѣ съ вос-
поминаніемъ о немъ, живетъ, быть можетъ, и отмщеніе. Между
тѣмъ, на ±іор,гЕвнЕикахъ нкчицаеть вургіьеъ оимі&мъ, изъ дпор^а
выносятъ благодарственныя приношенія богамъ, и вотъ сама ца-
рица выходитъ повѣдать старцамъ при чипу этихъ радостныхъ при
іотовленій. Она притворно славить побѣду супруга и кончаетъ по*
кяі&иіями, обращенными къ побѣдителямъ, но болѣе похожими на
угрозы, непонятныя для хора, но не ускользающія отъ проницатель-
наго ярителя, испуганнаго этимъ неожиданнымъ открытіемъ. Клитем-
нѳетера говоритъ:

.. „Если они сьумѣюгь почтить беговъ города и земіи, ими покореннмхь,
іѵи воздержатся отъ насилія налъ ихъ священными жглищамг, то и сами не по*
•«Гчутъ оп. своей побѣда. Да помогутъ пмъ 5оія гротив.-істоятг> веякоиу евдтоілт-
явенному желанію, не выходитъ за предѣлы дозволеннаго! Икъ предстоитъ еще
долгій путъ для возвращенія въ отечество; если они предпримутъ его, виновные
п какомъ-либо оскорбленіи, нанесенномъ безсмертнымъ, то на гибель игъ, быть
мокегь, проснется мщеніе боговъ за тѣхъ, кого они погубили*.

Хоръ старцевъ радуется побѣдной вѣсти, сообщаемой царицей;
зля него побѣда грековъ — справедливая кара за преступленіе Па-
риса; въ поэтической и характерной пѣснѣ онъ припоминаетъ эту
Магическую исторію. Идея всемогущаго Рона, карающаго преступ-
ныя радости и оскверненіе нравственнаго чувства, высказывается
въ этой спенѣ и мало-по-малу намѣняетъ радостное настроеніе
хора на тревожное и грустное. Она подсказываетъ хору, что
Мщепіе Атридовъ за Елену горделиво куплено слишкомъ дорогою
цѣной потоковъ греческой крови, что надъ ними тяготѣетъ общее не-
удовольствіе, тяжесть котораго нельзя нести долгое время. Онъ, на-
конецъ, сомнѣвается въ вѣрности извѣстія, переданнаго ему женщи-
ной легковѣрной и, вѣроятно, введенной въ заблужденіе обманчивой
примѣтой.

Но сомнѣніе хора непродолжительно. Клитемнестра, удалившаяся
со сцены, возвращается и говоритъ старцамъ о прибытіи вѣстника,
замѣченнаго ею издали и бѣгущаго подтвердить вѣсть о побѣдѣ надъ
'І’роей и возвращеніи Агамемнона. Она сама отсылаетъ вѣстника
обратно, поручая ому ускорить возвращеніе супруга и при-
творно заявляя свою вѣрность и любовь, съ нѣкоторымъ оттѣнкомъ
коварной заботы заманятъ свою жертву въ подготовленныя сѣти.
Оставшись одинъ съ хоромъ, вѣстникъ, на его вопросы, сокрушается
о томъ, что его вынуждаютъ осквернить счастливый день печаль-
ными разсказами; но онъ по можетъ скрыть несчастій, пережитыхъ
греками подъ Троей, и бѣдствій ихъ па возвратномъ пути, тѣхъ бурь,
которыя разсѣяли ихъ суда, исчезновенія Менелая, о которомъ нѣтъ
ни откуда извѣстій. Опечаленный хоръ разражается жалобными
пѣснями, исполненными красоты и силы, проклинаетъ Елену, ро-
ковая красота которой погубила ея супруга, осуждаетъ ея похитителя,
грековъ и троянъ.

Наконецъ, показывается побѣдитель, какъ бы гонимый судьбою
къ роковой развязкѣ своего благополучія. Окруженный блестящею
свитой, онъ ѣдоть на колесницѣ, за которою слѣдуетъ другая, на-
полненная добычей, съ дочерью Пріама, пророчипей Кассандрой,
лучшею частью добычи. Хоръ привѣтствуетъ его просто, серьёзно,
какъ бы совѣтуя ему нѳ довѣрять сильнымъ заявленіямъ радости.
И вслѣдъ затѣмъ Клитемнестра встрѣчаетъ своего супруга съ такою
преувеличенно-восторженною нѣжностью, которая поражаетъ самого
Агамемнона и тутъ же опровергнута слѣдующими заключительными
словами ея рѣчи:

„Пусть вступитъ онъ, съ подобающей ему честью, въ йотъ дворецъ, гдѣ не
надѣялись больше увидѣть его. Объ остальномъ а позабочусь сама я, ирв помощи
боговъ, исполню то, что справедливо и угодно судьбѣ1*.—„З^всъ, могучій Зевсъ,
—говоритъ оса хаіьіне,—дай исполниться моемъ желаніямъ; доведи до конца то,
что рѣшено тобою“.

Агамемнонъ, благодаря боговъ за посланную ими побѣду, тро-
гаетъ зрителей скромностью своей рѣчи. Онъ отказывается отъ по-
честей, достойныхъ царя варваровъ и которыя упорно воздаетъ ему
коварная супруга; ему совѣстно ступать по пурпурному ковру,
разостланному подъ его ногами; онъ говорить, что было бы болѣе
достойно украсить ямъ храмы. Поспѣшно и скромно вступаетъ онъ
во дворецъ, откуда ему уже не суждено выдти.

Мрачныя предчувствія тревожатъ въ это время старцевъ Аргоса.
Имъ отчего-то страшно за Агамемнона. А дочь Пріама, Кассандра,
ае сходитъ съ колесницы, окруженная добычей, отнятой у ея ро-
дші. Клитемнестра, попеченіямъ которой ввѣрилъ ес Агамемнонъ,
ээветь ее во дворецъ; но плѣнница не отвѣчаетъ ни слова, безучастная
гь ея притворной ласкѣ п непритворному гнѣву, прорывающемуся
въ грозныхъ словахъ, съ которыми удаляется царица:

„Безумная, знающая только свою глупую гордость' Ея городъ взятъ, она сама
тмыю-что увезена оттуда, а не съумѣеть подчиняться ярму, не покрывъ его прежде
цлвьвсю пѣной!1

Упорное молчаніе Кассандры краснорѣчивѣе всякаго слова.
Оставшись наединѣ съ хоромъ, который смотритъ на нее удивлен-
ьями пазами и говоритъ ей нѣсколько сострадательныхъ словъ, она
вздыхаетъ, стонетъ, высказываетъ смутныя жалобы; видимо стра-
дая, обращается ока къ статуямъ боговъ, украшающимъ входъ в-ъ
царское жилище, къ Аполлону, надѣлившему ее даромъ прори-
цанія. «О, Аполлонъ, куда ты привелъ меня!»—повторяетъ она въ
состояніи экстаза и, прозрѣвая будущее, видитъ сама и показываетъ
Другимъ преступныя дѣла, пятнавшія въ теченіе столькихъ поколѣ-
ній проклятое жилище Атридовъ, и то новое, страшное злодѣйство,
шторое подготовляется тамъ въ это время. Минутами, эти пророче
«ия видѣнія стушевываются и исчезаютъ; божественный ужасъ
Кассандры стихаетъ, оиа опять обыкновенная женщина, повѣряю-
щая хору свои песчастія. Не вскорѣ вопросы хора опять наводятъ
ее на злодѣйство, разоблачаемое ей неотразимымъ вдохновеніемъ
свыше: она въ ужасающихъ. образахъ рисуетъ покушеніе Клитем-
нестры и Эгиста, и кончаетъ громовыми словами. «Сейчасъ вы
увидите смерть Агамемнона». Херъ смущенъ; сама Кассандра
Удивлена своимъ состраданіемъ къ побѣдителю Трои; она оплаки-
ваетъ свое несчастье, езою кровь, которая должна пролиться вмѣстѣ
съ кровью ея новаго господина. Она бросаетъ пророческіе повязку и
жезлъ, печальные дары Аполлона, сдѣлавшіе ее посмѣшищемъ лю-
дей и безсильные избавить ее оть страшной предстоящей участи, и
мужественно входитъ въ мрачный дворецъ, гдѣ ожидаетъ ее смерть.
Тшвс содержаніе этой сцены, въ которой чувство ужаса не пере-
стаетъ роста въ зрителѣ и читателѣ, гдѣ передъ пимъ драматически
* вскрывается о тли, иьъ самыхъ цисгыхь и трсгатензпыхъ женскихъ
иетурь.

3 вотъ изъ дворца до цѣпенѣющаго хора доходятъ крики
убиваемаго героя... Пораженный и нерѣшительный, какъ свой-

Ь.'вОВЩДЯ ИСТОРІЯ ІИ1КРАТУРЫ.	63
ствѳнно егс возрасту и представляемой имъ толпѣ, хоръ шуийо со-
вѣщается о томъ, что ему дѣлать. Въ эту критическую минуту, не
терпящую ни малѣйшаго замедленія, онъ горячится о томъ, созвать
ли ему весь городъ, или бѣжать самому па помощь Агамемнону.
Каждый подаетъ свой голосъ, какъ вдругъ двери дворца раство -
ряются, и подлѣ бездыханныхъ тѣлъ Агамемнона и Кассандры, хору
и зрителямъ предстоитъ Клитемнестра, съ сѣкирой въ рукахъ, вся
въ крови и въ гордомъ сознаніи своого злодѣйства, готовая объявить
о немъ всенародно, оправдывать, даже славить ето!

Эсхилъ изобразилъ Клитемнестру во всей дикой непосредствен-
ности первобытныхъ временъ. Она не знаетъ колебаній, внутрен-
ней борьбы, угрызеній совѣсти. Она нѳ стыдится совершоппаго ею
злодѣйства, она стыдится тѣхъ хитростей, которыя были ей необхо-
димы, чтобъ отклонить подозрѣнія своей жертвы и тѣмъ вѣрнѣе на-
нести ей ударъ. Она разсказываетъ, какъ долго лелѣяла мысль
объ этомъ убійствѣ и какъ совершила его. Мы узнаёмъ, мы точно
видимъ собственными глазами, какъ выбивается Агамемнонъ ивъ
одѣяній, которыми онъ безъисходно опутанъ послѣ купанья, мы ви-
димъ, ііьлъ онъ умираетъ подъ ударами, наносимыми ему этой жен-
щиной. Клитемнестра провозглашаетъ совершенное ѳю дѣло закон-
нымъ мщеніемъ, дѣломъ справедливости. Она говоритъ, что заста-
вила варвара-супрута выпить пмъ самимъ наполненную чашу: лю-
бовникъ Кассандры лежитъ теперь подлѣ своей возлюбленной плѣн-
ницы, убійца Ифигеніи вкушаетъ теперь, въ мрачномъ Аидѣ, ласки
своей дочери. Такими-то рѣчами продолжаетъ Климемвѳстра язвить
свои жертвы даже и послѣ ихъ смерти, и когда хорь, возбуж-
денный горемъ и негодованіемъ, отвѣчаетъ ей упреками и угро-
зами, она, только-что провозглашавшая себя мстительницей за
поруганный домъ отца и супруга, отдается подъ защиту Эгнста, об-
личая такимъ образомъ руководившія ею побужденія. Это нораям-
тельпое открытіе, которое давали только предчувствовать прежнія
рѣчи дѣйствующихъ лицъ, завершается въ послѣдней сценѣ появле-
ніемъ самого Эгиста. Минутное, иногда запоздалое появленіе в&
сценѣ важнѣйшихъ дѣйствующихъ лицъ, когда оно требовалось і)*.-
булой трагедіи, составляло одну изъ особенностей, одинъ изъ эффек-
товъ первобытной трагедіи. Оно придавало разнообразіе сцениче-
скому дѣйствію и усиливало впечатлѣніе, производимое роковою ка-
тастрофой, къ которой собственно сводилась вся пьеса. Эгистъ, пред-
стоящій хору, т.-е. народу, для того, чтобы передъ трупомъ Ага-
мемнона воздать хвалу справледливссти боговъ, Эгистъ, присвоиваю-
щій себѣ долю участія въ злодѣйствѣ, совершенномъ другими ру-
ками, заявляющій притязаніе на престолъ того самаго царя, женой кото-
рлго онъ ужз ніядѣлгь, с>твѣчаісіцій па проклягіг' и презрѣігл каре да
наглостію и угрозами тиранна,—такова смѣлая. поразительная раз-
вилка трагическаго сюжета, мрачная безотрадность которой смягчается
запоминаніемъ хора объ Орестѣ, будущемъ мстителѣ,'мужающемъ въ
яві'ьаніи. Въ своей послѣдней сценѣ, поэтъ провелъ тонкую черту между
Этапомъ и его сообщницей. Когда Эгистъ, упрекаемый хоромъ въ
трусости, помѣшавшей ему убить собственными руками свою жертву,
раздражается противъ слабыхъ стариковъ и хочетъ предать ихъ въ руки
своей стражи, Клитемнестра, тоже не пощаженная хоромъ, тѣмъ
не менѣе вступается за нихъ. Довольно пролито крѳвп. говоритъ
она; не надо еще усиливать ужасы печальнаго дня. Она видимо
смущена, ей хотѣлось бы скорѣе замять и покончить эту ужасную
«торію. Трагедія кончается краснорѣчивыми и мужественными про-
тестами хора, представляющаго въ данномъ случаѣ не только на-
родъ Аргоса, по и нравственное чувство самого поэта. Смѣлость и
странность образовъ и сравненій, созданныхъ фантазіей Эсхила въ
этихъ послѣднихъ сценахъ «Агамемнона», превосходитъ все, что, по
общепринятымъ понятіямъ и вкусамъ, допускалось въ тогдашней
трагедіи. Въ своихъ пѣсняхъ, хоръ называетъ одежду, которою былъ
опутанъ Агамемнонъ передъ убійствомъ, жестокою ловугпкой паука;
оскорбленія, которыми преслѣдуетъ Клитемнестра трупъ убитаго ею
супруга—карканьемъ ворона надъ трупомъ; высокомѣріе эя наглаго
сообщника Эгиста — задоромъ пѣтуха подлѣ курицы. И рядомъ съ
этими оригинальными вольностями, въ трагедіи разсыпаны грандіоз-
ные образы, въ которыхъ представляется поэту, напр., гибель Трои.
Сами боги подаютъ голоса и бросаютъ въ урну судебъ смертные
приговоры Иліону; ночь опутываетъ его огромною и неизбѣжною
сѣтью; жестокій левъ пробирается въ городъ, чтобъ упиться кровью
парей его; нлугь самого Зевса распахиваетъ его проклятую землю;
пнамя ищеш’я животъ ьъ немъ и въ видѣ дыма, разсѣваетъ по
'«духу всѣ его блага. Въ фантазіи Эсхила, Атриды, послѣ похи-
щенія Елены Парисомъ, становятся хищными коршунами, расте-
резно кружащими надъ своими опустѣлыми гнѣздами, и которыхъ
сравнительные крики трогаютъ саняхъ оогонъ; Е&гсакдръ жалую-
Цаася на свою печальную участь, напоминаетъ поэту ту птицу, ко-
торая, въ безконечныхъ своихъ жалобахъ, повторяетъ имя Йтиса.
Аѳинскіе трагики любили это сравненіе, почерпнутое изъ миѳи-
ческихъ сказаній, связанныхъ съ сосѣдними колонскими рощами.
По Гзмеру, Итисъ или И тиль — сынъ Зета и Аздоны, убитый
моею матерью въ припадкѣ безумнаго изступленія; но по мѣст-
нымъ сказаніямъ Аттики, матерью И тиса была дочь Пандіона, Прокпа,
убиьпіая родного сына въ порывѣ негодованія на измѣну своего мужа
Ь’З*
Терѳя и угостившая отца ого мясомъ. Превращенная ботами въ соловья,
она не переставала съ тѣхъ поръ жалѣть и призывать своего уби-
таго сына. Прекрасно набросанъ Эсхиломъ въ «Агамемнонѣ» образъ
невинной и несчастной И фи геніи, рядомъ съ ужасающими карти-
нами величайшихъ человѣчески хт преступленій. Ему были доступны
рѣзкія и нѣжныя дзежвнія души, ея сочу всснснвыя и отталкиваю
щія проявленія, разумѣется, въ историческихъ условіяхъ мѣста и
времени, безъ которыхъ греческая трагедія остается для насъ столь
же странною и непонятной, какъ актеръ въ женской роли, въ ко-
турнѣ и маскѣ.

Трагедія «Хоэфоры» (приносящіе жертву не умершимъ) была
второю піесой связной трилогіи Эсхила: «Орестейя» и продолженіемъ
«Агамемнона». Трагическая цѣпь роковыхъ преступленій въ родѣ
Атридовъ еще не закончена; они вытекаютъ одно изъ другого: кро-
вавыя пятна, оскверняющія этотъ несчастный родъ, еще ве смыты
религіознымъ к нравственнымъ искупленіемъ. Судьба отмстила Ага-
мемнону не только за его собственныя преступленія и злодѣйства
его отца, но и за то благополучіе, какимъ сни пользовались при
жизни. Во второй пьесѣ трилогіи мы присутствуемъ при отмщеніи
Ореста, убивающаго свою мать по внушенію самихъ боі-овь. Страшная
внутренняя борьба, поднятая въ душѣ его этимъ заслуженнымъ, но
возмущающимъ нравственное чувство возмездіемъ, этою безпримѣрной
жертвой, принесенной сыпомъ памяти отца, составляетъ содержаніе
третьей трагедіи: «Эвмениды», изображающей эту борьбу въ симво-
лическомъ видѣ торжественнаго суда боговъ. Таинственныя силы, на-
правившія преступную руку Ореста противъ матери, и тѣ, которыя за
зто преслѣдуютъ его всюду, т.-е. его собственныя сожалѣнія и муки
совѣсти, долго борются передъ этимъ божественнымъ судилищемъ,
пока предсѣдательствующая богиня, сама богиня мудрости, Аѳина,
примиряетъ ихъ и очищаетъ Ореста. Вся эта трилогія очевидно иа-
писапа поэтомъ по одному общему плану, на одинъ связный сю-
жетъ, подъ вліяніемъ одной и той же нравственной и религіозной
идеи.

Прошло нѣсколько лѣтъ послѣ гибели Агамемнона. Оракулъ
повелѣваетъ возмужавшему Оресту наказать убійцъ отца. Орестъ
возвращается на родину, сопровождаемый ‘своимъ другомъ Лила-
домъ, и останавливается у могилы Агамемнона. Взывая къ тѣни
отца, онъ обѣщаетъ ему отмщеніе. Въ то время троянскія глѣн-
яицы, предводимыя сестрой ѳі-о Электрой, приходятъ на могилу уби-
таго героя совершить обычныя воэліянія. Дѣвушки посланы самою
Клитемнестрой, встревоженной мрачными предайаменоьаніями Узнавъ
Другт» друга, брятъ и сестра обдумываютъ вмѣстѣ, какъ избапягься
югъ ста общихъ враговъ. Ореста выдастъ сося за ипоземца, при-
бывшаго оттуда, гдѣ онъ получилъ воспитаніе, и сообщитъ вѣсть
о собственной своей смерти. Онъ будетъ допущенъ во дворецъ, и
убійцы отца погибнутъ оть его руки. Такъ и случилось. Эгнстъ и
Китемнестра получили справедливое возмездіе за свое злодѣйство.
Орестъ приказываетъ развернуть передъ народомъ Аргоса ту одежду,
которою убійцы опутали его отца, чтобъ онъ не могъ защищаться.
Но умъ несчастнаго юноши вдругъ помрачается. Онъ объявляетъ,
что идетъ искать убѣжища въ Дельфы, у самого божества, которое
повелѣло ему убить свою мать.

Таково содержаніе «Хоэфоровъ». Въ третьей пьесѣ трилогіи
—<Эвменидахъ *—поэтъ переноситъ насъ на площадь передъ дельфій-
скимъ храмомъ. Пиѳія хочетъ войти въ храмъ, чтобы занять свое
обычное мѣсто на пророческомъ треножникѣ; но, объятая ужасомъ,
останавливаете а на порогѣ: она увидѣла Ореста съ окровавленными
руками и около него утомленныхъ и спящихъ Эринній. Руково-
димый Аполлономъ, Орестъ выходитъ изъ храма искать новаго
убѣжища отъ ихъ преслѣдованій. Но является тѣнь Клитемнестры и
пробуждаетъ мстительныхъ богинь. Ужасно пробужденіе этихъ чудо-
вищъ, съ адскимъ ихъ пѣніемъ. Аполлонъ выгоняетъ ихъ изъ своего
свЕтилища, и передъ зрителями, вмѣсто дельфійскаго храма, храмъ
Авины и холмъ Арея. Поэтъ перенесъ насъ въ Аѳины. Орестъ
(бнимаеть статую богини; но Эринніи уже тута и требуютъ своей
добычи. Аѳина спѣшитъ исполнить молитву страдальца: она сходитъ
еь Олимпа и беретъ на себя посредничество между обѣими сторо-
нами; учреждается судилище, выслушивающее обѣ стороны, но при
;ѣшеніи дѣла голоса дѣлятся по-ровну. Одинъ только голосъ Аѳины
рѣшаетъ дѣло въ пользу Ореста. Эринніи въ ярости; но красно-
рѣчіе Аѳины мало-по-малу успокоиваетъ ихъ; онѣ обѣщаютъ благо-
словить землю Аттики, на которой Паллада предлагаетъ имъ особое
свигилище. Отнынѣ онѣ будутъ называться Эвменидами, т.-е. бла-
госклонными; толпа стариковъ, женщинъ и дѣтей, въ праздничной
одеждѣ, съ пѣніемъ сопровождаетъ ихъ въ новое, предназначенное
жилище.

Эсхилу было шестьдесятъ-пять лѣтъ, когда «Орестейя» была въ
первый разъ исполнена на сценѣ вмѣстѣ съ сатирической драмой
«Протей*. Сюжетъ послѣдней былъ, вѣроятно, заимствованъ изъ той
пѣсни «Одиссеи», которая повѣствовала о приключеніяхъ Менелая зъ
Египтѣ и, слѣдовательно, тѣсно примыкалъ къ сюжету самой трило-
гіи. По преданію, іОрестейя» производила потрясающее впечатлѣ-
ніе на зрителей. Когда па сценѣ появлялись Эринніи съ своими блѣд-
ными масками, съ факелами въ рукахъ, съ головами, вокругъ ко-
торыхъ обвились змѣи, ужасъ обнималъ зрителей; публика цѣпенѣла,
когда, послѣ бѣгства Ореста, эти чудовища въ черной одеждѣ начи-
нали свою пляску я поднимали яростные крики: беременныя жен-
щины выкидывали, дѣти умирали въ содроганіяхъ, — прибавляло
характерное преданіе.

«Прикованный Прометей», написанный Эсхиломъ раньше «Оре-
стейи», не уступаетъ ей въ поэтической красотѣ и величіи. Не
только критики-спеціалисты, но и та часть современной публи-
ки, которая знакома съ греческими трагиками хотя бы только по
переводамъ, высоко цѣнятъ этотъ замѣчательный памятникъ ли-
тературнаго творчества грековъ. Чрезвычайно драматическая ле-
генда о Прометеѣ извѣстна читателямъ. Въ трагедіи Эсхила пе-
редъ нами не Кавказъ, гдѣ, по обще-принятому преданію, герои-
чески оградахъ этотъ мученикъ за человѣчество, а гора европей-
ской Скиѳіи, обращенная къ морю. Туда, на эту пустынную гору,
приходитъ Гефестъ, по приказу двухъ божествъ, вѣрныхъ слугъ
Зевса — Могущества и Силы, приковать дерзновеннаго титана. Но
но желаніе подѣйствовать на зрителей отвратительнымъ зрѣлищемъ
физическихъ мукъ побудило Эсхила написать эту трагедію. Очень не
долго остаются передъ глазами зрителей эти орудія нытки, эти
цѣпи, тотъ колъ, которымъ пронзаютъ тѣло Прометея; поэтъ спѣ-
шитъ заинтересовать нравственное чувство зрителя великимъ ха-
рактеромъ прикованнаго страдальца. Удары Гефестова молота вскорѣ
стихаютъ, смѣняясь трогательнымъ состраданіемъ Гефеста къ его
жертвѣ; мы невольно удивляемся упорной гордости Прометея,
которой не могутъ одолѣть ни страшныя физическія мученія, ви
грубое нахальство притѣснителей, ни самое состраданіе палача.

Исполнивъ свое дѣло, Могущество и Сила удаляются вмѣстѣ съ
Гефестомъ, который на прощанье произноситъ нѣсколько словъ со-
жалѣнія къ своей жертвѣ, тогда какъ тѣ не находятъ сказать
ей ничего, кромѣ оскорбительныхъ и горькихъ насмѣшекъ. Остав-
шись одинъ, Прометей, до тѣхъ поръ мужественно сдерживавшій
стоны, высказываетъ наконецъ свою душу. Онъ призываетъ окру-
жающую природу въ свидѣтели произведенныхъ надъ нимъ ужасовъ
и нанесеннаго ему тяжкаго оскорбленія: нравственная боль переси-
ливаетъ въ немъ физическое страданіе. Онъ говорить:

„'Безпредѣльный эфпръ, быстрокрылые вѣтры, истоки рѣкъ, несчетныя, ропчу-
щія волны моря, зем.ія, общая мать всѣхъ существъ, н ты солнце, отъ котораго
ничто не скрыто, я зову вает. въ свидѣтели: глядите, какъ поступаютъ бога съ бо-
гомъ, какимъ ужасающимъ выткамъ и преданъ, преданъ ея. тысячи лѣтъ. Такъ вотъ
онѣ, позорныя цѣпи, придуманныя для меня човымъ владыкой безсмертныхъ! Увы!
Мое настоящее положеніе, моя участь въ будущемъ одинаково ужасны. Когда
взойдетъ гослѣдній день этой муки? Но я предвижу все, что должно слу-
ттьсі: ничего неожиданнаго со мной произойти не можетъ. Буду твердо пе-
реносить рѣшеніе судьбы; кс буду бороться противъ необходимости, о которой
знаю, что она неодолима. Но не могу молчать о моемъ юрѣ, хотя мнѣ и
ілмыі'. говорить о немъ. Несчастный! За то. что я былъ полезенъ смертнымъ
яоими дарами, я обреченъ эткмъ долгимъ мученіямъ. Я похитилъ съ неба, я при-
несъ на землю искру того огня, который сталъ дла зя жителей началомъ всякаго
искусства, доставилъ имъ тысячи выгодъ. Вотъ то преступленіе, за которое я
страдаю, повѣшенный въ воздухѣ, прикованный къ этому утесу"...

Легкое благоуханіе, которымъ вдругъ наполняется воздухъ, и
взмахи крыльевъ возвѣщаютъ Прометею приближеніе какого-то бо-
жества.

„Кто приблржаетія въ эту да іеную ,:устоню? -счу-ашиваег". ътрадалець. Четс
іотлтъ отъ меалг Насладиться видомъ мочхъ мученій? Пусть же увидятъ вь
пшхъ несчастнаго бога, ненавистнаго Зевсу и сто приближеннымъ за то, что
лотъ богъ слишкомъ любилъ человѣка".

Въ крылатой колесницѣ приближались къ Прометею дружествен-
ныя божества, связанныя съ нимъ родственными узами, Океанидк,
дочери Океана, пожелавшія навѣстить и утѣшить несчастнаго. Ихъ
вящія рѣчи, ихъ нѣжноо и нѣсколько боязливое состраданіе состав-
ляютъ рѣзкій контрастъ съ непреклонною твердостью Прометея. Онъ
разсказываетъ имъ о причинѣ своихъ несчастій, краснорѣчиво гово-
рить о благахъ, дарованныхъ имъ человѣчеству и навлекшихъ ему
гнѣвъ Зевса. Онъ смутно даетъ понять, что владѣетъ тайной, отъ
которой зависитъ сохраненіе власти новаго повелителя боговъ.
Жертва сь каждою новою сценой становится выше своего тирана.
Эта тайна, о которой говоритъ Прометей, заставитъ угнетателя нуж-
даться въ угнетенномъ. Ваше любопытство, вашъ интересъ растетъ.
Узелъ пьесы завязанъ, вы хотите знать, что это за тайна и сохра-
пиъ-ли ее Прометей вопреки домогательствамъ Зевса.

Океаняды съ удивленіемъ спрашиваютъ Прометея, какія это
новыя и жалкія существа, которымъ онъ оказывалъ покровитель-
ство, несмотря на запрещеніе беговъ. Прометей разсказываетъ имъ,
какъ вывелъ онъ человѣчество изъ прежняго невѣжества и варвар-
ства на путь знанія, какъ познакомилъ его съ искусствами и луч-
штпг условіями жизни. Въ чудныхъ стихахъ олисъіваетъ онъ по-
пиленіе первыхъ человѣческихъ жилищъ, первой пашни, первыхъ
хслесыцъ и первыхъ судовъ, этихъ новыхъ колесницъ съ парусии-
нывн крыл&ми, начатки земледѣльческихъ и промышленныхъ работъ,
астрономіи, гадапія, врачебнаго искусства, счета, письма. Поселивъ
въ человѣческой душѣ безцѣнный даръ — слѣпыя надежды, и тѣмъ
Избавивъ ее отъ тревожныхъ мыслей о будущемъ, онъ сознательно
пошелъ на вѣчное страданіе.
Хоръ Такт вотъ въ чекъ провинился тн передъ Зевсомъ, вотъ почему онъ
поступилъ съ тобой такъ иедостсйно! Узелп ты будешь страдать безпрерывно?
У же ля не будетъ ксвца твоимъ мукамъ?

Прометей. Не будетъ, пока онъ того не захочетъ.

Хоръ. А захочетъ ли онъ? Есть ли надежда? Не чувствуешь іи ты своей
вины?... Но упрекать тебя было бы мнѣ непріятно, и упрекъ огорчилъ бы тебя.
Не будемъ говорить объ этомъ; додумай лучше о томъ, какъ освободиться.

Прометей. Невлавпимъ въ песчастіе легко выговаривать и совѣтовать тому,
кто въ него впалъ. Я все предвидѣлъ: я провинился добровольно — да, добро-
вольно; я этого не отвергаю; чтобы помочь смертнымъ, я навлекъ самому себѣ
гибель.

Впослѣдствіи христіанскіе писатели, напримѣръ Тертулліанъ,
были такъ поражены этой идеей греческаго трагика, чтс видѣли въ
ней нѣчто въ родѣ смутнаго предчувствія величайшей тайны хри-
стіанства.

Но вотъ показывается на своемъ крылатомъ конѣ старый
Океанъ, одинъ изъ титановъ, и предлагаетъ Прометею, такому же
титану, какъ и онъ, свое посредничество у Зевса. Его предложенія
отзываются больше приличіемъ, чѣмъ участіемъ. Прометей отвергаетъ
ихъ и самъ совѣтуетъ зтому подосланному совѣтнику не провиниться
передъ Зевсомъ въ пристрастіи къ осужденному. Океанъ спѣшитъ уда-
литься, повидимому очень довольный тѣмъ, что выказался добрымъ
родственникомъ п вѣрнымъ другомъ, пе роняя себя въ мнѣніи вла-
дыки боговъ. Окѳаяиды продолжаютъ свою бесѣду съ прикован-
нымъ титаномъ, когда быстро вбѣгаетъ Іо, дочь Иь-іха, превра-
щенная въ корову ревнивою Герой и осужденная безъ отдыха
скитаться по свѣту. Поэтъ не счелъ возможнымъ представить ее
въ этомъ послѣднемъ видѣ. Оставивъ Іо человѣческій образъ и го-
лосъ, онъ, какъ дѣлали скульпторы, придалъ ей рога, напоми-
навшія ея исторію воображенію зрителей, и превосходно выра-
зилъ въ стихахъ безпорядочное состояніе ея чувствъ и мыслей, ея
изнеможеніе и отчаяніе. Видъ прикованнаго Прометея, неожиданно
представившійся ея глазамъ, глубоко трогаетъ ее, она изумлена
тѣмъ, чтс онъ ее знаетъ, она въ мученіяхъ выслушиваетъ изъ его
пророческихъ устъ подробности о тѣхъ странствованіяхъ, которыя
еще предстоятъ ей, прежде чѣмъ она обрѣтетъ покой на берегахъ
Нила. Темныя, различно толкуемыя спеціалистами, географическія
подробности зтого разговора, слишкомъ длинныя для драматической
сцены, были особенно привлекательны для современниковъ Эсхила.
Безвѣстныя страны, исполненныя устрашающихъ чудесъ, имѣли въ
ихъ глазахъ всю прелесть таинственнаго и грандіознаго. Прометею
извѣстны не только предстоящія Іо странствованія, но и тѣ, кото
рыя уже пережиты ею: по желанію прикованнаго титана и состра
дательныхъ Океанидъ, она разсказываетъ, чтд было причиной эя не-
счастій и тѣхъ непонятныхъ ей обстоятельствъ, которыми начались
ея бѣдствія. Она говоритъ между прочимъ:

„Почини видѣнія не переставали посѣщать моея въ моей дѣвственной гор-
ницѣ и нашептывать мнѣ плѣнительныя рѣчи: „О, блаженна* дѣвушка! Зачѣмъ
тать долго оставаться невинное, когда ты можешь насладиться самымъ славнымъ
брачнымъ союзомъ? Ты поразила Зевса стрѣлами желанья; онъ горитъ любовью
п тебѣ; онъ жаждетъ раздѣлить съ тобою ложе. Не отвергай союза съ Зевсомъ,
дитя мое. Поди иа Дерненіе луга, гдѣ пасутся стада твоего отца, и дай очамъ
лрояіона насладиться тобою.“

Вновь объятая неудержимымъ порывомъ, Іо такъ же внезапно
убѣгаетъ со сцены, какъ появилась на ней, вѣрная характеру, пра-
шному ай легендой- Поэтъ не произвольно сопоставилъ эе съ Проме-
теемъ. Они оба—жертвы Зевса: Іо не меньше терпитъ отъ его любви,
чѣмъ Прометей отъ его ненависти, и ихъ взаимное участіе к со-
страданіе облегчаетъ и ихъ самихъ, и зрителей, потрясенныхъ стра-
даніями героя трагедіи. Прямая связь этой сцены съ общимъ сюже-
томъ вполнѣ раскрывается въ копцѣ бесѣды Іо съ Прометеемъ, когда
прикованный титанъ предсказываетъ ей, что этъ нея, черезъ три-
надцать поколѣній, произойдетъ Гераклъ, отъ котораго онъ ждетъ
себѣ освобожденія.

Въ своихъ разговорахъ съ Океавидами и съ Іо, Прометей по-
стоянно угрожаетъ Зевсу, что если опъ не освободить своей жертвы
и ие прибѣгнетъ къ ея совѣтамъ, то у него родится сынъ, болѣе
могущественный, чѣмъ онъ самъ, будущій исполнитель проклятій
Кроноса, имѣющій низвергнуть Зевса. Эти слова доходятъ до Олимпа.
Именемъ Зевса, встревоженнаго ими, нисходить къ Прометею Гер-
месъ, и требуетъ, но тщетно, открытія роковой тайны. Требованію
боговъ и отказу Прометея посвящена послѣдняя и лучшая сцена
трагедіи, ярко освѣщающая чудный образъ Прометея:

Гермесъ Обращаюсь къ тебѣ, умъ хитрый и упорный, къ тебѣ, виновному пе-
редъ богами, пріобщившему людей, этихъ мимолетныхъ существъ, благамъ боговъ,
къ тебѣ, похитителю небеснаго огня. Отецъ мой повелѣваетъ тебѣ открыть, что это
за брачный союзъ, о которомъ ты говоришь и который долженъ лишить его власти.
Открой безъ недомолвокъ, безъ пустыхъ изворотовъ. Не вынуждай меня, Проме-
тей, приходитъ еще разъ. Ты видишь самъ: такики средствами нельзя поколебать
Ѣ-эса

Примете#. Вотъ гордетивыя рѣчи, приличныя слугѣ боговъ. Властвуя севче-
рамаяго дкя, вы уже воображаете себя неприступными для несчастія и горя. Но
развѣ не быть я свидѣтелемъ паденія двухъ властелиновъ съ той же высоты? Уже
близко и быстрое, постыдное паденіе третьяго, нынѣшняго. Скажи, похожъ ли я на
трепещущаго передъ новыми богами, оа смиряющагося передъ ними? О, я далекъ
®тъ страха и смиренія. Ты можешь возвратиться тѣмъ хе путемъ, какгмъ при-
шелъ; ты ничего отъ меня ие узнаешь.
Гермесъ. Все гаже гордыня, тьже запальчивость, которыя навлекли тебѣ твои
настоящія страданія.

Прометей- Я не промѣняю этихъ страданій на твою рабскую службу, будь въ.
томъ умѣренъ. Да, по моему лучше принадлежать этому утесу, чѣмъ служить тво-
ему отцу Зевсу, чѣмъ быть, какъ ты, ею преданнымъ вѣстникомъ. Плач? тебѣ
обидой за обиду.

Гермесъ. Ты, кажется, прекраезз чувствуешь себя въ твоемъ настоящемъ по-
ложеніи?

Прометей Прекрасно! О, еслибъ а могъ видѣть въ томъ же положеніи мо-
ихъ недруговъ, и перваго—тебя!

Гермесъ. Меня! Ты обвиваешь и меня въ твоемъ несчастія?

Прометей. Я ненавижу всѣхъ боговъ: всѣ они злобно относятся ко мнѣ за
добро, которое я сдѣлалъ.

Гермесъ. Ты, я вижу, помѣшался.

Прометей. Да, если ненавидѣть враговъ значитъ быть помѣшаннымъ

Гермесъ. Ты былъ бы несносенъ въ счастіи.

Времетей (стонеіъ отъ боли).

Гермесъ. Эти стоны невѣдомы Зевсу.

Прометей. О, время всему научаетъ!

Гермесъ. Тебя сно ее научило быть мудрымъ.

Прометей Нѣтъ; въ противномъ случаѣ я не сталъ бы говорить съ тобою,
рабъ

Гермее». 'Гы, стало быть, не скажешь мнѣ того, чего требуетъ мой отецъ?

Прометей. Дѣйствительно, мнѣ-слѣдовало бы отблагодарить его этимъ.

Гермесъ. Ты издѣваешься надо мной, какъ надъ мальчишвоі.

Прометей. А развѣ ты не мальчишка, ие мечыье, чѣмъ мальчишка, если ду-
маешь вывѣдать отъ меня хоть что-нибудь? Нѣть, никогда Зевсъ не добьется отъ
меня слова ни насиліемъ, ни хитростью, пока не освободитъ меня изъ оковъ. Пусть
бросаетъ Онъ, если хочетъ, свои перуны; пусть, разметавъ по воздуху вихри бѣ-
лаго снѣга, поднявъ въ безднахъ подземные громы, онъ потрясетъ и смутитъ міръ:
онъ и тогда не поколеблетъ моей твердости; я и тогда не скажу, кому предстоитъ
низвергнуть сто.

Гермесъ. Подумай, облегчаешь ли ты этимъ собственную участь.

Прометей. Все обдумано, все рѣшено мною.

Гермесъ. Преодолѣй себя. безумецъ. Постарайся согласовать твои мысли съ
твоимъ печальнымъ положеніемъ.

Прометей, Напрасно ты мучишь меня своими рѣча»и- я глухъ, какъ волны
Пе допускай никогда и мысли, чтобы я, изъ страха передъ Зевсомъ, какъ робкая
женщина, поднялъ къ врагу руки съ мольбою объ освобожденіи. Я очень далекъ
отъ этого.

Гермесъ. Вижу, что трачу слова но пустому. Напрасно я прошу тебя, мои
просьбы не смягчаютъ твоего сердца. Еакъ жеребецъ, тслькс-что попавшій содъ
ярмо, ты кусаешь удила, ты борешься противъ поводьевъ. Твой гнѣвъ безуменъ и
безсмысленъ. Упорство въ злонамѣренности не дастъ побѣды. Если ты не сдаться
на ѵои совѣты, подумай, какая буря, какой готовъ бѣдствій разразится надъ то-
бою, лишеннымъ возможности отъ пять укрыться. Сначала эти твердые утесы бу-
дутъ побиты и разсѣчены перунами отца, ихъ обломки увлекутъ твое тѣло, и на-
долго повергнутъ его въ мракъ. ПослЬ долгаго промежутка, ово опять покажется
на свѣтъ. Тогда крылатый песъ Зевса, его орелъ, голодный и алчный, будетъ
ьрнлетать каждый день незванымъ гостемъ и отрывать пуски твоего мяса, упи-
м:ься черною кровью твоей печекч. И ке надѣйся увидѣть конецъ атой казни
разыие, чѣмъ кто-нибудь изъ боговъ, соглашаясь замѣнить іебя, сойдетъ за тебя
к жилище Гадеса, въ мрачныя глубины Тартара. Теперь рѣшайся: я произнесъ
ве пустыя угрозы, чтобъ устран ить тебя, к сказалъ правду: уста Зевса не умѣютъ
патъ, всякое слово его исполняется на дѣлѣ. Обдумай все хорошенько, и пере-
ставь считать упорство за нѣчто лучшее, чѣмъ бвагор&зуміе.

Руковода геаьнхц* хора. Гермесъ, сдается намъ, во-времк произнесъ предо-
твретаюніее слово; онъ увѣщеваетъ тебя отказаться отъ упорства и уступить;муд-
рому внушенію благоразумія. Послѣдуй же зтому внушенію! Неправильный образъ
дѣйствій позоритъ мудраго.

Иромете*. Я зналъ всс, что мнѣ сейчасъ твердили; бѣдствія, посланныя вра-
гомъ, не позорятъ того, га <ого оеи посланы. Пусть 'і]юсаі>>ть въ меимоі-ночнъе
перуны; пусть сотрясается воздухъ отъ раскатовъ грома, отъ неистовства вѣтровъ;
лсть будетъ сорвана съ своихъ основъ земля, и волны моря подняты до небес-
ц«ъ свѣтилъ; пусть неукротимый вихрь судьбы уносить мое тѣло въ черную
(ищу Тартара! Что бы нп случилось, меня онъ уничтожить ке можетъ.

Еще раньше, въ разговорѣ съ Іо, Прометей видѣлъ въ своемъ
безсмертіи возможность вѣчно издѣваться надъ безсиліемъ Зевса.
Трагедія кончается гордымъ крушеніемъ героя, среди неистовой бури,
такъ безстрашно ихъ вызванной. Вмѣстѣ съ утесомъ, Прометей па-
даетъ въ бездну.

«Прикованный Прометей», какъ и вообще древнія трагедіи гре-
ковъ, очень не великъ по объему. Въ немъ не болѣе 1087 стиховъ.
‘ ожетъ трагедіи, какъ видѣли читатели, очень несложенъ; но ужасъ,
состраданіе и восторгъ, возбуждаемые ею даже и въ читателѣ нашего
зремени, ея непрерывно возрастающій психологическій интересъ, ея
еѣздость и сила, высокая идея, блестящіе образы и чудный языкъ
ЗМ'гъ полное право назвать ее совершеннѣйшимъ изъ сохранившихся
произведеній Эсхила. Онъ воспользовался миѳическимъ сказаніемъ,
матеріаломъ, для поэтическаго изображенія борьбы деспотизма
и Лободы, и связанныхъ съ ними доблестей и пороковъ. Быть мо-
жетъ, какъ думаютъ нѣкоторые комментаторы, онъ имѣлъ въ виду
еще памятную аѳинянамъ тираннію Пизистратидовъ; но было бы
П>убой ошибкой видѣть въ «Прикованномъ Прометеѣ» одну только
Югорію. Греческіе трагики временъ Эсхила не относились скенти-
‘‘веки къ миоамъ; для Эсхила Зевсъ оставался всемогущимъ бо-
жествомъ, съ которымъ невозможно бороться не только человѣку,
н° и титану; опъ могъ имѣть въ виду только глубокій трагизмъ
^Школенія между божественнымъ могуществомъ, божественной
волей и нравственной доблестью подвластнаго ей существа. Тяже-
Лие впечатлѣніе, производимое развязкой трагедіи, могло быть смяг-
Че®о Эсхиломъ въ тѣхъ, неизвѣстныхъ намъ, двухъ пьесахъ, съ ко-
Т|-Рыми «Прикованный Прометей» составлялъ одну трилогію. Одна
вуь пилъ могла быть посвящена похищенію небеснаго огня, за ко-
іорое Зовсь такѣ жсстскз наказалъ благодѣтеля людей. дру гая—
«Освобожденный Пронетей»—избавленію героя отъ несказанныхъ
мукъ, перенесенныхъ имъ съ такимъ поразительнымъ величіемъ.
Отъ первой не сохранилось ничего, кромѣ сомнительныхъ заглавій.
Отъ второй уцѣлѣло лишь нѣсколько отрывковъ, изъ которыхъ одинъ
приведенъ Цицерономъ, въ его «Тускуланахъ», въ латинскомъ пере-
водѣ *). Угрозы Гермеса осуществилась. Прометей, извлеченный
изъ Тартара послѣ многихъ лѣтъ, прикованъ теперь уже на Кав-
казѣ и преданъ на истязаніе ненасытному орлу, который пожираетъ
его постоянно возрождающееся тѣло. Въ ссхранвишемся у Цицерона
отрывкѣ, Прометей разсказываетъ самъ свои ужасающія муки. Онъ
гсрько жалуется, онъ въ отчаяніи; безсмертіе тяготятъ его; продол-
жительность и жестокость казни сломили героическій характеръ
жертвы. Какъ оканчивалась эта трагедія — мы не знаемъ изъ до-
шедшихъ до насъ отрывковъ. Но намъ извѣстно по Гезіоду, что
Зевсъ, желая прославить Геракла новою побѣдой, допустилъ его осво-
бодить Прометея. Тайна, о которой упоминаетъ, которою угрожаетъ
Прометей въ сохранившейся трагедіи Эсхила, раскрыта намъ дру-
гими писателями. Зевсъ, низвергнувшій своего отца Кроноса, былъ
тайно приговоренъ рокомъ испытать туже участь отъ руки сына,
который могъ родиться ему отъ Оетиды. Узнавъ объ этомъ, Зевсъ
отказался отъ намѣренія раздѣлить ложе съ Ѳотидой, которая была
выдана за простого смертнаго, хотя и Зевсова внука, Пелея, и ро-
дила величайшаго изъ героевъ, Ахилла. Трилогія оканчивалась,
вѣроятно, примиреніемъ Зевса съ Прометеемъ.

Изображая въ сущности одно положеніе и чуть не одно лицо,
«Прикованный Прометей» служитъ для насъ лучшимъ типомъ перво-
начальной трагедіи грековъ, той трагедіи, которую греческіе кри-
тики, въ томъ числѣ Аристотель, называли простою, въ противупо-
ложнэсть болѣе сложнымъ позднѣйшимъ драматическимъ произведе-
ніямъ Софокла и Эврипида.

Какъ Фринихъ изобразилъ въ одной своей трагедіи взятіе Ми-
лета, въ другой — современныя событія персидскихъ войнъ, такъ и
Эсхилъ посвятилъ послѣднимъ особую трагедію «Персы», которая
была представлена въ одинъ день съ его «Филеемъ» (Фіѵвз;), «Глав-
комъ Понтійскимъ» (Гкаохос П6ѵтю<;) и сатирической драмой «Про-
метей Огненоситель» (Прсрл]&е<к — мр-рбро-), извѣстными намъ только
по имени и не имѣвшими по сюжету ничего общаго съ «Персами».
Сюжетъ трехъ пьесъ тетралогіи взятъ поэтомъ изъ древнихъ ска-
заній, и только «Персы» написаны па современную течу. Вт> то
время прошло только семь лѣтъ съ тѣхъ поръ, какъ Ксерксъ по-

') II (Ье гліегаьсіо Лоіоге), 10.
терпѣть постыдное пораженіе въ своемъ походѣ для порабощенія
Греціи. Трагедія Эсхила изображаетъ отчаяніе персидскаго царя и
его окружающихъ въ виду постигшаго ихъ бѣдствія. Дѣйствіе про-
исходитъ въ Сувѣ, мѣстопребываніи персидскихъ деспотовъ. Передъ
намк персидскіе старцы, совѣщающіеся о дѣлахъ обширной монархіи
въ отсутствіе царя; Атосса, мать Ксеркса, напуганная зловѣщимъ сно-
видѣніемъ, могила Дарія, къ тѣни котораго взываютъ встревоженные
персы и, наконецъ, самъ Ксерксъ, одиноко возвращающійся въ свой
дворецъ, безъ войска, безъ морскихъ силъ, безъ блестящей и много-
численной свиты, въ безпорядочной одеждѣ, убитый горемъ. Но глав-
ный интересъ трагедіи въ разсказахъ дѣйствующихъ лицъ о радост-
ныхъ для грековъ эпизодахъ войны, о бѣгствѣ персовъ черезъ Гел-
леспонтъ, который они нѣкогда перешли съ такимъ высокомѣріемъ
и гъппностьк, о битвахъ при Саламинѣ и Пхатеѣ.

трагедія «Семеро противъ Ѳивъ» написала на сюжетъ извѣстнаго
даьтелямъ сказанія, но такъ, что весь интересъ ея сосредоточенъ
главнымъ образокъ на самомъ городѣ Ѳивахъ. Семеро союзныхъ
вождей являются на сценѣ только въ разсказахъ вѣстника, передаю-
щаго Этѳоклу все то, чтб происходитъ подъ стѣнами осажденнаго
города. Приготовленія къ бою, скорбь и стенанія о двухъ братьяхъ,
"зазиыіихъ другъ .друга- -вотъ все вгѣл нее, фактическое содержа-
?іе пьесы; но она проникнута отъ начала до конца ужасомъ и
состраданіемъ, естественно возбуждаемыми въ зрителяхъ судьбой
Н№іастиаго города, которому угрожаютъ пожаръ и разграбленіе, опа
исполнена боевого духа героическихъ временъ. Трагедія «Семеро
противъ Ѳивъ» входила въ составъ тетралогіи Эсхила, другія пьесы
к<лорой, связанныя съ нею единствомъ сюжета, назывались: «Лай»
(А&с), Эдипъ (Оібіко;) и «Сфинксъ» (сатирическая драма,
На драматическомъ состязаніи тетралогіи Эсхила отдано было пред-
ложеніе передъ произведеніями его соперниковъ, Аристія и Поли-
Фрадмона, двухъ неизвѣстныхъ намъ драматурговъ; она была пред-
ставлена въ 468 году.

Трагедія «Молящія о защитѣ» считается простЬйтпею изъ всѣхъ
эьесъ Эсхила, да и вообще изъ всѣхъ извѣстныхъ намъ драматическихъ
лрокзиедепій. Она посвящена развитію идеи гостепріимства къ гони-
мымъ судьбою. Читатели знакомы съ сказаніемъ о пятидесяти доче-
Риъ Даная, удалившихся съ своимъ отцомъ изъ Египта, чтобы не
выходить за пятьдесятъ сыновей Данаева брата, Египта. Онѣ ищутъ
у5ѣяштца въ Арголидѣ. Царь Пѳлазгь узнаётъ въ нихъ потомковъ
Ь, и народъ принимаетъ ихъ подъ свою защиту. Но сыновья Египта
“чюгъ въ Аргосъ вѣстника и требуютъ выдачи бѣглянокъ. Педантъ
мужественно отказываетъ Египту въ этомъ требованіи, несмотря на
всѣ его угрозы, и Данай съ дочерью окончательно поселяются въ
Аргосѣ. На сценѣ собственно три дѣйствующихъ лица: самъ Данай,
царь Аргоса Пелазгъ и вѣстникъ Египта; Данаиды, дочери Даная,
составляютъ хоръ. Другія, песохранившіяся двѣ трагедіи, составляв-
шія трилогію съ <Молящими о защитѣ», назывались: «Египтяне»
(Аіубжпоі) и «Данаиды» (Даѵяйес), къ которымъ примыкала сатириче-
ская драма «Ливійцы» ('Ашмйѵт).

До насъ не дошла ни одна изъ сатирическихъ драмъ Эсхила, и
мы нѳ можемъ составить себѣ яснаго представленія о томъ, насколько
талантъ его, по преимуществу трагическій, выдавался въ произве-
деніяхъ этого рода, служившихъ обычнымъ дополненіемъ къ его тра-
гическимъ тр*’і°г'-:ги^- зпаечъ только. что дреги? ставили сати-
рическія драмы Эсхила выше такихъ же драмъ Софокла и Эврипида.
Повидимому, онъ умѣлъ покидать величественную область трагедіи,
чтобъ отъ души посмѣяться съ сатирэми и пстѣплтт, Діониса.

Изъ греческихъ трагиковъ, извѣстныхъ намъ по своимъ произ-
веденіямъ, Эсхилъ, какъ первый по времени, всѣхъ ближе стоить
къ лирическому періоду греческой литературы. Онъ больше лирикъ,
чѣмъ драматургъ; его трагедіи сильно проникнуты духомъ древ-
няго диѳирамба. Ко было бы ошибочно не видѣть въ нтаъ, за
сильнымъ лирическимъ элементомъ, почти столь же сильнаго драма-
тическаго интереса. Его лирическіе хоры тѣсно связаны съ общимъ
ходомъ драмы; оки — въ тоже время и дѣйствующія лица, вполнѣ
отвѣчающіе тому драматическому дѣйствію, которое происходитъ на
сценѣ. Въ своихъ лирическихъ хорахъ Эсхилъ является не только ху-
дожникомъ .лова, но я мыслителемъ. По стопамъ древпихъ писателей,
онъ былъ посвященъ въ элевзинскія таинства и принадлежалъ къ пиоа-
горейской школѣ; въ основѣ его произведеній всегда лежали великіе
нравственные идеалы, которые онъ умѣлъ воплощать въ миѳическихъ
образахъ. Чрезвычайная простота сюжетовъ и дѣйствія въ трагедіяхъ
Эсхила отнюдь не упраздняютъ ихъ глубокаго драматическаго интереса-

Древніѳ критики приписывали Эсхилу введеніе на сцену второго
дѣйствующаго лица. По ихъ свидѣтельству, до Эсхила, все происхо-
дило между хоромъ и единственнымъ дѣйствующимъ лицомъ, и нѳ
существовало діалога мэжду отдѣльными лицами. Во всякомъ случаѣ,
діалоги въ его трагедіяхъ необыкновенно живы и драматичны. Какимъ
большимъ мастеромъ діалога былъ Эсзилт, всею лучше локапызьеті-
приведенный нами разговоръ Прометея съ Гермесомъ. Эсхялъ обладалъ
также необыкновеннымъ искусствомъ послѣдовательно вести драма-
тическое дѣйствіе къ развязкѣ, подготовлять къ ней зрителя и чи-
тателя. Возрастающій съ каждою сценой драматическій интересъ
«Прикованнаго Прометея* можетъ служить образцомъ зтого искус-
спа. Немногія драматическія произведенія греческой и другихъ п-
тврагуръ могутъ соперничать съ этою трагедіей во гадѣ творче-
ства, по величественной красотѣ образовъ и тонкостя драматическихъ
частностей.

ПТ. (Цжп. — Ь квк в дршшш ірлэдш. — Ь» ,Аитш“)
Эдт‘  ,Йи«жі“.

Ивъ трехъ первоклассныхъ трагиковъ Греціи, которыхъ произве-
денія увѣлѣхи до нашего времени, Эсхилъ былъ самымъ непосред-
ственнымъ,. самымъ грандіознымъ въ своей непосредственности. Го-
ворятъ, Софоклъ сказалъ о йенъ: < Эсхилъ создастъ хорошія вещи,
во онъ создаетъ ихъ, самъ того не зная». Подобный отвывъ изъ
устъ художника по преимуществу, какимъ былъ Софоклъ, въ вы-
сокой степени надѣленный чувствомъ красоты и мѣры, но пред-
ставляетъ ничего невѣроятнаго. Софоклъ всегда хорошо зналъ, что
дѣлалъ; никто въ такой степени не владѣлъ искусствомъ достигать
ясно сознанныхъ художественныхъ цѣлей. Въ своей грандіозности,
трагедіи Эсхила представляютъ иногда невѣроятности, преувеличе-
нія, странныя сравненія и обороты рѣчи; Софоклъ не знаетъ этихъ
странностей. И общій планъ, и отдѣльные эпизоды его драматиче-
скихъ произведеній, ихъ основная мысль и языкъ — все ло соемв-
хяеть одно стройное, въ высшей степени художественное цѣлое.
Его творческой фантазіи также не чужды грандіозные размѣры;
яо артистическое чувство мѣры не даетъ ему переходить гра-
ницы возможнаго человѣческаго величія. Бь его герояхъ уже нѣтъ
ничего титаническаго, хотя они и остаются настоящими героями.
Они гораздо ближе къ людямъ, чѣмъ герои Эсхила. Это—идеальные
люди, образы болѣе чистые и прекрасные, чѣмъ люди въ дѣйстви-
тельности, но также не чуждые слабостей и ошибокъ и всегда болѣе
или менѣе чувствительные къ ударамъ рока. Его хоры, по изяще-
ству рѣчи, но счастливому выбору метровъ, по своей несказан-
ной граціи и мягкости, выдерживаютъ сравненіе съ лучшими
произведенія^ іреческой лирики. Законченность его трагедій во
всѣхъ отношеніяхъ даетъ ему безспорное право на нечетное іі сло-
женіе совершеннѣйшаго изъ греческихъ трагиковъ.

Этимъ завиднымъ особенностямъ Софокла соотвѣтствуетъ и осо-
бенность основной идеи его произведеній. Мы познакомились съ идеей,
воодушевлявшей Эсхила. Софоклу принадлежитъ новый взглядъ на
судьбы человѣка а на ихъ и&'бра®еніе въ драмѣ. Въ главахъ Эсхад*,
участь человѣка подчинена неотразимому року; въ глазахъ Софокла,
она много зависитъ отъ природы и страстей человѣка. Первобытные
греки, въ своемъ поэтическомъ невѣжествѣ олицетворившіе всѣ силы
природы, придали божественный характеръ той слѣпой, повидимому,
силѣ, которую мы называемъ то случайностью, то необходимостью;
они создали образъ Судьбы, или Рока, господствующаго и надъ людьми,
и падь богами. Олицетвореніе судьбы долго играло главную роль въ
поэзіи и повѣствованіи грековъ. Мы встрѣчаемъ его не у Гомера только,
но и у Эсхила, у Геродота. Въ нятомъ вѣкѣ успѣхи мысли и науч-
наго значенія не позволяли болѣе оставаться на этой точкѣ зрѣнія.
Какъ боги мало по калу вытѣснялись изъ явленій природы успѣ-
хами физическихъ знаній, такъ и болѣе внимательное изученіе че-
ловѣка и нравственнаго міра отодвигало въ таинственную даль за-
гадочную силу Судьбы и ея несокрушимыя путы. На судьбу чело-
вѣка начинали смотрѣть, какъ на естественное послѣдствіе ето на-
мѣреній и дѣйствій, считать его главнымъ дѣйствующимъ лицомъ
иъ драмѣ своей жизни. За Геродотомъ говалъ Ѳуккдидъ, за Земп-
ломъ--Софоклъ.

Этотъ новый взглядъ, только что слагавшійся, естественно повелъ
къ перевороту въ самомъ составѣ трагедіи: онъ породилъ тотъ родъ
драматическихъ произведеній, который древніе называли сложныхъ,
съ противоположными характерами, съ разнообразными эпизодами,
положеніями и дѣйствіемъ, съ болѣе искуснымъ построеніемъ всего
драматическаго сюжета, но съ тѣмъ же изображеніемъ человѣческаго
нѳсчаст’я и героизма, съ тѣми же впечатлѣніями ужаса, состраданія и
восторга, только въ болѣе естественномъ видѣ. Ужасное перестало
господствовать на сценѣ. Она просвѣтлѣла.

Крупнымъ нововведеніемъ было и то, что Софоклъ уже не пи-
салъ трилогій въ строгомъ смыслѣ этого слова. По крайней мѣрѣ не
видно, чтобъ онъ когда-нибудь создавалъ три трагедіи на сюжеты
одного и того же сказанія, а тѣмъ менѣе что-нибудь въ родѣ Эсхи-
ловой «Ореетѳйи». Правда, три изъ семи сохранившихся его трагедій
(«Царь Эдипъ», * Эдипъ въ Колонѣ» и «Антигона») какъ бы про-
должаютъ одна другую; но онѣ были написаны и исполнены въ раз-
ное время. Каждая трагедія Софокла сама по себѣ довольно обширна,
чтобы исчерпывать задуманный сюжетъ и вполнѣ удовлетворитъ ин-
тересъ зрителей. Въ ней всегда больше дѣйствующихъ лиць, больше
эпизодовъ, вообще больше дѣйствія, чѣмъ въ произведеніяхъ Эс-
хила. Наконецъ, самый хоръ, иногда являющійся у Эсхила глав-
нымъ дѣйствующимъ лицомъ, получилъ у Софокла свое настоящее,
нравственное значеніе. Онъ даетъ совѣты, высказываетъ мнѣнія, но
уже не дѣйствуетъ, оставаясь постоянно представителемъ обществен-
ной совѣсти и отвѣчая прлиствеэтоігр чувству зрителя. О третіемъ
дѣйствующемъ лицѣ, прибавленномъ Софокломъ къ двумъ прежнимъ
пз сдаЕИЧвеадгэ исполненія его трагедій, мы уже упомянули. Мя-
птѳрскя веденный исв діалогьмежду тремя лицами былъ въ рукахъ
его отяпнымт орудіемъ для оттѣненія характеровъ и въ особен-
ное® героя трагедій.

Софѵайь родился въ т мъ самомъ Колонѣ, гдѣ происіодюгъ дѣй
стве одной изъ лучшихъ его трагедій («Эдипъ въ Колонѣ»), по
однимъ въ 498, по другемъ въ 496 году. Колонъ былъ селеніемъ на
Леммъ берегу Кефкса, въ полутье гномъ разстояніи отъ Длинъ. Въ
трагедіи, о которой мы сейчасъ упомянули, есть прекрасный хоръ
вдовскихъ старцевъ, посвященный поэтическому описанію тѣхъ
гість, ідѣ поэтъ провелъ свои дѣтскіе годы. Но мы нѳ зна-
екъ ничего достовернаго о семействѣ поэта. Одни утверждаютъ,
чю оно, какъ и семейство Эсхила, занимало почетное положеніе въ
Аттикѣ; по другимъ, отецъ поэта, Софитъ, былъ, напротивъ, простой
ремесленникъ, кузнецъ. Несомнѣнно однакоже, что поэтъ получилъ
іоршнее воспитаніе и рано обнаружилъ свои необыкновенныя спо-
собности. Послѣ саламииской битвы, пятнадцати или восемнадцати
Лть отъ роду, онъ былъ поставленъ но главѣ хора юношей, испол-
завшихъ побѣдный гимнъ и круговую пляску передъ трофеями по-
^ѣдаиельй. Хоръ былъ впѳрвыѳ порученъ ему архонтомъ въ проме-
жутокъ времени между 470 и 467 годами. Софоклъ блистательно на-
чать тогда свое литературное поприще: на драматическомъ состяза-
ніи опъ одержалъ побѣду надъ самимъ Эсхиломъ, и ггпптомъ пе-
судилищемъ совсѣмъ особеннаго рода. Плутархъ, въ своой
«Жизни Кимоиа», разсказываетъ, что на этотъ разъ судьи драматиче-
сеехь произведеній не были выбраны по жребію, какъ того требовалъ
устшійикнійся1 обьяай. Случилось, что въ театръ прибылъ Кпмонь.
мторый передъ тѣмъ привезъ въ Аѳины прахъ Теяѳя: архонтъ удер-
жахъ его и военйыг’ь его спутниково, предложилъ имъ бытъ судьями,
и привелъ ихъ къ обычной присягѣ. Они-то предпочли трагедіи мо-
і(’ігио человѣка произяпздеНіямъ его знаменитаго золорлияа. Мы яь
идемъ, какія именно пьесы были представлены Софокломъ и Эсхи-
ломъ на это состязаніе, к можемъ только прибавить, что въ тече.
н* своего долгаго драматическаго поприща Софоклъ двадцать разѣ
оставался побѣдителемъ на драматичъекхъ состязаніяхъ, иногда по-
падалъ на второе мѣсто, но ни' разу на третье. Послѣ представленія
«Антигоны» , когда поэту было уже около пятидесяти лѣтъ, аѳиняне
жбрахи егс въ число стратеговъ, или военачальниковъ, поставлен-
ныхъ вмѣстѣ съ Перикломъ во главѣ экспедиціи противъ Самоса.
Онъ дожилъ до глубокой старости, окруженный общимъ уваженгемъ
е сохраняя необыкновенную свѣжесть таланта. Двѣ чудесныя трагедіи
его: <Фшюктетъ» и «Эдипъ въ Колонѣ» написаны уже тогда, когда

смнщи всторіа гитврапты.	с'4
онъ достигъ восьмидесяти-лѣтнягс возраста. Почтя современникъ пя-
таго вѣка, онъ умеръ въ 406 году въ полномъ согнаніи и пажити.
Сохранилось преданіе, котораго нельзя ни подтвердить, ни опровер-
гнуть, что за нѣсколько времени передъ смертью, сынъ его Іофонъ
пытался лишить его гражданскихъ дравъ, ссылаясь на его помѣша-
тельство. Недовольный особенною нѣжностью поэта въ своему внуку,
сыну Аристина, носившему имя дѣда, Іофонъ боялся лишиться на-
слѣдства, и обратился съ жалобой въ судъ-, но судъ призналъ его
жалобу неосновательной. Говорили, что старикъ Софоклъ, вмѣсто
всякаго отвѣта на заявленія сына, прочелъ судьямъ нѣкоторыя
мѣста изъ своего <Эдипа въ Колонѣ», только-что имъ иаписапиаго,
и между прочимъ тотъ самый хоръ колонскихъ старцевъ, о кото-
ромъ мы упомянули выше. И дѣйствительно, нельзя было приду-
мать болѣе убѣдительнаго доказательства въ пользу Софокла, чѣмъ
прелестная пѣсня а то го лори.

Софоклъ написалъ болѣе ста трагедій, изъ которыхъ сохранились
только семь. Всѣ онѣ написаны имъ въ зрѣломъ возрастѣ пли въ
старости, и большею частью принадлежатъ, по отзывамъ древ
нихъ писателей, къ числу совершеннѣйшихъ его произведеній.
Вотъ названія этихъ семи трагедій, въ хронологическомъ порядкѣ
ихъ исполненія на сценѣ: «Антигона» (’Аѵтеубѵті), «Электра» (’НХёх-
тря), «Трахинякки» (Тряхіѵіяі), «Эдипъ», названный впослѣдствіи,
въ отличіе отъ «Эдипа въ Колонѣ», «Тиранномъ Эдипомъ» (ОІ5мго«;
Торяѵѵос), «Аяксъ» (Аіа«), «Филоктетъ» (ФЛохгг,тч<) и «Эдипъ въ
Колонѣ» (О18ІИ0Х ’виі Коішѵш). Мы остановимся на «Антигонѣ», на
«Тираннѣ Эдипѣ» и на »Филоктетѣ».

На одна трагедія Софокла не была такъ восторженно принята
аѳинянами, какъ «Антигона». Она поставила поэта такъ высоко въ
ихъ мнѣніи, что сни, какъ мы уже сказали, заявили ему свое ува-
женіе избраніемъ въ стратеги. Между тѣмъ, она была ужа тригпать-
вгорою трагедіей Софокла; поэту было слишкомъ пятьдесятъ сѣть,
когда онъ написалъ её, и онъ уже двадцать-семь лѣтъ работалъ для
театра. Аѳинская публика, для которой художественныя драматическія
произведенія вовсе не были рѣдкостью, особенно увлеклась ею по-
тому, что ова поразила, очаровала ихъ своею красотой. Она пора-
зила и очаровала ихъ изображеніемъ героическаго и вмѣстѣ жен-
ственнаго характера, во всю его человѣческую и притомъ женскую
вышину,—характера, который идетъ на вѣрную бѣдуй добровольно
приноситъ себя въ жертву для исполненія нравственнаго долга. Не-
ивмѣнныя свойства Софоклсва таланта: простое и естественное те-
ченіе дѣйствія, живость красокъ, горячій и прекрасный стихъ, ори-
гинальность и правдивость характеровъ, сочетаніи искренняго чув
гтва съ рѣдкимъ изяществомъ фермы, все въ этой піесѣ гармониче-
ски направлено къ изображенію плѣнительнѣйшаго изъ женскихъ ти-
повъ, какіе когдалибо создавалъ поэтическій геній.

Эта преданная, безупречная дѣвушка, дочь Эдипа отъ материн
потомъ жены его, Токасты, сестра Этеокла, Полинина и Исмеиы, сопро-
вождала своего несчастнаго отца, укрывшагося въ Колонѣ, а по смерти
отца поспѣшила въ Ѳивы къ воевавшимъ между собою братьямъ,чтобы
примирить ихъ. Но братья, изъ которыхъ одинъ защищалъ родные
Ѳиъы, другой находился въ числѣ осаждавшихъ городъ, поразили другъ
друга на смерть, и одинъ изъ нихъ—союзникъ непріятеля, Починивъ,
по повелѣнію царя Креона, былъ лишенъ погребенія. По греческимъ
понятіямъ, отказать умершему въ погребеніи значило осудить его на
долгое скитаніе по берегамъ Стикса, и въ тоже время нарушить права
божествъ Аида, изъять умершаго изъ-подъ ихъ власти. Отказъ въ
псгребеніи считался поступкомъ безбожнымъ и варварскимъ, оди-
наково ненавистнымъ и людямъ и богамъ. На этомъ искреннемъ и
глубокомъ убѣжденіи, проходящемъ черезъ всю греческую поэзію,
основана Софсклова «Антигона». Въ самомъ началѣ трагедіи, Анти-
гона выходить игъ дворца, увлекая за собою Йемену; она возбуж-
дена, она идетъ сяороми шагами и быстро говоритъ. Креонъ запре-
щаетъ погребать останки ІІолияяка и грозитъ страшною казнію тѣмъ,
кто осмѣлится нарушить это запрещеніе. Но она исполнить свой долгъ
не смотря ни на чтс, она сдѣлаетъ для брата то, чего требуютъ совѣсть
и братская любовь. Она говорить объ этомъ Йеменѣ, она увѣрена, что
сестра соединится съ нею въ этомъ благородномъ, святомъ дѣлѣ; но
робкая Йемена отвѣчаетъ отрицательно; она сознаетъ свою слабость и не
видитъ возможности бороться противъ насилія. Между двумя сестрами
завязывается оживленный споръ, въ которсмъ раскрывается все разли-
чіе ихъ характеровъ. Антигона вся отдается высокой мысли о самопо-
жертвованіи ради святой цѣли, пренебрегая опасностью и внушеніями
благоразумія, соединяя съ восторженнымъ настроеніемъ запальчивую
гордость своего отца; Йемена, нѣжно любящая сестру и погибшаго
брата, по робости и мягкости характера подчиняется тирянніи Кре-
ока и отвѣчаетъ нѣжною жалобой на гнѣвные упреки сестры. Анти-
гона спѣшить исполнить одна свое благородное намѣреніе. На опу-
стѣвшей сценѣ появляется хоръ, славящій въ велико лѣпныхъ сти-
хахъ освобожденіе Ѳивъ и разсѣяніе рати осаждавшихъ городъ ар-
госцевъ. Этотъ хоръ старцевъ созванъ царемъ Крѳономъ, преем-
никомъ Эдипа. Креэнъ хочетъ возвѣстить ему то запрещеніе, о
которомъ мы уже знаемъ отъ Антигоны. Съ свойственнымъ тиран-
ніи искусствомъ, оиъ старается придать насилію благовидность, хо-
четъ облечь его въ законныя формы Этя собѢі пики призваны только
дія вида; имъ нечего совѣтовать зъ такомъ дѣлѣ, которое уж«
рѣшено заранѣе. Креонъ ожидаетъ отъ нихъ не мнѣній, а похваагь
и ожиданіе его оправдывается Рѣчь тора чиста и благородна; ж
въ ней чувствуются робость, осторожность и разсчетливость толпы, не
умѣющей противостоять произволу. По мѣрѣ того какъ усиливается
тираннія Креона, ѳивскіѳ старцы являются все болѣе г болѣе раб-
скими зя слугами, хотя иъ тайнѣ, въ душѣ, ихъ повѣетъ Б'жмуиѵмт'ічы
многомъ.

И вдругъ повелѣніе Креона сказывается нарушенныхъ. Одинъ
изъ стражей, приставленныхъ къ трупу 1Іолиника, приходитъ объ-
явитъ Креону, что на разсвѣтѣ стража нашла его погребеннымъ по
народному обычаю. Хоръ намекаетъ, что это могло быть исполнено
богами; но Креонъ негодуетъ на его легковѣріе, и грозитъ жестоко
каенить стт.'іжу, если она но откроетъ ѵ яе приведетъ къ ному винов-
наго. Стражъ дрожитъ отъ страха и не скрываетъ итого, какъ хоръ,
подъ полными достоинства рѣчами; со страхомъ подходилъ онъ къ
Креону, чтобы передать ему слою вѣсть, и въ страхѣ уходитъ теперь
исполнить ол) приказаніе, а вслѣдъ заіѣмъ водить винсвную, «Лъямлкп,
что она поймана стражей на мѣстѣ преступленія, Креонъ и. хоръ съ
изумленіемъ узнаютъ въ ней Антигону. Трупъ ііогиника былъ снова
выставленъ на позоръ, стража наблюдала съ сосѣднихъ холмовъ, когда,
послѣ бури, застилавшей передъ нею равнину, сва увидѣла Анти-
гону, ксторах съ пронзи тб-пьными криками цѣлогала прагъ лі>етгупнаі’о
брата и совершала надъ нимъ возліянія. Стражъ схватилъ ее и щре-
даетъ теперь Креону. Доносителю тяжела его обязанность; но оиъ боигг-
ея за себя, онъ находить, что лучше избавить отъ бѣды себя, чѣмъ по-
жертвовать собой для другого, хотя бы и чтимаго существа. Самыя
разнообразныя степени благородства и низости человѣческой души
представлены поэтомъ въ этой драмѣ. Хоръ опечаленъ этикъ откры-
тіемъ;. но боится показать свою печаль; Креонъ, по виду хладно-
кровный, въ душѣ очен^ радъ, что виновной оказалась враждебная
ему дочь прежняго царя.

Креолъ. А ты, поту лившая очи, ты не отрицаешь обвиненія?

Антигона. Иѣтъ, не отрицаю; напротивъ, сознаюсь.

Креонъ Какъ! Развѣ ты не знала о ноемъ запрещеніи?

Антигона. Я о немъ знала. Какъ могла я не зяать его? Оно было извѣстно
всѣмъ.

Креонъ. Какъ же осмѣлилась ты нарушить законъ?

Антигона. Осмѣлилась котому, что ни Зевсъ ни Справедливость, сожитель-
ница боговъ Аида, и никто изъ боговъ, давшихъ людямъ законы, не сбъяе
ляли зтого закона; осмѣлилась потому, что воля человѣка не можетъ быть выше
воли безсмертныхъ, выше законовъ неписанныхъ, но неизгладимыхъ. Оки суще-
ствуютъ не съ нынѣшняго, не ос вчерашняго дня; они существовали всегда, и
лпо не можетъ сказать, съ какихъ временъ. Ужели я должна была отказать въ
повиновеніи богамъ изъ уваженія къ мыслямъ человѣка? Я знала, что мнѣ пред-
стоитъ умереть; могла ли я этого не знать, хотя бы ты и не произнесъ мнѣ за-
ранѣе смертнаго приговора? Мнѣ лучше, если смерть преждевременно поразитъ
меня. И можетъ ли смерть казаться мнѣ карой въ той безднѣ несчастій, куда я
рии? Для меня было бы гораздо большимъ наказаніемъ оставить безъ погребе-
нія ^ровнаго брата. Вотъ что повергло бы меня въ отчаяніе. Остальное не печалитъ
пеня. Я, можетъ быть, кажусь тебѣ безумной; но ты самъ, называющій меня без-
ршой, быть можетъ, безумнѣе меня...

Спокойная твердость дѣвушки, ея видимое нравственное пре-
восходство унижаютъ и возмущаютъ Креона. «Хочешь-ли чего-нибудь
больше моей смерти?» спрашиваетъ его Антигона. А онъ находитъ
нужнымъ убѣждать ее и защищаться. Но убѣжденія его напрасны:
противъ него и природа, и религіозное чувство. Напрасно ссылается
онъ на ѳиванцевъ, на хоръ: она отвѣчаетъ, что страхъ сковалъ ихъ
языкъ, что въ душѣ они одобряютъ ея поступокъ; напрасно онъ упре-
каетъ ее въ одинаковомъ отношеніи къ защитнику и къ врагу отече-
пта, въ Этеоклу и Полянику: она спрашиваетъ,* избавляетъ-ли это
различіе въ положеніи ея братьевъ отъ всеобщаго закона, и можетъ-ли
«но распространяться на умершихъ; напрасно, наконецъ, онъ хо-
четъ убѣдить ее, что, чествуя Полиника, она оскорбила Этеокла, ко-
торый его ненавидѣлъ: Антигона отвѣчаетъ, она «умѣетъ вмѣстѣ
добить, но не умѣетъ вмѣстѣ ненавидѣть».

Входить Йемена, вызванная Креономъ. Онъ видѣлъ ее смущен-
ною, за нѣсколько минутъ передъ тѣмъ; онъ подозрѣваетъ ее въ
соучастіи, онъ обвиняетъ ее. Йемена не оправдывается. Она не
имѣла мужества рѣшиться на поступокъ Антигоны, но она любить
сестру, она готова раздѣлить ея участь. Антигона отрицаетъ со-
участіе своей сестры. «Ты избрала жизнь, я предпочла смерть», го-
ворить она Йеменѣ съ нѣкоторою жесткостью. Йемена тщетно ста-
рается смягчить озлобленіе Креона противъ сестры, предназначенной
81 супруги его сыну. Ей не удается ни тронуть тиранна, ни по-
колебать твердость Антигоны, которая говоритъ ей съ горькимъ чув-
ствомъ: «Живи, сестра; что до меня, моя душа уже мертва, и пра-
здна только для мертвыхъ». Не понимая того, что представляется
емУ безуміемъ обѣихъ сестеръ, Креонъ, которому ненавистна кровь
$Дипа, велитъ отвести ихъ обѣихъ во дворецъ; а хоръ, не пытаясь
спасти несчастныхъ, только скорбитъ о зломъ рокѣ, преслѣдующемъ
спѣвающіяся поколѣнія ихъ страждущаго рода.

На сценѣ новое лицо—Гемовъ, сынъ Креона, женихъ Антигоны;
0Вь защищаетъ невѣсту. Но робкія просьбы почтительнаго сына
/Ьмс раздражаютъ Креона, который грозитъ казнить ее при немъ.
Гековъ говоритъ, что съумѣетъ уйти отъ этого зрѣлища, что ни-
когда не покажется больше на глаза отцу. Смыслъ этихъ печально*
знаменательныхъ словъ не ускользаетъ отъ хора; но тираннъ, въ
своей ярости, не смущенъ ими. Робкимъ заступничествомъ склоня-
етъ его хоръ на помилованіе Исмены, которую онъ хотѣлъ осудить
вмѣстѣ съ старшею сестрой. Но онъ рѣшаетъ зажіівс заключить
Антигону въ пещеру, съ такимъ только количествомъ пищи, какое
необходимо для искупленія казни и для того, чтобъ Ѳивы не были
осквернены ея смертью. «Пусть обратится она тогда къ богамъ пре-
исподней», говоритъ нечестивый и жестокій тиранпъ съ нѣкоторымъ
оттѣнкомъ суевѣрнаго страха «пусть молитъ ихъ спасти ей жизнь,
она, быть можетъ, умолитъ ихъ, или, вѣрнѣе, познаетъ, какъ вздорно
и ненужно чествованіе мертвыхъ».

Антигона возвращается на сцену, окруженная Креоновой стра-
жей: ее ведутъ въ послѣднее жилище. Драматическое развитіе этого
чуднаго характера завершается въ превосходной сценѣ, гдѣ, послѣ
недавнихъ порывовъ восторженнаго героизма, въ несчастной дѣ-
вушкѣ такъ невольно, естественно сказываются томительная привя-
занность къ жизни и скорбь о необходимости разстаться съ нею.
Все закрыто для нея теперь, и навсегда; и божій свѣтъ, п счастіе
супруги и матери, всѣ самыя чистыя радости жизни; гордое созна-
ніе исполненнаго долга на минуту уступаетъ иному, бслѣе нѣжному
и мягкому чувству; она канъ будто просыпается отъ тяжелаго, му-
чительнаго, подавляющаго сна, она въ бреду, она взываетъ къ
состраданію равнодушныхъ свидѣтелей ея ужаснаго положенія,
взываетъ безуспѣшно, только усиливая свое горе напраснымъ,
тяжелымъ для гордаго чувства, обращеніемъ къ рабамъ. Но этотъ
сильный характеръ, придавленный невыразимою нравственною му-
кой, быстро овладѣваетъ собою. Появленіе тиранна, торопящаго
своихъ недовольно проворныхъ стражей, придави, ей новыя
силы. Въ его присутств^ она еще разъ объясняетъ ѳиванцамъ пра-
воту своего дѣла и несправедливость произнесеннаго надъ ней при-
говора; она громко одобряетъ свой поступокъ, хотя и осужденная
людьми и покинутая богами. Съ трогательной грустью обращаетъ она
взоры къ небу, тщетно взывая къ его помощи и чувствуя себя глу-
боко одинокой на землѣ, лишенною друзей и защитниковъ. Не гром-
кія слова, а мучительное для вѣрующей души сомнѣніе, такъ есте-
ственное въ виду караемой нравственной доблести, вложилъ поэтъ,
въ этой трогательной сценѣ, въ уста Антигонѣ. «Какой же боже-
ственный закопъ попр&пъ мпою?» говоритъ она съ душевною
болью. «Но зачѣмъ, несчастная, обращаюсь я къ богамъ? Зачѣмъ
искать у нихъ опоры и помощи, когда, за мое благочестіе, мнѣ пред-
стоитъ участь нечестивцевъ?» Еще разъ вспыхиваетъ въ пой жѳла-
о жить, но она гордо подавляетъ его: призывая ѳиванскій народъ
эъ свидѣтели неправаго приговора надъ нею, дочерью Эдипа, она
гордо идетъ на казнь, куда влечетъ ее Креонова стража.

По смерти Антигоны, пророкъ Тирезій приходитъ къ Креону и
^ьямяеть ему гнѣвъ боговъ, открывшійся въ зловѣщихъ прединя-
меиован’яхъ. Его угрозы сначала ра&дражають, потомъ смущаютъ
гкранна. Креонъ раскаязается и хочетъ поправить дѣло, но теперь
уже поздно. Войдя въ пещеру, гдѣ заключена Антигона, онъ на-
іодип. ее бездыханной и, подлѣ нея, своего сына Гомона, пала*
гающаго на себя руки. Мы узнаёмъ объ этой страшной катастрофѣ
изъ разсказа вѣстника о смерти Генома и отъ хора, славящаго мо-
гущество любви. Жена Креона, Эвридика, выслушавъ разсказъ о
гхерти сына, молча оставляетъ сцену. Греческіе трагики часто вы-
ражали такимъ образомъ силу горя и безъисходное отчаяніе, кото-
рыхъ не могло бы передать никакое слово. Херъ чувствуетъ нѣчто
зловѣщее въ безмолвномъ удаленіи Эвридики, и, дѣйствительно,
вскорѣ приносятъ вѣсть, что царица лишила себя жизни. Этими
«•хулительными жертвами за нелраведную гибель Антигоны за-
ключается трагедія Софокла, вызвавшая не мало подражателей у
римлянъ, французовъ и итальянцевъ.

Въ хронологическомъ порядкѣ событій, входящихъ въ составъ
«казанія объ Антигонѣ и Креонѣ, сюжетъ другой трагедіи Софокла:
’Тираннъ Эдипъ» предшествуетъ сюжету «Антигоны». Ко эти про-
изведенія не связаны между собею, не служатъ одно другому про-
долженіемъ, и мы не нашли нужнымъ придерживаться, въ ихъ изло-
«•иіи, хронологическаго порядка легенды. «Антигона» написана
раньше; «Тираннъ Эдипъ» ♦) былъ представленъ лѣтъ десять спустя,
совершенно отдѣльная трагедія.

Многіе, и не безъ основанія, считаютъ эту драму совершеннѣй-
шимъ созданіемъ не только Софокла, но всей аѳинской драматиче-
ской литературы. Передъ нами неожиданный и страшиый поворотъ
судьбы: одинъ изъ лучшихъ людей, въ полкомъ сознаніи своей, му-
дрости и нравственной доблести, вдругъ открываетъ въ себѣ пре-
«’уаника, преступника невольнаго; предметъ общаго уваженія и до-
вѣрія внезапно становится предметомъ ужаса и состраданія; изъ
«воего величія и довольства онъ вдругъ впадаетъ въ униженное пэ-
ложеніе и нищету. Но не одинъ неотразимый рокъ, не одна сила
судьбы производятъ эту перемѣну: къ дѣйствію рока присоединяется

*) Собственно „Царь Эдипъ" или „Эдипъ-царь", потому что слово Тйраѵѵос не било
к узотреблггів у древнѣйшихъ поэтовъ и встрѣчается ьперине ио время Архилоха Ко
•^ъые «аахрошвыя иерѣдаи • греческихъ ддо&тріовъ. виражиилхеа емкомъ со-
ммъ пубіххг.
собственное соннаніе. собственная воля человѣка. Роковая необходи-
мость а. нраьственпал свобода, эі н два гоаіодетвуюищг:, двигателя
древней траіедіи, совпадая, создаютъ драматическія положенія и дѣй-
ствія поразітельнагс интереса.

Въ Ѳивахъ моръ, и весь городъ взволнованъ. На сценѣ мѣсто
передъ дворцомъ Эдипа; на жертвенникахъ курятся ѳиміамы; на
жертвенныхъ ступеняхъ сидятъ ѳиванцы всякаго возраста, съ мо-
литвенными вѣтвями въ рукахъ, и обнимаютъ жертвенники, моля
боговъ о защитѣ. Выходитъ Эдипъ, царь ѳивскій. Онъ послахъ въ
Дельфы брата царицы Іокасты, Креона, чтобы спросить оракула о
средствахъ къ прекращенію мора/ Онъ глубоко тронутъ народнымъ
бѣдствіемъ. Онъ говоритъ собравшимся ѳиванцамъ:

О, Дѣти бѣдньък, извѣство мнѣ,

Не безъизвѣстно изе. зачѣмъ припои вы.

Я знаю, что вы всѣ болын: но, дѣти,

Никто изъ васъ не боленъ такъ, какъ а:

Лишь за себя страдаетъ каждый ьъ (?) васъ,

Душа жъ мои и за меня страдаетъ,
И за тебя, за весь народъ бодать.
Не спятаго отъ ска вы разбудили.

Нѣтъ, знайте, много я скорбѣлъ и плакалъ

И путъ большой заботы ужъ прошелъ.

Чтб могъ одно придумать въ долгой думѣ,

То сдѣлалъ я, и сына Менекея,

Креона, зкти моего, въ пиѳійскій

Домъ Феба я послалъ, чтобъ онъ ссросялъ,

Какимъ я словомъ иди дѣдомъ городъ

Изъ этой бездны золъ могу извлечь,

Ясра-бъ ему уже назадъ прибыть;

Крушитъ меня забота, чтб съ нимъ сталось;

Отсутствуетъ онъ дольше, чѣмъ би нужно.

Когда-жъ воротится, чтб богъ прикажетъ,
Я былъ бы злой, когда-бъ все не исполнилъ •).

Но вотъ приближается Креонъ. По ясному его лицу, по лавро-
вому вѣйку, которымъ онъ украсилъ голову, заключаютъ, что онъ
получалъ отъ оракула благопріятный отвѣть. Эдипъ поспѣшно спра-
шиваетъ его с результатѣ, но получаетъ сначала туманные отвѣты:
Креонъ не знаетъ, удобно ли говорить при столькихъ свидѣтеляхъ;
но, по желанію Эдипа, передаетъ отвѣть боговъ и оракула. Чтобъ
избавиться отъ мора, Ѳивы должны очиститься отъ пролитой крови,

*) Излагая «Тиранна Эдипа", мы пользуемся переводомъ покойнаго московскаго
профессора Шестаксіа, домѣщѳвннмъ во морей книгѣ «Пропилеевъ" Яереводчмкъ ста-
рался быть по вовможьосгъ бгожнъ къ нодпяилку и держаться его размѣровъ; приво-
димые отрывки, хотя і эстаыяють желать многаго въ лятврмуриомъ сгноаеив, №
глядно знакомятъ читателя съ стихотворными фермамъ греческой трагедіи.
должны казнить или язгнаіь ивъ своей среды убійцу Лая *). Надо
открыть убійцу; но о смерти Лая въ Ѳивахъ ваяютъ толысо, что онъ
убить какими-то разбойниками на кути въ Дельфы, Эдииъ намѣренъ
усердно приняться за дѣло, чтобы избавить городъ отъ бѣды. Вни-
мательно разспрашиваетъ онъ то Креона, то жену свою Іокасту
(вдову Лая), то хоръ о подробностяхъ убійства. Онъ иностранецъ въ
Ушахъ, онъ знаетъ меньше, чѣмъ туземцы. Но онъ узнаётъ отъ нихъ
гадьхс слухи, ему уже извѣстные, и требуетъ ври всемъ народѣ,
тюбы каждый, кто аняеті, към-ь убить Лай, кто были сообщники
у&іцік, объявить о томъ всо, что ему извѣстно. Ояъ иараяЪв про-
ваоеить надъ виновнымъ, кто бы онъ ни былъ, хотя бы одинъ изъ
живущихъ во дворцѣ, стріішсый приговоръ, отлу -іаюітй ею оть чсдопѣ-
ческаго общества, упрекаетъ ѳиванцевъ въ томъ, что они такъ долго
пренебрегали исполненіемъ своего долга къ убитому, и обѣщаетъ
иодлнить его <яиъ. Призвяинкй принять власть Лкк, владѣть
его женой, онъ отмститъ за него, какъ отмстилъ бы за своего отца.
Искренность Эдина производитъ въ этой сценѣ тѣмъ болѣе сильное
Дѣйствіе, что онъ, самъ того не зная, какъ бы указываетъ на себя
и ла свое преступленіе. Хоръ совѣтуетъ ему обратиться къ прореку
Терезію, но Эдипъ уже послалъ за нимъ по совѣту Креона. Между
тѣмъ онъ узнаётъ отъ хора, что убійство Лая приписывали нѣкогда
какимъ-то странникамъ. Этотъ слухъ ближе къ истинѣ, и очень
можетъ быть, что поэтъ вложилъ его въ уста хора, чтобы подгото-
вить зрителя къ дальнѣйшему содержанію драмы.

Всѣ увѣрены, что Тирезій выведетъ ихъ изъ неизвѣстности. Онъ
прорекъ, онъ знаетъ все по внушенію боговъ. Но Тиреэій, услыхавъ
зачѣмъ позвалъ его Эдипъ, досадуетъ, что пришелъ и не хочетъ отвѣчать
аавопросы Эдипа. Эдипъ настаиваетъ, негодуетъ, угрожаетъ; въ порывѣ
гнѣва, онъ даже обвиняетъ Тирезія въ томъ самомъ убійствѣ, о которомъ
тотъ хранитъ упорное молчаніе. Тогда раздраженный пророкъ самъ
бросаетъ ему въ лице тоже обвиненіе, и, на требованіе Эдипа, по-
раженнаго такой неправдой, повторяетъ, чтс именно онъ, Эдипъ, тотъ
убійца, котораго ищетъ. Предсказывая Эдипу страшныя бѣды, онъ
Даетъ ему понять, что онъ мужъ своей матери; но Эдипъ такъ далекъ
отъ подобной мысли, такъ увѣренъ въ своей правотѣ, что видитъ
въ словахъ Тирезія только внушенія Креона, желающаго завла-
дѣть престоломъ убитаго отца. Это подозрѣніе все болѣе и болѣе
укореняется въ умѣ Эдипа. Ему сдается, чтс убійцы Лая могли
быть подкуплены Креономъ. Онъ и прежде разумѣлъ его, когда

♦) Чжтатели помнятъ, что Эдитъ — еннъ того Лая, которому била предсказана по-
™бе»ь отъ руки сына, и что по розовой случайности. онъ убилъ Лая въ дракѣ, при встрѣчѣ
’* белкжой дорогѣ, пе зная, что это Лай в притомъ отецъ его.
говорилъ, что не пощадить и тѣхъ, кто живетъ во дворпѣ, если
между ними окажется убійца Лая. Теперь, думаетъ Эдипъ, Креонъ
надѣется отклонить отъ себя всякія подозрѣнія моимъ изгнаніемъ или
смертью, и занять освободившійся престолъ. Теперь онъ научилъ
Тирезія обвинить его, Эдипа, въ убійствѣ, причиняющемъ народу
столько жестокихъ бѣдствій. Вся эта сцена превосходно ведена и
выдержана Софокломъ. Оба они, и пророкъ и царь, выходятъ изъ
себя и въ порывахъ гнѣва являются обыкновенными смертными,—
людьми, въ запальчивости бросающими другъ въ друга тяжкимъ
обвиненіемъ. Смущенный хоръ не вѣритъ на-слово пророку. Послѣ
оживленнаго разговора Эдипа съ Тирезіемъ, хоръ кончаетъ свою
пѣсню словами:

Пѣть, пс мыслямъ моимъ, никогда, никогда
Опъ *) причастенъ не будетъ винѣ.

Подозрѣваемый Креонъ оправдывается передъ Эдипомъ. Онъ
увѣряетъ, что достигнуть власти было бы. противно его личному
интересу. Теперь онъ близкій человѣкъ царю, братъ его жены; те-
перь онъ живетъ по-парски, не неся тяжкаго бремени власти. Но
эти увѣренія не разгоняютъ подозрѣній, глубоко запавшихъ въ дупгу
Эдипа. Подъ вліяніемъ этихъ первыхъ подозрѣній, замѣтно портится
его характеръ. Онъ готовъ распорядиться съ Креономъ бысто, про-
извольно, деспотически, онъ хочетъ его смерти, и только Іокастѣ
удается, при помощи хора, снасти жизнь своему брагу. Оставшись
съ Эдипомъ одна, Іокаста узнаётъ, что вся эта смута вызвана сло-
вами Тирезія, и совѣтуетъ не вѣрить пророкамъ. Но именно то, что
говоритъ она противъ пророковъ, желая успокоить мужа, наводитъ
его на страшное подозрѣніе о самомъ себѣ, какъ объ убійцѣ Лая.

Іохаста.

Теперь, оставивъ, что сказать хотѣлъ,
Послушай ты меня и научись,
Что мудрости пророческой родъ смертныхъ
Причастенъ мало. Силу словъ моихъ
Признаешь сакъ. Вотъ выслушай меня-
Когда-то Лаю было предсказанье,
Я не скажу—отъ Феба самого,
Но отъ служителей его то было:
Отъ сына будто бы ему **) родного,
Который отъ меня ему родится,
Судьба опредѣлила умереть.

И вотъ, чужіе воры на распутьи,
Гдѣ три дороги разныя сошлись,
Его убилк, какъ молва гласитъ.

•) Эдита.

••) Лаю.
А сынъ его не росъ у васъ трехъ дней!

Связавъ ребенку ноги, онъ отдалъ

Чужой рукѣ его въ пустынѣ бросить.
Не сдѣлалъ богъ его *) отцеубійцей,
И Лаю смерть послалъ ме черезъ сына,
Чего боялся онъ по предсказанью.

Вотъ что сюва пророковъ назначали.
А ты на нихъ не обращай вниманья.
Легко откроетъ самъ **), что богъ захочетъ.

Эдипъ смущенъ, встревоженъ этимъ раасказомъ. Счратная мысль,
епе болѣе страшная, чѣмъ мысль о замыслахъ Креона, закрадывается
въ его правдивую душу. Онъ припоминаетъ внутренно и эту встрѣчу
на дорогѣ, и случайную ссору, и вызванное ею убійство. Онъ, онъ
самъ—убійца Лая, опъ тотъ, на кого должно пасть проклятіе боговъ
и людей. Тревожно раепрапшваотъ онъ удивленную ого волненіемъ
Іокасту: каковъ былъ Лай па видъ, сколько было при немъ спутни-
ковъ, гдѣ именно совершено убійства, и всѣ отвѣты жены только
подтверждаютъ омрачившую его мысль. Если онъ дѣйствительно
убійца Лая, веля цѣной его изгнанія или казни могутъ быть спа-
сены Ѳивы, онъ не станетъ скрывать своего преступленія, онъ пер-
вый громко обвинитъ себя передъ народомъ и приметъ должное воз-
мездіе. Но онъ ли, дѣйствительно, убійца? Спутникъ Лаи, упѣлѣв
пгій одинъ послѣ убійства на дорогѣ, еще живъ, говоритъ Іокаста.
Надо выслушать его, надо убѣдиться въ страшвой истинѣ во что
бы пи стало. Эдипъ разсказываетъ Іокастѣ, въ присутствіи хора, о
своемъ дѣтствѣ, говоритъ, что называлъ своимъ отцомъ коринѳянина
Полиба и матерью дорійку Меропу, и считался знатнѣйшимъ изъ
тамошнихъ гражданъ:

За пиромъ разъ какой-то опьянѣвшій
Сказалъ, что я отцу не сынъ родной.
Хоть разсердился я, яо снесъ въ тотъ день.
На завтра а отца и мать спросилъ.
Они сердились на того, кто слово
Неосторожно обронилъ. Ихъ рѣчью
Тогда я былъ утѣшенъ, но глубоко
Запало слово и меня смущало.

Тайкомъ отъ матери я отъ отца
Къ ливійскому оракулу пошелъ,
Но Фебъ меня отвѣтомъ не почтилъ
На мой вопросъ, н многія страданья,
Несчастья страшныя мнѣ провѣщалъ,
Что ложэ съ матерью я раздѣлю,
Что людямъ непавистяое яотомство

♦) Т.-е. емка.

**) Т.-е. богъ.
Увидѣть дамъ, и что убійцей буду
Отца, родившаго меня, И я,
Услышавъ то. бѣжалъ земля корияоекой,
Туда свой путь по гнѣздамъ направляя,
Гдѣ-бъ исполненья страшныхъ предсказаній
Не могъ я видѣть, мнѣ вѣщавшихъ горе.
Такъ на пути зашелъ я въ тѣ мѣста.
Въ которыхъ, говоришь, убить б^лъ Лай.
И я тебѣ, жена, скажу всю правду:
Когда былъ близко я того распутья,
Тутъ встрѣтился глашатай мнѣ и мужъ:
На колесницѣ конвой онъ сидѣлъ,
Точь-вь-точь такой, какъ ты мнѣ описала.
Съ дороги гналъ меня его возница
И самъ старикъ Съ сердцовъ ударилъ я
Воггчцу, что меня съ дороги гналъ,
Старикъ же, видя то, минуту выждать,
Когда я мимо проходилъ, и прямо
Бичемъ двойнымъ маня по головѣ
Ударидъ съ колесницы; но не такъ
Я отплатилъ: однимъ ударомъ палки,
Вотъ зтою рукою пораженный,
Скатился навзничь съ колесницы онъ.
Я всѣхъ убилъ. И если незнакомецъ
Тотъ съ Лаемъ какъ-нибудь имѣетъ связь,
То есть-ли кто несчастнѣе меня:
Богамъ хто-бъ больше ненавистенъ былъ?
Согражданинъ меня въ свей домъ не приметъ,
Чужой не станетъ говорить со мной,
Но отъ порога гнать меня всѣ будутъ.
Не кто другой, а самъ я на себя
Проклятье это наложилъ, я еамъ.

Умершаго я ложе осквернилъ
Рукою той, которой онъ убитъ.
Не злой ли я? Не вовесль я нечистый?
Бѣжать я долженъ и своихъ я° гидѢть,
Въ родную землю но входить. иль въ бракъ
Мнѣ съ матерью вступить, убить отца,
Поли ба, кѣкъ рожденъ и вскормленъ я.
Не правъ' ли будетъ тэтъ, кто объяснитъ
Суровымъ гнѣвомъ божества все это?
Нѣтъ, нѣтъ, о всѣхъ боговъ святая сила,
Не дай ты мнѣ увидѣть этотъ день!
Пусть прежде я отъ главъ людей сокроюсь,
Чѣмъ видѣть на себѣ такой позоръ!

Но народъ любить Эдипа, оказавшаго ему большія услуги, на-
родъ чтить въ немъ честнаго человѣка и справедливаго царя. Хоръ
поетъ, что опечаленъ его разсказомъ, и ободряетъ его надеждой на
показаніе единственнаго свидѣтеля встрѣчи, при которой погибъ Лай.
Если Лай убитъ разбойниками, то, значить, онъ погибъ не отъ руки
Эдипа. Смущенная Іэкаста, съ ѳиміамомъ я молитвенной вѣтвью въ
рѵкадъ, зоветъ народъ къ молитвѣ. Она говоритъ-.

Князья земли *), родилась мысль во инѣ—

Идти съ гѣяками и куреньемъ къ храмамъ
Молить боговъ. Рой цѣлый скѳрсныхъ мыслей
Эдипа духъ несчастно возмутилъ,
Изъ прежнихъ дѣлъ онъ новыя выводить,
Не какъ разумный мужъ; и лишь тому,
Чья рѣчь страшна ему, онь отдается.
Когда мои безсильны убѣжденья,
Къ тебѣ, Ливійскій Аполлонъ, къ тебѣ,
Ты ближе всѣхъ, иду сь молитвой м,
Чтобъ ты сомнѣнье намъ рѣшилъ счастливо.

Мн въ страхѣ всѣ, затѣмъ, что въ страхѣ видимъ
Его, который правитъ кораблемъ.

Но въ это время на дорогѣ изъ дальнихъ странъ показывается
вѣстникъ. Онъ ищетъ домъ Эдипа, онъ пришелъ съ важною вѣстью
изъ Коринѳа: жители кори ноской земли, по смерти Полиба, хотятъ
поставить Эдипа своимъ царемъ. Вѣсть эта радуетъ Іокасту: она ви-
дитъ въ пей подтвержденіе своихъ сомнѣній въ вѣрности многихъ
пророчествъ. Полибъ нѳ убить сыномъ, онъ умеръ естественной
смертью. Сначала вѣсть изъ Коринѳа производитъ тоже впечатлѣ-
гбе и на Эдина. Заставивъ вѣстника повторить ѳе, онъ высказы-
ваетъ это впечатлѣніе:

Увы! И кто-жъ теперь, жена, посмотритъ
На жершеянцкъ пиеійскій иль на птицъ,
Кричащихъ въ высотѣ? Вотъ я былъ долженъ
Но предвѣщанью ихъ, убить отца.

Его ужъ мертваго земля покрыла,
А к вотъ здѣсь, не тронувши меча.
Такъ развѣ скорбь по мнѣ его убила:
Лишь такъ причиной смерти могъ я быть.
-Кантъ Полибъ уь зе«л Ь и съ хбой
ІІророчестъа ничтожныя, пѵстыя.

Іокаста трогательно старается поддержать его въ этсмъ настрое-
ніе, она убѣждаетъ его отбросить ложный страдъ, нѳ бояться мни-
маго союза съ матерью:

Не разъ такіе браки снились людямъ,

По тоть лишь жизнь легко несетъ свою,
Кому видѣнья ничего не значась.

Но прежняя мысль, послѣ минутнаго облегченія, начинаетъ ожи-
вать въ душѣ Эдипа. Отепъ его, Полибъ, умеръ естественной

•) Т.-е. старики, которые, какъ перина изъ народа, составляли думу цари и> п Ди-
вомъ случаѣ, хоръ на сценѣ.
смертью—это правда; во мать Меропа еще жива, надъ нимъ и надъ
нею еще можетъ исполниться зловѣщее предсказаніе... Онъ откло-
няетъ предложеніе вѣстника—вернуться въ Коринѳъ, его прѳдпол-
гаѳмую родину; онъ боится, что «слово Феба окажется истиннымъ».
У спокойная и разубѣждая его, вѣстникъ приводитъ, между про-
чимъ, самое убѣдительное доказательство неосновательности опасеній
Эдипа. Покойный Лолибъ. говоритъ онъ, никогда не былъ съ Эдисонъ
въ родствѣ. Самъ вѣстникъ, нѣкогда пастухъ, принесъ Эдипа въ
даръ бездѣтному Полибу. Эдипъ былъ найденъ имъ въ лѣсныхъ доли-
нахъ Киѳерона и имъ же спасенъ отъ гибели. Знаки проколотыхъ и
связанныхъ ногъ ребенка, знаки жестокихъ поднёокь, еще я теперь
остались на ногахъ Эдипа, и самое имя его указываетъ па это обстоя-
тельство *). Онъ, вѣстникъ, получилъ ребенка отъ другого пастуха,
принадлежавшаго Лаю. Услужливый вѣстникъ не знаетъ, въ какую
тяжкую минуту онъ лопалъ въ Ѳивы и какую страшную услугу онъ ока-
зываетъ Эдипу. Этотъ рабъ, отъкотораго онъ принялъ ребенка, еще
живъ, хоръ догадывается, что это тотъ самый спутникъ Лая, который
уцѣлѣлъ одинъ послѣ смертоносной драки на дорогѣ, и совѣтуетъ
спросить объ этомъ Іокасту, которая тутъ же съ безмолвнымъ тре-
петомъ внимаетъ этимъ поразительнымъ разоблаченіямъ. Ей извѣстно,
ой памятно, что сама она, а не Лай, подкинула своею ребенка. Она
пытается остановить Эдипа въ его намѣреніи вполнѣ выяснить свое
происхожденіе. «Довольно и того, что я страдаю», говоритъ она, и
уходитъ, проронивъ зловѣщія слова: «Горе тебѣ! горе! Несчастный —
вотъ единственное, что я могу сказать тебѣ, мое послѣднее слово!»
Уходъ Іокасты внушаетъ мрачныя опасенія хору, именемъ кото-
раго кориѳей говоритъ:

Чгб значить, что жена ушла, Эдилъ.
Въ столь страшномъ горѣ? Я боюсь теперь,
Чтобъ изъ ея молчанья бѣдъ не вышло.

Появленіе ожидаемаго пастуха объясняетъ все. Вѣстникъ узнаётъ
въ немъ того самаго раба, который передалъ ему обреченнаго гибели
ребенка. Но рабъ напугалъ этимъ давнимъ, темнымъ дѣломъ; онъ за-
пирается, Эдипъ принужденъ угрожать ему смертью, и только этя
угрозы мало-по-малу заставляютъ раба признаться, что онъ дѣйстви-
тельно передалъ ребенка тому, кто пришелъ теперь вѣстникомъ изъ
Коринѳа, что ребенокъ былъ изъ Даева дома.

Эдипъ.

Но рабъ,
Иль Лаевой семьѣ онъ былъ родной?

') Эдипъ значить человѣкъ сь распухлый, больными ногами.
Паотухъ.

О, горе мнѣ! Я долженъ то сказать,
Что мнѣ всего страшнѣй!

Эджпъ.

Мнѣ слышать страшно,
Но все-жъ я долженъ слышать.

Пастухъ

Мальчикъ тотъ

Считался сыномъ Лая- Правда-ль это—

Твоя жена могла-бъ сказать всѣхъ лучше.

Здм въ.

Она лада тебѣ дитя?

Пастухъ.

Она

Эдипъ.

Зачѣмъ?

Пастухъ.

Убить

Эдипъ.

О. мать несчастная!

Пастухъ.

Отъ страха бѣдъ, предсказанныхъ богами.

Эдипъ.

Какихъ же. бѣдъ?

Пастухъ.

Отъ бога былъ оракулъ.
Что онъ убьеть родителей своихъ.

Эдипъ.

Зачѣмъ же отдалъ ты ему ребенка?

Пастухъ.

Я пожалѣлъ, о царь, и далъ я съ тѣмъ,
Чтобъ онъ унесъ его въ чужую землю,
Откуда самъ онъ былъ. Онъ спасъ ребенка
Для страшныхъ бѣлъ. И если ты тотъ самый.
Какъ онъ сказалъ несчастнымъ ты родился!

Эдипъ.

Увы! увы! Выходитъ все наружу!

О, свѣтъ, въ послѣдній разъ тебя я вижу!

Теперь все ясно для него, и онъ открыто высказываетъ это;
теперь нѣтъ мѣста никак*шт ссіиѣныыь; ояъ рсдился отъ тѣхъ,
отъ кого ему не слѣдовало родиться, жилъ съ Тѣми, съ кѣмъ не
долженъ былъ жить, убилъ тою, кого не могъ осмѣлиться убить. Съ
вошекъ страданія уходитъ ояъ со сцены. Уходятъ я вѣстникъ съ
ійстухгмъ. Передъ зрителями только хоръ, высказывающій свои
грустныя тайнаго:	впечатлѣнія и мысли по поводу всего видѣннаго и слы-  Увы! Смертныхъ родъ людей!  Какъ вашу я жизвл ие высоко цѣню! И кто тотъ человѣкъ, и гдѣ онъ, Кто бы болѣе счастливымъ былъ, Чѣмъ на столько, чтобъ счастьемъ блеснуть, И, блеснувши, упасть съ высоты?  Твой теперь предъ глазами примѣръ, Твою видя судьбу, о злосчастный Эдипъ, Ни кого изъ людей не сочту я счастливымъ.  0, Зевсъ! Въ цѣль удачно попалъ И достигъ онъ блаженства вполнѣ. Когда пѣвчую дѣву сгубилъ *), Чтс съ кривыми когтями была, И стѣной намъ отъ смерти онъ сталъ. Съ той поры, царь великихъ Ѳивъ, Ты всѣхъ большую почесть имѣлъ.  * • «  А послушать теперь, кто несчастнѣй?  Кто въ трудахъ, кю въ бѣдахъ столь ужасныхъ? И ему также жизнь измѣнила.  Увы! о славный напгь Эдипъ!  Одни тебя, одни  Объятія обширныя Держали сына и супруга! Какъ это, какъ отцовское ложе, несчастный, тебя, Не сказавшись, терпѣло такъ долго.  И безъ воли твоей тебя время открыло, Отъ котсраго скрыться не можетъ ничто, И готъ бракъ не признаетъ ужъ Правда, По которому вышелъ рожденный родившимъ. Увы! несчастный Лаевъ сынъ!  0 лутше-бъ, лучше бы Совсѣмъ мнѣ не знать гебя!  Теперь же громкій плачъ и вопль Съ устъ все бѣжитъ. Ео правду сказать, чрезъ тебя я вздохнулъ Чрезъ тебя мои очк сомкнулкся сномъ.

Ивъ дворца въ ужасѣ выбѣгаетъ слуга съ вѣстью о смерти Іо-
касты, о томъ, что Эдилъ наказалъ себя хуже чѣмъ смертью. Онъ
разсказываетъ объ Іокастѣ и Эдиьѣ:

	Съ отчаяньемъ прошла она лишь вь сѣни, Къ постели брачной прямо подошла. Терзая волосы себѣ руками.  Вошла и, двери за собой заперши.

*) Т.-е. сфвнссь, пожиравшаго фивавжевъ, которнхь освободилъ отъ мго Эдшгь.
Звала давпо умершаго ужъ Лая.
Рожденье прежнее воспоминала,
Отъ коего снъ самъ погибъ, а мать
Оставилъ сыну, чтобъ дѣтей злосчастно
Родила съ иимъ. И плавала она
Надъ ложекъ тѣмъ, отъ мужа мужа гдѣ
И отъ дѣтей дѣтей опять родила.
Затѣмъ не знаю, какъ она погибла.

Эдипъ вбѣжалъ тутъ съ крикомъ, и за нямъ
Нельзя ужъ было видѣть смерть ея;
Смотрѣли мы теперь, какъ онъ метался.
Вбѣжалъ и требоваіъ отъ насъ копья.
И гдѣ найти жену, чтб не жена,
И чрево матери, чтб дало плодъ
Двойной: его н отъ него дѣтей?
Никто изъ насъ, которые тутъ были,
Не молвилъ слова, видно, духъ какой
Въ неистовствѣ ему ее открылъ.

Какъ будто кто его увлекъ, н вскрикнувъ,
Къ двойнымъ дверямъ онъ подскочилъ, сорвалъ
Заперъ, и быстро въ горннау вбѣжалъ.

Тутъ видимъ мы висящую жену:
Опутала себя снуркомъ плетенымъ.
Ее увидѣвъ такъ, ужасный крикъ
Несчастный испустилъ к развязалъ
Снурокъ висѣвшій, и когда она
Ужъ на полу лежала, страшно было
Ламъ видѣть то, чтб было съ нимъ потомъ.
Сорвалъ онъ съ платья пряжки золотыя,
Которыми украшена была,
Схватилъ и билъ глаза свои онъ ими,
Такъ говоря: на то, чтобъ не видали
Ни что терпѣлъ, ни что онъ сдѣлалъ зла,
Чтобы впередъ во мракѣ гѣхъ смотрѣли,
Еого не должно было видѣть имъ,
Не узаавалв бъ тѣхъ, кого желали-бъ.
Такъ причитая много крагъ, не разъ
Глаза онъ билъ свои, поднявши вѣки,
Кровавые зрачки мочили щеки
И кровь не каплями, ручьемъ лилась.
Причиной бѣдствій были оба вмѣстѣ,
На нужа н жену страданье пало.

И счастье прежнее -то было счастье—
Теперь чрокльтья, стонъ, а смерть, и стыдъ,
И всѣ, какіе есть, названья золъ.

Самъ Эдипъ выходитъ пзъ дворца. Онъ спѣшитъ тотчасъ же
оставить Визы, изгнанный собственнымъ приговоромъ, но прежде
хочетъ, чтобъ ѳиванцы видѣли его казнь. Теперь опъ на вѣхи жалкій
слѣпецъ, подавленный физическимъ и нравственнымъ страданіемъ,
свовиця исторія Л1ТЗР1ПРЦ,	65
ужасающійся самого себя, не имѣющій притязанія на сожалѣніе лю-
дей и очень удивленный, что его жалѣютъ. Ему страшенъ непри-
вычный мракъ, который онъ называетъ несказаннымъ, неизбѣжнымъ,
безконечнымъ. Съ сожалѣніемъ относится къ нему хоръ, народъ. Хоръ
дивится, что осъ могъ погасить свои очи. Въ скорбномъ разговорѣ,
который завязывается между ними, кориеей говоритъ именемъ хора:
Равно несчастенъ ты своей судьбой
И жалокъ тѣмъ, что есть въ тебѣ сознанье!

О, какъ бы я желалъ не знать тебя!

Эдипъ проклинаетъ того, кто нѣкогда освободилъ его изъ страш-
ныхъ пеленокъ и спасъ отъ смерти. Еслибъ онъ умеръ, на него не
пали бы такія жестокія бѣды. «Ужъ лучше бы не жить, чѣмъ жить
слѣпымъ», отвѣчаетъ ему хоръ. Но самая смерть представляется те-
перь Эдипу слишкомъ мягкою карой. Онъ самъ объясняетъ это хсру:

Не говорите мнѣ, совѣтъ не въ нору,
Что а недоброе съ собою сдѣлалъ.
Сошедшн въ адъ, какими бы глазами
Увидѣлъ я отда и мать свою,
Которыхъ сдѣлалъ я дѣла такія,
Что петлею загладить ихъ нельзя?
И видъ дѣтей мнѣ могъ ли быть желаннымъ,
Дѣтей моихъ, рожденныхъ какъ они?
Моимъ глазамъ, конечао, никогда!
Ни башни города не видѣть мнѣ,
Не видѣть и боговъ святыхъ кумировъ!
Я самъ, несчастный, самъ лишилъ себя
Всего; одинъ изъ всѣхъ вскормленныхъ въ Ѳивахъ,
Я самъ себя всѣмъ отгонять велѣлъ
Безбожнаго, котораго явила
Убійцею н сыномъ Лая боги.

Какъ могъ бы прямо вамъ въ паза смотрѣть.
Пятно такое на себѣ открывши?

Нѣтъ, нѣтъ! Когда-бъ я могъ найти преграду,

•	Чтобъ уши мнѣ отъ звука оградить,

Презрѣнное не усумннлся-бъ я
Все тѣло запереть, чтобъ быть слѣпымъ
И ничего не слышать мнѣ. Пріятно
Отъ ощущенья золъ себя избавить...
О, Киоеронъ! Зачѣмъ меня принялъ,
Зачѣмъ не погубилъ меня тотчасъ,
Чтобъ людямъ родъ свой я не могъ открыть?
Нолибъ, Коринѳъ, и ты, о древній домъ,
Который я считалъ отцовскимъ домомъ,
Какой красивый плодъ во мнѣ вскормили,
Который страшный ядъ въ себѣ скрывалъ'.
О три дороги тѣ, и долъ сокрытый,
И лѣсъ, и трехъ дорогъ проходъ стѣсненный!
Вы кроль, пролитую рукой моей,
Отца кровь пили моего когда-то,
Вы и омните-ль, чтб сдѣлалъ я у васъ,
И чтб сотомъ, сюда сошедши, сдѣлалъ?
О бракъ, меня родившій, а лотомъ
Мою принявшій кровь, смѣшавшій
Отцовъ, дѣтей и братьевъ, кроьь одну,
И женъ, и матерей, и давшій все,
Что есть позорнаго между людей!..
И говорить о томъ ужъ неприлично,
Чтб дѣлать непристойно и постыдно.
Скорѣй меня, скорѣй сокройте гдѣ-кнбудь,
Молю богами васъ, или убейте,
Иль въ море бросьте, чтобъ не видѣть больше.
Идите же, не погнушайтесь вы
Несчастнаго коснуться человѣка;
Послушайтесь, не бойтесь, зло мое
Изъ смертныхъ не раздѣлитъ ни одинъ,

Хоръ говорить, что сдѣлать это можетъ только Креонь, оставшійся
теперь единственнымъ стражемъ земли. Креонъ, вышедшій въ это
время изъ дворца, смущенъ такихъ всенароднымъ униженіемъ цар-
скаго сана. Онъ хочетъ, чтобъ Эдипа ввели скорѣе' въ домъ, гдѣ
только родные увидятъ и услышатъ его въ этомъ жалчомъ видѣ.
Но Эдипъ не хочетъ возвратиться въ домъ. Онъ молитъ Креона ско-
рѣе выкинуть его изъ Ѳиэской земли, не спрашивая вновь оракула
о томъ, чтб дѣлать съ несчастнымъ. Снъ проситъ устроить погре-
5еаье <той, которая тамъ въ домѣ», и отпустить его въ горы, туда,
гдѣ Кодеровъ, назначенный ему могилой еще живому самими от-
цомъ и матерью; онъ хочетъ умереть тамъ согласно съ волей тѣхъ,
которые желали погубить его. Онъ знаетъ, что не умретъ ни отъ бо-
лѣзни, пи оть другой естественной причины; онъ не спасся бы
отъ смерти въ дѣтствѣ, еслибъ не былъ предназначенъ для страш-
ныхъ бѣдъ. «Пусть рокъ его идетъ, куда идетъ»; но ему жаль до-
черей; онъ говоритъ Креону:

Позволь ты маѣ коснуться ихъ руками,
Поплакать вмѣстѣ съ нпмп о несчастьяхъ.

Коіда коснусь руками дочерей,
Казаться будетъ мнѣ, что ихъ держу,
Какъ прежде было то, когда я видѣлъ.

Когда приходятъ Антигона и Йемена, слѣпой Эдипъ чуетъ ихъ
присутствіе. «О дѣти, гдѣ вы, гдѣ!» восклицаетъ онъ въ трогатель-
номъ волненіи. Онъ говорить имъ и о своемъ позорѣ, и о томъ, какъ
тревожить ого мысль обь ожидающей ихъ участи:
Не вижу васъ, но пл&чу я о васъ,
Когда подумаю, какъ вамъ придется
Прожить съ людьми остатокъ горькой жизни.
Въ какое общество пойдете гражданъ?
На праздники какіе вы пойдете,
Чтобъ съ праздникомъ, не съ плачемъ въ домъ вернуться?
Когда-жъ достигнете годовъ замужства,
Найдется-ль, дѣти, человѣкъ такой,
Который бы сталъ выше предразсудка,
И принялъ бы тотъ пагубный позоръ,
Приросшій къ тѣмъ, которые меня,
И къ тѣмъ, которые родили васъ.

И кто-жъ возьметъ васъ за себя? Никто.
Безъ брака, безъ дѣтей умрете вы.
О, Менекея сынъ *)! Когда мы оба,
Которые родили ихъ, погибли,
И ты одинъ отецъ имъ остаешься:
Не брось ты ихъ—онѣ тебѣ сродни—
Безъ мужа, въ бѣдности чтобъ не скитались,
И не сравняй съ моею ихъ судьбу,
Но пожалѣй, въ такихъ ихъ видя лѣтахъ,
Всего лишенныхъ, лишь въ тебѣ одномъ
Имѣющихъ надежду всю. О дѣти!
Когда бъ имѣли вы и смыслъ и разумъ,
Я много-бъ вамъ сказалъ. Теперь одно
Мнѣ остается пожелать, чтобъ вамъ
Досталась жизнь получше, чѣмъ отцу.

Креонъ прилично, но съ непріятной холодностью относится
къ Эдипу. Антипатія этой холодной натуры къ горячей, впечат-
лительной, искренней душѣ Эдипа, антипатія, жертвой которой по-
гибла потомъ Антигона, сказывается уже теперь, но онъ сдержи-
вается пока въ виду безпримѣрнаго нѳсчастія, поразившаго весь го-
родъ. Прежде чѣмъ отпустить Эдипа, онъ хочетъ спросить оракула,
чтб дѣлать съ нимъ, и требуетъ, чтобы Эдипъ возвратился пока во
дворецъ. Когда уводятъ Эдипа и онъ молитъ нѳ отнимать у него
дѣтей, Креонъ отвѣчаетъ, что нельзя, что онъ не долженъ требовать
всего, и жестоко напоминаетъ страдальцу, что и то, чѣмъ онъ уже
владѣлъ, не вѣкъ съ нимъ осталось.

Когда всѣ уходятъ, хоръ поетъ, обращаясь къ зрителямъ и уда-
ляясь отъ оркестра:

О, сограждане еивяне, вы смотрите, какъ Эдипъ,
Унесенъ потокомъ бурнымъ страшной, бѣдственной волны!
А умѣлъ рѣшать загадки, былъ онъ высшій изъ лю.ѵй,
И на счастье гражданъ нашихъ онъ безъ ревности смотрѣлъ.
Оттого, когда помыслишь ты о томъ послѣднемъ днѣ,

♦) Креонъ.
То не прежде ты рѣшишься смертнаго счастливымъ звать,
Чѣмъ пройдетъ границу жизни, не извѣдавъ скорблыхъ бѣдъ;

Такъ кончается эта драма, глубоко потрясавшая зрителей и глу-
боко трогающая теперь н&съ, читателей, своими общечеловѣческими
чертами, се смотря на все различіе нашихъ понятій и условій жизни
отъ греческихъ. Есть извѣстіе, что когда «Эдипъ тираннъ» был ь въ
первый разъ представленъ на обычное ,драматическое состязаніе,
судьи предпочли ему какую-то піесу Эсхилова племянника. Фило-
кхеса. Но если это и было такъ, то аѳиняне заблуждались недолго.

Переходимъ къ другому замѣчательному произведенію Софокла
—«Филоктету». Драматическая литература грековъ не знаетъ другой
трагедіи, къ которой бы такъ подходило знаменитое изреченіе: я че-
ловѣкъ, и ничто человѣческое мнѣ не чуждо. Ни въ какой другой
греческой драмѣ человѣкъ не былъ такъ симпатично представленъ
тогда съ этой стороны. Легенда, доставившая поэту сюжетъ его
трагедіи, довольно блѣдна и не особенно богата содержаніемъ. От-
правляясь подъ Трою, греки остановились на островѣ Хрлзѣ, впослѣд-
ствіи залитомъ волнами. По указанію оракула, имъ слѣдовало совер-
шить тамъ жертвоприношеніе Аѳинѣ, на жертвенникѣ, который нѣ-
когда былъ поставленъ Язономь и который могъ быть извѣстенъ
только одному изъ нихъ — Филоктѳту, спутнику героя-аргонавта.
Отыскивая этого, жертвенникъ, давно уже оставленный и покрытый
землею, Филсктетъ былъ укушенъ змѣей, сторожившей тѣ мѣста.
Греки увидѣли тутъ несомнѣнный знакъ божествевнаго гнѣва и, въ
виду нестерпимаго запаха раны, въ виду страшныхъ криковъ ужа-
леннаго, рѣшили, по совѣту Одиссея, тайно бросить спящаго Филоктета
на Лемносѣ. Тамъ прожилъ опъ десять лѣтъ, по прошествіи которыхъ
прорицатель Геленъ повѣдалъ грекамъ, что имъ но одолѣть Троп
безъ Геракловыхъ стрѣлъ, а ими владѣлъ Филоктетъ. Чтобы добыть
эти завѣтныя стрѣлы, греки послали за Филокгетомъ Одиссея, ви-
новника его несчастій, поручая ему привезть сію съ собой подъ
Трою. Вотъ внѣшнее содержаніе легенды. Софоклу предстояло вло-
жить въ нее психологическое содержаніе. Брошенный грек&мп на
произволъ судьбы среди лемносской пустыни, и притомъ по со-
вѣту Одиссея, Филоктетъ негодуетъ на грековъ и въ особенности на
этого совѣтника: онъ не сдастся на ихъ приглашеніе и откажется
плыть подъ Трою со стрѣлами Геракла. Какъ же подѣйствовать на
оскорбленнаго и озлобленнаго товарища? Одиссею необходимъ спут-
никъ, непричастный общему поступку грековъ. Софоклъ избираетъ
такимъ спутникомъ Ахиллова сына Лѳоптолема, только недавно при-
бывшаго подъ Трою, который и самъ обиженъ греками, отказавшими
ему въ оружіи его отца. Ю?ый и простодушный, онъ легко под-
дастся вліянію хитраго Одиссея и полюбится самому Филоктету. Но
пословица: гдѣ тонко, тамъ и рвется, могла находить себѣ примѣне-
ніе и въ героическія времена. Капъ ни тонки были разсчеты Одис-
сея и Атридовъ, они могли быть опрокинуты искренностью юноши.
Неоптолемъ- -сынъ Ахилла, который ненавидѣлъ коварство Одиссея;
онъ не способенъ обмазывать, дурачить несчастнаго человѣка; онъ не-
охотно пойдетъ на хитрости своего многоумнаго спутника^ которымъ
придется разбиться но только о непреклонную душу Фялоктета, по
и о совѣстливость, искренность и сострадательное добродушіе юнаго
героя. Вся трагедія Софокла построена на различіи и столкновеніи
этихъ трехъ характеровъ, естественно приводящемъ къ извѣстной
развязкѣ.

Интересъ зрителей возбужденъ уже съ первыхъ строкъ трагедіи.
На сценѣ побережье острова Лемноса, къ которому пристаетъ гре-
ческое судно. Сошедшій съ него Одиссей напоминаетъ Нсоптолему
цѣль ихъ прибытія, совѣтуетъ сму найти ту пещеру, гдѣ греки по-
кинули заснувшаго Филоктета и гдѣ онъ, вѣроятно, проживаетъ и
теперь. Самъ Одиссей нѳ можетъ искать ее: онъ не достпгнулъ бы
цѣли,-еслибъ первый встрѣтился съ озлобленнымъ владѣльцемъ Ге-
ракловыхъ стрѣлъ. Отыскавъ пещеру, Неоптолемъ не находитъ въ
ней Филоктета, но догадывается, по нѣкоторымъ признакамъ, что онъ
еще живетъ въ ней и могъ выдти изъ нея только на-время. Уйти
далеко онъ также не могъ съ своею раной. Но, возвращаясь въ пе-
щеру, онъ можетъ замѣтить Одиссея, который поэтому поручаетъ од-
ному прибывшему съ пимъ ратнику посматривать, не идетъ ли Фи
лсктетъ, и научаетъ Неоптолема, какъ надо поступать съ несчастнымъ,
чтобъ провести его и отобрать у него Геракловы стрѣлы. Минута,
предшествующая исполненію замысла, нарочно выбрана Одиссеемъ
для объясненія: застигнутый врасплохъ этимъ объясненіемъ, разсчи-
тываетъ онъ, Неоптолемъ долженъ будетъ поступать по его указа-
ніямъ. Юноша предпочитаетъ путь убѣжденія, даже насилія, обманъ
ему противенъ, но онъ сдается ва убѣжденія и ловкія, вкрадчивыя
рѣчи Одиссея. По удаленіи послѣдняго, на сцену является хоръ, по-
видимому состоящій изъ старыхъ ратниковъ Ахилла, которые съ
нѣжностью и почтеніемъ относятся къ его сыну, наслѣдовавшему,
по ихъ мнѣнію, доблести своихъ предковъ. Они спрашиваютъ юношу
о томъ, что дѣлать имъ для исполненія намѣреній Одиссея.' Имъ лю-
бопытно узнать о ФилоктетЬ, котораго страданія и твердость удив-
ляютъ ихъ. «Меня не удивляютъ его страданія», говоритъ Неопто-
лемъ. «Они посланы богами: боги не допустили Филоктета метать
противъ Трои его непобѣдимыя стрѣлы, пока нѳ наступилъ конецъ
этому городу». Филоктетъ является, такимъ образомъ, не только не-
«частнымъ человѣкомъ, забытымъ людьми и богами на пустынномъ
берегу Лемноса, но и орудіемъ, предназначеннымъ богами для испол-
ненія таинственныхъ предначертаній судьбы. Горькая доля дѣйствую-
щихъ лицъ греческой трагедіи всегда смягчалась этимъ присутстві-
емъ божественныхъ силъ и плановъ въ скорбной ихъ жизни. Оно
усиливало ихъ значеніе и въ тоже время симпатіи, участіе къ нимъ
зрителей.

Возвращаясь въ свое пустынное убѣжище, больной, изъязвлен-
ный скиталецъ съ удивленіемъ видитъ тутъ давно невиданныхъ имъ
людей, своихъ соотечественниковъ, и упивается родною рѣчью, такъ
давно не услаждавшей его слуха. Онъ уже не звѣрь, одиноко блуж-
дающій въ пустынѣ: онъ опять чувствуетъ себя человѣкомъ, до того
человѣкомъ, что ему невольно жаль этихъ пришельцевъ, брошен-
ныхъ какою-нибудь несчастною случайностью въ эту пустыню, гдѣ
самъ онъ перенесъ столько бѣдствій и страданій. Потомъ уже при-
ходить ему мысль о томъ, какъ благопріятно для него самого слу-
чайное прибытіе неожиданныхъ гостей. Изумленный, онъ спраши-
ваетъ Неоптолема, что привлекло его сюда, какой попутный для стра-
дальца вѣтеръ пригналъ въ эти мѣста его судно. Неоптолемъ сдержанъ
въ своихъ отвѣтахъ на распросы Филоктета: онъ исполняетъ роль,
возложенную на него Одиссеемъ. «Я съ острова Скироса, говоритъ
онъ, и возвращаюсь туда; говорятъ, я сынъ Ахилла: теперь ты
знаешь все». И между ними завязывается оживленный разговоръ,
наводящій Филоктета на повѣсть о своихъ страданіяхъ. Неоптолемъ
для него дитя дорогого отца, сынъ любезной земли. «О мой сынъ»,
говорить онъ юношѣ: «я вижу, ты не знаешь, кто теперь передъ
тобою». — Какъ же мнѣ знать тебя? Я никогда тебя не видѣлъ! —
«Какъ! Ты не знаешь моего имени, не знаешь пожирающихъ меня
страданій!» И несчастный пустынникъ, заброшенный, забытый гре-
ками и озлобленный этимъ забвеніемъ, съ гордостью разсказываетъ
о своемъ происхожденіи, о принадлежащихъ ему Геракловыхъ стрѣ-
лахъ, объ отплытіи грековъ во время его сна,- объ ужасѣ своего
пробужденія и своемъ многолѣтнемъ мученическомъ существованіи
въ пустынномъ одиночествѣ. Правдиво, безъ смягченій и прикрасъ
разсказываетъ онъ подробности своей жалкой жизни, къ которой, не
смотря на всю'безотрадность страшно тяжелаго существованія, его при-
вязываетъ простое, естественное чувство самосохраненія, невольная
любовь къ жизни, такъ свойственная человѣку. Красота этого раз-
сказа, его глубокая психологическая правда, плѣняютъ насъ и теперь,
черезъ тысячи лѣтъ послѣ того, какъ наслаждалась имъ аѳинская
публика. Филоктетъ забываетъ свои физическія боли, свои язвы;
во онъ не можетъ забыть тѣхъ нравственныхъ мученій, которымъ
подвергли его греки, плывшіе подъ Трою; его ненависть, его жажда
мщенія неукротимы. Атриды и Одиссей подвергли меня этимъ му-
камъ, говоритъ онъ Неоптолему: пусть жо боги воздадутъ имъ тѣмъ же!
Неоптолемъ въ свою очередь объясняетъ Филоктету, что и самъ
имѣетъ причины быть недовольнымъ вождями греческой рати, и тѣмъ
пріобрѣтаетъ его довѣріе. Съ горестью узнаётъ Филоктетъ о смерти
Ахилла, Аякса 'Геламопида, Патрокла, объ обидахъ, будто бы при-
чиненныхъ Атридами самому Неоптолему, возвращающемуся теперь
на островъСкиросъ-«Какъ! умерли! Ужали?* восклицаетъ онъ. «Зна-
читъ, эта жестокая война коситъ доблестныхъ и щадитъ злыхъ!
Одиссей вѣрно цѣлъ? Живъ, конечно, и Терсить? Зотъ что твсрягь
боги: а мы еще славимъ ихъ!»

Неоптолемъ дѣлаетъ видъ, что хочетъ сѣсть на корабль и плыть
дальше. Въ прелестныхъ, глубоко-трагическихъ стихахъ, Филоктетъ
умоляетъ взять его съ собою, спасти его изъ этого безъисход-
наго одиночества и мученія; колебанія Неонтолема еще усиливаютъ
мольбу несчастнаго; онъ взываетъ къ его состраданію, къ его ве-
ликодушію, его славѣ, религіозному чувству; онъ молитъ, спо-
ритъ, ласкаетъ, требуетъ, почти угрожаетъ. Томительное желаніе
увидѣть вновь родину и, можетъ быть, обнять стараго отца, за-
ставляетъ его преодолѣть физическую боль и гордый свой нравъ:
онъ падаетъ на колѣна передъ колеблющимся юношей; онъ на-
поминаетъ Неоптолему, какъ тяжко караетъ судьба равнодушныхъ
къ горю ближняго, которыхъ счастіе можетъ мгновенно смѣняться
величайшимъ бѣдствіемъ. Къ настояніямъ Филектета присоединяются
настоянія хора. Неоптолемъ поколебленъ; онъ соглашается, пако-
нецъ, взять Филектета съ собою; но несчастному скитальцу не хо-
лѣлось бы покинуть мѣста своихъ страданій, не простившись съ
ними, не показавъ своему избавителю, гдѣ и кікъ онъ жилъ, что
перенесъ- онъ гордится пережитыми испытаніями. Въ эту минуту
хоръ возвѣщаетъ приближеніе одного изъ стражей судна съ инозем-
нымъ купцомъ, на самомъ дѣлѣ съ человѣкомъ, котораго подослалъ
Одиссей, поручивъ ему ускорить отплытіе Филоктѳта И этотъ агентъ,
и самъ Неоптолемъ отлично разыгрываютъ свои роли: хитрость удается
вполнѣ. Мнимый купецъ говоритъ Неоптолему, что, плывя отъ троян-
скихъ беретовъ и случайно встрѣтивъ ихъ судно у Лемноса, онъ счи-
таетъ долгомъ сообщить нѣчто, чего они, конечно, не знаютъ. Греки,
будто бы, послали за иими Феникса и двоихъ сыновей Тезея, чтобъ
они вернули это судно подъ Трою. Сыновья аѳинянина Тезея вве-
дены тутъ Софокломъ для аѳинской публики.—Но отчего же, спра
шивастъ Неоптолемъ, отчего Одиссей не взялся за это порученіе?—
Оттого, что онъ отправленъ съ Діомедомъ отыскивать другого воина,
лае необходимаго і[Юкамъ. — Кого же? — Скажи мнѣ прежде, итс
вотъ этотъ человѣкъ? — Филоктетъ. — Не спрашивай меня больше
и поскорѣе отплывай отсюда.

Понятно, какія предположенія, какое любопытство возбуждаетъ
въ душѣ Филоктета этотъ разговоръ. Неоптолемъ притворно настаи-
ваетъ, чтобы купецъ объяснилъ въ чемъ дѣло, объяснилъ при
всѣхъ; но купецъ отвѣчаетъ, что не хочетъ болтливостью портить
свои дѣловыя отношенія къ греческой рати. Онъ поддается, нако-
нецъ, и говоритъ, что пророкъ Геленъ, попавшій въ руки осаждаю
щихъ, предсказалъ имъ невозможность завладѣть Троей безъ Филок-
гета, что греки послали Одиссея захватить Филоктета во чтд бы
ю ни стало. Филоктетъ въ негодованіи; онъ клянется, что никогда
Одиссей не убѣдить ею, какъ ни коваренъ этотъ плутъ, надувшій
даже царя преисподней. — Я не знаю, о чемъ ты говоришь, уклон-
чиво отзываются мнимый купецъ, удаляясь со сцены. Но Филоктетъ
боится хитрости и насилія со стороны Одиссея, и этотъ страхъ уси-
ливаетъ его желаніе поскорѣе отплыть съ Неоптолѳмомъ. Ему пужно
лишь нѣсколько минуть на то, чтобъ набрать растеній, облегчаю-
Щить ему боль, и взять драгоцѣнное Гераклово оружіе, о которомъ
Неоптолемъ отзывается съ величайшимъ почтеніемъ, окончательно
плѣняя этимъ гордаго страдальца. Опираясь на юнаго Ахиллова сына,
Филоктетъ идетъ въ свсю пещеру, а хоръ, между тѣмъ, въ трога-
кльныхъ строфахъ разсказываетъ скорбную повѣсть о долгихъ его
испытаніяхъ, теперь приближающихся къ концу.

Эта неожиданная встрѣча съ сыномъ Ахилла, обѣщающая избав
иеніэ, эта тревожная вѣсть о порученіи, возложенномъ греками на
Одиссея, не проходятъ даромъ больному Филоктету. На пути къ
^кидающему судну, съ нимъ дѣлается одинъ изъ страшнѣйшихъ
припадковъ, какимъ онъ подверженъ съ тѣхъ поръ, какъ уку-
шеяъ змѣей. Сначала несчастный старается скрыть первые приступы
бол<, сдержатъ или какъ-нибудь объяснить свои вздохи; даже и при-
ближеніе кризиса съ его жестокими физическими мученіями не от-
влекаетъ его отъ задушевныхъ заботъ. Онъ объясняетъ Еѳопто-
-юму особенность этихъ странныхъ припадковъ, которые обыкно-
венно бываютъ непродолжительны и разрѣшаются глубокимъ сі.омъ;
°нъ поручаетъ ему свои стрѣлы и лукъ, убѣждая защищать ихъ отъ
враговъ, еслибъ враги попытались завладѣть ими во время его сна,
ояъ умоляетъ Неоптолема не покидать его на островѣ. «Я не хо-
тѣлъ бы, сынъ мой, связывать тебя клятвой», нѣжно и довѣрчиво
говоритъ онъ Иесптолему среди жестокой физической боли. Припа-
докъ помрачаетъ разсудокъ несчастнаго, страшно истязая его тѣло.—
Твою руку, въ знакъ твоей правдивости. — Вотъ она: я останусь. —
Здѣсь, здѣсь.—Чтб такое?—Тамъ, въ небѣ.—Какое помраченіе раз-
судка! Чтб ищешь ты взглядомъ на небѣ? — Оставь, оставь меня.—
Какъ? — Оставь, говорю я.—Я не оставлю тебя.—Я умру, сели ты
прикоснешься ко мпѣ.—Хорошо, я не дотрогиваюсь больше. Опо-
мнись. — О земля, прими умирающаго, который уже не въ силахъ
подняться!

И мы узнаёмъ уже изъ словъ Яеопт-олема, что голова несчаст-
наго откидывается назадъ, тѣло его покрывается потомъ и чер-
ная кровь сочится изъ раны. Хоръ призываетъ благотворный сонъ
на страдальца, и въ тоже время совѣтуетъ воспользоваться удоб-
ной минутой, чтобы завладѣть его стрѣлами и имъ самимъ. Но въ
сердцѣ Неоптолома серьёзная борьба; онъ не въ состояніи насиловать
сзбя и обманывать долѣе довѣрчиваго человѣка, который такъ страшно
страдаетъ. Еще труднѣе для честнаго юноши та минута, когда про-
будившійся Филоктетъ радуется его присутствію и цѣлости оружія,
когда приходится или окончательно рѣшиться на обманъ, или пре-
дать грековъ подъ Троей. Смущеніе юпоши все болѣе и болѣе
тревожитъ Филоктета, возложившаго всѣ надежды па своего изба-
вителя. Неоптолемъ наконецъ не выдерживаетъ своей двусмыслен-
ной роли и говоритъ ему, что онъ долженъ слѣдовать за нимъ
подъ Трою, къ грекамъ и Атридамъ. Кореженный неожиданнымъ
ударомъ, Филоктетъ протестуетъ и требуетъ обратно свое оружіе, за-
держиваемое Неоптолемомъ, требуетъ его съ краснорѣчіемъ отчаянія.
Онъ предательски обмануть; этотъ юноша, стоящій передъ нимъ
молча и въ смущеніи, отнимаетъ у него съ оружіемъ самую жизнь;
онъ принужденъ теперь возвратиться въ туже пуетывю, безоружный,
лишенный возможности защищаться отъ звѣрей п обреченный стать
ихъ добычей. «Такъ вотъ чѣмъ буду я обязанъ этому юношѣ, ко-
торый, казалось мнѣ, не знаетъ зла», говорить онъ. «Не рѣшаюсь
проклясть тебя, не услышавъ отъ тебя, что ты отступилъ отъ своего
намѣренія- въ противномъ случаѣ, погибни!» Неоптолемъ поколеб-
ленъ, онъ готовъ уступить, когда показывается Одиссей, внимательно
наблюдавшій затѣмъ, чтб происходило между Филоктстомъ и Неопто-
лемомь. Не возбуждая нашего сочувствія, онъ поражаетъ настойчи-
востью въ стремленіи къ поставленной цѣли и тою необыкновенной
энергіей ума, въ, которой могли поровняться съ нимъ немногіе. Чтобы
достигнуть побѣды надъ Троей, онъ одинаково пренебрегаетъ опасно-
стями, голосомъ собственной совѣсти, людскимъ млѣніемъ, гнѣвомъ
и презрѣніемъ. Онт. хладнокровенъ, онъ говоритъ именемъ всего на-
рода и боговъ, ему дѣтъ дѣла до личнаго раздраженія Филоктета и
стыдливости Неоптолема. Онъ не даетъ себѣ напраснаго труда убѣж-
дать Филоктета; онъ говоритъ ему сначала топомъ власти и угрозы.
Филоктеть отправится пожать въ Троѣ славу, предназначенную ему
бсгами, говоритъ Одиссей; онъ отправится добровольно, если не пред-
почтетъ насилія. И когда гордый страдалецъ отвѣчаетъ на это, что
скорѣе разобьетъ себѣ голову объ утесъ, чѣмъ послѣдуетъ за нимъ,
Одиссей велитъ схватить его, а потомъ спокойно выслушиваетъ его
гвѣляыя рѣчи, выжидая, что онъ успокоится, изливъ свою озлоб-
ленную душу. Тогда онъ рѣшается тронуть его сердце славой, ко-
торая ожидаетъ его подъ Троей и можетъ выпасть на долю другимъ,
?го смертельнымъ врагамъ. «Оставимъ егс на свободѣ, пусть остается
онъ здѣсь, если хочетъ! Увозя Геракловы стрѣлы, мы можемъ обой-
тись и безъ тебя. У гасъ есть Тевкръ, искусный стрѣлокъ. Я самъ
съумѣю натянуть этотъ лукъ и пустить эти стрѣлы. На что же ты
намъ? Прощай, живи себѣ на Лемносѣ въ свое удовольствіе, а намъ
нужно торопиться. Это благородное оружіе скоро покроетъ меня тою
славой, которая должна бы принадлежатьтебѣ». Филоктетъ не знаетъ
что дѣлать. Онъ возмущенъ одною мыслію, что Одиссей осмѣлится
предстать грекамъ въ его оружіи. Но. Одиссей не хочетъ и слушать
его; онъ уводитъ Кеоптолема, тщетно призываемаго теперь Филок-
тетомъ. Изъ состраданія, Неоптолемъ оставляетъ подлѣ него своихъ
ратниковъ, но и они не могутъ смягчить ожесточеніе кесчастпато.
Пусть отняли у него лукъ, единственную опору его жизни, онъ пред-
почитаетъ погибнуть одинъ на своемъ островѣ добычей голода и ди-
кихъ звѣрей, чѣмъ плыть съ Одиссеемъ къ Атридамъ. Внутренняя
борьба между этимъ непреклоннымъ рѣшеніемъ и естественнымъ,
икстипбтивнымъ желаніемъ увидѣть людей, родныхъ и отечество
высказывается въ рядѣ строфъ, проклинающихъ эту яму, отпызѣ
съ никъ неразлучную, этихъ хищныхъ птицъ и звѣрей, которымъ
отнынѣ уже нѳ страшна безоружная рука его; самый лукъ представ-
ляется ему теперь одушевленнымъ тоскою по благороднымъ рукамъ,
нѣкстдк его державшимъ, и ненавистью къ тѣмъ коварнымъ рукамъ,
въ которыя снъ теперь попалъ. Напрасно хоръ убѣждаетъ его, что
самъ онъ причиной своего несчастія, отказавшись принять лучшую
Долю, что Одиссей и его спутникъ поступаютъ въ общемъ интересѣ
грековъ; напрасно посылаетъ къ нямъ Филоктета: онъ такъ озлоб-
аекъ, такъ раздраженъ, что проситъ хоръ оставить егс въ пркоѣ.
Но едва лишь хоръ заявляетъ свое намѣреніе уйти на отплывающій
корабль, какъ больной уже заклинаетъ его именемъ Зевса-мстителя не
покидать несчастнаго въ одиночествѣ. Къ чему оставаться намъ, если
предстоитъ повторять прежнее? спрашиваетъ хоръ. Филоктетъ про-
сить извинить ему эти крики, этотъ бредъ страшно терзаемой души,
и вслѣдъ затѣмъ съ озлобленіемъ призываетъ па себя громъ Зевса,
игаССль на Иліонъ и на осаждающихъ его грековъ, особенно на
тѣхъ, кто такъ безжалостно бросилъ его на пустынномъ берегу
острова. Онъ просить дать ему какое-нибудь орудіе — мечъ или сѣ-
киру—чтобъ отрубить собѣ ногу, голову, чтобъ избавиться отъ убій-
ственной боди, и уходитъ въ свою безотрадную пещеру.

Неоптолемъ не можетъ примириться съ собою послѣ обмана, жер-
твой котораго былъ этотъ несчастный, жалкій, глубоко оскорбленный
и озлобленный человѣкъ. Юношеская совѣсть не даетъ ему покою.
Вопреки увѣщаніямъ Одиссея, ояъ идетъ возвратить Филоктету ору-
жіе Геракла, взятое у него обманомъ. Напрасно Одиссей грозитъ
ему, что не трояне, а онъ, Неоптолемъ, будетъ отнынѣ врагомъ гре-
ковъ; напрасно дѣлаетъ видъ, что вызываетъ его на бей: Неоптолемъ
остается при своемъ намѣреніи, и зоветъ Филоктета изъ пещеры,
чтобъ отдать ему похищенное. Наученный опытомъ, Филоктетъ сна-
чала не довѣряетъ юношѣ; но искреннее раскаяніе послѣдняго въ
безсовѣстномъ поступкѣ трогаетъ его; онъ беретъ свои стрѣлы и
хочетъ пустить первую изъ нихъ въ давняго врага, Одиссея, ви-
новника всѣхъ своихъ страданій и бѣдъ. Неоптолемъ останавли-
ваетъ это покушеніе одичалаго человѣка и даетъ ему дружескій со-
вѣтъ ве упорствовать болѣе въ бѣдственномъ одиночествѣ и, ради
собственной славы -г спасенія, плыть съ нами подъ Трою, гдѣ врачи
вылѣчуть его рану, гдѣ сами боги назначили ему доблестную роль.
Но ненависть Филоктета къ Одиссею и дтридамъ пересиливаетъ всѣ
его побужденія. Онъ осуждаетъ Неонтолѳма за слишкомъ скорое заб-
веніе обидъ, за его готовность служить неблагодарнымъ, онъ про-
ситъ его плыть домей па островъ Скиросъ, взявъ его съ собою, и
обѣщаетъ отразить грековъ стрѣлами Геракла, еслибъ греки взду-
мали напасть за это на его земли.

Ни тоска одиночества, ни жестокая болѣзнь, ни насиліе и хи-
трость, ни даже ласка не могли одолѣть упорство Филоктета. Оста-
валось одно средство разрубить узелъ этого безъисходнаго положе-
нія—сверхъестественная сила. Оружіе Геракла не должно бытъ обра-
щено противъ грековъ, оно должно покорить имъ Трою. Самому Ге-
раклу приходится явиться и возвѣстить своему очарованному другу
волю Зевса и Судьбы. Покорные его голосу, Филсктетъ и Неопто-
лемъ соглашаются плыть подъ Трою, на помощь грекамъ.

Критика справедливо признаётъ «Филоктета» однимъ изъ геніаль-
нѣйшихъ драматическихъ произведеній въ мірѣ. Трагедія, такъ сильно
затрогивающая общія черты человѣческой природы, причемъ глубо-
кій интересъ ея все время держится иа трехъ дѣйствующихъ лицахъ
и не перестаетъ роста по мѣрѣ того, какъ полнѣе и полнѣе рас-
крываются ихъ характеры — такая трагедія по справедливости мо-
жетъ быть названа чудомъ художественнаго творчества. Многіе цѣ-
питали и судьи, особенно въ прошломъ столѣтіи, упрекали Софокла
за характеръ Филоктета съ его неопрятною язвой, казавшійся въ то
время слишкомъ грубымъ, цинически къ, даже отвратительнымъ; но
«рятада давно отвергла эти причудливые и ложные упреки. Ее распро-
страняясь о нихъ, мы предпочитаемъ упомянуть о кродполежеиіи нѣ-
которыхъ новѣйшихъ критиковъ, что Софоклъ имѣлъ въ виду совре-
менную аѳинскую жизнь въ то время, когда писалъ своего «Филок-
теЛЬ. Въ трагедіи находятъ намеки на происходившіе въ то время пе-
реговоры о вовращеніи Алкивіада изъ изгнанія. Бѣдственный исходъ
аѳинской экспедиціи въ Сицилію, внѣшнія опасности и внутреннія
смуты побудили многихъ вспомнить объ изгнанномъ Алкивіадѣ. Нѣко-
торые опредѣляютъ еше точнѣе связь трагедіи съ событіями аѳинской
жизни, полагая, что въ лицѣ Филоктета Софоклъ хотѣлъ изобразить
ага покинутый и обманутый аѳинскій народъ, или Алкивіада, на ко-
тораго поэтъ будто бы возлагалъ всѣ свои политическія надежды.

Во всякомъ случаѣ «Филоктетъ» свидѣтельствуетъ о необыкно-
венной свѣжести восьмидесяти-пяти-лѣтняго трагика, который, пять
іѣіъ спустя, былъ еще способенъ написать своего «Эдипа въ Ко-
зонѣ»,—трагедію, въ которой такъ же мало дѣйствія, какъ зъ Эоли-
товомъ «Прометеѣ», но въ которой поэтъ поднялся до высокаго ли-
ризма и превзошелъ себя красотой нравственныхъ идей и изяще-
тъомъ стиха. Долгими несчастіями искупилъ Эдипъ свои невольныя
преступленія. Боги возвратили ему свою благосклонность; предска-
завъ ему скорую смерть, они опредѣлили, что тотъ народъ, которому
будетъ принадлежать его могила, одолѣетъ всѣхъ своихъ враговъ.
Прибывъ въ Колонъ, близь Аѳинъ, Эдипъ остапавливается въ рощѣ
Эвмѳнидовъ и узнаётъ, что здѣсь суждено ему кончить жпзнз Здѣсь
на призываетъ его небесный голосъ въ лучшее жилище. Но прежде
чѣмъ наступаетъ смертный часъ, происходитъ нѣсколько сценъ, дѣй-
ствующими лицами которыхъ являются, кромѣ самого Эдипа, люди,
интересующіяся узнать, останется ли Эдипъ въ Аттикѣ, или возвра-
тится въ Беотію. Онъ остается въ Аттикѣ по волѣ боговъ, на польку
и славу Аѳинъ; Тезѳй принимаетъ на себя заботы о могилѣ вели-
каго страдальца. Исполняя желаніе его дочерей. Антигоны и Исмепы,
г,нт> отправляетъ ихъ въ Ѳивы, куда онѣ спѣшатъ по смерти не-
счастнаго отца, чтобы примирить свои я ъ" враждующихъ братьевъ.

Трагедія Софокла «Электра» посвящена тому же сюжету, кото-
рый обработанъ Эсхиломъ въ «Хоэфорахъ»; но главная роль отве-
дена не Оресту, а Электрѣ. Орестъ является только исполнителемъ
ея внушеній. Страстная ненависть къ убійцѣ Агамемнона заста-
вляетъ ее отрицаться родной матери; но тѣмъ сильнѣе любитъ она
гвоегс брата, тѣмъ крѣпче сосредоточивается на немъ привязанность
этой женской натуры. Другіе характеры «Электры* болѣе или менѣе
слабы, особенно характеръ Ореста.

Трагедія «Трахинянки», названная такъ потому, что хоръ оя
составленъ нзъ дѣвушекъ города Трахипы, у подошвы горы Эты,
посвящена ревности Дейапиры и смерти Геракла, отравленнаго одеж-
дой кентавра Несса. Опа изображаетъ бѣдственныя послѣдствія любви,
какъ страсти- Характеры Дейапиры и Геракла созданы рукою мастера;
по въ цѣломъ сТрахинянкиі уступаютъ другимъ произведеніямъ
Софокла.

Чрезвычайно простая фабула трагедіи «Аяксъ» не помѣшала
поэту придать этой пьесѣ много страсти и жизни. Оружіе павшаго
Ахилла присуждено греками Одиссею. Раздраженный такою обидой,
Аяксъ клянется отмстить имъ, но покровительница грековъ, Аѳипа,
лишаетъ его разсудка, и онъ, въ своемъ безуміи, убиваетъ не враговъ
своихъ, а животныхъ, принимая ихъ за людей. Когда возвратилось
сознаніе, герой чувствуетъ себя опозореннымъ: оставаясь подъ Троей,
онъ будетъ посмѣшищемъ всей греческой рати, а возвратившись къ
отцу на Саламяяъ, посрамитъ его старость. И вотъ онъ обрекаетъ
себя смерти. Ничто на свѣтѣ не можетъ измѣнить его рѣшеніе.
Его плѣнница Текмесса, его соратники саламинцы, не смотря на всѣ
убѣжденія, не могутъ отклонить его отъ намѣренія лишить себя
жизни. Ему жаль, ему горько разстаться съ жизнію на-вѣки; но онъ
не можетъ, онъ но долженъ жить. Трагедія оканчивается важными
въ глазахъ грековъ погребальными обрядами, безъ которыхъ тѣни
умершихъ не находятъ покоя въ мрачной обители Аида.

Къ этому слабому очерку произведеній Софокла мы прибавимъ
нѣсколько словъ о нынѣшней ихъ редакціи, по которымъ чита-
тель можетъ судить и о судьбѣ сочиненій другихъ греческихъ
писателей. Древній міръ не оставилъ намъ ни одной рукописи,
которая могла бы быть напечатана въ своемъ настоящемъ видѣ.
Во всѣхъ встрѣчаются "грубыя ошибки переписчиковъ, нарушенія гра-
матическнхъ и просодическихъ правилъ и даже требованій едра-
ваго смысла. Оттого всѣ онѣ требуютъ предварительной провѣрки
и критическаго исправленія, въ основаніе которыхъ обыкновенно
кладется одпа изъ лучшихъ сохранившихся рукописей съ ста-
рѣйшими толкованіями текста. Въ Лаврѳнтинской библіотекѣ, во
Флоренціи, сохранилась рукопись десятаго или одиннадцатаго вѣка,
содержащая трагедіи Софокла и признаваемая многими критиками за
оригиналъ, съ котораго, прямо или косвенно, списаны всѣ другія
уцѣлѣъшія рукописи. Таково мнѣніе извѣстнаго филолога Дкндорфа,
критически обработавшаго и издавшаго свой текстъ Софокла въ 1860
году. Рядомъ съ нимъ стоитъ не менѣе цѣнная въ ученомъ отноше-
ніи, хотя и сильно отступающая отъ него обработка Шнейдевлна,
пересмотрѣнная, съ самымъ тонкимъ знаніемъ дѣла, академикомъ
Паукомъ и появившаяся въ 1857—1865 гг. Въ своемъ новѣйшемъ
изданіи Софокла, вышедшемъ въ 1867 году, французскій эллиписть
Турньс руководился обѣими этими обработками, придерживаясь то
Диндорфа, то Наука, то собственныхъ критическихъ соображеній,
Эга три изданія и признаются теперь лучшими для изученія Софокла.

ПП. Хізп і нрвііведснія Эвршда.—Его значеніе и історіж гретеего! дрмы. — Ег»
мигай п йжкгшімп в героюткну мну. — Его „Медея**, „Іиъ**  „Цшш**. —

Другіе греческіе ірогш. — Уйдетъ трагедів.

Эсхилъ и Софоклъ, въ общихъ чертахъ, такъ же исполнены вѣры
въ миѳическую древность Греціи, какъ и лирики, но они свобод-
нѣе относятся къ подробностямъ. Для успѣха своихъ произведеній,
имъ было необходимо передѣлывать и группировать зй-иово миѳиче-
скія событія, сохраняя имена и характеры героевъ. Потребность въ
новыхъ сочетаніяхъ миѳическаго матеріала росла съ умноженіемъ
сценическихъ представленій въ Аѳинахъ; умы и вкусы слишкомъ
склонялись тогда въ сторону критики, чтобы терпѣть буквальное вос-
произведеніе большинства древнихъ сказаній. Но оба поэта скорѣе под-
вали, чѣмъ понизили достоинство миѳическаго міра, который они
считали больше божественнымъ и героическимъ, чѣмъ человѣческимъ.
Эсхиловъ «Прометей» ио идеѣ гораздо выше, чѣмъ его хитрый со-
именникъ у Гезіода. Въ томъ же смыслѣ измѣнены Софокломъ древ-
нысказанія въ его «Семерыхъ противъ Ѳивъ» и «Тираннѣ Эдипѣ».
И Эсхилъ и Софоклъ ярко выставляютъ религіозный смыслъ древней
эпопеи. Отцовское проклятіе, гнѣвъ умершихъ на тѣхъ, кто причи-
яялъ имъ зло, кары Эринній противъ лицъ преступныхъ или пре-
допредѣленныхъ, то налагаемыя непосредственно, то проявляю-
щіяся въ умопомраченіи, часто встрѣчаются въ ихъ трагедіяхъ.
Въ днухт. дошедшихъ до насъ трагедіяхъ Эсхила, главными дѣй-
ствующими лицами являются боги. Совсѣмъ не раздѣляя отвращенія
лириковъ къ изображенію ссоръ между богами, онъ выводитъ на
сцену въ одной изъ нихъ—Прометея н Зевса, въ другой—Аполлона
и Эвменидъ, и рѣшительно противопоставляетъ ихъ другъ другу: но
Діалогъ, впервые прибавленный имъ къ прежнему хору, незамѣтно
ставшій важнѣйшею частью драмы, постоянно сохраняетъ и у него и у
Софокла свое идеальное величіе. Конечно, у обоихъ трагиковъ уже за-
вѣтно вліяніе аѳиЕскихъ|публичныхъ преній и аѳинскаго демократиче-
скаго духа. Эсхилъ даже примѣняетъ къ обществу боговъ идею заком-
ныхъ правъ, въ противоположность захвату и насилію Эвмениды обви-
няютъ Аполлона въ томъ, что онъ съ дег гостью юношескаго честолюбія
попралъ ихъ древнія права, а титанъ Прометей, защитникъ страж-
дущаго человѣчества отъ враждебныхъ намѣреній Зевса, осмѣливается
изображать послѣдняго сравнительно недавнимъ похитителемъ власти,
царствующимъ единственно потому, что онъ сильнѣе, вознесеннымъ
счастливою развязкой предпринятаго имъ переворота, божествомъ,
которому суждено быть свергнутымъ другою силой. Но и Эсхилъ, и
Софоклъ, хотя и не придерживались религіознаго преданія бук-
вально, всегда признавали великій авторитетъ боговъ и силу ихъ
вмѣшательства въ событія человѣческой жизни.

Эврипидъ внесъ новую струю въ греческую трагедію. Струя зта
была, правда, разрушительнаго свойства. Но трагедія не могла дер-
жаться долѣе на той героической высотѣ, на какую вознесли ее
Эсхилъ и Софоклъ. Критическій духъ времени дѣлалъ свое дѣло.
Большой талантъ, смѣнившій ихъ на аѳинской сценѣ, не могъ не
искать новыхъ путей, ка которые наводили его передовыя стрем-
ленія современности. За привлекательной оболочкой героическаго
величія, Эврипидъ яснѣе своихъ предшественниковъ разглядѣлъ
драматическую причину всѣхъ причинъ — человѣческое сердце, его
борьбу съ внушеніями трезвой мысли и разсудка. Эсхилъ и Софоклъ
геніально изображали героизмъ человѣческой природы въ увеличен-
ныхъ размѣрахъ. Эврипидъ былъ не менѣе гепіальнымъ поэтомъ
ея неодолимыхъ страстей, ея сильныхъ, но реальныхъ слабостей,
если можно такъ выразиться. Полу-боги, лишенные того фантасти-
ческаго величія, которое отдѣляло ихъ отъ смертныхъ, смѣшались
у него съ толпою. Аристотель передаетъ въ своей «Поэтикѣ» зна-
менательный отзывъ Софокла о младшемъ его современникѣ: «Я
изображалъ людей такими, какими они должны бы быть; Эврипидъ
изображаетъ ихъ такими, каковы они въ дѣйствительности». Оттого
можно считать Эврипида предшественникомъ. чуть не творцомъ такъ-
называемой новой комедіи грековъ, которая замѣнила сатиру на
лица сатирой на нравы, и когорой представители относились востор-
женно къ памяти и произведеніямъ Эврипида, какъ своего учителя.
Его вліяніе незамѣтно перешло потомъ, черезъ новую комедію гре-
ковъ и римлянъ, на новыя литературы. Нравственныя идеи Эври-
пида, отразившіяся въ сго драмахъ, обличаютъ такое глубокое пони-
маніе человѣческой природы и общества, такія сильныя философ-
скія и религіозныя убѣжденія, что многіе въ древвости считали его
мудрымъ изъ мудрыхъ, а христіанскіе писатели первыхъ вѣковъ на-
шей эры даже находили въ его сочиненіяхъ смутное предчувствіе
ПОРОЙ вѣры.
Какъ глубоко проникъ въ душу аѳинянъ героизмъ миѳическаго
міра, видно изъ желчныхъ нападокъ, которымъ подвергся Эврипидъ,
внесшій въ свои произведенія идеи физической философіи Анаксагора,
новый духъ аѳинскаго общественнаго воспитанія, практическое красно-
рѣчіе адвокатуры и народной трибуны. Нужны были вѣка для потря-
сенія миѳическаго колосса, для низведенія его на степень простаго
естественнаго явленія. И Аристофанъ, осыпающій Эврипида ѣдкими
сарказмами, какъ представителя «этихъ юныхъ Аѳинъ», и дру-
гіе критики видѣли въ драмахъ Эврипида униженіе миѳическихъ ге-
роевъ на степень обыкновенныхъ людей, болтливыхъ, хитрыхъ и пах-
нущихъ рынкомъ. Въ нѣкоторыхъ его драматическихъ произведе-
ніяхъ встрѣчаются скептическія выраженія и мысли, почерпнутыя
въ его философскихъ занятіяхъ; онъ то сливаетъ два, три различ-
ныхъ божества въ одно, то превращаетъ Зевса въ Эѳиръ, одаренный
дѣствительнымъ существованіемъ и опредѣленными свойствами. Онъ
влагаетъ въ уста нѣкоторыхъ своихъ дѣйствующихъ лицъ, по-
грѣшившихъ противъ морали, такія рѣчи, которыя казались многимъ
софизмами, возвеличивающими преступника. Его мысли, выраженія,
ритмъ его хоровъ упрекали въ недостаткѣ достоинства, его душу
въ низменности помысловъ. Многіе безпощадно издѣвались надъ жал-
кой обстановкой и жалкими положеніями, въ которыхъ онъ изобра-
зилъ Энея, Телефа, Тіеста, Ино и другіе героическіе характеры.
Ему дѣлали еще и другой, болѣе сильный упрекъ, по поводу кото-
раго сами враги его признавали, что онъ только воспроизводилъ сущ-
ность древнихъ сказаній,—упрекъ въ изображеніи непозволительной
страсти своихъ женскихъ характеровъ. Противники его допускали,
что подобныя явленія бывали въ дѣйствительности; но, по ихъ мнѣ-
нію, не слѣдовало выводить ихъ на сцену. Эврипидъ часто отдѣлялъ
ужасы, о которыхъ повѣствовали древнія сказанія, отъ религіозныхъ
вліяній, ихъ породившихъ, объясняя эти ужасы мотивами болѣе
утонченными—психическими. Преемники Эврипида слѣдовали указан-
ному имъ направленію и придавали своимъ дѣйствующимъ лицамъ
обыденный характеръ. Только имена и интрига заимствовались изъ
сказаній о миѳическихъ родахъ Тантала, Кадма и т. д.; все осталь-
ное было уже человѣческое.

Эврипидъ родился на островѣ Саламинѣ въ 486 или 480 году.
Древніе считали послѣдній годъ, годъ пораженіи Ксеркса и побѣды
аѳинянъ, болѣе вѣрнымъ показателемъ рожденія поэта и даже при-
бавляли, что онъ увидѣлъ свѣтъ во время самой битвы, въ которой
мужественно сражался Эсхилъ и которой, какъ мы внаемъ, былъ
косвенно причастенъ и Софоклъ. Сынъ простой торговки, онъ полу-
чилъ сначала воспитаніе атлета, но скоро бросилъ это занятіе, къ

всеобщая исторія литературы.	66
которому съ тѣхъ поръ относился съ презрѣніемъ, какъ къ одной
изъ язвъ Греціи. Онъ занялся живописью, потомъ ораторскимъ ис-
кусствомъ и философіей у Продика, Анаксагора и Сократа, который
былъ его другомъ. Свое драматическое поприще онъ началъ въ 452 году,
но только десять лѣтъ спустя удалось ему одержать первую побѣду на
обычномъ драматическомъ состязаніи. До тѣхъ поръ судьи отводили
ему только второе или третье мѣсто. Эврипиду вообще не счастли-
вилось на этихъ состязаніяхъ. Не смотря на большое число (по од-
нимъ 92, по другимъ 75) драмъ, представленныхъ имъ на конкурсъ,
судьи только пять разъ признавали его побѣдителемъ. Часто отка-
зывая Эврипиду въ первомъ мѣстѣ, судьи могли отводить ему вто-
рое или третье, чтб давало поэту возможность добиваться впослѣдствіи
сценическаго исполненія своихъ піесъ. Но иногда случалось, что
публика своими кликами отвергала новую піесу, не досмотрѣвъ ея
представленія до конца: тогда піеса уже не могла быть представлена
вновь безъ значительныхъ передѣлокъ со стороны автора. Подобнаго
случая не бывало ни съ Эсхиломъ, ни съ Софокломъ; но Эврипиду
часто приходилось передѣлывать свои драмы по требованію публики.
И однако слава его не переставала роста. За нѣсколько лѣтъ до своей
смерти, онъ былъ приглашенъ въ Македонію царемъ Архелаемъ,
привлекавшимъ къ своему двору поэтовъ, художниковъ и писате-
лей. Онъ умеръ въ Македоніи, въ 407 или 406 году, за нѣсколько
мѣсяцевъ до смерти Софокла въ Аѳинахъ. Разсказывали, будто ма-
кедонянки, негодуя на оскорбленія, нанесенныя Эврипидомъ, въ
его трагедіяхъ, женщинамъ вообще, собственными руками разор-
вали его на части, какъ вакханки нѣкогда растерзали Орфея. На
самомъ же дѣлѣ, Эврипидъ, гуляя въ уединенной мѣстности, былъ
растерзанъ собаками. Вѣсть объ этомъ печальномъ случаѣ произвела
сильное впечатлѣніе въ Аѳинахъ. Софоклъ, никогда не питавшій не-
нависти къ своему сопернику, потребовалъ, чтобы въ день предста-
вленія его «Эдипа въ Колонѣ» актеры вышли на сцену безъ вѣнковъ
на головѣ, въ знакъ скорби о погибшемъ поэтѣ.

Время отнеслось къ произведеніямъ Эврипида съ гораздо ббль-
шей пощадой, чѣмъ къ драмамъ его предшественниковъ и совре-
менниковъ. До насъ дошли восемнадцать полныхъ его трагедій,
кромѣ многочисленныхъ, иногда довольно крупныхъ отрывковъ, п
одна сатирическая драма. Всѣ онѣ написаны въ періодъ времени съ
438 по 408 годъ, и носятъ слѣдующія заглавія: «Гекуба» (Ех^),
«Орестъ» (’Орізтт;;), «Финикіянки» (Фоіѵиааі), «Медея» (Многія), «Вѣн-
чанный Ипполитъ» (ІлкбХото; Етг<раѵт]^6ро4), «Алцеста» (’'АХ.Х7)осп;),
«Андромаха» (’Аѵорор.а/т|), «Молящія о защитѣ» (’Іхёпбг;), «Гѳрак-
ЛИДЫ» (Нах/.еісаі), «ТроянКН» (Тршайг;), «Елена» (ійвѵтд), «ІОНЪ»
V	с	'

(1а>ѵ), «БѢШѲЕЫЙ Гераклъ» (Нрах).^? <хаіѵ6у.гѵо;), «Электра» (’Шехтра).
«Ифигенія въ Тавридѣ» (’І^ёѵгіа ѵ; ’гѵ Тяброк), «Ифигенія въ Ав-
лпдѣ (’І^ёѵеія ») вѵ АмХі5і), «Вакханки» (Вахуяі), «Резт>» (Рт(ас;), и
«Циклонъ» (КбхХахр, сатирическая драма). Почти всѣ ати піесы бле-
стятъ поэтическимъ талантомъ и тЬми новыми пріемами, какіе внесъ
Эврипидъ въ греческую драму, но мы должны ограничиться лишь
немногими, наиболѣе характеризующими особенности его таланта и
манеры. Его трагедіи могутъ быть раэдѣдены, по своему характеру,
яа три разряда. Въ однѣхъ, напр. въ «Ифигеніяхъ», онъ является
изящнымъ продолжателемъ своихъ предшественниковъ; въ другихъ—
въ «Ипполитѣ», въ «Медеѣ»—онъ отдѣляется отъ нихъ необыкно-
венно увлекательнымъ воспроизведеніемъ жгучей сердечной страсти;
въ третьихъ, саіір. въ «Іонѣ», создаетъ новый родъ драмы, кото-
рый можно назвать романическимъ. Мы остановимся, поэтому, на
«Медеѣ», «Іонѣ», и на единственной сохранившейся сатирической
драмѣ древняго аѳинскаго театра, «Циклопѣ».

Медея отдается одному исключительному влеченію, одной жгу-
чей, неодолимой страсти. Покинутая Язономъ, послѣ всѣхъ оказан-
ныхъ ему благодѣяній, послѣ совершенныхъ для него козней, она
замышляетъ страшное мщеніе. Она отмститъ ему не только въ лицѣ
той юпой коринѳской царевны, на которую онъ промѣнялъ ее, но
и въ лицѣ своихъ дѣтей, прижитыхъ съ нимъ. Напрасно борется
съ этимъ ужаснымъ замысломъ ея материнское чувство; напрасно
разсудокъ вопіетъ противъ неслыханнаго злодѣйства: ревность и от-
чаяніе страстной женщины сильнѣе разсудка и материнскаго чув-
ства. Сила страсти влечетъ ее къ преступленію, которое она пред-
видитъ, проклинаетъ, котораго ужасается сама; она яо въ силахъ
совладать съ собою, и совершаетъ, по слабости, самый энерги-
ческій, самый безумный поступокъ. Вмѣсто древняго таинствен-
наго рока, мощно влекущаго людей на путь преступленій, передъ
чами страсть, охватившая женщину, опутавшая всѣ ея помыслы,
втеченія, чувства; вмѣсто древняго нравственнаго величія героевъ—
паѳосъ этой исключительной страсти. Оттого въ драмахъ Эврипида
больше жизни, больше движен^, больше правды, но меньше вы-
сокаго героизма, чѣмъ у его предшественниковъ.

«Медея» начинается сценой, въ которой прислуга героини тол-
куетъ о печальномъ ея положеніи. Горько скорбитъ ея кормилица,
изображая въ трогательныхъ стихахъ безъисходное отчаяніе Ме-
деи, подозрѣвая, что у ней на умѣ что-то недоброе противъ себя
или своихъ враговъ, а можетъ-быть и противъ дѣтей, «которыхъ она
66*
точно возненавидѣла, которыхъ видъ нѳ радуетъ больше ея сердца».
Старый повольникъ, присматривающій га дѣтьми Медеи, возвращаясь
съ ними домой послѣ прогулки, удивленъ, что находить печальную
кормилицу въ дверяхъ дома, а не подлѣ госпожи. (Добрые слуги при-
нимаютъ участіе въ горести своихъ господъ», отвѣчаетъ опа; «меня
влекло сюда разсказать землѣ и небу несчастій Медеи». Между нею
и невольникомъ завязывается разговоръ о томъ, что происходитъ въ
домѣ. Старикъ говорить, что Медея еще нѳ знаетъ всѣхъ своихъ
несчастій, и кормилица выпытываетъ у него тайну, которую онъ слы-
шалъ па площади и которую хотѣлъ скрыть. Тамъ говорили, что царь
Креонъ скоро прогонитъ изъ коринѳской земли этихъ бѣдныхъ дѣтей
и ихъ мать. Жестокость царя и низость Язона, допускающаго та-
кую жестокость, возмущаетъ бесѣдующихъ слугъ; но старикъ сдер-
жаннѣе чѣмъ кормилица; онъ лучше знаетъ жизнь и силу обстоя-
тельствъ; ей же ближе знакомъ нравъ Медеи: она совѣтуетъ старику
не водить дѣтей къ ожесточенной матери, она уже подмѣтила въ гла -
захъ Медеи взглядъ бѣшенаго быка, обращенный къ этимъ невин -
нымъ дѣтямъ. Старикъ поспѣшно уводитъ ихъ во внутренніе по-
кои дворца, откуда раздаются стоны и проклятія Медеи: «Умрите,
ненавистныя дѣти терзаемой отчаяніемъ матери; умрите съ вашимъ
отцомъ! Пусть гибнетъ вся семья!»

Такъ вводитъ поэтъ въ свою драму. Свидѣтельница этихъ страш-
ныхъ словъ, кормилица, поражена ненавистью матери къ дѣтямъ;
ей жаль малютокъ; она порицаетъ самовластіе Креона, хвалитъ
равенство и радуется своему скромному общественному положенію,
избавляющему ея совѣсть отъ такихъ дѣлъ. Послѣ этого пролога, на
сценѣ показывается хоръ, составленный изъ коринѳянокъ, сожа-
лѣющихъ о не счастіяхъ Медеи и утѣшающихъ ес. Строфы, въ
которыхъ лоръ высказываетъ свое состраданіе, свои сожалѣнія, же-
ланія, совѣты, прерывается жалобами Медеи за сценой, ея прокля-
тіями вѣроломству супруга, воззваніями къ богамъ и клятвами
въ отмщеніи. Кормилица прибавляетъ отъ себя къ этому діалогу
нѣсколько словъ почали и ужаса; она объясняетъ хору угрозы
своей госпожи, значеніе которыхъ понятнѣе ей, чѣмъ кому-ни-
будь другому. Хоръ проситъ ее привести, если можно, Медею:
онъ желалъ бы смягчить ея страданія и гнѣвъ. Кормилица не на-
дѣется успѣть въ этомъ, но идетъ исполнить просьбу хора, уходя,
она высказываетъ въ прелестныхъ стихахъ, что люди, приду мывшіе
музыку для услажденія слуха на праздникахъ и пирахъ, посту-
пили бы гораздо лучше, еста-бъ придумали болѣе полезное искус-
ство исцѣлять сладкими звуками голоса и струнныхъ инструментовъ
ту мрачную, адскую ярость, которая порождаетъ убійства, трагиче-
скія событія и гибель цѣлыхъ семействъ. Приходитъ Медея и объ-
ясняетъ хору свое несчастное положеніе и свои планы. «Мои и ваши
обстоятельства не одинаковы», говорить она, между прочимъ. «У васъ
есть родина, отчій домъ, друзья, все нужное для жизни; я же, по-
кинутая изгнанница, поругана человѣкомъ, вырвавшимъ меня изъ
варварской страны, безъ матери, безъ брата, безъ единаго родствен-
ника. которые могли бы спасти меня изъ этой бури». Она проситъ
хоръ хранить въ тайнѣ ея планы мщенія, е коринѳянки обѣщаютъ
эго чужеземкѣ, дѣлаясь такимъ образомъ соучастницами задуман-
ныхъ ею убійствъ. Многіе считаютъ это уже слишкомъ ненравдо-
годобньшъ; но едва-ли было возможно дать этой сценѣ иной видъ.
Хоръ былъ обязателенъ для всякой греческой трагедіи, хотя бы ояъ
и не былъ нуженъ по самой фабулѣ драмы; въ данномъ случаѣ тре-
бовался женскій хорь, сочувственный и готовый хранить тайну гѳ-
рѵиии, какъ ни мало вѣроятно было соучастіе коринѵянокъ въ за-
мыслахъ иностранки.

Новыя оскорбленія и страданія все болѣе и болѣе укрѣпляютъ
Медею въ ея намѣреніи жестоко отмстить предателю. Креонъ при-
ходить объяснить ей, что она изгнана изъ коринѳской земли и должна
сейчасъ же удалиться. Она напрасно пытается смягчить его притворно
кроткими словами. Ея неожиданное спокойствіе пугаетъ его, онъ
торопится удалить отъ себя и своей дочери эту женщину, имѣющую
сгалько причинъ ненавидѣть ихъ, открыто говорящей о мести и
владѣющей тайными чарами. Соглашаясь, по горячей ея просьбѣ,
отсрочить на одинъ день ея удаленіе, чтобы дать ей возможность
устроить домашнія дѣла, онъ потомъ упрекаетъ самого себя въ
своемъ безразсудномъ послабленіи. А Медеѣ только и нужно про-
вести еще день въ Коринѳѣ, чтобы исполнить задуманное. Остав-
шись одна, опа издѣвается надъ простотой Креона и обѣщаетъ вос-
пользоваться отсрочкой, добытой мольбами, которыхъ сама она сты-
дится. Въ зто время приходить Язонъ. Медея холодно жалуется ему ва
свое изгнаніе, а онъ, упрекнувъ ее въ безразсудной запальчивости,
вызвавшей эту мѣру, предлагаетъ ей и дѣтямъ свои услуги въ ожи-
дающемъ ихъ печальномъ положеніи. Съ гордостью и негодованіемъ
отвергаетъ Медея эти непрошенныя услуги; она напоминаетъ Язону
всѣ свои благодѣянія, за которыя онъ отплатилъ такою черною не-
благодарностью, всѣ преступленія, совершенныя ею для него, ри-
суетъ ему постыдную картину его изгнанной и бѣгствующей
семьи, которая останется живымъ обличеніемъ его предательства
и низости. Смущенный страшными упреками, Язонъ отвѣчаетъ то
жегтЕО. то уклончиво и тонко. «Иди къ своей новой женѣ», заі^по-
чаетъ зготъ тяжелый разговоръ Медея: «я вижу, ты грустишь въ
разлукѣ съ нею» я слишкомъ долго задержала тебя. Спѣши вступить
въ этотъ бракъ; если угодно будетъ богамъ, ты скоро о немъ по-
жалѣешь».

Медея повѣряетъ хору все, чтб должно теперь случиться, и сама
посылаетъ за Язономъ, который, къ своему удивленію, находитъ ее
болѣе спокойною, чѣмъ прежде. Разсудокъ измѣнилъ ея душевное на-
строеніе, говорить она; какъ ни тяжело ей подчиниться необходимому
изгнанію, она соглашается развестись съ пимъ для собственнаго спо-
койствія и для пользы дѣтей; она желаетъ только, чтобъ дѣтямъ было
позволено остаться подлѣ отца въ Коринѳѣ; новой женѣ Язона легко
выпросить для нихъ эту милость, а сни, чтобы склонить ео въ свою
пользу, сейчасъ же поднесутъ ей отъ своей матери— вотъ это чудное
платье, этот-ь вѣнецъ, даръ дѣда ея Геліоса. Эти роковые подарки,
пропитанные смертельными ядами, должны погубить молодую царевну
и съ ней ея отца, который непремѣнно поспѣшить къ ней на по-
мощь. Медея зоветъ своихъ дѣтей, чтобы сказать имъ при Язонѣ
чтд должны они дѣлать. Но при видѣ дѣтей, эта женщина, только-
что поклявшаяся убить ихъ, смущается, вздыхаетъ, плачетъ; ея не-
вольныя, искреннія рыданія окончательно разгоняютъ подозрѣнія
Язона. Онъ уходитъ сь дѣтьми и дарами Геліоса. Дѣти скоро воз-
вращаются; старый невольникъ матери объясняетъ, какъ благосконнэ
приняла подарки невѣста Язона. «Горе! грре!» говоритъ на это Медея;
ее мучитъ, ѳѳ душитъ страданіе. Отославъ невольника, одна съ дѣтьми,
она можеть свободно высказать свою дущу, въ которой ярость рев-
ности мучительно борется съ нѣжностью любящей матери*):

„О дѣти, дѣти, в&мь остается отечество, остается домъ, въ которомъ вы всегда
будете жить, покинувъ меня, несчастную, будете актъ безъ меня, безъ матери! А
я иду въ изгнаніе, въ другую землю, не насладившись вами, по видавъ вагъ сча-
стливыми, я не буду устроиватъ вашъ Гименей, не буду одѣвать невѣсту, убирать
брачное ложе; я не буду нести священный свѣточъ; несчастная! вотъ къ чему
привели мои порывы... Милыя дѣти, я, стаіо-бытъ, напрасно воспитала васъ, пе-
режила для васъ столько тревогъ и трудовъ; напрасно перенесла жестокія муки
рожденія! А сколько надеждъ возлагала я на васъ! Я надѣялась, вы будете питать
меня въ старости и своими руками похороните меня послѣ моей смерти, ожи-
дала этихъ нѣжныхъ заботъ, которыя такъ дороги смертнымъ. Эти сладвія надежды
разбиты теперь. Лишенная своихъ дѣтей, вата мать должна влачить печальное,
жяльое существованіе; вамъ самимъ уже не сужтено ее видѣть, вамъ предстоитъ
перейти въ иную жизнь... (Короткая пауза. Дѣти смотрятъ на матъ}. О горе,
горе! О мой дѣти! Зачѣмъ этотъ ласковый взглядъ? Зачѣмъ эта улыбка, послѣд-
няя улыбка? О горе! Что дѣлать миѣ, несчастной? (Обращается къ .гору). Бодрость
оставляетъ меня, о женщины, когда встрѣчаю ясный взоръ моихъ дѣтей. Нѣтъ,

*) Чтобы вполнѣ оцѣнить приводимый моьологъ Медеи, необходимо имѣть въ гаду,
что, говоря своимъ дѣтямъ о разлукѣ и прощаясь еъ ниып, Медея разумѣетъ но свое
изгнаніе я оставленіе дѣтей въ Кориннѣ, а смерть, которую сна имъ готовитъ и свое
вѣчное одиночество.
ве могу; прочь отъ яеня злодѣйскій замыселъ. Я увезу пхь отсюда. Если меѢ ну.кяо
на лазать нхъ оіца, то зачѣмъ кираіь его несчастьемъ дѣгей и моимъ собственнымъ
двойнымъ яесчастісмъ? Нѣтъ, нѣтъ! прочь отъ меня, мои замыслы! (Короткая
пауза Задумывается). Что же однако я дѣлаю? Ужели я буду посмѣшищемъ
всѣхъ, и оставлю мокхъ враговъ безъ наказанія?Возвратись, моя смѣлость, н пусть
совершится задуманное дѣло: постыдно разслаблять себя чувствительными мы-
слями. Идите, дѣти, къ себѣ. Пусть отвернется кто хочетъ отъ кро вавой жертвы:
моя рука теперь уже не дрогнеть! (Опять задумывается Короткая пауза). Остано-
вись, мой гнъвъ, воздержись отъ этого дѣла: несчастная, пощади твоихъ дѣтей;
они послѣдуютъ за тобой отсюда, они будутъ радовать тебя въ твоемъ изгнаніи...
(Опять короткая пауза. Мгдея собирается п мыслями). Пѣтъ, клянусь подземными
богами, клянусь духами мести, клянусь, что этого ке будетъ. Я не дотерплю, «тобъ
моп дѣти подвергались оскорбленіямъ и насилію; ихъ гибель все равно неизбѣжна;
я, давггал имъ жизнь, лучше убью ихъ сама. Ихъ судьба рѣшена, ничто не можетъ
избавить ихь... Да и вѣнецъ теперь уже на головѣ царевны; она, я знаю, умираетъ
вь эту минуту, окутанная роковой одеждой. Нора вступить на печальный путь,
лежащій предо мною, открыть моимъ дѣтямъ путь еще болѣе печальный. Поговорю
съ ними въ послѣдній разъ. Дайте мнѣ, дайте ваши ручки, дорогія дѣти; дайте
Шери поцѣловать ихъ. О милыя ручки, прелестныя губки, ласковый видъ, бла-
городныя черты мсихъ дѣтей!... Будьте счастливы, только не здѣсь; отецъ отнялъ
у васъ счастье па землѣ.. О, блаженныя объятья! И эти свѣженькія, нѣжныя
щечки, это сладкое дыханье... (Пауза). Идите, идите, дорогія: я не въ силахъ вы-
держивать дольше ваше присутствіе, меня давитъ страданіе. Онъ понятенъ миѣ,
зесь ужасъ того дѣла, которое я исполню сейчасъ; ко страсть, толкающая чело-
вѣка на величайшія преступленія, сильнѣе внушеній разсудка*.

Трудно представить себѣ болѣе простое, естественное изображе-
ніе страшной внутренней борьбы, про и сходящей зъ сердцѣ Ме-
деи. Греки всегда удивлялись ему; ихъ художники часто воспроиз-
водили эту сцену на полотнѣ и въ мраморѣ. Бъ монологѣ Медеи сосре-
доточенъ, какъ въ фокусѣ, весь драматизмъ пьесы, весь ея высокій
психологическій интересъ. Для этой женщины, глубоко уязвленной въ
своей исключительной сердечной привязанности, нѣтъ иной логики,
кремі логики страсти; она цѣпляется за предполагаемыя только
оскорбленія н насилія, ожидающія дѣтей ея въ будущемъ, чтобъ
Уяснить и оправдать въ своихъ глазахъ ужасное дѣло, внушаемое
ея помраченному уму изступленною ревностью. Во она не только
страстная любовница, она и страстная мать, и сцена ея упоенія ви-
домъ и ласками дѣтей, ея слезъ и поцѣлуевъ—одинъ изъ лучшихъ
перловъ драматической литературы нѳ однихъ только грековъ.

Вѣстникъ приходитъ сказать ей о смерти царевны и Креона.
Ока торжествуетъ; за эту радостную вѣсть она зовѳть его другомъ
и благодѣтелемъ. Вѣстникъ пораженъ ея безстрашіемъ; но она вы-
зываетъ его на подробный разсказъ о томъ, какъ погибли ея жертвы,
и спѣшитъ покончить съ дѣтьми. «Убей ихъ и плачь», говоритъ она.
Напрасно хоръ заклинаетъ ее пощадить дѣтей, обращаясь къ богамъ въ
эту страшную минуту. Сквозь его крики слышны издали крики
жертвъ, выбивающихся изъ рукъ убійцы:

Первый мальчикъ. О, горе мнѣ! Что дѣлать? Куда бѣжать оть мамы?

Второй мальчикъ. Не знаю, братецъ! Мы погибли.

Хоръ. Слышите, слышите крики дѣтей? О, несчастная женщина! Войти ли?
Да, я хочу избавить этихъ дѣтей отъ смерти.

Дѣти. Ради боговъ, помогите намъ! Скорѣе, скорѣе: смерть уже надъ нами.

Когда вбѣгаетъ хоръ, преступленіе совершилось. Язонъ, при-
шедшій спасать своихъ дѣтей, узнаётъ объ ихъ смерти и вскорѣ
видитъ ихъ окровавленныя тѣла распростертыми на волшебной ко-
лесницѣ, уносящей Медею по воздуху.

Разумѣется, поэтъ могъ бы обойтись и безъ этой послѣдней сцены
волшебнаго вознесенія Медеи. Всего естественнѣе было бы ей кон-
чить самоубійствомъ. Но волшебная развязка не составляла суще-
ственной части трагедіи; преданіе изображало Медею волшебницей,
обладающей чудесными чарами, и поэтъ воспользовался имъ, чтобы
прервать зрѣлище, и безъ того подавлявшее публику своимъ мрач-
нымъ характеромъ.

«Медея» Эврипида оканчивается стихами, не одинъ разъ повто-
ренными имъ, съ небольшими измѣненіями, въ другихъ его тра-
гедіяхъ. Мы встрѣчаемъ ихъ въ «Альцестѣ», въ «Андромахѣ», въ
«Еленѣ» и «Вакханкахъ». Когда Язонъ призвалъ боговъ въ свидѣ-
тели своего несчастія и звѣрства Медеи, хоръ, на глазахъ котораго
происходили всѣ эти грустныя событія, заключаетъ трагедію слѣдую-
щимъ изреченіемъ:

„Зевсъ, съ высоты Олимпа, управляетъ судьбами. Онѣ исполняются по волѣ
боговъ, вопреки ожиданіямъ смертныхъ. Ожидаемое не сбывается; а то, въ чемъ
отчаиваются люди, вдругъ приходитъ неожиданно. Такъ представились нашимъ
взорамъ событія этого дня“.

Но всемогущество рока приведено здѣсь поэтомъ только для вида:
во всей трагедіи о немъ нѣтъ больше и помину. Для Эврипида рокъ
былъ уже властью развѣнчанной, сохраняющей въ драмѣ только по-
четное историческое положеніе. На самомъ же дѣлѣ, рокъ смѣнила
страсть, воцарившаяся теперь на греческой сценѣ, подготовляя драму
новыхъ временъ.

Еще ближе къ новой драмѣ тѣ трагедіи Эврипида, которыя
называютъ романическими. Правда, ихъ фабула исполнена чудес-
наго, но характеры и нравы дѣйствующихъ лицъ такъ близки къ
природѣ, какъ еще никогда не бывали прежде въ греческой тра-
гедіи. Трагедія «Іонъ» особенно выдается въ этомъ отношеніи.

Драмы Эврипида начинаются обыкновенно прологомъ. Въ «Ме-
деѣ* такимъ введеніемъ въ драму были начальныя сцены: моно-
логъ кормилицы и разговоръ ея съ старымъ невольникомъ, присма-
тривающимъ за дѣтьми, прерываемый стонами Медеи. <Іонъ» осо1
бенно нуждался въ такомъ вводномъ объясненіи тайной свези жежду
дѣйствующими лицами, помимо которой самая драма осталась бы от-
части непонятною зрителямъ. Гермесъ, игравшій важную роль въ
исторіи этихъ дѣйствующихъ лицъ, объясняетъ публикѣ въ чемъ
дѣто. Креуза, дочь аѳинскаго царя Эрехтея, прижила съ Аполлономъ
сына, котораго подкинула, чтобы скрыть свей позоръ, но который
быть спасенъ заботами отца и перенесенъ въ дельфійскій храмъ,
гдѣ получилъ пріютъ и воспитаніе. Выросши, онъ служилъ при
храмѣ; ни самъ онъ, ни его благодѣтели нѳ эпали о родствѣ его съ
божествомъ дельфійскаго храма. Креуза, между тѣмъ, была выдана
за Эолова сына, ахейскаго царя Коута, въ награду за важную услугу,
оказанную имъ аѳинскому царству въ войнѣ съ эвбейцами. Послѣ
мебгихъ лѣтъ безплоднаго супружества, Ксутъ и Креуза, огорченные
своею бездѣтностью, обратились за совѣтомъ къ дельфійскому ора-
кулу. Тамъ встрѣтились мать и сынъ по полѣ Аполлона, не перестаю-
щаго заботиться о своемъ дѣтищѣ и желающаго, чтобы Ксутъ при-
зналъ его своимъ сыномъ.

Послѣ этого пролога, въ первой сценѣ передъ нами юный жрецъ
Іонъ, въ сопровожденіи служителей храма. Въ поэтическомъ моно-
логѣ, дышащемъ жреческою святостью и невинностью юной души,—
монологѣ, прелесть котораго невозможно передать въ переводѣ, онъ
говоритъ о чудномъ восходѣ солнца Греціи, о привлекательномъ ве-
личіи дельфійскаго богослуженія:

„Своею колесницей Геліосъ уже засіялъ надъ землею; свѣтила неба бѣгутъ
передъ его лучами въ область священной ночи, и недостижимыя вершины Еяр-
налса, вдругъ озарившись, первыя вкушаютъ свѣтъ, чарующій смертныхъ. Къ
сводамъ храма возносится дымъ мирры; сидя на божественномъ треножникѣ,
жрица скоро начнетъ вѣщать грекамъ пророческія пѣсни, внушаемыя ей Аіісл-
хономъ. (кг служителямъ храма). Вы, іраждапе Де.іьфовъ, служители бота, епѣ-
вяте къ серебристому кастальскему источнику и, омывшись въ чистыхъ водахъ
егс, войдите въ святилище. Пусть воздержатся ваши уста отъ всякато мрачнаго
ЗДва; пустъ раскрываются они для того только, чтобъ возвѣщать благопріятное
чѣмъ, кто о томъ молитъ! (Слуш уходятъ). Я же займусь тѣмъ, что съ дѣтства по-
ручено моему попеченію. Очищать вѣтками лавра порогъ святой обители, украшать
ее гирляндами, освѣжагь росой, разгонять моими стрѣлами стаи птицъ, осквер-
ввющііхъ святость приношеній,—вотъ моя обязанность; сиротѣ, безъ отца и безъ
“а.ери, подобаетъ смиренно служить вскормившему ею храму. (Начинаетъ работу)

пПриди же, новая краса земли, чудесный лавръ, помоги мнѣ смести пятна съ
этой священной земли. О вѣтвя, сорванныя близь храма, въ садахъ бога, въ свя-
томъ мѣстѣ, гдѣ вѣчный источникъ, питаемый небесною росой, освѣжаетъ евящен-
Пие власы мирта, вами я обметаю каждый день этп сѣни Аполлона при первомъ
ммахѣ быстраго крыла Геліоса. спѣша исполнить мое обычное дѣло. О, Пеанъ,
Пеанъ! Да будешь ты благословенъ, сынъ Латоны!
„Прекрасна, о Фебь, должность твоего привити ика, служителя дома твоихъ
прорицаній! Какъ горжусь я этимъ служеніемъ мопхь рукъ не людямъ, а богамъ
безсмертныхъ богамъ! Да, въ этомъ трудѣ я полагаю мою славу, онъ никогда
не утомитъ меня. Ты мой создатель, моя попечитель, Фебъ. Ііослѣ столькихъ бла-
годѣяній, мнѣ позволительно называть отцомъ того бога, которому поклоняются
въ этомъ храмѣ. О, Пеанъ, Пеанъ! Да будешь ты благослэвэнъ сынъ Латояы!

„Тесерь довольно мести лавровой листвой. Пора совершить возляггія влаги
изъ этихъ золотыхъ сосудовъ, наполненныхъ водою касталъгкаго источника. Со-
вершимъ ихъ невинной и чистой рукой. О, пусть вся жизнь моя пройдетъ въ
службѣ Аполлону! Пусть, по крайней мѣрѣ, я оставлю се лпіиь при счастливыхъ
предзнаменованіяхъ! (Іта переходить к» евоему третьему занятію) А! А! птицы
Ларнасса уже покинули свои убѣжища, уже слетаются сюда. Я запрещаю вамъ,
птицы, садиться на эту священную кровлю, влетать въ это роскошное зданіе.
Моя стрѣла сейчасъ настигнетъ тебя, вѢстнекъ Зевса, котораго побѣдоносныхъ
когтей бѣжитъ вся лернатая стая. И ты, лебедь, плывущій къ жертвеннику какъ
ка веслахъ, навравъ въ другое мѣсто твои пурпурныя лапы: соперница Аполло-
новой лиры, твоя пѣснь не избавитъ тебя оть моихъ стрѣлъ. Спѣши, говорю тебѣ,
лети скорѣе на болота .Делоса, или кровь твол зальетъ сладкозвучныя пѣсни. А
это что еще за птица летитъ сюда? Зачѣмъ? Чтобы привѣсить ложе изъ соломы
для своей юной семьи. Страшись содроганія этого лука. Или не слышишь? Лети
предаваться грудамъ матери на берега Алфея или въ рощи Коринѳа, не осквер
яяй приношеній и обители Феба. Моя рука отказывается лишать васъ жизни:
вы, птицы, передаете намъ слова и волю боговъ. Но я обязанъ исполнить долж-
ное Фебу, обяяанъ служить коему Промыслителю*.

За этой сценой, въ которой Эврипидъ не убоялся представить
своего героя выметающимъ соръ съ порога Аполлонова храма, въ
<Іопѣ» слѣдуетъ другая, не менѣе простая, наивная, естественная.
Рабыни Креузы, предшествуя своей госпожѣ, подходятъ къ храму и
съ любопытствомъ разсматриваютъ барельефы и живопись, которыми
украшены его наружныя частя Но вотъ и сама Креуза, съ нетер-
пѣніемъ ожидаемая зрителями Разговоръ между нею и Іономъ, сна-
чала безразличпый, мало по малу сближаетъ ихъ- Юный жрепъ
узнаетъ отъ нея, что она изъ Аѳинъ, отрасль царя Эрсхтея, супруга
Ксута, и спрашиваетъ, чтб привело ее въ Дельфы съ супругомъ, о
чемъ желаютъ они спроситъ оракула. Креуза отвѣчаетъ, что уже
много лѣтъ соединенные брачными узами, они остаются бездѣтными,
что &то нссчастіе навело ихъ на мысль посовѣтоваться съ божествомъ.
«И ты никогда еще не была матерью?» спрашиваетъ Іонъ.—«Про
то знаетъ Аполлонъ», двусмысленно отвѣчаетъ Креуза.

Іонъ. Бѣдная царица, въ такомъ благополучіи такое несчасгіе!

Креуза. А кто же ты? Счастлива должна быть родившая тебя!

Іонъ. Меня зовутъ служителемъ бога, и я въ самомъ дѣлѣ служу ему,
женщина!

Креуяя. Ты былъ подаренъ ему городомъ, или проданъ какъ невольникъ?
Іонъ. Не знаю; мнѣ вѣдомо только, что я принадлежу Аполлону.

Креуза. Я тоже жа.іѣю тебя, незнакомецъ!
Іояъ. Да, грустно ке звать, кто наша мать, кто отецъ.

Креуза Я ты жггвепъ въ этсмъ храмѣ?

Іонъ. Мое жплпще въ обители бога, вездѣ, гдѣ застаетъ меня сонъ.

Креузя. А давно ли ты прибылъ сюда? Въ дѣтствѣ, иля съ юныхъ лѣтъ?

Іенъ. Говорятъ, вскорѣ послѣ рожденія.

Креувм. А кто та дельфійская жена, что вскормила тебя молокомъ своей
груди?

Іонъ. Никогда женщина пе давала мнѣ своей груди. Я вскормленъ здѣсь.

Креузл. Кѣмъ же. несчастный человѣкъ? Какъ сходна его судьба съ моею!

Іонъ. Меня вскормила жрица Феба. Она замѣняетъ мнѣ мать.

Креум. Но ты возмужалъ теперь. Кто же заботится о твоихъ нуждахъ?

Іонъ, Мнѣ помогали эти жертвенПикк, питающіе меня нынѣ, и приношенія
иноземцевъ-

Креуза О, какъ несчастна та, что родила тебя!

Іонъ. Быть можетъ ей пришлось бы стыдіггься моего рожденья, какъ грѣха!

Креука. Но ты живешь въ довольствѣ. Твоя одежда обличаетъ достатокъ.

•». Я обязанъ этимъ богу, которому служу.

Креуза. Но ты старался открыть своихъ родителей?

Іонъ. У меня не было никакихъ путей къ тому.

Креуза. О горе, я знаю женщину, столь же несчастную, какъ твоя мать!

Іонъ. Кто опа? Скажи, помоги мпѣ, ради бога!

Креува. Я для нея отправилась сюда...

Іонъ. Съ какою цѣлію? Я хотѣлъ бы быть тебѣ полезенъ.

Креуза. Я здѣсь для того, чтобъ получить тайный отвѣтъ.

Іонъ. О чемъ? Скажи только, и я сдѣлаю все остальное.

Креуза. Послушай... Но я не смѣю говорить... Стыдъ пе позволяетъ.

Іовъ. Какъ же быть? Стыдъ не поможетъ тебѣ.

Креуал. Та женщина, о которой я говорю,—моя подруга—была вь объятьяхъ
Аполлона.

Іонъ. Смертная въ объятьяхъ Аполлона! Возможно ли, странница!

Креуза. Богъ сдѣлалъ ее матерью сына.

Іонъ. Нѣть, это невозможно. Тутъ преступленье человѣка, а не бога.

Креуза. Нѣтъ, опа говоритъ правду. Много пришлось ей страдать потомъ.

Іонъ. Какъ, супругѣ бога?

Креуза. Она подкинула ребенка...

Іонъ Гдѣ же теперь этотъ ребенокъ? Жпвъ ли онъ?

Креуза. Какъ знать? Объ этомъ я и хочу спросить оракула.

Іонъ. А если оиъ ужъ умеръ, что могло быть причиной его смерти?

Креуза. Моя подруга страшится, что опъ погибъ добычей хищнаго звѣря.

Іолъ. Отчего?

Креуза. Вернувшись на то мѣсто, гдѣ оиа положила его, она уже не нашла
его тамъ.

Іонъ. Тамъ были слѣды крови?

Кдеуьа. Она говоритъ, что ихъ не было, какъ ни внимательно осмотрѣ іа
она окрестныя мѣста.

Іонъ. А сколько времени прошло съ тѣхъ поръ, какъ пропалъ несчастный
Р°бенокъ?

Креуза. Если очъ жпвъ, то долженъ быть тебѣ ровесникъ.

Іонъ искренно тронутъ несчастіемъ Креузы; онъ понялъ, что,
прикрываясь подругой, она разсказала событіе своей собственной
жизни. Но онъ не можетъ оказать ей обѣщанной услуги: онъ стра-
шится оскорбить бога дерзновеннымъ вопросомъ объ его грѣховномъ
поступкѣ.

Между тѣмъ приходитъ Ксутъ. Онъ прибылъ въ Дельфы позд-
нѣе жены, потому что на пути остановился въ Беотіи, гдѣ другой
оракулъ провѣщалъ ему двусмысленный отвѣтъ, что ни онъ, ни
жена его не вернутся домой бездѣтными. Супруги, толкующіе каж-
дый по-своему этотъ отвѣтъ, предаются надеждѣ. По уставамъ дель-
фійскаго храма, мущины пользуются преимуществомъ получать въ
самомъ святилащѣ Аполлона новый оракульскій отвѣтъ въ под-
твержденіе и объясненіе прежняго, и Ксутъ спѣшитъ воспользоваться
этимъ преимуществомъ, поручая женѣ принести у алтаря прнлич
ную жертву. Оставшись одинъ, Іонъ размышляетъ о томъ, что ска-
зала ему чужеземка, о преступныхъ примѣрахъ, иногда подавае-
мыхъ смертнымъ богами. Бъ прекрасныхъ стихахъ хоръ, состоящій
изъ жепщинъ Креузы, желаетъ успѣха царю и царицѣ. Ксутъ вы-
ходитъ изъ храма, внѣ себя отъ радости. Богъ возвѣстилъ ему, что
первый человѣкъ, котораго онъ встрѣтить по выходѣ изъ храма,—
его сынъ. Встрѣтивъ Іона, онъ привѣтствуетъ его какъ сына. Ихъ
объясненіе и сближеніе нѣкоторыхъ обстоятельствъ придаютъ ука-
занію оракула нѣкоторое правдоподобіе, на первый разъ удовлетво-
ряющее обѣ стороны. Аѳинскій царь хочетъ тотчасъ увезти съ со-
бою возвращеннаго ему сына. Но Іонъ въ смущеніи; печальныя и
благоразумныя мысли отравляютъ его радость. Вотъ что отвѣчаетъ онъ
царю съ свойственными Эврипиду краснорѣчіемъ и нравственными
понятіями:

яВещп представляются намъ различно, смотря потому, далеки ли окѣ отъ
насъ, илк мы видимъ нхъ вблизи. Съ восторгомъ привѣтствую я счастливую
судьбу, возвращающую мнѣ отца- Но мнѣ приходятъ и тревожныя мысли, кото-
рыя я долженъ передать тебѣ. Я знаю, что знаменитыя Аѳины хвалятся происхожу*-
ніемъ отъ самой земли, что онѣ не обязаны имъ никакому другому народу. Я же
явлюсь тамъ съ двойнымъ пятномъ, явлюсь сыномъ чужеземца ипритомъ незакон-
нымъ сыномъ. Если, чувствуя чего недостаетъ мнѣ, .ч буду смиренно удаляться отъ
власти, меня сочтутъ ничтожнымъ человѣкомъ; если же буду на виду, если заявлю
притязаніе на власть, меня возненавидятъ завистники власти. А мудрые, не имѣя
возможности высказываться, предпочитая молчаніе и уклоняясь отъ дѣлъ, станутъ
издѣваться между еобой надъ моимъ безуміемъ и осудятъ меня за то, что я не
съумѣлъ остаться вдали отъ смутъ и опасностей общественной жизнп. Занявъ
мѣсто между сильными, между людьми, управляющими царствомъ, я стану іціед-
метомъ тѣмъ бблыпаго злословія. Такъ бываетъ обыкновенно, отецъ: тѣ. кто поль-
зуется правительственною властью п почестями, считаютъ своихъ соперниковъ
врагами. Притомъ, мнѣ пришлось бы поселиться въ чужомъ домѣ, подлѣ жен-
щины бездѣтной, которая, раздѣливъ съ тобой неблагосклонность судьбы, не раз-
дѣляла бы твоей радости, и горько сокрушалась бы о своемъ несчастій. Какъ
избѣгну я ненависти Креузы, если она увидитъ меня сидящимъ у твоихъ ногъ, и
«ба лишенной того счастія, которое даровано тебѣ богами? Ты или сп вернешься
отъ хеня, чтобы привязаться къ супругѣ, или, предпочитая меия, поднимешь тре-
вогу во всемъ домѣ. А сколько разъ мщеніе оскорбленныхъ женщинъ прибѣгало
аЪ желѣзу а яду. Отецъ, мнѣ жалъ твоей жсчы. осужденной на бездѣтность; от-
расль благородныхъ предковъ, оча заслуживала лучшей доли.

,А царская корона незавидна. Внѣшность царевой власти привлекательна,
но какъ печальна ея внутренность! Завидно ли проводить жизнь въ страхѣ и по-
дозрѣніяхъ? Нѣтъ, я предпочитаю счастливую частную г.пзнь удовольствію быть
царемъ, селя нужно полагать свою утѣху въ преступныхъ друзьяхъ и ненавидѣть
хорошихъ людей изъ страха передъ смертью. Ты скажешь, что блага роскоши
вознаграждаютъ за эти непріятности, что сладко быть богатымъ. Но я не желалъ
би, для спасенія моего золотя, неусыпно прислушиваться къ каждому звуку к сго-
рать отъ тревогъ. Мпѣ больше по-сердпу среднее, но спокойное достояніе. По-
слушай, какъ я счастливъ здѣсь, отецъ: у меня здѣсь и сладкій досугъ, столь до-
рогой человѣку, и мало заботь. Нп одинъ злой человѣкъ не заграждаетъ мкѣ до-
рога; я не знаю тяжелой непріятности уступать первенство человѣку менѣе до-
стойному, чѣмъ я. Время мос посвяшепо елужонію богамъ, сношеніямъ съ улов-
летзоревнкми смертными. Одни уходятъ, другіе приходятъ: всегда новый чего-
вък’. для нихъ, какъ п они для меня, я не опасаюсь стать когда-нибудь менѣе
пріятнымъ въ ихъ глазахъ. То, чего люди должны бы желать всего больше и чего
спи не всегда желаютъ,- -согласный съ природою законъ заставляетъ меня оста-
ваться іобродѣтельнымъ и чистымъ передъ божествомъ. Вотъ почему, отецъ, мся
настоящая доля лучше той, что ожидаетъ меня въ иномъ мѣстѣ. Позволь же мнѣ
лить для себя. Счастье и въ величіи и въ скромной долѣ -все же счастье.

Но эти доводы не убѣждаютъ Ксута. Онъ настаиваетъ, чтобы
сынъ его, котораго онъ назвалъ Іономъ въ память ихъ счастливой
встрѣчи *), послѣдовалъ за нимъ въ Аѳины; но снъ хочетъ вре-
менно скрыть отъ Креузы тайну, къ которой она еще должна быть
подготовлена, и требуетъ тайлы отъ хора, угрожая нарушителямъ
ея смертью. Хоръ, болѣе преданный роду Эрехтея, чѣмъ ахейцу
Коуту, негодуетъ на обиду, наносимую его госпожѣ и дарипѣ вступле-
ніемъ иноземца въ царскую семью, и нѳ желаетъ исполнить царскій
приказъ. Случай открыть тайпу Ксута женѣ его вскорѣ представ-
ляется хору. Креуза, лишенная возможности проникнуть въ святи-
лище лично, поручаетъ одному старому слугѣ спросить оракулъ с
тогъ, чѣмъ она озабочена такъ сильно. Онъ очень старъ, этотъ
слуга, когда-то воспитавшій самого Эрехтея. Поэтъ ярко рисуетъ
его дряхлость. Съ трудомъ поднимается онъ, опираясь на трость,
но ведущей къ храму тропинкѣ. Креуза вмѣстѣ съ нимъ, и когда
они подходятъ къ храму, хорь, послѣ нѣкотораго колебанія, сильно
возбуждающаго ихъ любопытство, передаетъ имъ все, чеху опъ
быть свидѣтелемъ. Старилъ видитъ тутъ обманъ, придуманный сь
5ѣлью поставить аѳинскимъ царемъ сына какой-нибудь невольницы,
и совѣтуетъ Креузѣ предотвратить ожидающую еѳ горькую участь
истребленіемъ своихъ враговъ. Креуза молчитъ; она поражена стран-

*) оті «(11, пущій встрѣчный.
ною вѣстью о гакомъ неожиданномъ несчастій, сна обвиняетъ супруга
въ вѣроломствѣ, упрекаетъ Аполлона въ неблагодарности и жесто-
кости и, въ своемъ горѣ, проговаривается о собственной тайнѣ, ко-
торую такъ долго и такъ старательно берегла отъ всѣхъ. Вотъ въ
какихъ образахъ оживаютъ въ ея воображеніи, среди этихъ жалобъ
а упрековъ, дорогія сердцу воспоминанія о любви Аполлона:

„Что дѣлать мнѣ, о сердце? Молчать? Или, преодолѣвъ стыдъ, открыть пе-
чальную тайну? Зачѣмъ налагать ьа себя стѣсненіе? Чего хочетъ отъ меия эта
назойливая добродѣтель, противъ которой мнѣ еще приходится бороться? Развѣ
не измѣнилъ мнѣ супругъ? У меня нѣтъ больше дома, нѣтъ и дѣтей; онѣ исчезла
тѣ надежды, которыя сулили привести меня къ желанной развязкѣ, если я умоачу
о моемъ несчастій и его печальныхъ послѣдствіяхъ. Нѣтъ, клянусь, я не стану
больше скрывать сго, я сброшу съ себя тяжкое бремя. Я плачу, сердце разры-
вается отъ боли при видѣ тѣхъ жестокихъ преслѣдованій, какимъ подвергаютъ
меня и люди и боги, скажу безъ страха—неблагодарные и вѣроломные боги...
Тебя, сынъ Латовы, при свѣтѣ солнца обвиняетъ мой голосъ. Ты ивкдся мнѣ
съ золотистыми волосами, полный блеска, когда я беззаботно собирала обиль-
ные цвѣты, чтобы потомъ украситься ими; ты взялъ меия въ объятія и увлекъ
меля, громко призывавшую мать, въ глубину грота, богъ похититель, охвачен-
ный яростью Афродиты. Несчастная! Я рождаю сына и, страшась матери,
оставляю его въ этомъ гротѣ, твоемі. брачномъ ложѣ, гдѣ печальный гнменеіі
соединилъ тебя съ печальною смертной. Но горе, горе! Его уже нѣтъ, птицы по-
жрали моего несчастнаго ребенка, который былъ и твоимъ сыномъ. А ты, между
тѣмъ, услаждаешься звуками лиры, сопровождая ихъ своимъ пѣніемъ.."

Это неожиданное открытіе изумляетъ старика. Онъ огорченъ
имъ, по сквозь его огорченіе проглядываетъ надежда найти потом-
ству Эрехтея болѣе законнаго наслѣдника, чѣмъ иноземецъ, сынъ
Ксута. Надежда эта вскорѣ разсѣяна печальными отвѣтами Креузы
па его вопросы. Несчастная мать принуждена разсказать, какъ она
покинула своего погибшаго сына.

Старикъ. Кто же положилъ его въ гротѣ? Не сама же ты, царица!

Креувд. Я сама, въ мракѣ ночи.

Старикъ. Кто былъ еще съ тобой?

Креуяа Несчастіе и тайна.

Старикъ. Ео какъ могла ты разстаться съ собственнымъ ребенкомъ?

Креуяа. Какъ? Послѣ многихъ мучительныхъ стоновъ.

Старикъ Увы! Преступная мать, и еще больше преступный богъ!

Креуяа. О, еслибъ ты видѣлъ этого ребенча, какъ протягивалъ оиъ ко мнѣ
свои ручки.

Старикъ. Онъ искалъ материнской груди и объятій.

Креува. Онъ искалъ того мѣста, гдѣ ему надо бы остаться, во а оттолкнула его.

Жгучее горе Креузы заставляетъ стараго слугу указать ей сред-
ство къ отмщенію, а ее—внять мрачному совѣту. Онъ предлагаетъ сжечь
храмъ Аполлона; но страхъ передъ богами не даетъ ей согласиться
на такое дѣло. Она не хочетъ и убить супруга, уважая святыя
узы гименея, п вручаетъ старику вѣрный ядъ, который тотъ дол-
женъ влить въ чашу молодого человѣка, когда послѣдній, по жела-
нію отца, дастъ своимъ друзьямъ прощальный лиръ. Этотъ жесто-
кій замыселъ кажется и хору самымъ великодушнымъ и желаннымъ
исходомъ изъ тяжелаго положенія.

Вскорѣ прибѣгаетъ впопыхахъ невольникъ, отыскивающій аѳин-
скую царицу: ея замыселъ огласился, и пиеійскіѳ судьи приговорили
ее къ смерти. Невольникъ подробно разсказываетъ хору все, чтб онъ
видѣлъ и слышалъ, описывая даже украшенія комнаты, гдѣ засѣ-
дали судьи, и, между прочимъ, картину, изображавшую бой между
судами грековъ и варваровъ. Поэтъ, чтобы плѣнить аѳинянъ, не
затруднился внести въ свою пьесу этотъ анахронизмъ, который,
впрочемъ, не былъ въ ней единственнымъ. Мы узнаёмъ отъ неволь-
ника, что сообщникъ Креузы проникъ въ общество гостей Іона и,
взявъ на себя роль виночерпія, отравилъ ого чашу. Но въ это время
было произнесено зловѣщее слово, юный жрецъ потребовалъ другой
чашя и вылилъ на землю то, чтб было ему налито, пригласивъ сво-
ихъ гостей послѣдовать его примѣру. Стая голубей слетѣлась на про-
стую жидкость, и одинъ изъ нихъ умеръ у ногъ Іопа въ страшныхъ
содраі аліяхъ, обличившихъ присутствіе яда. Старикъ былъ схваченъ
и, приведенный въ судъ, сознался во всемъ. Креуза приговорена къ
смерти за покушеніе яа жизнь священнаго лица въ священномъ
мѣстѣ. Все это разсказано поэтомъ живо и картинно. Узнавъ о смерт-
номъ приговорѣ, Креуза ищетъ убѣжища у алтаря Аполлона, гдѣ
присоединяемся къ ией ея старый слуга, сопровождаемый всѣмъ дель-
фійскимъ народомъ. До сихъ поръ мать умышляла на жизнь Іона;
теперь сынъ требуетъ казни матери. Интересъ зрителей возбужденъ
въ высшей степени. Вдругъ растворяются двери святилища: между
Крѳузой, обнимающей алтарь, и Іономъ, который грозитъ оторвать
ее отъ священнаго убѣжища, проходитъ гтяѳія и именемъ Аполлона
передаетъ Іону корзинку, въ которой оиъ былъ нѣкогда оставленъ
въ гротѣ и по которой можетъ найти свою мать. Смущеніе юноши
въ виду печальнаго воспоминанія и отрадвой надежды прекрасно
передано поэтомъ.

Съ грустью взглянувъ на свою колыбель и подойдя къ алтарю,
чтобы посвятить ее богу, Іонъ вдругъ останавливается при мысли,
что надо открыть ее, что въ ней могутъ храниться указанія на его
происхожденіе. Онъ раскрываетъ пеленки, и Креуза тотчасъ узнаётъ,
что въ эту корзинку она нѣкогда положила своего ребенка, рожден-
наго отъ Аполлона. Она бросается отъ алтаря въ объятія сына, ко-
торому разсказываетъ тутъ же, какія вещи были положены ею въ
корзинку. Онъ, ст&ло-быть, нѳ сынъ Ксута, онъ сынъ Аполлона, а
какъ повѣрить такому разсказу? Бѣдной матери было бы очень
трудно разсѣять егс сомнѣнія, еслибъ богиня Аѳина, именемъ Феба,
который не можетъ показаться самъ, спасаясь справедливыхъ упре-
ковъ , — еслибъ богиня Аѳина не явилась подтвердить истину. Бо-
гиня возвѣщаетъ при этомъ Іону его будущую славу и славу
его рсда; онъ возсядетъ на престолъ Эрѳхтея; его сыновья бу-
дутъ основателями н вождями четырехъ первоначальныхъ аѳин-
скихъ фнгь, впувп его еасслітт. Ц и клады и, ра?ігро<п,*ни’1ПИСЬ
до самой Азіи, дадутъ его имя Іоніи. Отъ Креузы и Ксута родятся
еще два сына — Доръ и Ахей — славные цари, по имени которыхъ
будутъ названы Ахайя и Дорида. Въ глазахъ аѳинскихъ зрителей
все это придавало необычайный интересъ развязкѣ «Тона». Они
допускали чудесную сторону зтой легенды, принадлежавшей кт> числу
ихъ любимыхъ національныхъ преданій. Недалеко отъ театра, на
одномъ изъ склоновъ Акрополя, находился небольшой храмъ Апол-
лона, построенный въ томъ самомъ гротѣ, гдѣ, по общему вѣрова-
нію, дочь Эрохтея раздѣлила ложе этого бота. «Тонъ» — трагедія
прежде всею миѳическая, и притомъ вполнѣ національная, аѳинская.
Порожденныя ею подражанія и передѣлки сказались совершенно
неудачными. Выдѣлить изъ нея общечеловѣческія черты, конечно,
можно; но онѣ такъ плотно спаяны съ легендой, чтс при такомъ
разложеніи пьеса неизбѣжно теряетъ всякіе признаки жизни.

«Циклопъ», единственная изъ сохранившихся сатирическихъ
драмъ греческаго театра, посвящена извѣстному приключенію Одис-
сея въ пещерѣ Полифема, Но Эврипидъ прибавилъ къ миѳическому
повѣствованію девятой книги «Одиссеи» игру сатировъ, необходимую
въ сатирической драмѣ. Сатиры, съ своимъ отцомъ Силеномъ, попа-
даютъ въ руки Полифема, скитаясь пс морямъ и отыскивая Діониса,
похищеннаго морскими разбойниками. Полифемъ дѣлаетъ ихъ свсими
рабами. Они пасутъ его стада и убираютъ его жилище. При помощи
своихъ спутниковъ, Одиссей освобождаетъ ихъ тѣмъ же способомъ,
какой былъ придуманъ имъ для себя. Пьеса написана забавно, ве-
село, остроумно, мѣстами грубо, какъ требуютъ характеры циклопа
и сатировъ съ пьянымъ Силеномъ во главѣ.

Прологъ объясняетъ публикѣ, какъ сложился сюжетъ ♦Ци-
клопа» игъ гомерической поэмы и гимна къ Діонису, разсказы-
вающаго о похищеніи Діониса тирренскими морскими разбойниками.
Узнавъ объ этомъ похищеніи, рѣзвые сатиры, прибавляетъ отъ себя
поэтъ, тотчасъ пустились въ путъ, подъ начальствомъ своего отца,
стараго Силена, чтобъ отыскать похищеннаго; но буря выбросила
ихъ на берега Сициліи, и они стали рабами Полифема. Поэтъ вла-
гаетъ этотъ разсказъ въ уста Силена, стоящаго передъ пещерой
уіклспа, съ желѣзными граблями въ рукѣ. Онъ живо описываетъ
плаваніе сатировъ, ихъ крушеніе и нравы страшныхъ обитателей
Сициліи, перемѣшивая свой разсказъ съ каррикатурио-хвастливымъ
изображеніемъ небывалой собственной храбрости. Вскорѣ сатиры,
его дѣти, приводятъ пасомыя ими стада Полифема и весело пляшутъ,
какъ ни въ чемъ не бывало. Изъ нихъ составляется буколическій
хоръ, который поетъ, обращаясь къ животнымъ:

„Куда, куда мечешь ты, сынъ благородныхъ отцовъ а матерей? Не тамъ
пей крытый хлѣвъ, зеленое сѣно, кипящая вода потока, покоющамсл въ коло-
дахъ вдоль пещеры, не тамъ раздается блеяніе твоихъ дѣтей.

„ІПш... ппп... Зачѣмъ идешь туда, на этотъ склонъ, увлаженный росою? О, я
пущу въ тебя камнемъ, если, длиннорогое созданье, ты не вернешься сію же ми-
нуту къ жилищу дикаго твоего пастуха, циклопа.

„А ты—дай мнѣ въ руки раздувшіеся сосны, я подведу къ нимъ твоихъ нѣж-
ныхъ кгнять, покинутыхъ на своемъ ложѣ Они проспали цѣлый день, и теперь
опять требуютъ, опять призываютъ тебя своимъ блеяніемъ. Скоро ли разстанешься
тн съ полевою травой, чтобъ воротиться въ хлѣвъ, въ пешеры Эгяы?и

Силенъ вдругъ видитъ пристающее къ берегу судно и выходя-
щихъ изъ него иноземцевъ. Они направляются къ гроту, повиди-
мому, для того, чтобъ запастись провіантомъ. Снъ сожалѣетъ о
невѣжествѣ, которое побуждаетъ ихъ идти въ такое негостепріим-
ное жилище, къ такому опасному хозяину. Сквозь шутку и са-
тиру, тутъ блеснула трагическая черта сатирической драмы. Съ
удивленіемъ подходить Одиссей къ сатирамъ и называетъ себя по
имени. «Знаю, знаю, краснобай, хитрый сынъ Сизифа»,< говорить
Силенъ, сходя съ своихъ трагическихъ подмостковъ. Сатиры узнаютъ
отъ Одиссея, что ояъ плыветъ изъ-подъ Трои, взятой греками, что
противные вѣтры занесли его сюда, какъ пригнали они и ихъ са-
дить. А онъ узнаётъ отъ нихъ, къ какимъ варварамъ, къ какому
чудовищу привела его судьба

Чѣмъ питаются ояи?Плодаии Цереры?—Нѣтъ: молокомъ, сыромъ, мясомъ
сэоихъ стадъ.—А есть ли у пихъ напитокъ Діониса, сокъ винограда? — Его со-
всѣмъ нѣтъ: печальная страна.

Одиссей спѣшитъ отплыть: циклопъ теперь иа охотѣ, но онъ
можетъ возвратиться каждую минуту. Герой хочетъ купить провизіи
я предлагаетъ за нее очень пріятную для Силона плату, за которую
тотъ охотно отдалъ бы всѣ сыры п всѣ стада Полифема. Одиссей
предлагаетъ отличное вино, а Силенъ любить выпить. Съ азартомъ
пробуетъ онъ чудный напитокъ, очень забавно заявляли свое не-
указанное удовольствіе- Когда онъ уходить за провизіей, сатиры обра-
щаются къ герою съ распросами о троянской войнѣ, славой которой
полонъ весь міръ, потѣшаются надъ Еленой. Въ хоровой своей пѣснѣ,
они говорятъ о женщинахъ: «Гибельный полъ! Лучше было бы,
еслибъ онъ никогда не существовалъ... иначе какъ для меня одного!»

Къ концу сдѣлки между Одиссеемъ и Силеномъ, приходитъ 1 Іо-
едовпил ИСТОРІЯ лИГЕРАТРРЫ,	67
ляфемъ. Всѣхъ пробираетъ дрожь; самъ побѣдитель Трои хочетъ бѣ-
жать и скрыться, но, увидѣвъ невозможность спастись, храбро встрѣ-
чаетъ опасность. Полифемъ предлагаетъ сатирамъ вопросы, бранится,
грозить, какъ подобаетъ строгому хозяину. Сатиры кое-какъ отдѣ-
лываются шутками:

Готовъ іи мой обѣдъ?—Да, если готова твоя глотка.—И молоко пальто въ
сосуди?— Налито; если хочешь, мсассшь выпить цѣлую бочку. — Какое мололо:
овечье, коровье, или смѣшавное? — Пей, какое хочешь, только не проглоти и
меня.—И не подумаю: попавъ ко мнѣ въ животъ, вы уморите меня кривляньемъ
вашихъ рукъ и вашими прыжками.

Но вотъ чудовище замѣчаетъ иноземцевъ и под лѣ нихъ ту про-
визію, которую они собирались увезти: ягнятъ, связанныхъ побѣ-
гами ивы. горшки, наполненные сыромъ. Онъ думаетъ, что пришельцы
все это украли. У Силена покраснѣлъ и распухъ лобъ: циклопъ вообра-
жаетъ, что пришельцы побили вѣрнаго слугу за то, что онъ проти-
вился кражѣ. Силенъ не только нѳ разубѣждаетъ его, но даже под-
держиваетъ его догадку; когда раздраженный цикловъ говоритъ, что
дичь, олепи и львы ему наскучили, что онъ-давно нѳ ѣлъ человѣ-
ческаго мяса, и заявляетъ намѣреніе пообѣдать пришельцами, Си-
ленъ поддерживаетъ его и въ этой мысли. Силенъ изображенъ въ
«Циклопѣ.» пьяницей, трусомъ, лжецомъ, отдѣлывающимся отъ своихъ
бѣдъ боками другихъ; онъ былъ бы отвратителенъ, еслибъ не иаив
ноетъ и ‘веселость, съ какими онъ выказываетъ свою ірубую чув-
ственность, свою низость, свое желаніе выдти сухимъ изъ воды. На
опроверженія Одиссея онъ отвѣчаетъ шутовскими клятвами, ссылается
на свидѣтельство сатировъ, ио тѣ нѳ подтверждаютъ ого показанія:
сатиры—хоръ, а хоръ всегда па сторонѣ правды и справедливости.
Циклопъ больше вѣритъ показанію, отвѣчающему его людоѣдскимъ
вкусамъ: пришельцы непремѣнно воры, потому что ему хочется ку-
шать. Напрасно падѣются они возбудить ею участіе и говорятъ, что
они греки, прибывшіе изъ Трои; онъ находитъ только новый доводъ
къ ихъ осужденію въ самомъ поводѣ къ троянской войнѣ, въ томъ,
что она предпринята изъ-за преступной женщины. Комическое тонко
перемѣшано съ трагическимъ въ этой оригинальной пьесѣ греческаго
поэта: комическія сцены вдругъ прерываются трогательной молитвой
Одиссея. Полифемъ—сынъ Посейдона, которому греки воздвигли храмы
по нсѣиь берегамъ; онъ живетъ въ странѣ, которую можно считать гре-
ческою, и герой молитъ его сжалиться надъ своими земляками, и безъ
того испытавшими много несчастій, пощадить пришельцевъ, не оскорб-
лять боговъ нечестивымъ поступкомъ. Но краснорѣчивыми мольбами
нельзя тронуть, циклопа. Силенъ угодливо совѣтуетъ ему съѣсть
Одиссея безъ остатка, съ языкомъ, съ которымъ перейдетъ въ него
краснорѣчіе съѣденнаго героя. Циклопъ отвергаетъ одинъ за другимъ
всѣ убѣжденія Одиссея, возводя грубое отношеніе ко всякимъ тре-
бованіямъ человѣколюбія въ систему практической мудрости, фило-
софіи, религіи. Эврипидъ, очевидно, хотѣлъ изобразить здѣсь въ
яркихъ краскахъ пріемы нѣкоторыхъ своихъ современниковъ и ве-
село посмѣяться чадъ ними. Вотъ логика и мораль Полифема:

„Жалкій сисртаый, богатство — богъ мудрыхъ: все остальное — звонкія
ис-ва., пустыя и напыщенныя выраженія. ЧтО за дѣло мнѣ до побережныхъ хра-
мовъ въ честь моего отца Посейдона? Зачѣмъ было тебѣ говорить с анхъ? А гро-
мовъ Зевса я не боюсь, чужеземецъ. Я чіо-тс не сдыхалъ, чтобъ Зевсъ былъ мо-
гущественнѣе меня; но это до меня не касается. А почему? Сейчасъ ты это узна-
ешь. Когда онъ посылаетъ дождь, я ыахожт надежный пріютъ въ этей пещерѣ
и, покойно разлегшись, набиваю животъ жаренымъ мясомъ теленка или какого-
нибудь дикаго животнаго, и отъ времени до времн обливаю его молокомъ изъ
полнаго сосуда, шумя своимь громомъ на зависть яебесным:. перунамъ.

„Когда ѳракійскій вѣтеръ, Борей, раэсѣевает1. снѣгъ, я окутываю мое тѣло
шкуру краснаго звѣря, развожу огонь, и тогда снѣгъ не тревожитъ меня.
Земля, волей идч неволей, по необходимости родитъ траву, отъ которой туч-
нѣютъ нашн стада, и не для того, чтобъ я приносилъ ихъ въ жертву каком$-
пибудь другому божеству, кромѣ самого себя, кромѣ этого брюха, величайшаго изъ
боговъ Хорошо ѣсть, хорошо питъ,согласно потребностямъ каждаго дня, и не мучить
себя—вотъ настоящій" Зевсъ для мудрыхъ. Пусть будутъ про кляты кропатели за-
коновъ, опутавшіе ими человѣческое существованіе. Я не перестану холить итѣ-
пшть себя, и прежде всего я тебя съѣмъ. Во избѣжаніе упрековъ, моими дарами
гостепріимства въ отношеніи къ тебѣ будутъ огонъ и этотъ отцовскій котелъ —
іеплое прикрытіе для нѣжныхъ твоихъ членовъ. Идите, пресмыкающіяся твари,
ндите въ пещеру и, закланныя въ чеетъ ея божества, доставьте мнѣ хорошій
обѣдъ.

Одиссей повинуется, патетически оплакавъ свою участь, призвавъ
Авину и месть Зевса нарушителямъ гостепріимства.

Послѣ очень серьезнаго заявленія ненависти хора къ варварству
циклопа, Одиссей приходитъ сказать, что Полифемъ при немъ про-
глотилъ двоихъ его спутниковъ. Ояъ подробно разсказываетъ, какъ
оня были убиты, разорваны на куски и зажарены этимъ «поваромъ
Плутона»; но боги внушили ему мысль, которую онъ уже началъ
приводить въ исполненіе. Предлагая циклопу, чашу за частей, того
превосходнаго вина, которымъ онъ угощалъ Силена, онъ опьянитъ,
уеъпійтъ его и тогда, вооружившись огромнымъ коломъ, проткнетъ
единственный глазъ чудовища. Сатиры въ восторгѣ: успѣхъ Одиссея
обѣцдетъ и имъ вѣрное освобожденіе. Они желаютъ участвовать
въ его предпріятіи и спорятъ о томъ, кто первый приложитъ къ нему
руку. Циклопъ, между тѣмъ, оглашаетъ пещеру грубыми заявленіями
радости, безобразнымъ пѣніемъ, и хоръ отвѣчаетъ ему стройными
пѣснями въ честь вина и чувственныхъ влеченій. Отяжелѣвъ отъ
67*
обжорства и опьяненія, Полифемъ представляется самому себѣ на-
груженнымъ судномъ, нѳ выдерживающимъ тяжести своего груза
Шатаясь, выходить ояъ изъ пещеры, чтобъ участвовать въ общемъ
пѣніи. Хоръ привѣтствуетъ его словами, смутно предвѣщающими вата-
строфу. Одиссей бесѣдуетъ съ своей жертвой, вызывая ее ка грубыя
выходки г нечестивыя остроты. Циклопъ повеселѣть, смягчился: онъ
благосклонно спрашиваетъ Одиссея, какъ его имя. Меня зовутъ «Ни-
кто*, отвѣчаетъ Одиссей, какъ у Гомера. Силенъ усердно наливаетъ
винс, нѳ забывая и себя. Циклонъ такъ опьянѣлъ, что чаша, изъ
которой онъ пьетъ, кажется ему океаномъ, изъ котораго онъ спасается
вплавь. Ему мерещатся отверзтыя небеса, граціи, манящія его среди
Зѳвсова двора; ко Силенъ ему больше со вкусу и онъ душитъ отца
сатировъ своими поцѣлуями- Когда онъ возвращается въ пещеру
и засыпаетъ, Одиссей выходитъ оттуда и говоритъ сатирамъ, что
рѣшительная минута настала, чтс они должны теперь оказать ему
торжественно обѣщанную помощь. Но сатиры, прежде столь храб-
рые, теперь почувствовали страхъ; ихъ ноги отказываются идти,
глаза подергиваются туманомъ, они трепещутъ за свои плеча и че-
люсти, и предлагаютъ пустить въ ходъ такую волшебную пѣсню
Орфея, подъ звуки которой колъ направится самъ къ глазу циклопа.
Назвавъ ихъ трусами, Одиссей исполняетъ свой замыселъ единъ,
при помощи своихъ спутниковъ. Хоръ сатировъ слышитъ стоны
циклопа, и когда Полифемъ выходитъ изъ пещеры весь въ крови,
сатиры встрѣчаютъ его насмѣшками и дерзкими оскорбленіями.

Хоръ. Что ты кричишь, циклопъ?

Циклонъ. Я погибъ.

Хоръ. Ты ужасенъ иа видъ.

Циклопъ. И очень несчастливъ.

Хоръ. Ужъ ие упаіъ ли ты, въ пьяномъ видѣ, на горячія уголья?

Циклопъ „Никто" «иновеикъ моего несчастій

Хоръ. Некто, стадо быть, не причинилъ ѵебѣ зла.

Циклопъ. Говорятъ тебѣ, что мнѣ выкололи глазъ, что это сдѣлалъ „Никто".
Хоръ. Ты, стало быть, ае ослѣпъ?

Циклопъ. Да будешь ты такимъ же зрячимъ, какъ я.
Хоръ. Но возможно ли быть ослѣпленнымъ кикѣмъ?
Циклонъ. Ты вздѣваешься. А гдѣ же „Никто"?
Хоръ. Нигдѣ, цикленъ.

Внѣ сѳбя отъ ярости, онъ хочетъ отмстить пришельцамъ, но
нѳ видитъ, гдѣ они, а хоръ дурачитъ его, указывая ихъ го тамъ, то
тутъ, пока чудовище сильно ударяется головою въ утесъ. Тутъ опять
раздается надъ его ухомъ голосъ Одиссея, который на этотъ ранъ
называетъ себя настоящимъ свсимъ именемъ. Полифемъ припоми-
наетъ теперь давнее предсказаніе, ему данное и которое рано или
поздно должно было исполниться. Трагическая идея рока сказывается
в въ сатирической дракѣ. Онъ хочетъ подняться на гору, чтобы от-
туда бросить утесъ въ судно Одиссея, который весело идетъ къ берегу
съ сатирами, несказанно довольными тѣмъ, что они могутъ теперь
возвратиться къ своему прежнему господину—Діонису. Эти заклю-
чительныя слова хора и вмѣстѣ всей піесы даютъ основаніе пред-
полагать, что и другія сатирическія драмы грехов-ь заключались
тишмъ же напоминаніемъ о первоначальномъ религіозномъ назна-
ченіи игры сатировъ.

Эврипида упрекаютъ въ нарушеніи, ради эффекта, того гармо-
ническаго единства, той художественной цѣльности, совершеннѣй-
шимъ представителемъ которыхъ признается Софоклъ. Но мы не
думаемъ, чтобъ можно было смотрѣть на драматическія произведе-
нія сь одной только стороны ихъ художественной объективности.
Эврипидъ дѣйствительно любилъ эффекты, неожиданности, болѣе
н.'и менѣе излишніе эпизоды, боги, являющіеся въ его піесахъ,
иногда помогали ему разрубать драматическіе узлы, которые было
бы очень трудно распутать. Но онъ былъ новаторъ на греческомъ
театрѣ; его слабый стороны были, только оборотными сторонами
новыхъ пріемовъ, внесенныхъ имъ въ драму, которая по духу вре-
мени, по народившимся задачамъ сознанія и лескуства, не могла
оставаться вѣчно на одномъ и томъ же уровнѣ художественной объ-
ективности и гармоніи. Если его хоры, какъ утверждаетъ критика,
уже не такъ тѣсно связаны со всѣмъ драматическимъ дѣйствіемъ,
какъ у Софокла; если они играютъ въ его піесахъ болѣе формаль-
ную, чѣмъ существенную роль, то, значитъ, зта форма драматиче-
скаго творчества стала терять свое прежнее значеніе. Драматическое
творчество, какъ и эпосъ, имѣло въ Греціи свою пору цѣльнаго
героико-трагическаго міровоззрѣнія, которую стала смѣнять, въ лицѣ
Эврипида, пора критики и разложенія. Отсюда- свободное обращеніе
Эврипида съ миѳическимъ матеріаломъ, гораздо болѣе свободное,
чѣмъ у его предшественниковъ. Оиъ меньше ихъ вѣрилъ, меньше
уважалъ древніе миѳы, онъ видѣлъ въ нихъ только поэтическій ма-
теріалъ для выраженія своихъ мыслей и представленій. Его понятія
о божествѣ существенно расходились съ господствующими вѣрова-
ніями. Въ его глазахъ, божество могло быть только единымъ, все-
могущимъ духомъ, не имѣющимъ ничего общаго съ ходячими пред-
ставленіями о богахь. Идея пеумслимой судьбы занимаетъ сравни-
тельно ничтожное мѣсто въ его образѣ мыслей и драматическихъ
произведеніяхъ. Ее замѣняетъ идея страсти, и странно было бы нѳ
видѣть тутъ огромнаго успѣха въ исторіи драмы, вся цѣль, весь
смыслъ, весь интересъ которой заключается въ борьбѣ страстей и
характеровъ. Эврипидъ великъ именно какъ поэтъ страсти. Никто
до него не изображалъ на сценѣ, въ болѣе живыхъ и трогательныхъ
образахъ, увлеченій любви, упоительнаго счастія, смѣняющагося со-
жалѣніемъ и отчаяніемъ, и потрясеннаго горемъ разсудка. Онъ пер-
вый показалъ зрителю не героя, а человѣка, показалъ въ мастер-
скихъ, правдивыхъ и патетическихъ картинахъ, съ помощью имъ
самимъ созданныхъ, ему только свойственныхъ пріемовъ драматиче-
скаго творчества. И если онъ уступаетъ Эсхилу въ непосредствен-
ности энтузіазма, если у него нѣтъ того яснаго величія, печать ко-
тораго лежитъ на лучшихъ трагедіяхъ Софокла, то его произведенія
будятъ мысль, волнуютъ душу, захватываютъ дыханіе зрителей.
Аристотель не даромъ назвалъ Эврипида самымъ трагическимъ изъ
поэтовъ...

Драматическое творчество Эврипида представляетъ еще одну сто-
рону, ярко обрисовывающую его талантъ. До него, особенно при
Эсхилѣ и его предшественникахъ, языкъ поэзіи рѣзко отличался отъ
языка прозы. Поэзія имѣла свои особые способы выраженія, выра-
ботанные и освѣщенные эпосомъ и лирикой. Языкъ Софокла былъ
проще и ближе къ обыкновенной живой рѣчи; но стиль діало-
говъ Эврипида уже ничѣмъ не отличается отъ прозы, кромѣ тон-
каго подбора и красиваго расположенія словъ и ихъ метрическаго
сочетанія. Языкъ Эврипида изященъ, ясенъ, гармониченъ, гибокъ.
Почти не употребляя тѣхъ условныхъ выраженій, которыя обычай
присвоивалъ исключительно поэзіи, онъ умѣлъ такъ искусно поль-
зоваться обыкновенною разговорною рѣчью, что она преображалась
у него въ поэтическую. Оттого его драмы не представляютъ въ чте-
ніи тѣхъ многочисленныхъ темныхъ (мѣстъ, которыя такъ затруд-
няютъ чтеніе Софокла и Эсхила; его хоры почти такъ же ясны, какъ
и діалоги *).

Понятно, какъ должны были дѣйствовать эти блестящія особен-
ности Эврипида на аѳинскую публику. Но имъ восхищались, его ча-
рующее обаяніе испытывали не одни аѳиняне. Весь греческій міръ,
даже эллинизированные варвары платили дань тому, что Лукіанъ
насмѣшливо называетъ эвринидоманіей, упрекая въ ней и философа
Мениппа, и Зевса, и самого себя.

Цѣлое столѣтіе отдѣляетъ первое появленіе Эсхила на драмати-
ческомъ поприщѣ отъ послѣднихъ произведеній Софокла и Эврипида

♦) Кромѣ сочиненій и отдѣльныхъ монографій по исторіи греческой литературы,
указанныхъ нами въ началѣ, считаемъ не лишнимъ назвать еще два прекрасно написан-
ныхъ, хотя и не новыхъ изслѣдованія, которыя отлично знакомятъ съ духомъ греческой
драмы и интересны не для однихъ спеціалистовъ. Мы разумѣемъ: «Чтенія о драмѣ*.
(ПгатаіівсЬе Ѵогіевипкеп) Августа Вильгельма Шлегеля, вышедшія въ Гейдельбергѣ еще
въ 1809—11 г. (три тома), и сочиненіе французскаго эллиниста Пагеяа (Раііп, Ёіпііеь
виг Іез ігадідиез дгесз, 4 ѵоіишев, 5-те еШііоп, Рагіз, 1877).
в, разумѣется, въ теченіе этого столѣтія миогіе поэты представляли
свои трагедіи на драматическія состязанія. Не мы или нѳ знаемъ
ихъ совсѣмъ, или знаемъ только до имени. Кромѣ названныхъ нами
знаменитостей, другіе трагики пятаго вѣка — Іонъ и Ахей, помѣ-
щенные александрійскими критиками въ спискѣ классическихъ пи-
сателей послѣ Эсхила, Софокла и Эврипида, и Агатовъ Аѳинскій,
не подавшій въ этотъ литературный канонъ, знакомы только спе
піанистамъ до скуднымъ обрывкамъ своихъ произведеній. Первые
два замѣчательны, какъ счастливые иногда соперники Софокла и
Эврипида ка драматическихъ состязаніяхъ; послѣдній, Агатопъ, за-
мѣчателенъ своею попыткой придумать и обработать драматическій
сюжетъ помимо наличнаго миѳическаго и историческаго матеріала.
Нѣкоторые полагаютъ, что эта пьеса, кодь названіемъ «Цвѣтокъ»
( Аѵ!)о-), была въ идиллическомъ родѣ, что въ ней сказался переходъ
еъ такъ-вазываемой новой комедіи; но это не болѣе какъ остро
умная догадка. Если мы назовемъ еще сыновей Эсхила: Сіона
и Эвфоріона, и его племянника Филсклеса, Софоклова сына
Іофоыа и внука—Софокла Младшаго, Эсхилова правнука Асти-
дама, пятнадцать разъ одерживавшаго побѣды на драматическихъ
состязаніяхъ, Эврипида Младшаго, Неофрона Сикіоискаго,
ванисавшаго сто-двадцать пьесъ, Аристарха Тегейскаго, Кар-
кина, надъ которымъ ѣдко издѣвался Аристофанъ, и Критія,
одного изъ тридцати тиранновъ, то почти исчерпаемъ дошедшія
до пасъ имена греческихъ трагиковъ пятаго столѣтія. Современники
этихъ писателей могли дорожить и, повидимому, дорожили ихъ про-
изведеніями; но мы теперь не знаемъ, какое именно мѣсто принад-
лежитъ имъ въ исторіи литературы. Не думаемъ, однако же, чтобъ
это мѣсто было особенно крупное, и почетное Произведенія трехъ
знаменитѣйшихъ трагиковъ Греціи, быть можетъ, потому и сохрани-
лись, что больше читались, выше цѣнились и чаще списывались,
чѣмъ сочиненія ихъ современниковъ, подпавшія вѣчному забвенію.

Въ четвертомъ столѣтіи, греческая трагедія уже переходитъ въ
декламацію и риторику и носитъ явные слѣды упадка и разложенія.
Это видно на примѣрѣ одного изъ даровитыхъ ея представителей,
Херемона, выдѣляемаго Аристотелемъ изъ ряда дюжинныхъ дра-
матическихъ писателей. Ему пришла мысль перемѣшать всѣ метры
въ своей трагедіи «Кентавръ» (Кёѵ-аоро;); ояъ влагалъ въ уста сво-
имъ дѣйствующимъ лицамъ собственныя слова и мнѣнія, безукориз-
ненно правильныя и выглаженныя, любилъ дѣйствовать на чувствен-
ность зрителей соблазнительными картинами женской красоты и, по-
видимому, обнаружилъ не мало таланта въ этомъ направленіи. Съ іѣлъ
норъ, можно сказать, трагедіи уже не существовало. Драматическія
состязанія продолжались по прежнему; въ театрѣ Діониса по нѣ-
скольку разъ въ годъ вѣнчали трагиковъ-побѣдителей; но творче-
скія силы, создавшія аѳинскую трагедію, изсякли. Тяжкія невзгоды
постигли столицу греческаго ума, таланта и знанія; мало по налу она
утратила не только политическую независимость, но и всякое полити-
ческое значеніе; политическая исторія міра пошла другими путями,
въ иномъ направленіи. Аѳины пережили свои трагическіе идеалы, ко-
торые уступили теперь первенство комическимъ мотивамъ и творче-
ству умозрительному, теоретическому, еще много вѣковъ нераздѣльно
господствовавшимъ надъ умами древняго міра. Въ началѣ четвертаго
вѣка, Хѳремонъ низвелъ драматическій діалогъ на степень сухого
разглагольствованія о разныхъ предметахъ. Ѳеодектъ, другой, млад-
шій писатель четвертаго вѣка, не затруднился упразднить въ тра-
гедія характеры, чувства, самую поэзію, и наполнить ее адвокат-
скимъ витійствомъ. Дѣйствующія лица его піесъ, какъ истые со-
фисты, отстаиваютъ другъ противъ друга, со всевозможными тон-
костями, тѣ или другіе тезисы; но и это не мѣшаетъ ему одержи-
вать побѣды на драматическихъ состязаніяхъ. Въ его піесѣ <Лин-
кѳй» (Доухгос) сцена представляла судебное мѣсто въ Аргосѣ. На
судѣ состязаются Данай и Египта, и Данай приговоренъ къ смерти,
благодаря краснорѣчію Линкея, который защищаетъ своего отца,
Египта. Греческая трагедія уже сказала свое послѣднее слово, и
драматическое творчество устремилось теперь на комедію.

XXVII. Дина ш«діл. — Кі керпишьші иршерт і яерше диппи. — Ь
кінішкіе ірйіы і фориы. — Иарабаза. — Жізп  сииеиі Арктйані — Содеркміе
«го комедій. — Комическіе исмш, совртшші Арісифиа.

Въ древней Греціи всякія празднества оканчивались обыкно-
венно такъ-называемымъ комосомъ (хшрю;), или пиромъ. Имя ко-
люсь, собственно праздничное шествіе въ честь Діониса, съ пѣснями
и веселыми шутками, было перенесено на праздничный пиръ, кото-
рымъ заключалось это шествіе въ домѣ одного изъ его участни-
ковъ. Диѳирамбъ, изъ котораго, какъ мы видѣли, развилась гре-
ческая трагедія, составлялъ серьозную, важную часть празднества;
послѣ диѳирамба, когда кончалась хоровая пляска, важное настроеніе
участниковъ быстро уступало веселому и радостному. Начиналось
оживленное шествіе съ знаменитымъ фаллосомъ, эмблемой дѣторож-
денія, при чемъ фаллофоры, несшіе эмблему, конечно, пѣли нѳ о
героическихъ подвигахъ Діониса. Эти фаллическія пѣсни сопровож-
дались вольною, изступленною пляской, ни мало не похожей на
важную пляску диѳирамбическаго хора. Послѣ пира, когда участники
кокоса напивались въ честь Діониса., когда въ чаду опьяненія они
тикали спорить, драться, наряжаться, представлять фантастиче-
скія существа, съ неистовыми пѣніемъ и пляской, эта хаотическая
сцена называлась «комедіей» (хшрв>6іа), собственно пѣснію комоса,
оть хшрх, пиръ, и пѣсня. Деревни, какъ и города, имѣли свои
кокосы: то были любимыя народныя увеселенія, изъ которыхъ мало
цо маху выработалась художественная комедія.

Мы не знаемъ, кто первый задумалъ дать этимъ хаотическимъ
задаткамъ комическаго театра стройную литературную обработку.
Аѳиняне приписывали это нововведеніе современнику бесписа Су-
саріопу, уроженцу Могары, постоянно жизшзму въ Аттикѣ. Въ его
рукахъ комедія стала сатирой въ видѣ діалога и пѣсни, съ соотвѣт-
ственной иляской. Корифей и его хоръ пѣли и говорили въ стихахъ,
го разученныхъ заранѣе, то импровизируемыхъ. Поэты, которыхъ
имена неизвѣстны намъ теперь и не были извѣстны уже Аристотелю,
усовершенствовали этотъ хоръ и внесли въ комедію фабулу, то, что
называлось тогда эпизодомъ, тотъ драматическій элементъ, безъ ко-
тораго она оставалась бы въ своемъ зародышномъ состояніи. По од-
нимъ извѣстіямъ, это послѣднее, коренное нововведеніе сдѣлано въ
Сициліи, по другимъ въ Аѳинахъ; достовѣрно то, что первыя ко-
мическія драмы были представлены въ Аѳинахъ во время Эсхила,
въ первой половинѣ пятаго столѣтія. По всей вѣроятности, къксхе-
ди были примѣнены тѣ же самые пріемы, которые помогли траге-
діи развиться изъ диѳирамбовъ.

Древніе сохранили намъ имена двухъ писателей, е ’яаавгоихъ себѣ
славу на комической сценѣ, но уже зъ то время, когда комедія была
создана другими. Одинъ изъ нихъ — Эпихармъ, доріецъ и уро-
женецъ острова Коса, съ дѣтства жившій въ Сициліи, при дворѣ
тѣхъ извѣстныхъ тиранновъ, которые старались привлечь къ себѣ
художниковъ и писателей со всей Греціи и сами нерѣдко подвиза-
лись па литературномъ псприщѣ. Эпихармъ былъ мыслитель и поэтъ,
пользовавшійся особеннымъ уваженіемъ въ Сиракузахъ. Авторъ нѣ-
сколькихъ философскихъ сочиненій въ духѣ пиѳагорейской школы,
онъ былъ надѣленъ и комическимъ талантомъ, и написалъ нѣсколько
драматичестилъ сатиръ съ мнеологическрни сюжетами, въ которыхъ
боги играли болѣе или менѣе забавныя и шутовскія роли. Зевсъ,
напр., былъ представленъ въ видѣ тучнаго обжоры, Аѳина въ образѣ
уличной пѣвицы, Касторъ и Поллуксъ являлись циническими плясу-
нами, Гераклъ—прожорливымъ животнымъ. Полагаютъ, что «Амфи-
тріонъ» римскаго комика Плавта, а слѣдовательно и «Амфитріонъ»
Мольера заимствованъ у Эпихарма, которому, по словамъ Горація,
часто подражалъ Плавтъ, но съ которымъ онъ не могъ сравниться.
Къ школѣ, созданной Унитарномъ, принадлежалъ другой сицилійскій
комикъ, Формисъ, котораго комедіи, какъ и сочиненія Эпщхармк,
совсѣмъ не дошли до насъ.

Иаой характеръ получила комедія въ демократическомъ мени-
скомъ государствѣ. Этотъ народъ, жившій на площади, умѣлъ при-
дать ей широкій политическій и общественный интересъ. Зъ Аѳи-
нахъ комедія мало-по-малу захватила въ свою область критику мнѣ-
ній, дѣйствій, смѣшныхъ и слабыхъ сторонъ и ошибокъ, кому бы
они ни принадлежали. Этотъ характеръ, вѣроятно, уже имѣли не-
извѣстныя намъ комедіи ближайшихъ предшественниковъ Аристо-
фана -Кратеса, Кратина и Эвпола, которымъ александрійскіе кри-
тики отвели мѣсто въ спискѣ классическихъ писателей древней ко-
медіи.

Техническіе пріемы и формы комедіи выработывались по извѣст-
ному намъ сценическому типу трагедіи и въ сущности были сходны
съ техническими пріемами и формами послѣдней. Сцена и оркестръ
былъ въ комедіи тѣже самыя. И въ комедіи сцена (-роэхт/ѵіоѵ) пред-
ставляла не внутренность зданій, а открытое мѣсто, въ глубинѣ ко-
тораго виднѣлись частныя и общественныя зданія. И въ комедіи
всѣ рели исполнялись тремя актерами, съ тою только разницей, что
въ комедіи больше второстепенныхъ дѣйствующихъ лицъ, такъ-что
каждому актеру приходилось являться въ большемъ числѣ ролей.
И въ комедіи актеры были въ маскахъ и очень пестрыхъ костю-
махъ, по, разумѣется, комическія маски и костюмы были приспо-
соблены къ характеру дѣйствующихъ лицъ. Особенно фантастичны
были маски и костюмы комическихъ хоровъ. Хоры, составленные изъ
птицъ, ссъ, облаковъ и т. д., требовали масокъ и костюмовъ, ярко
изображающихъ характерныя черты этихъ явленій природы, примѣ-
нительно къ содержанію и смыслу представляемой комедіи.

Но техника комедіи имѣла и свои особенности. Въ комедіи ко-
рифей хора йогъ прямо говорить отъ лица автора, совсѣмъ теряя ролъ
дѣйствующаго лица, присущую ему въ трагедіи. Эти рѣчи автора,
соотвѣтствовавшія трагическому стазиму, назывались въ греческой
комедіи спарабаз&мн» (-ярархоц), т.-е., вступленіемъ хора въ рядъ,
такъ-какъ херъ въ это время находился въ движеніи, чтобы размѣ-
ститься передъ публикой и пропѣть или сказать то, что относилось
прямо къ зрителямъ. Парабаза, сопровождавшая движеніе хора среди
комедіи, очевидно вышла изъ тѣхъ фаллическихъ процессій, которыя
породили самую комедію. Она — коренной, первойачальнѣйшій эле-
ментъ комедіи, получившій художественную обработку. Хоръ, до-тѣхъ-
поръ занимавшій мѣсто между тимелой и сценой и стоявшій лицомъ
къ сценѣ, приходилъ въ движеніе и становился рядами передъ мѣ-
стами зрителей. ІТарабаза слагалась обыкновенно въ четырехстопномъ
агаиестѣ или другомъ подобномъ метрѣ, и начиналась коротенькой
вступительной пѣсней. Въ ней поэтъ говорилъ публикѣ о своихъ
лчныхъ цѣляхъ, о цѣли своихъ сочиненій, объ услугахъ, оказан-
ныхъ имъ государству, о своихъ отношеніяхъ къ соперникамъ и
т. п. Далѣе стѣдова та лирическая пѣснь. ббльшею частью а зала ка
кому-нибудь божеству, и за нею та или другая забавная жалоба на
городъ, насмѣшка надъ народомъ. Рѣзко прерывая дѣйствіе комиче-
ской драмы, гарабаза была возможна только въ тѣхъ мѣстахъ ея,
гдѣ дѣйствіе прерывалось по самому ходу пьесы. Мало-по-малу она
стала какъ бы средоточіемъ комедіи, и поэты нерѣдко высказывали
въ ней, вмѣсто нападокъ на лица, такія мысли, которыя могли имѣть
общій интересъ. Необходимо однако замѣтить, что комическіе поэты,
относясь свободно къ этимъ обычнымъ формамъ и пріемамъ комедіи,
иногда дробили парабазу на двѣ части, иногда слагали двѣ парабазы,
а иногда и совсѣмъ упраздняли ее.

Пляска комическаго хора отличалась особенно вольнымъ ха-
рактеромъ и носила спеціальное названіе кордака (хорЗаВ). То была
ияска, которой ни одинъ аѳинянинъ нѳ могъ бы исполнить безъ маски
и въ трезвомъ видѣ, не прослывъ величайшимъ циникомъ. Съ внѣш-
ней стороны, древняя комедія соединяла всѣ свойства неприличнѣй-
шаго фарса, въ которомъ яркая обрисовка животныхъ влеченій че-
ловѣка была не только позволена, но и совершенно обязательна, и
очень немногіе комики стремились по возможности смягчить ее и
поставить развившемуся изъ комоса сценическому представленію
босѣе общія драматическія задачи и цѣли. Пѣсни, сопровождавшія
исполненіе кордака, слагались въ подвижномъ трохеическомъ метрѣ.

Господствующей формой комическаго діалога былъ, какъ и въ
трагедіи, трехстопный ямбъ. Комическіе поэты умѣли разнообразить
его примѣсью анапеста, четырехстопнаго трохея и четырехстопнаго
ямба, придавая комическому стиху чрезвычайную бойкость и жи-
зость, художественно отливая содержаніе свсихъ произведеній въ
соотвѣтственныя ему формы Ими же выработанъ и въ высшей сте-
пени своеобразный яаыкъ дровпей комедіи. Собственно это былъ обы-
денный разговорный языкъ аѳвнянъ — ходячая аттическая рѣчь; но
комическіе поэты обработали ее въ совершенствѣ для своихъ лите-
ратурныхъ цѣлей, усвоивъ ей, растворивъ въ ной литературный
языкъ и обороты эпоса, лирики и трагедіи, и сдѣлавъ ее самымъ
граціознымъ, гибкимъ и тонкихъ нарѣчіемъ Греціи.

Древняя комедія была обязана поэтическому таланту Кратова и
Энвола своимъ водвореніемъ въ томъ самомъ театрѣ Діониса, гдѣ
У^е исполнялись трагедія и сатирическая драма. Главный архонтъ
сталъ «давать хоръ» также и комическимъ поэтамъ; для нихъ также
были учреждены драматическія состязанія. Есть извѣстіе, что Периклъ,
которому не нравилась грубость комическихъ представленій, своими
нападками вредившихъ къ тому же его планамъ, добился временнаго
ихъ закрытія; но народъ не могъ остаться долго безъ привычнаго
развлеченія: три года спустя комедія вступила опять въ свои прежнія
права, съ тѣмъ только ограниченіемъ; что, кажется, было рѣшено
не «давать хора» поэтамъ, не достигшимъ, по свидѣтельству однихъ,
сорокалѣтняго, по другимъ — тридцатилѣтняго возраста. Власти не
хотѣли предоставлять неопытнымъ рукамъ такое оружіе политиче-
скаго и нравственнаго контроля. Но авторы легко обходили это огра-
ниченіе, представляя свои пьесы подъ чужими именами, или просто по
любезности нѣкоторыхъ должностныхъ лицъ. Къ началу пелопоннес-
ской войны, когда Аристофанъ началъ свое литературное поприще,
комическіе поэты пользовались безспорнымъ правомъ выводить на
сцену своихъ современниковъ въ такой маскѣ и такомъ костюмѣ, по
которымъ можно было сразу узнавать ихъ, изображать пхъ въ безобраз-
номъ видѣ, издѣваться надъ всѣмъ и. всѣми, даже клеветать, оскорблять
и позорить. Политическій характеръ аѳинской комедіи придаетъ ей
высокій интересъ. Она вводитъ насъ во всѣ подробности той страст-
ной борьбы, которою жило демократическое аѳинское общество; пе-
редъ нами раскрываются закулисныя тайны общественной и част-
ной жизни; мы присутствуемъ съ аѳинскимъ народомъ на площади,
въ школѣ, въ семьѣ; мы видимъ передъ собою демагоговъ, софистовъ,
доносчиковъ, предателей, мы точно толчемся сами въ толпѣ аѳин-
скихъ гражданъ.

Понятно, какой живой, неистощимый интересъ представляла
древняя комедія для самихъ грековъ, отражая публичную жизнь
Аѳинъ въ каррикатурнэмъ видѣ, и какъ велика была ея популяр-
ность. Опа соединяла всѣ условія, необходимыя для увлеченія толпы:
здравый смыслъ, смѣлую правду, иногда прелестныя поэтическія
споны рядомъ съ грязью, цинизмомъ, ложью, клеветой и безумствомъ.
Оттого одни только мужчины могли быть зрителями комедіи.

Самымъ лучшимъ представителемъ и мастеромъ древней комедіи
служитъ для насъ Аристофанъ—единственный комическій писатель,
произведенія котораго уцѣлѣли отъ тѣхъ отдаленныхъ временъ. Годы
его рожденія и смерти неизвѣстны. Въ 427 году, когда исполнялась
его первая комедія, ему, судя по нѣкоторымъ даннымъ, еще не было
тридцати лѣтъ, и пьеса его прошла подъ чужимъ именемъ. Въ пара-
базѣ «Облаковъ», онъ самъ говоритъ устами хора, что это первая
его комедія, представляемая подъ его именемъ. Его послѣдняя ко-
медія «Плютосъ» была дана или возобновлена въ 390 году. Съ тѣхъ
поръ нѣтъ иикакахъ свѣдѣній ми о саѵомъ Аристофанѣ, ни объ его
драматической дѣятельности.

По нѣкоторымъ извѣстіямъ, Аристофанъ былъ уроженцемъ Аѳинъ,
по другимъ—уроженцемъ Родоса. Демагогъ Клеонъ, на котораго поэтъ
лапалъ въ своей первой комедіи «Вавилоняне*, намъ неиэвѣстной,
отвѣчалъ на его насмѣшки обвиненіемъ въ томъ, что онъ непра-
вильно присвоиваетъ себѣ званіе аѳинскаго гражданина. Благополучно
отдѣлавшись отъ Этого обвиненія, Аристофанъ, въ свою очередь,
отмстилъ Клеону новымъ и безпощаднымъ изображеніемъ его на
сценѣ, и самъ игралъ ролъ Клеона, такъ какъ актеры боялись этого
мстительнаго и одно время очень сильнаго человѣка.

Сохранившіяся комедіи Аристофана не оставляютъ ни малѣй-
шаго сомнѣнія въ томъ, что съ самаго начала своего литературнаго
поприща оиъ былъ яростнымъ противникомъ всего новаго въ поли-
тикѣ, философіи, морали и литературѣ. Къ сожалѣнію, комедіи про;
тюниковъ его направленія погибли безвозвратно, и мы принуждены
судить о греческой комедіи только до произведеніямъ человѣка, от-
носившагося совершенно враждебно къ передовымъ н нѣкоторымъ
лучшимъ людямъ своего времени. Аристофанъ былъ человѣкъ аристо-
кратической партіи и старовѣръ. Подъ видомъ почтенія къ народу,
онъ жестоко бичевалъ его пороки и ошибки, отправляясь всегда отъ
идеаловъ добраго стараго времени; но большой сатирическій талантъ
привлекалъ аѳинскій народъ и заставлялъ его снисходительно вы-
слушивать насмѣшки даровитаго поэта. Талантъ Аристофана былъ,
дѣйствительно, въ высшей степени привлекателенъ. И теперь еще,
читая комедіи этого комика по преимуществу (о хшрлхоц) и нисколько
не сочувствуя ихъ направленію, мы невольно поддаемся обаянію
геніальнаго писателя, соединявшаго самыя противоположныя свой-
ства: неистощимое остроуміе и мечтательность, холодный разсчетъ
е лирическія движенія, необузданные порывы мысли и художествен-
ную красоту фермы.

Какъ комедія-сатира на современниковъ, каждая пьеса Аристо-
фана представляетъ большой историческій интересъ. Въ этихъ ко-
медіяхъ-сатирахъ отражались, какъ теперь въ газетахъ, самые насущ-
ные интересы времени, богатаго событіями и общественными трево-
гами; но нельзя упускать изъ виду, что эту газету временъ Перикла
х Клеона писалъ человѣкъ партіи, врагъ демократическаго направ-
ленія аѳинской жизни, защитникъ старыхъ понятій. Его сужденія
о современникахъ, какъ и сужденія всѣхъ вообще сатириковъ, тре-
буютъ внимательнѣпей провѣрки, и мы сейчасъ увидимъ, въ какомъ
ложномъ видѣ представилъ онъ аѳинской публикѣ своихъ даровитѣй-
шкхъ современниковъ: Сократа и Эврипида.
Изъ пятидесяти-четырехъ, или, по другимъ извѣстіямъ, сорока-
четырехъ комедій, написанныхъ Аристофаномъ, до насъ дошли один-
надцать, и притомъ въ наилучшомъ видѣ. Изъ этихъ одиннадцати
комедій, или сатиръ, однѣ — «Ахарпянѳ* (’Ауарѵ^с), «Всадники*
(Іігпг]<), «Миръ» (Е1рі]ѵ*|), «Люсисірата» (Довіатратт))—имѣютъ поли-
тическій характеръ; другія — «Облака» (Жсреіаі), «Осы» (І^хвс),
«Женщины въ народномъ собраніи» (’ЕххЦоиіСоэааі), «Плутонъ»
(ПХойтос) — направлены противъ современныхъ философовъ и рито-
ровъ, и третьи—«Праздники Деметры» (Ѳворю^оріа^ооааі) и «Лягушки»
(Вітрогх01)—чисто-литературныя сатиры. Одна только комедія Аристо-
фана—«Птицы» (ОрѵіВе?)— не подходить ни подъ какую изъ назван-
ныхъ группъ: въ ней фантастически перемѣшаны самыя разнообраз-
ныя вещи: политика, литература, философія, безъ спеціальныхъ по-
лемическихъ цѣлей.

Во время пелопоннесской войны, Аристофанъ былъ сторонникомъ
мира во что бы то пи стало. Въ 426 году, онъ высказался въ этомъ
смыслѣ въ свсихъ < Ахарнянахъ». Война, длившаяся уже нѣсколько
лѣтъ, страшно изнуряла А айны. Непріятель опустошалъ аѳинскія
земли, и дѣло дошло до того, что сельское населеніе было вынуж-
дено искать убѣжища въ столицѣ. Перикла уже нѳ было въ живыхъ:
все вліяніе, вся власть перещли въ рука демагоговъ — людей, кото-
рые, по мнѣнію Аристофана, пользовались ею для личныхъ цѣлей,
и въ собственномъ интересѣ искусственно возбуждали національное
чувство ремесленниковъ и земледѣльческаго сословія. Аристократи-
ческая партія, къ которой онъ принадлежалъ, желала мира; но раз-
драженное народное чувство отвергало всякую сдѣлку съ непріяте-
лемъ, обвиняя аристократовъ въ тайномъ сочувствіи къ врагамъ
аѳинской республики. «Ахарнянѳ* написаны Аристофаномъ съ цѣлью
показать аѳинянамъ, какъ выгодно было бы для нихъ, въ мате-
ріальномъ отношеніи, прекращеніе военныхъ дѣйствій. Утомлен-
ный войной и тѣмъ, что представляется автору плутовствомъ дема-
гоговъ, Дикеополь (т.-ѳ. добрый гражданинъ, хорошій человѣкъ)
заключаетъ съ спартанцами отдѣльное перемиріе за себя и свое се-
мейство, не смотря на всѣ угрозы населеніе деревни Ахарны (’Аунрѵаі),
которое является у Аристофана представителемъ задора, страстей и
узкихъ взглядовъ невѣжественной толпы. И вотъ, среди бѣдствій
войны, Декѳополь одинъ пользуется благами мира: окрестные жи-
тели приносятъ на открытый имъ рынокъ самыя вкусныя яства; въ
тѣни своихъ виноградниковъ и оливъ онъ весело справляетъ сель-
скія Діонисіи. Въ это время приходитъ вѣсть о вторженіи непрія-
теля; военачальникъ Ламахъ принужденъ выступить въ походъ; вскорѣ
его несутъ раненаго и воющаго отъ боли, а Декѳополь, отлично под
кутившій, показывается на сценѣ съ двумя дѣвами легкаго поведе-
нія и готовъ еще и еще пить и веселиться.

Годъ спустя, Аристофанъ поставилъ на сцену своихъ «Всадни-
ковъ»—комедію, озаглавленную такъ потому, что хоръ ея состав-
ленъ изъ слоя гражданъ особенно ненавистнаго демагогу Клеону,
поднявшемуся, по смертп Перикла, на степень перваго лица въ
государствѣ Это были- тѣ граждане, которые по законамъ Со-
лона платили сравнительно высшую цифру налога и въ военное
время несли конную службу. Составляя значительную часть за-
житочнаго и лучше воспитаннаго аѳинскаго населенія, этотъ слой
былъ враждебенъ Клеону, спиравшемуся на низшіе слои свободнаго
населенія Аѳинъ. Комедія написана при слѣдующихъ политическихъ
условіяхъ. Аѳинскій стратегъ Демосѳѳиъ завладѣлъ приморскимъ го-
родомъ Мессеніи, Пилосомъ, и блокировалъ на противолежащемъ
островѣ Сфактеріи четыреста-двадцать спартанцевъ, изъ которыхъ
многіе принадлежали къ знатнѣйшимъ фамиліямъ Спарты. Но это
предпріятіе, счастливо начатое, не удалось Демосѳѳну: онъ былъ
осажденъ спартанцами и, отчаявшись завладѣть Сфактеріей, сослалъ
въ Аѳины своего товарища Никія, чтобы просить подкрѣпленій.
Хвастливый и нахальный Клеонъ рѣзко осуждалъ неспособность стра-
теговъ и объявилъ, что на ихъ мѣстѣ онъ въ двадцать дней непре-
мѣнно завладѣлъ бы островомъ. Его поймали на словѣ и сдѣлали
стратегомъ. Прибывъ въ Пилось, онъ нашелъ тамъ дѣла въ такомъ
отличномъ положеніи, что сдача острова была уже неминуема: ему
оставалось только воспользоваться побѣдой, подготовленной другими.
Торжественно возвратился онъ въ Аѳины, съ тремя-стами плѣнныхъ
спартанцевъ; народъ былъ въ восторгѣ и довѣрился ему вполнѣ. Въ
это-то время была написана комедія-сатира «Всадники», направлен-
ная исключительно противъ Клеона, па которомъ безпощадно сосре-
доточены всѣ сатирическіе удары поэта. Аристофанъ бичуетъ его,
какъ оратора, какъ стратега, какъ частнаго человѣка. Если па этотъ
разъ сатира Аристофана преувеличена, то въ основаніи она все-таки
совершенно вѣрна- Не много лучше отзывался о Клеонѣ и Ѳукидидъ
въ своей исторіи пелопоннесской войны. Преслѣдуя и бичуя. Клеона,
Арастофанъ не ограничился однимъ авторствомъ: когда мастера, по-
ставлявшіе маски для театра, икъ страха передъ сильнымъ демаго-
гомъ отказались изобразить его лицо, поэтъ изобразилъ его и самъ
исполнилъ роль Клеона. Ботъ содержаніе этой рѣзкой и жестокой
сатиры. У добраго старика Народа два вѣрныхъ и преданныхъ не-
вольника: Дѳмосѳенъ и Никій; но ихъ товарищъ Клеонъ, пафл&го-
нѳцъ, кожевникъ, презрѣнный плутъ, завладѣлъ умокъ старика и
управляетъ имъ по-своему. Чтсбы противодѣйствовать вліянію ко-
жевпика, оба вѣрныхъ повольника пользуются услугами колбасника,
еще бблыпагс плута и нахала, чѣмъ Клеонъ, г потону будущаго
народна;о руководителя. Колбасникъ. угодпичсствомъ заискивая у
Народа, пріобрѣтаетъ его благосклонность и одерживаетъ верхъ надъ
своимъ соперникомъ. Народъ прогоняетъ Клеона, какъ негодяя; вновь
сваренный колбасникомъ въ его котлѣ и помолодѣвъ чудеснымъ обра-
зомъ, Народъ не хочетъ больше слышать о шарлатанахъ и демагогахъ.
Самъ колбасникъ перестаетъ быть мошенникомъ и добросовѣстно слу-
житъ съ тѣхъ поръ своему господину.

Комедія «Миръ> поставлена на сцену во время большихъ Діо-
нисій, въ 420 или 421-мъ году, слѣдовательно не задолго до Ии-
кіѳва мира. Идея этой комедіи таже, что н въ «Ахарнянахъ», но
тамъ у кръ былъ только жаданіемъ одного человѣка, тогда кекъ здѣсь
онъ является общимъ требованіемъ. Клеона уже нѣть въ живыхъ:
онъ малъ въ битвѣ при Амфятолисѣ; но многіе, въ томъ числѣ
Аристофанъ, приписывали демагогамъ намѣреніе продлить войну въ
своемъ личномъ интересѣ. Спартанскіе послы, предлагавшіе миръ,
были прогнаны и продленіе войны считалось неизбѣжнымъ, когда
была поставлена на сцену комедія Аристофана. Тригей *), главное
лицо комедіи, возносится на пебо на навозномъ жукѣ и узнаётъ отъ
Гермеса причину бѣдствій Греціи: богиня мира заперта въ глубинѣ
пещеры, отверстіе которой завалено грудою камня. Съ помощью граж
данъ изъ разныхъ нѣсть, Тригей освобождаетъ богиню, что вызы-
ваетъ общую радость и повсемѣстныя празднества. Одни только ору-
жейники погружены въ отчаяніе. Тригей женится на Жатвѣ, под-
ругѣ богини мира.

Въ «Лизистратѣ», представленной въ 411 году, дѣйствіе проис-
ходитъ въ Аѳинахъ, на площади. Неудачный исходъ экспедиціи въ
Сицилію, занятіе Декадейи спартанцами и ихъ договоръ съ персами
о денежной субсидіи, дали въ то время войнѣ крайне тяжелый
для аѳинянъ оборотъ. Самое государственное устройство Аѳинъ было
поколеблено и приближено къ олигархіи. Представляя интересы за-
житочныхъ землевладѣльцевъ, Аристофанъ опять указываетъ на миръ,
какъ на единственное средство избавиться отъ внутреннихъ золъ.
Въ «Ливдстратѣ» зга мысль облечена въ форму очень вольнаго
фарса: жемы берутся за дѣло примиренія а даютъ другъ другу клятву
отказывать своимъ мужьямъ въ исполненіи супружескихъ Обязанно-
стей, пека мучительное воздержаніе не заставитъ ихъ жить между
собою въ согласіи. Нисколько нѳ смягчая этого неудобнаго сюжета,
Аристофанъ, напротивъ, обставилъ его самыми откровенными подроб-
ностями. Во главѣ этого оригинальнаго женскаго движенія стоитъ

*) Т. е. Виноградарь, от> грисруѵ,, сборъ чнограда.
жена одного изъ значительнѣйшихъ аѳинскихъ гражданъ, Лизи-
страта *), женщина съ умомъ и здравымъ смысломъ, характеръ ко-
торой созданъ комикомъ очень удачно. Особенно остроумны и за-
бавны тѣ спеаы этой комедіи, въ которыхъ Аристофанъ изображаетъ
отчаяніе мужей, обреченныхъ воздержанію, и хитрости женскаго ко-
кетства. Лизисграта съ другими женщинами овладѣваютъ крѣпостью,
и мужья вступаютъ съ ними въ формальное соглашеніе, по кото-
рому между Спартой и Аѳинами открываются переговоры о мирѣ;
ворота крѣпости отворяются, мужья опять находятъ свояхъ женъ,
и греки въ пирахъ и пляскахъ забываютъ свои долгіе раздоры и
иргжду.

Таковы, въ общихъ чертахъ, политическія комедіи Аристофана,
болѣе подробное изложеніе которыхъ завело бы насъ слишкомъ да-
леко. Передъ намл еще философскія и литературныя его сатиры,
которыя критика ставитъ въ художественномъ отношеніи гораздо
выше его политическихъ сатиръ. Особенно выдается въ этомъ отно-
шеніи комедія Аристофана: <Облака>, тенденція котсрой, къ сожа-
лѣнію, настолько же низменна, на сколько высоко ѳя литературное
достоинство.

«Облава» дошли до насъ уже въ переработанномъ видѣ. Первая
редакція этой комедіи, представленной авторомъ на обычное состя-
заніе, была признана судытки менѣе достойною, чѣмъ представлен-
ная одновременно съ нею комедія стараго Кратина. Поэтъ впослѣд-
ствіи горько жаловался на это публикѣ, а между тѣмъ передѣлалъ
свою пьесу, которая въ новомъ видѣ была въ первый разъ испол-
нена въ 423 году. Ея рѣзкое противорѣчіе всему духу аоинсксй
современности сильно повредило ея успѣху на сценѣ. Аристофанъ
является въ этой комедіи самымъ яростнымъ противникомъ новыхъ
идей, породившихъ новую систему воспитанія и обученія юношества.
До персидскихъ войнъ школьное обученіе было у грековъ очень
скудное: на седьмомъ году мальчики посѣщали школу, гдѣ ихъ
учили читать, писать, пѣть, трать на китарѣ, и, сверхъ того, прі-
учали къ гимнастическимъ упражненіямъ; сочиненія поэтовъ, осо-
бенно Гомера, богослужебныя и нравоучительныя пѣсни лириковъ—
вотъ все, что давала гтаола мальчику, прежде чѣмъ онъ дости-
галъ полнаго юношескаго возраста. Для этого послѣдняго возра-
ста уже нѳ существовало школъ; единственнымъ средствомъ къ
дальнѣйшему образованію служили для молодежи бесѣды съ зрѣ-
лыми людьми и посѣщеніе публичныхъ мѣстъ, гдѣ зрѣлые люди
проводили большую часть дай въ бесѣдахъ между собою, во, тѣхъ
г хи другихъ общественныхъ занятіяхъ. Послѣ персидскихъ войнъ,

і) Т.-е. ЪГяроіюбьш

СО
УСЕОВШЯ ИСТОРІЯ 1ИТВРЫТРН.
вмѣстѣ съ общимъ уровнемъ національнаго чувства и общественна-
го с ознанія, поднялись образовательныя требованія общества. Жажда
разнообразныхъ знаній охватила грековъ; философія и красно-
рѣчіе, совмѣщавшія все тогдашнее знаніе, выдвинулись на первый
планъ. Ихъ сліяніе породило такъ-называѳмую софистику, имѣв-
шую величайшее вліяніе на греческое образованіе и греческіе нравы.
То были новыя вѣянія, которыя пугали многихъ, какъ обыкновенно
путаетъ новизна, расшатывающая вѣковыя проданія. Эти боязливые
люди, эти (-та)ювѣры, оставаясь іп. сторонѣ отъ общаго движенія,
чуждые ого лучшимъ задачамъ и дѣлянъ, обыкновенно не видятъ
въ немъ ничего другого, кремѣ опаснаго средства въ рукахъ често-
любивыхъ и эгоистическихъ вождей прогрессивной или народной
партіи, кромѣ разрушенія такихъ основъ, на которыхъ до тѣхъ поръ
держались государство, общественный порядокъ и правы. Обновле-
ніе представляется имъ только крушеніемъ государства и парода.
Такова была и точка зрѣнія Аристофана, гораздо болѣе понятная
въ пятомъ вѣкѣ до христіанской эры, чѣмъ два тысячелѣтія спустя,
чѣмъ, напр., въ наше врзмя. когда историческіе процессы становятся
предметомъ такого же объекта шаго и точнаго азслѣдзванія, какъ
процессы и явленія физической природы. Ораторское искусство въ со-
единеніи съ свободною мыслью, получившее огромное значеніе въ
государствѣ демократическомъ, представлялось ему тожественнымъ
съ эксплоатаціей народа и государства. Въ парабазѣ своей коме-
діи; «Осы», самъ авторъ объяснилъ пѣлъ своихъ «Облаковъ»: онъ
имѣлъ въ виду бичевать чудовища, которыя, какъ злые духи, ду-
шатъ во снѣ отцовъ и дѣдсвъ, одолѣвая людей простыхъ и неопыт-
ныхъ всякаго рода процессами и щипками. На этомъ построенъ и весь
планъ «Облаковъ», комедіи, въ которой старый авиаянинъ Стрепсіадъ,
удрученный долговыми претензіями, скачала пытается самъ на-
учиться у Сократа всѣмъ изворотамъ ораторскаго искусства, а потомъ
посылаетъ въ ту же школу своего юнаго сына Фидиппидя. до тѣхъ
поръ умѣвшаго только жуировать жизнію и вводить отца въ разо-
рительныя траты. А сынъ, посвященный во всѣ пріемы новаго воль-
нодумства, примѣняетъ ихъ потомъ противъ родного отца и пе только
бьетъ его, но еще и убѣдительно доказываетъ, что имѣетъ право
его бить. Ясно, что Сократъ, будто бы обучавшій подобному ремеслу,
представлялся комику однимъ изъ тѣхъ софистовъ, которые упражня-
лись въ безплодномъ, иногда безчестномъ словопреніи, а діалектика
Сократа, его методъ мышленія и познаванія — постыдны мл, искус-
ствомъ изображать бѣлое чернымъ, а черное бѣлымъ. Еслибъ вмѣ-
сто Сократа поэтъ выставилъ какого-нибудь дюжиннаго ритора, ка-
кихъ тогда было не мало, его комедія была бы въ своемъ родѣ од-
нимъ изъ совершеннѣйшихъ литературныхъ произведеній.

Годъ спустя, въ 422 году, на сценѣ даны были «Осы» Аристо-
фана, направленныя противъ судей, въ которые могъ попасть каж-
дый аѳинянинъ, достигнувъ тридцатилѣтпяге возраста, и наводить
страхъ на безхитростныхъ гражданъ. Матеріально обезпеченные тою
платой, которая была имъ назначена при Периклѣ въ вознагражде-
ніе за возможныя потери по собственнымъ дѣламъ, судьи съ осо-
беннымъ азартомъ, близкимъ къ маніи, предавались дѣламъ судеб-
нымъ, которыя съ тѣхъ поръ сильно расплодились. Шесть тысячъ
судей ежегодно выбирались изъ аѳинскихъ гражданъ по жребію и
распредѣлялись между десятью гражданскими и уголовными судами,
ие считая Ареопага, гдѣ засѣдали бывшіе архонты. Въ «Осахъ* Ари-
стофанъ противопоставляетъ другъ «другу два лица: стараго Фнло-
кхеоиа *), поручившаго домашнія дѣла своему сыну и до того от-
давшемуся судебнымъ процессамъ, что онъ отъ нихъ обезумѣлъ.
Сынъ его Бделиклэонъ **) принужденъ запереть его и приставить
къ пеку двоихъ невольниковъ. Старикъ старается уйти и зоветъ на
помощь своихъ товарищей, судей, одѣтыхъ осами и снабженныхъ
жаломъ, которымъ они ежеминутно ксго-пибудь колятъ. Между ними
и стражей Фллоклѳона завязывается драка, прерываемая вмѣша-
тельствомъ Бделиклѳона, который убѣждаетъ отца остаться дома и
судить домашніе проступки. Случилось, что собака похитила въ кухнѣ
кусокъ свщилійскаго сыра: Филоклеоиъ судить ее, но, оправдавъ ее
по ошибкѣ, впадаетъ въ полное отчаяніе. Къ счастію, сыну удается
утѣшить отца, который потомъ становится веселымъ старикомъ.’ охот-
никомъ до прекраснаго пола.

Аристофанъ былъ единственнымъ изъ всѣхъ крупныхъ аѳин-
скихъ поэтовъ, пережившимъ пелопоннесскую войну, до окончанія
которой сошли въ могилу Софоклъ и Эврипидъ, Кратияъ и Эьполъ.
Его комедія: «Женщины въ народномъ собраніи», представленная въ
первый разъ въ 392 году, направлена противъ философскихъ мечта-
ній объ идеальной республикѣ. То было тяжелое время для Аѳинъ:
по взятіи города спартанскимъ царемъ Лизандромъ и водвореніи такъ-
называемыхъ тридцати тиранновъ, комикамъ было запрещено назы-
вать по имени кого либо изъ живыхъ людей и пользоваться н&ра-
базой, т.-е. отъ себя обращаться къ зрителямъ устами корифея. Въ
то время въ Аѳинахъ были возстановлены всѣ худшія стороны
ихъ прежней демократіи; государственныя суммы стали источни-
комъ обогащенія для безсовѣстныхъ людей, и демагогъ Агиррій

*) Т.-е. КлеоЕСлюбца, Кхеовоза сторонника, демократа.

♦*) Т.-е. Клеогоненавистпикъ
платой привлекалъ народъ къ участію въ собраніяхъ. Эти безотрад-
ныя общественныя условія внушили Аристофану комедію, въ кото-
рой женщины рѣшаются взять на себя государственное хозяйство и
все управленіе, являются въ народное собраніе, одѣтыя мущинами, и
проводятъ эту мѣру главнымъ образомъ потому, что одна она еще не
испробована въ Аѳинахъ, а оракулъ нѣкогда возвѣстилъ, что и са-
мое безумное рѣшеніе обратится аѳинянамъ въ пользу и благс. Но-
вое правительство провозглашаетъ всѣ имущества и всѣхъ женъ
общимъ достояніемъ, и выказываетъ особенную заботливость о безо-
бразнѣйшихъ субъектахъ обоего пола, признавая за ними право на
такую же любовь, какою пользуются красивые люди- Поэтъ не стѣс-
няется сценическимъ изображеніемъ самыхъ крайнихъ выводовъ изъ
этихъ основныхъ идей своего сюжета. Сцены, въ которыхъ жен-
щины сходятся для тайныхъ совѣщаній и упражняются въ роли
мущинъ, и сцены въ народномъ собраніи набросаны рукою мастера.

На «Нлутосѣ» также отразилось вліяніе твранніи тридцати. Въ
первый разъ эта комедія была представлена въ 409 году, но для
возобновленія ея въ 390-мь Аристофану пришлось исключить пара-
базу и даже хоры. Въ этомъ видѣ комедія дошла и до насъ. Это
сатира или, лучше, аллегорія на неровное и несправедливое распре-
дѣленіе богатствъ между людьми- Плутосъ *) слѣпъ и расточаетъ своя
дары на удачу. Одинъ бѣднякъ, по имени Хремилъ, пришелъ спросить
Аполлоновъ оракулъ, чтб дѣлать ему, чтобы разбогатѣть. Оракулъ отвѣ-
чать, что онъ долженъ взять съ собою перваго человѣка, котораго встрѣ-
титъ по выходѣ изъ храма. Хремилъ встрѣчаетъ Плутоса, и уводитъ
его съ собою. Но Нлутосъ ничего не видитъ, а чесаному Хремилу
непріятно, что столько интригановъ и плутовъ пользуются щедротами
богатаго божества. Онъ хочетъ возвратить Плугосу зрѣніе, и съ этою
цѣлью ведетъ ого въ храмъ Эскулапа. Тамъ совершается желанное
чудо; отнынѣ богатство будетъ доступно только людямъ достойнымъ,
трудящимся и довольствующимся тѣми благами жизни, которыя дѣй-
ствительно необходимы человѣку.

Литературныя сатлры Аристофакг направлены противъ Эзри-
пчда, какъ развратителя вкуса и нравственности. Въ сіграздникахъ
Демгтры» онъ осмѣиваетъ разнузданную мораль героевъ и героинь
великаго аѳинскаго трагика. Эврипидъ почему-то слылъ въ Аоинахъ
ненавистникомъ женщинъ. Въ своей комедіи, Аристофанъ заставляетъ
женщинъ придумывать на праздникѣ въ честь Деметры., въ тоть день,
когда въ храмъ нѳ допускались мужчины, жестокое мщеніе противъ
Эврипида. Чтобъ отвратить бѣду, трагикъ проситъ поэта Агатона
переодѣться въ женское платье, въ которомъ, при ого женоподобіи,

*) ПХойтос—богатство.
никто не отличитъ его отъ женщины, и защитить его. Но Ага-
товъ не соглашается, и Эврипидъ посылаетъ нъ хракъ своего род-
ственника Мнезилоха, ксторый очень странно защищаетъ трагика,
объясняя женщинамъ, что онѣ въ сущности гораздо хуже, чѣмъ ка-
кими онъ изображаетъ ихъ. Такія рѣчи возбуждаютъ подозрѣнія
женщинъ; онѣ узнаютъ и задерживаютъ Мнезилоха, обвиняя его въ
оскорбленіи таинствъ Деметры. Несчастному трагику приходится выру-
чать родственника. Напрасно пытается Эврипидъ, сначала въ видѣ
трагическаго Менелая, потомъ въ видѣ Персея, освободить эту кра-
савицу, надраено Мнезилохъ прикидывается то Еленой, то Андро-
медой. Ненавистнику женщинъ пе остается ничего другого какъ за-
ключить съ женщинами мирный договоръ, по которому онъ обязуется
не злословить больше противъ женскаго пола, а оиѣ освобождаютъ
Миезилоха. Комедія наполнена пародіями па стихи Эврипида. Не
смотря на блестящее остроуміе сатирика, эта пьеса, представленная
въ 412 году, сначала не имѣла большого успѣха, какъ и комедія
«Облака*, осмѣивающая Сократа, или, вѣрнѣе, лже-Сократа.

Претивъ Эврипида направлено и мастерское произведеніе Ари-
стофана: «Лягушки», исполненное въ первый разъ въ 405 году, въ
концѣ пелопоннесской войны. Но въ этой сатирѣ, блещущей талан-
томъ, Аристофанъ не перешелъ за предѣлы литературной полемики
и приличія, и піеса имѣла успѣхъ, не смотря на все обаяніе Эври-
пида, не за долго передъ тѣмъ умершаго въ Македоніи. Мы остано-
вимся долѣе на этой комедіи.

Дѣйствіе происходить сначала на пути изъ Аѳинъ въ Аидъ, по-
томъ въ самомъ Аидѣ. Діонисъ, богъ драматической сцены, въ ко-
турнѣ и желтой одеждѣ, въ которой онъ часто изображался, являясь
у Аристофана чѣмъ-то въ родѣ юнаго аѳинскаго щеголя, выдающаго
себя за знатока трагедіи, сокрушается о томъ, что по смерти Со-
фокла и Эврипида трагическая сцена совсѣмъ опустѣла и, предпо-
читая Эврипида, рѣшается добыть себѣ этого трагика изъ преиспод-
ней. Онъ беретъ съ собой аттрибуты Геракла: львиную шкуру и ду-
бину, и пускается въ путь съ своимъ невольникомъ Ксаптіемъ; по-
слѣдній ѣдетъ верхомъ на ослѣ и держитъ въ рукахъ палку, къ концу
которой привязаны пожитки его господина. Самъ Діонисъ, «сынъ бу-
тылки», какъ снъ себя называетъ, идетъ пѣшкомъ и увѣряетъ не-
вольника, котораго плечо надламывается подъ тяжестью ноши, что
овъ не можетъ чувствовать этой тяжести, потому что ее, какъ и
его, несетъ оселъ. На пути они попадаютъ къ Гераклу, который ра-
скрашиваетъ Діониса, куда и зачѣмъ онъ идетъ, не ищетъ ли пріят-
ной женщины, или хорошенькаго мальчика.
Діонисъ. Мнѣ нужно искуснаго поэта, однихъ ужъ нѣть, а тѣ никуда не
то дни

Герамъ. А развѣ уперъ Іофонъ 1 * 3 4)?

Діонисъ. Онъ одинъ остался у меня, да и о немъ я не знаю, что думать.

Герамъ. Отчего же, въ гакомъ случаѣ, не оживить Софокла, который выше
Эврипида, если ты уже непремѣнно хочешь привести кого-нибудь обратно изъ
лида?

діонась. Нѣтъ, я долженъ прежде испытать Іофона одинъ на одинъ, безъ
Софокла, чтобы видѣть, на что онъ способенъ- А Эврипидъ очень хитеръ: онъ
всячески изловчится, чтобы спастись со мной, тогда какъ Софоклъ и у Гадеса та-
кой же простякъ, какимъ былъ на землѣ.

Гераклъ. А гдѣ же Агатснь?

Діонисъ. Оиъ меня покинулъ. Поэтъ онъ былъ хорошій, и друзья жалѣютъ его

Гераклъ. Куда же ушелъ онъ, несчастный?

Діонисъ. На лиръ блаженныхъ •).

Гераклъ. А Ксеноклъ?

Діонисъ. Чортъ его побери!

Герамъ. А Пнѳакгелъ >)?

Ксантій Ни слова обо мнѣ, а у меня надломлено плечо.

Герамъ. Но развѣ нѣтъ множества другихъ мелкихъ юнцовъ, плодящихъ
трагедіи тысячами, и въ тысячу разъ болѣе болтливыхъ, чѣмъ Эврипидъ?

Діонисъ. Это мелкія, сухія вѣтки, болтуны, щебечущіе какъ ласточки, пере-
бойщики, которыхъ творческая сила истощается одною пьесой, которые сразу вы-
плевываютъ свое дарованіе трагической крѣ. Сколько бы мы ни искали, мы не
найдемъ ни одного творца-ноэта. умѣющаго высказать благородную мысль.

Гераклъ Творца?

Діонисъ. Да, творца, который не богггск пускать въ ходъ „мирныя обители
Зевса**, крыло Времени, сердце, не желающее произносить клятвъ, и языкъ, со
вершающій клятвопреступленіе безъ соучастія души *).

Герамъ. И это тебѣ нравится?

ДІонмеъ. Я безъ ума отъ этою.

Гераклъ. Но вѣдь ты чувствуешь санъ, что это глупости.

Діонисъ. Пусть мысль твоя остается у себя дома и не врывается въ мой умъ *).

Гераклъ указываетъ ему пути въ Аидъ. Діонису приходится
переправляться черезъ Стиксъ въ лодкѣ Харо па, который заставляетъ
его грести подъ кваканье лягушекъ, считающихъ эти звуки прелест-
нѣйшею музыкой, пріятной Аноллояу. Въ разговорѣ съ икни, Діо-
нисъ упоминаетъ такія части тѣла и такіе звуки, о которыхъ не
принято говорить ни на современной сценѣ, ни въ печати. Но ту
сторону болота путники видятъ странныхъ чудищъ, о которыхъ
предупреждалъ ихъ Гераклъ.

’) Сынъ Софокла, при аизеи огца одержавшій однажды побѣду на драматическомъ
состязаніи Тогда подозрѣвали, что увѣнчанмаа трагед»я его была написана отцомъ, и оттого
Діоиисъ говоритъ ниже, что надо испытать его съ глазу иа глазъ, т.-е. по смертг Со-
фокла. А Софоклъ умеръ незадолго до представленія „Лягушекъ**.

*) Т. е. умеръ.

3) Неизвѣстный какъ поэтъ.

4) Выраженія Эірииида.

•') Породія на одинъ стихъ изъ „Андромахи" Эврипида.
Діонисъ. Шутникъ! Оиъ разсказывалъ намъ сказки, чтобы напугать меня,
потому что я храбръ, а онъ завистливъ. Нѣтъ ничего хвастливѣе Геракла. О, я
хелатъ бы встрѣтить чудовище и прославиться подвигомъ, достойнымъ моего от-
важнаго странствія.

Ксантій. Я слышу шумъ.

Діонисъ (дрожитъ отъ страха). Гдѣ же, гдѣ?

Ксантій. Сзади.

Діонисъ. Станъ позади.

Ксантій. Нѣтъ, шумъ спереди.

Діоннсъ. Иди впередъ.

Ксантій. О, какое чудовище!

Діоннсъ. Какой у него впдъ?

Ксантій. Ужасающій. Оно принимаетъ то ту, то другую форму; то обернется
быкомъ, то муломъ, то очаровательной женщиной.

Діонисъ. Гдѣ она, гдѣ она?

Ксантій. Чудовище уже обернулось собакой.

Діоннсъ. Такъ это Эмпуза ')•

Ксантій. Все лицо ея блеститъ.

Діонисъ. И одна мѣдная нога?

Ксантій. А другая ослиная * *), это вѣрно.

Діонкеъ. Гдѣ бы укрыться?

Ксантій. А я-то!

Діонисъ. Жрецъ 3), спаси меня, чтобъ я могъ выпить съ тобою.

Ксантій. Ахъ, мы умерли, могучій Гераклъ!

Діонисъ. Молчи, пожалуйста, не произноси этого имени.

Ксантій Изволь: мы умерли, Діонисъ.

Діонисъ. Это имя еще опаснѣе того.

Ксантій. Все прямо, господинъ, сюда, сюда.

Діонисъ. Ну!

Ксантій. Не бойся, все благополучно, п мы можемъ сказать съ Хегелохомъ:
„Послѣ бури я вижу возрожденье тишины“ *). Эмпуза исчезла.

Діонисъ. Побожись.

Ксантій. Клянусь Зевсомъ!

Діонисъ. Побожись еще.

Ксантій. Клянусь Зевсомъ.

Діонисъ. Еще.

Ксантій. Клянусь самимъ Зевсомъ.

Діонисъ. О боги, какъ я поблѣднѣлъ при видѣ Эмпузы! А этотъ ‘) еще
больше покраснѣлъ отъ страха. Увы! Кому же обязанъ я этой страшной встрѣчей?

•) Привидѣніе, по народному вѣрованію посылаемое людямъ Гекатой, чтобы пугать
ихъ. Ему приписывали свойство принимать ужасающія формы, и считали брань и оскорб-
ленія самымъ лучшимъ средствомъ отъ него отдѣлаться.

») Такъ представляло себѣ Эмпузу народное суевѣріе.

•) Онъ обращается къ жрецу Діониса, сидѣвшему на особомъ мѣстѣ въ первомъ
ряду публики.

4) Стихъ изъ Эврипидова я Ореста". Актеръ Хегелохъ такъ смѣшно произнесъ этотъ
стихъ на сценѣ, незадолго передъ тѣмъ, что вмѣсто слова тишина (уаХт)ѵ') вышло слово.
кошка (уал-ір).

5) Опять жрецъ Діониса, сидѣвшій въ театръ.
Кто изъ боговъ желалъ моей смерти? „Не Эѳиръ ли, обитель Зевса, не крыло ли
Времени" >)?

Вѣтеръ доноситъ къ Діонису и его Невольнику звуки флейтъ и
запахъ свѣтильниковъ. Посвященные въ вакхическія таинства коми-
чески славятъ Вакха. Діонисъ узнаетъ отъ этого хора, гдѣ жилище
Плутона, но у двери самаго жилища останавливаетъ ихъ Эакъ. На
вопросъ Эака, кто онъ, Діонисъ отвѣчаетъ, что онъ Гераклъ, силь-
ный Гераклъ. Но это имя ненавистно Эаку: Гераклъ нѣкогда угналъ
пса Цербера, имъ сторожимаго. Наконецъ-то Гераклъ дался ему въ
руки, и онъ грозитъ пришельцу ужасающими муками. Діонисъ испу-
ганъ, ему дурно. Онъ проситъ Ксантія приложить ему къ сердцу
мокрую губку, а сердце отъ страха спускается у него на низъ жи-
вота. Довольный, что Ксантій не испугался Эака, Діонисъ передаетъ
ему львиную шкуру и дубину Геракла, чтобъ обратить на него
мщеніе Эака, а самъ берется нести свои пожитки. Узнавъ о посѣ-
щеніи Геракла, богиня Переефона присылаетъ служанку пригласить
его къ себѣ. Но Геракломъ оказывается уже Ксантій. Служанка раз-
сказываетъ, какія яства и гапиткв приготовлены для него богиней,
какая красивая флейтистка, какія юныя танцовщицы ожидаютъ его
у богини. «Рабъ, бери пожитки и слѣдуй за мной»,—говоритъ Ксантій
Діонису.

Діонисъ. Потише. Я въ шутку переодѣтъ тебя въ Геракла, а ты принялъ это
серьозно! Безъ глупостей, Ксантій. Бери пожитки.

Ксантій. Какъ? Ты думаешь отнять у меня то, чтб самъ мнѣ далъ?

Діомисъ. Нѣтъ, я не думаю отнять, а отнимаю. Сними кожу.

Ксантій. Будьте свидѣтелями, великіе боги, какъ поступаютъ со мной!

Діонисъ. Какіе боги? Не глупъ ли, не безуменъ ли ты? Ты, рабъ и смертный,
вдругъ будешь сыномъ Алкмены!

Ксантій. Хорошо, возьми ихъ. Когда-нибудь, если угодно богамъ, ты еще
будешь нуждаться во мнѣ...

Хоръ. Человѣку благоразумному и здравомыслящему, много плававшему по
морямъ, свойственно всегда натягивать свой парусъ съ той стороны, откуда дуетъ
вѣтеръ, а не стоять прямо и неподвижно, какъ порубежный истуканъ. Мѣнять
роль для личнаго благополучія значитъ быть искуснымъ человѣкомъ, настоящимъ
Тераменомъ ’).

Новая бѣда—Діонисъ стащилъ съѣстное у торговокъ—заставляетъ
его просить Ксантія, чтобъ онъ опять взялъ львиную шкуру и ду-
бину Геракла. Эакъ, между тѣмъ, велитъ своимъ рабамъ связать
«этого вора собакъ». Ксантій не дается. Онъ клянется, что никогда
ничего не вралъ, и предлагаетъ Эаку взять его раба, т.-е. Діониса,
подвергнуть его пыткѣ и въ томъ только случаѣ погубить его самого,
Геракла, если допросъ раба покажетъ, что господинъ его виновенъ.

') Выраженіи Эврипида.

*) Одинъ изъ тридцати тиранновъ, извѣстный своимъ фдюгерствомъ.
Эап. Какой пыткѣ?

Кеавті*. Всякой Ты можешь растянуть егс на застѣнкѣ, повѣсить, искро-
пить ударами, влить ему уксусу въ носъ, нагрузить иа него кирпичъ, можешь
шпатъ какъ хочешь; только не стегай ею ни чеснокомъ, ни пореемъ ')•

Эап. Согласенъ; но если удары причинятъ увѣчье твоему рабу, ты будешь
скатъ съ меня убытковъ?

Ксантій. Конечно, пе буду. Иди пытать его.

Эакъ. Пытать буду здѣсь; я хочу, чтобъ онъ говорилъ при тебѣ. Еу, сложи
пока свою чошу, да не смѣй лгать.

Діоннсъ Я запрещаю пытать меня, потому что я безсмертный; горе тебѣ,
если ты дерзнешь на это!

Эап (Діонису). Что?

ДСонжеъ. Я говорю, чго я безсмертный, Діонисъ, сынъ Зевса, а этотъ—только
невольвикъ*

Эап (Дсаашім). Ты слышишь?

Ксантій Тѣмъ больше основанія бичевать его розгами: если онъ богъ, то не
почувствуетъ ударовъ.

Діожме* (Хсаяфйо), А если такъ, то вѣдь и ты выдаешь себя за бога: от-
чего же не побить и тебя?

Ксантій (Эаху). Это справедливо. Испытай; кто изъ насъ первый заплачетъ
отъ ударовъ, кто первый будетъ удрученъ ими. тотъ, значитъ, не богъ.

Закъ велятъ имъ раздѣваться, и поочередно бьетъ и того и дру-
гого. Но каждый изъ нихъ увѣряетъ, что не чувствуетъ ударовъ,
объясняя свои невольныя восклицанія отъ боли разными другими
причинами. Не зн&я, что и подумать, Эакъ находитъ нужныхъ пре-
доставить рѣшеніе Плутону и Пѳрсефонѣ. Они сами боги,—говоритъ
онъ,—и знаютъ кто вы. «Ты правъ», отвѣчаетъ Діонисъ: «во слѣ-
вало бы подумать объ эгомъ прежде, чѣмъ бить насъ».

За этой сценой слѣдуетъ парабаза. Хоръ посвященныхъ, т.-е.
умѣющихъ цѣнить свободу и веселость комедіи, поетъ:

„Муза, прими участіе въ нашихъ священныхъ хорахъ; еяше пѣсни восхитятъ
тебя и ты увидишь мудрый народъ, жаждущій болѣе достойной славы, чѣмъ
слава Кіеонима этого болтуна, этой птицы, забравшейся на ѳракійское дерево,
одуряющей насъ своими хриплыми криками. Онъ ноетъ на своемъ варварскомъ
языкѣ и не безъ основанія повторяетъ жалобы Филомелы: ходя бы голоса и раз-
дѣлитесь поровну, онъ долженъ погибнуть •).

„Священный хоръ обязанъ предлагать городу совѣты и мудрыя назиданія. *.
требую сначала, чтобы равенство между гражданами было возстановлено, не при-
чиняя кнкому тревоги. Если есть граждане, вовлеч енные въ какую-нибудь ошибку
кознями Фрнчиха * 4), дозволимъ, чтобъ они представили свои оправданія, и забу-

*) Какъ стегали дѣтей; счъ. слѣдовательно, допускаетъ всѣ виды латки, крекѣ са-
маго легкаго истязанія.

’) Стратигъ, прославшійся своею трусостію, котораго обвеняли въ томъ, что опъ ие
аѳыяннвъ, а уроженецъ Ѳракіи.

•) По аѳинскимъ законамъ, подсудимый признавался оправданныхъ, когда іолоса
раздѣлялись поровну.

4) Одинъ изъ гражданъ, снособствов&ьщих-ъ учрежденію правительства Четырехъ-
Сотъ, которое было свергнуто незадолго дз представленія «Ллгуиегь».
демъ эти старые грѣхи. Затѣмъ, да не будетъ въ Аѳинахъ ни одного гражданина,
лишеннаго сиоихъ оравъ; въ противномъ случаѣ не постыдно ли будетъ видѣть
рабовъ, ставшихъ господами и сравненныхъ ет ллатейпами * *) потому только, что они
присутствовали при одномъ морскомъ сраженіи »). Я не порицаю этой мѣры; на-
противъ, одобряю ее; вами не сдѣлано ничего болѣе разумнаго. Но не обязаны
ли вы уступить просьбамъ этихъ гражданъ, которыхъ отцы и которые сами столько
разъ сражались рядомъ съ вами, и простить единственную чхъ вину? Вы бла-
горазумны отъ природы; сдержите же гкѣвъ папть; к пусть веѣ тѣ, кго сра-
жался вмѣстѣ иа аѳинскихъ судахъ, пусть будутъ они братьями, согражданами,
и пользуются одинаьсошіи правами, явиться гордыми ч непреклонно сткь.’ывзю-
щимн въ нравахъ гражданства, особенно въ такое время, когда мы плывемъ по
волѣ волнъ, было бы неловкостью, въ которой намъ придется раскаяться ьпо^
слѣдствіи

„Если я умѣю читать въ книгѣ судебъ и въ душѣ человѣка, то близокъ ро
новой часъ маленькаго Клигена ’), зтой несносной обезьяны, этого величай саго
плута изъ всѣхъ стирающихъ бѣлье, и, вмѣсто поташа, употребляющихъ при этомъ
смѣсь изъ пепла и кимолійской земли *). Онъ это знаетъ и потому всегда воору-
женъ: онъ боится, что если выйдетъ безъ палки, то его раздѣнутъ пьянаго.

„Часто я замѣчалъ, что положеніе добрыхъ и честныхъ гражданъ въ Аеи.
махъ сходно съ положеніемъ стараго золота относительно новой монеты. Старыя
монеты—прекраснаго достоинства; онѣ, конечно, лучшія изъ всѣхъ монетъ; онѣ
однѣ хорошо отчеканены и издаютъ чистый звукъ; онѣ принимаются по всей Гре-
ціи и заграницей; а между тѣмъ мы совсѣмъ не пользуемся ими, мы предпочи-
таемъ гмъ эта скверныя мѣдныя монеты, недавно отлитыя и такъ дурно отчека-
ненныя. Такъ же поступаемъ мы и съ гражданами. Если они изъ хорошихъ ро-
довъ, если они мудры храбры, честны, обучены гимнастическимъ упражненіямъ
и свободнымъ искусствамъ, мы оскорбляемъ ихъ, а пользуемся услугами мелкоты
изъ пришельцевъ, невольниковъ, людей темнаго происхожденія и дурного каче-
ства, выскочекъ, которыхъ Аѳины въ прежнее время погнушались бы употребить
въ качествѣ очистительныхъ жертвъ. Безумцы, опомнитесь, наконецъ; пользуй-
тесь опять услугами честныхъ людей, и если вы будете счастливы, счастье достанется
вамъ по справедливости; если же оно вамъ измѣнитъ, но крайней мѣрѣ мудрые
похвалятъ васъ и окажутъ, что вы пали съ честью®.

Въ Аидѣ шумъ и гамъ, крики и ссоры. Эсхилъ и Эврипидъ спо-
рятъ о первенствѣ. И тамъ существуетъ закопъ, по которому тотъ,
кто выше другихъ въ наукахъ и пскузствахъ, занимаетъ почетное
мѣсто подлѣ Плутопа. Эсхилъ занимаетъ престолъ трагедіи; но появ-
леніе Эврипида въ Аидѣ вызвало цѣлую бурю. Подвластный Плу-
тону Эакъ, своего рода невольникъ, почувствовавъ симпатію къ не-
воль пику Діониса, Ксантію, разсказываетъ ему, что Эврипидъ «.при-
нялся декламировать свои стихи передъ мошенниками, отцеубійцами
и разбойниками, которыми наполнена преисподняя»; ого гибкія и
прихотливыя сужденія привели въ восторгъ эту сволочь; опа пря-

') Со времени мараѳонской битвы, піатеЛцы пользовались 'званіемъ аѳинскихъ граж-
данъ.

’) При Аргввузахъ. Габы, участвовавшіе въ этомъ сраженіи, были освобожденіе.

•) Демагогъ, который, по мнѣніе Аристофана, обманывать народъ.

Кнмолія—единъ игъ Цикладскихъ острововъ.
звала его первымъ въ трагедіи, и Эврипидъ, надутый высокомѣ-
ріемъ, завладѣлъ почетнымъ мѣстомъ Эсхила.

Ксачтій И его ке нобиля камнями?

Эагь. Нѣтъ; но народъ іромко требовалъ правильнаго суда п рѣшенія, кому
изъ двоихъ принадлежитъ первое мѣсто.

Ксантій. Какой народъ? Эти шуты-то ’)?

Эакъ. Ихъ крики поднимались до небесъ

Ксантій. Но у Эсхила были, конечно, свои приверженцы?

Эакъ. Добропорядочные люди такъ же рѣдки здѣсь, какъ и па землѣ.

Ксантій. Что же сдѣлаетъ Плутоаъ?

Эакъ. Откроетъ состязаніе: оба соперника выкажутъ свои силы, и ихъ раз-
судятъ.

Бсавтій. А развѣ Софоклъ не требовалъ для себя перваго мѣста?

Эям-ъ. Нѣтъ, нѣтъ. Прибывъ сюда, онъ обнялъ Эсхила и пожалъ ему руку;
онъ могъ бы возсѣсть подлѣ Нлутояа, Эсхилъ уступалъ ему свое мѣсто; но Со-
фоклъ, какъ увѣряетъ Клвдидимъ ’), предпочелъ быть вторымъ. Если побѣ-
дитъ Эсхилъ, то Софоклъ скромно останется ва своемъ мѣстѣ; если же Эсхилъ
будетъ побѣжденъ, Софоклъ намѣренъ оспоривать первенство у Эврипида.

Ксантій. Борьба скоро пазнетса?

Эакъ. Сейчасъ же: ога произойдетъ здѣсь. Поэзія будетъ положена на вѣсы.
Ксантій. Какъ? Будутъ взвѣшивать трагедію?

Эап. Принесутъ и линейки, и локти для измѣренія словъ, и к;бы, служащіе
формами для кирпичей, и поперечники, и углы: Эврипидъ хочетъ подвергнуть пыткѣ
каждый стихъ свое.о соперника.

Ксантій. А кіо будетъ судьей?

Эннъ. Выборъ труденъ; догадались, что у насъ нѣтъ знатоковъ. Эсхилъ отво-
дитъ аѳинянъ.

Ксантій, Конечно, онъ находятъ, что между ними слишкомъ много плутовъ.

Эакъ. Притомъ онъ считаетъ ихъ слишкомъ легкомысленными, чтобы судить
о достоинствѣ поэтовъ. Наконецъ, рѣшила положиться на судъ твоего господина,
потому что оиъ знаетъ толкъ въ трагической поэзіи. Войдемъ; помни только, что
когда господа заняты, надо опасаться побоевъ.

До начала суда, Эврипидъ перебранивается съ Эсхиломъ въ та-
кихъ выраженіяхъ, что судья (Діонисъ) принужденъ остановить со-
перниковъ. «Поэты не должны ругаться, какъ хлѣбныя торговки на
улицѣ», говоритъ онъ тяжущимся, и предлагаетъ имъ помолиться
богамъ, прежде чѣмъ приступить къ состязанію. Эсхилъ взываетъ къ
Деметрѣ, желая быть достойнымъ ея таипствъ; но Эврипидъ отка-
зывается воззвать къ тѣмъ же богамъ. Еа вопросъ Діониса, какіе
у него боги, измышленные имъ по собственному образу и подобію,
онъ взываетъ «кт> Эѳиру, его питающему, его, къ Гибкости языка»,
и т. п. Хоръ поётъ, что ожидаетъ отъ Эврипида изящной и выгла-
женной рѣчи, тогда-какъ Эсхилъ, вооруженный свопми необъятными
словами, однимъ ударомъ разобьетъ и развѣетъ все его пустословіе.

) Актеръ уккзьв&іъ яри этомъ на зрителей.

’) По однимъ—сынъ Софохла, по другимъ—актеръ.
Эвримвдъ. Я буду говорить послѣ о ноей поэзіи, & сначала хочу дока-
зать, что Эсхилъ ишь жалкій шарлатанъ. Я объясню, какими средствами онъ оза-
дачивалъ грубую Дублину, вскормленную въ школѣ Фриниха. Онъ всегда са-
жалъ передъ зрителями какую-нибудь фигуру, потъ покрываломъ, фигуру Ахмла
иди Ніобы, которые важно красовались на сценѣ, ио никогда не открывали сво-
ихъ лицъ и не произносили ни слова.

Діонисъ. Чтб правда, то правда.

Эврипидъ. Хоръ, между тѣмъ, извергалъ до четырехъ тирадъ срхду, безъ
остановки, а они все молчали.

Діонисъ. Я любилъ ихъ молчаніе, эти пѣмыа лица нравились внѣ не меньше
тѣхъ, которыя теперь такъ иного болтаютъ.

Эврипидъ. Потому что ты былъ глупъ, повѣрь мнѣ.

Діоннсъ. Вѣроятно; но какая же была у него цѣль?

Эврипидъ. Онъ дѣлалъ все это изъ шарлатанства; зритель недвижно ожи-
далъ, что Ніоба что нибудь скажетъ, а трагедія шла своимъ порядкомъ.

Діонисъ. Ахъ онъ злодѣй! Какъ онъ меня дурачилъ! Отчего ты такъ вол-
нуешься, Эсхилъ? Зачѣмъ такое нетерпѣніе?

Эврипидъ. Онъ видитъ, что ему приходится плохо. Потомъ, вдоволь нагово-
рившись вздору въ первой половинѣ трагедіи, онъ пускалъ въ ходъ дюжину гром-
кихъ, напыщенныхъ словъ, вышиною съ горы, страшныя пугала, которымъ зри-
тель довѣрчиво удивлялся.

Эсхинъ. Великіе боги!

Діонисъ /Эстмлу). Не скрежещи зубами.

Эсхилъ (Эврипиду). А ты, безбожникъ, что сдѣлалъ ты хорошаго?

Эврипидъ объясняетъ, что, принявъ трагедію изъ рукъ Эсхила
въ тяжеловѣсномъ видѣ, онъ облегчилъ её, придалъ ей мелкіе стихи,
философскія тонкости, отлично процѣженныя; не болталъ на удачу,
а съ самаго начала излагалъ сюжетъ и самое происхожденіе своей
драмы. Съ первыхъ же стиховъ, продолжать Эврипидъ, каждое изъ
дѣйствующихъ липъ исполняло свою роль; всѣ они говорили: и жен-
щина, и невольникъ, и господинъ, и дѣвушка, и старуха. Эсхилъ
находитъ, что такая дерзость заслуживаетъ смертной казни: но Эври-
пидъ отвѣчаетъ, что обучилъ зрителей наукѣ слова, употребленію
прямыхъ линій и угловъ въ рѣчи, искусству думать, читать, пони-
мать, хитрить, любить, обманывать, подозрѣвать зло, размышлять обо
всемъ. Оиъ ввелъ па сцепу обыдеипую жизнь, обыкновенные нравы
людей, а это было смѣло, потому-что каждый понималъ подобныя
вещи и могъ критиковать его. Онъ ссылается и на разницу иежду
учениками Эсхила и своими, и называетъ своими учениками жено-
подобныхъ краснобаевъ Клитофона и Терамена. Негодующій Эсхилъ
спрашиваетъ Эврипида: Чему удивляются въ поэтѣ?

Эвріпиіі,ъ. Искуснымъ совѣтамъ, которые дѣлаютъ іражданъ лучппгми, чѣмъ
ошг были.
Эсхилъ. Йо если ты не исполнилъ этого долга, если ты сдѣлалъ честныхъ и
талыхъ людей негодяамк, то какой заслуживаетъ ты кары?

Доглсь. Отвѣчаю за него; онъ достоинъ смерти.

Эсхилъ. Посмотри, какихъ великихъ и достойныхъ людей я оставилъ ему,
умирал: онм не уклонялись отъ общественныхъ должностей, не были, какъ вы*
яѣшніе, лѣнтяями, пройдохами, шарлатанами; окя только и мечтати о копьяхъ, о
шлемахъ съ бѣлыми хохлами, о броняхъ; го были души на семи бычачьихъ ко-
ми ь.

Эврипидъ Горе икѣ, онъ раздавитъ меня подъ грудой боевыхъ доспѣховъ!

ДІоанеъ. Но какъ же внушилъ ты имъ храбрость? Скажи, Эсхилъ, и ве про-
щайся такой горделивой кичливости.

Эсхилъ. Я написалъ драму, исполненную Арсева духа

Діонисъ Еакую?

Эсхклъ. Драму вСемеро противъ Ѳпвъ"; всякій, кто только видѣлъ ее, возго-
ралъ желаніемъ идти въ бой.

Діонисъ. Ты очени дурно сдѣлалъ: благодаря тебѣ, ѳиванцы стали воинствен-
нѣе, а этимъ ты заслужилъ побои.

Эсхвп Вы тоже могли упражняться въ храбрости, но вы не захотѣли. По-
томъ представивъ „Персовъ", я научилъ васъ побѣждать всякаго непріятеля; это—
лучшее изъ моихъ сочиненій.

Эсхилъ говоритъ, что не выставлялъ передъ публикой ни Сте-
нобеи, ни безстыдной Федры, какъ это сдѣлалъ Эврипидъ, что даже
никогда не выводилъ влюбленной женщины на сцену.

Эврипидъ. Нѣтъ, нѣтъ, ты никогда не понималъ Афродиты.

Эехимъ. И горжусь этимъ; а у тебя к подобныхъ тебѣ, она вездѣ, во всѣхъ
видахъ; за то она в сгубила гебя самого *).

Діонисъ Это правда Ты самъ пострадалъ отъ тѣхъ преступленій, какія при-
писывалъ женамъ другихъ.

Эврипидъ. Но какое же зло причиняли Аѳинамъ мои Стевобеи, ненавистный
ты человѣкъ?

Эехилъ. Ты причиной, что честныя жены честныхъ гражданъ принимали от-
раву **)—такъ стыдились онѣ твоихъ Бехлерофсиовъ.

Эврипидъ. Развѣ я выдумалъ исторію Федры?

Эехилъ. Нѣтъ, эта исторія правдива; но поэтъ долженъ скрывать позорное,
а не выставлять, не изображать его на сценѣ. Наставникъ поучаетъ дѣтство,
поэтъ аоуга^тъ зрѣлкй ьозраггъ. Мы дсыквы выставить голько доброе.

Такова, по мнѣнію Аристофана, точка зрѣнія Эсхила, и на ней
собственно сосредоточены всѣ доводы его противъ Эврипида. Эсхилъ
упрекаетъ своего соперника въ томъ, что онъ училъ аѳинянъ бол-
товнѣ, мелочнымъ тонкостямъ ораторства, развращалъ молодежь вся-
кимъ вздоромъ, что, подъ его вліяніемъ, матросы стали пускаться
въ разсужденія и споры съ своимъ начальствомъ. Онъ, Эврипидъ,
причиной многихъ преступленій. Онъ выставлялъ на сценѣ сводни-

*) Намекъ на молву о томъ, «то другъ Эврипида, Кефиаофояь. который помогалъ
ему въ его авторской дѣятельности, соблааныі жену поэта.

**) Кшѵвіоѵ—ядовитое растеніе, которое въ видѣ напитка давали ареступникамв,
трнговореняимъ къ смерти, цигута.
ковъ, изображалъ женщинъ, которыя разрѣшаются отъ бремени въ
храмахъ, состоятъ въ связи съ своими братьями и утверждаютъ, что
жизнь—не жизнь ')• Благодаря ему, Аѳины наполнялись ірамотеями
и шутами, а между тѣмъ нѣтъ людей, у мѣющихъ бѣгать съ факе-
ломъ,—такъ мало упражняются теперь въ этомъ бѣгѣ 2 *).

Соперники, отъ времени до времени прерываемые хоромъ, по-
очередно критикуютъ другъ у друга прологи и хоровыя пѣсни. Эсхилъ
требуетъ потомъ, чтобы стихи его были положены па вѣсы для пре-
кращенія этого безконечнаго спора, и Діонисъ возвѣщаетъ, что бу-
детъ продавать поэтическій геній на вѣсъ, какъ продаютъ сыръ на
рынкѣ. Оба соперника, держась за чашки вѣсовъ, нѣсколько разъ
произносятъ по стиху; чашка Эсхила постоянно опускается. Эсхилъ
предлагаетъ даже положить на одну чашку два его стиха, а на другую
самого Эврипида, съ его дѣтьми, женой, Кефизофонсмъ и всѣми его
трагедіями; онъ увѣренъ, что и тогда его чашка перетянетъ чашку
соперника.

Діонисъ. Я не буду судьей между ними; они оба дороги мнѣ, я не хочу,
чтобъ одинъ изъ нихъ стать моимъ врагомъ; одинъ искусенъ, другой меня ча-
руетъ.

Плутонъ. Въ такомъ случаѣ твое путешествіе сюда не приведетъ тебя къ цѣли.

Діонисъ. А если я произнесу рѣшеніе?

Плутонъ. Ты уведешь съ собою того изъ двухъ поэтовъ, котораго объявишь
побѣдителемъ; тогда, по крайней мѣрѣ, ты ие напрасно пришелъ сюда.

Діонисъ. Согласенъ, слушайте же я пришелъ сюда искать поэта.

Эврипидъ. Зачѣмъ?

Діонисъ. Чтобы городъ, когда онъ избавится отъ опасности '), могъ давать
трагедіи. Я положилъ взять съ собой отсюда того изъ двухъ трагиковъ, который
способенъ предлагать гражданамъ добрые совѣты. Скажите, прежде всего, ваше
мнѣніе объ Алкпвіадѣ 4). Этотъ вопросъ всего болѣе мучитъ городъ.

Эврипидъ. А что думаетъ городъ объ Алкивіадѣ?

Діонисъ. Что думаетъ? Городъ сожалѣетъ о немь, ненавидитъ его, и хочетъ
имѣть его опять. Скажите мнѣ, и тать к другой, ваше мнѣніе.

Эврипидъ. Я ненавижу гражданина, который не спѣшить служить своему
отечеству, готовъ повергнуть его въ величайшія бѣдствія, очень ловкаго, когда
идетъ дѣ.іэ объ его личной выгодЬ, и неискуснаго, когда надо охранить выгоды
государства.

Діонкст Хорошо, клянусь Посейдономъ; а твое мнѣніе?

Эсхилъ. Не надо вскармливать львенка въ городѣ. Это всего лучше. Но если
уже львенокъ выросъ, надо подчиниться его прихотямъ-

Діонисъ. Клянусь Зевсомъ-снасителемъ, я въ большомъ затрудненіи. Одинъ

*) Т.-е. запинаются философскимъ словопреніемъ.

*) Весьма древнее упражненіе, въ которомъ побѣдктелемъ оставался тотъ, кто пер-
вый достигалъ дѣли, пе давая погаснуть своему факелу Аристофанъ имѣетъ Въ воду
упадокъ дреганхь нравовъ

«) Пелопоннесская война въ то время угрожала Авенамъ большою опасностью,

4) Сторонники Алвиві&да хлопст&ле тогда объ его возвращеніи въ Аниты
ловокъ въ рѣчахъ, другой яселъ п точекъ. Скажите мнѣ, каждый, ваше мнѣніе
отокъ, какъ снасти государство?

Эврииидъ. Еслибъ Ксеокриту дали, въ видѣ крыльевъ, Кинезія ’), л вѣтры
унесли ихъ обоихъ надъ волнами моря...

Діоннсъ Эго было бы смѣшно; къ чему ведетъ онъ свою рѣчь?

Эврипидъ... То въ случаѣ морской битвы, они облили бы уксусомъ глаза не-
пріятеля. Но есть и нѣчто другое, что я хочу сказать вамъ.

Діонисъ Говори.

Эврипидъ. Мы будемъ спасены, когда почувствуемъ довѣріе къ тому, чему
недовѣряемъ, и недовѣріе къ тому, что внушаетъ намъ довѣріе...

Діонисъ. Какъ? Я не понимаю. Скажи намъ что-нибудь менѣе глубокомыс-
ленное, но болѣе ясное.

Эврипидъ. Если мы перестанемъ довѣрять гражданамъ, къ которымъ теперь
питаемъ довѣріе, и обратимся къ услугамъ тѣхъ, которыхъ оставляемъ теперь не
у дѣлъ, то будемъ спасены. Ничто не удается намъ: сдѣлаемъ же противополож-
ное тому, что дѣлали до сихъ поръ, и мы будемъ спасены.

Діонисъ. Прекрасно Ты сауый находчивый изъ людей, настоящій Паламедъ.
Тебѣ ди самому пришла на умъ эта счастливая мысль, или Кеф изофону?

Эврипидъ. Мнѣ одному; только уксусъ принадлежитъ Кефизофону.

Діоннсъ (Э&смлу). а ты что скажешь?

Эсхилъ. Скажи мнѣ прежде, кого Аѳины Употребляютъ въ дѣло теперь: хо-
рошихъ ли людей?

Діоннсъ. О, Аѳины ужасаются хорошихъ людей.

Эсхилъ. И любятъ дурныхъ?

Діонисъ. Нѣть, не любятъ, а пользуются ими скрѣия сердце.

Эсхилъ. Въ таномъ случаѣ, какое же возможно спасеніе для города, который
не хочетъ ни хлайны, ни сисвры * *).

Діонисъ. Прошу тебя, придумай какое-нчбудь средство спасти городъ отъ кру-
шенія.

Эсхилъ. Я сообщу это средство ка землѣ, а здѣсь ке хочу.

Діонисъ. Нѣть, пошли ему счастье отсюда.

Эсхилъ, Аѳиняне будутъ спасены, когда поймутъ, что непріятельская земля
принадлежитъ имъ, а собственная ихъ земля непріятелю, что яхъ корабли — на-
стоящее, единственное богатство, на которое они могутъ разсчитывать ’).

Діонисъ. Хорошо, но судьи съѣдаютъ все *).

Плутонъ (Діонису). Рѣшай.

Діонисъ. Рѣшайте вы; я же только изберу того, кто пріятнѣй моему сердцу.

Эврипидъ. Ты призывалъ боговъ въ свидѣтели, что уведешь отсюда меня;
вспомни твои клятвы, и выбирай себѣ друзей.

Діонисъ. Да, моч уста клялись ‘)> ко я избираю Эсхила.

Эврипидъ. Чтб ты сдѣлалъ, безсовѣстный?

Діонисъ. Я! Я призвалъ Эсхила побѣдителемъ. Что же?

>) Клеокрить былъ большого роста и толстъ; его проспали страусомъ за длинную его
мехч КияезіА, ванротивъ, былт чрезвычайно худъ, и поэтъ гредіюлагаетъ ето до того
лепишт, что оиъ «ожегъ взлетѣть даже и съ тяжелымъ Кхеохрвтомъ.

*) Хіаіѵа и аіяира—теплые плащи. Пе хочетъ ни л лайны, ни сисиры—значитъ: не
може-і-. ни нь что ріпигчгя.

’) Т.-е. земля всегда колетъ подвергнуться кеиріательсаоиу вторженію, и голіко
флотъ остается чадеивыиъ убѣжищемъ.

*) Намекъ ка плату, получаемую судьями.

Фраза изъ Эврипидова „Иппохита“.
Эврипидъ. И постѣ такою безстыднаго поступка, ты смѣешь смотрѣть мнѣ
въ глаза?

Діонисъ. Что же постыднаго въ немъ, если зрители не считаютъ его такимъ1 * *)?

Эврипидъ. Жестокій, ужели ты безжалостно оставишь меня съ мертвыми?

Діонисъ. Какъ знать! Быть можетъ жить значитъ умереть ’), дышать зна
читъ обѣдать, а сокъ—руно.

Плутонъ Войдите въ мой дворецъ. Иди, Діонисъ.

Діонисъ. А что мы будемъ тамъ дѣлать?

Плутонъ. Я хочу попотчивать гостей прежде, чѣмъ они уйдутъ.

Діонисъ. Хорошо сказало, клянусь Зевеомь; вотъ эго а люблю!

Хоръ» Блаженъ человѣкъ вполнѣ мудрый! Все для него радость. Взгляните
на Эсхила: благодаря выказанному имъ дарованію и искусству, онъ возвращается
въ свсе отечество, и его сограждане, родные, друзья, всѣ будутъ 'радостно при-
вѣтствовать его возвращеніе. Остережемся же болтать съ Сократомъ и пренебре-
гать высокими помыслами трагической музы. Проводитъ 'праздную жизнь въ по-
втореніи напыщенныхъ фразъ и глупыхъ ухищреній все равно, что совсѣмъ утра-
тить смыслъ.

Плутонъ. Прощай, Эсхилъ, возвратись на землю; да спасутъ нашъ •) городъ
твои благородныя внушенія, да исцѣлятъ они безумныхъ: а ихъ гакъ много такъ!
Передай отъ меня эту веревку Клеофону, вотъ эту Мврмексу и Никомаху, обще-
ственнымъ сборщикамъ, а вотъ эту Архекому ‘). Скажи имъ, чтобъ они скорѣе
явились сюда, безъ замедленія; если же не явятся, я, клянусь Аполлономъ, отмѣчу
ихъ раскаленнымъ желѣзомъ *), свяжу ихъ съ А диманто къ,4 * * * * * *), сыномъ Левколоха,
и въ одной связкѣ отправлю всѣхъ въ преисподнюю.

Эсхилъ. Я исполню твои приказаніи, а ты посади Софокла на мое мѣсто.
Пусть онъ занимаетъ и сохранитъ еіо для меня, если я возвращусь когда-нибудь.
Я назначаю ему второе мѣсто между трагическими поэтами. А что до этого не-
честивца, этого жалкаго шута, наблюдай, чтобъ опъ никогда не могъ присвоить
себѣ почетное мѣсто, хотя бы онъ и былъ посаженъ на него другими,

Плуговъ (кі хору посвященныхъ). Сопровождай.» его съ вашими священника
факелами, исполняя его гимны и хоры.

Хоръ. Подземные боги, пошлите счастливый путь поэту, котсрый покидаетъ
насъ и возвращается на землю; даруйте также нашему городу разумныя и спаси-
тельныя мысли. Положите такимъ образомъ конецъ страшлымт бѣдствіямъ, насъ
удручающимъ, ужасному стуку оружія Чго касается Елеофона и ему подобныхъ,
пусть отправляются ояп воевать къ себѣ ва родину, если это имь нравится ').

Этими послѣдними сценами, которыя переданы нами почти бук-
вально, кончается комедія «Лягушки»., въ которой Аристофанъ, на-
падая ьа Эврипида, собственно возстаетъ противъ общаго направленія

*) Слегка и? мѣченный стихъ изъ Эврипидова „Эола11.

’) Стихъ изъ Эврипидовъ „Франса4; далыге уже слѣдуетъ пародія.

’) Шугоаъ говоритъ какъ аэиавнинъ.

4) Чтобъ они повѣсились. Есть извѣстіе, что Клсофоаъ былъ ыіттельиый ваове-

мецъ, противившійся миру; Мириевсъ и Нисонахъ считались взяточниками; объ Архе-

і.омѣ ничего неизвѣстно.

ь) Такъ клеймили бѣглыхъ рабовъ.

е) Команд звавшій аѳинскимъ флэтомъ.

’) Т.-е. за аѳинскую границу. Клеофонъ, какъ мы уже замѣтили, ие быль аѳьаемжь

уроженцемъ.
и рефлексіи, овладѣвшихъ умани, какъ будто возможно было по-
вернуть общественное развитіе назадъ и привести аѳинянъ обратно
къ точкѣ зрѣнія Эсхила.

Единственная піеса Аристофана, о которой мы еще не гово-
рили—комедія «Птицы»—относится къ 414 году, когда Аднивіадъ
осаждалъ Сиракузы, когда Аѳины стояли на высшей точкѣ своего
политическаго могущества. Выгодный для нихъ Никіѳвъ миръ за-
крѣпилъ ихъ господство на морѣ, на побережьѣ Малой-Азіи и Ѳра-
кіи, увеличилъ ихъ доходы и далъ имъ возможность предпринять
экспедицію въ Сицилію. Аѳиняне предавались въ это время самымъ
блестящимъ надеждамъ; ихъ настроеніе отлично олицетворялъ Ал-
кивіадъ, въ которомъ тонкій умъ и разсчетъ какъ-то странно ужи-
вались съ самою смѣлой и необузданной фантазіей. Въ это-то время
написалъ Аристофанъ своихъ «Птицъ», мало похожихъ на осталь-
ныя его комедіи, нѣчто въ родѣ веселой, живой, воздушной фееріи,
привлекавшей вниманіе публики множествомъ волшебныхъ неожи-
данностей п остроумнѣйшими .пародіями на существующіе аѳинскіе
порядки. Два аѳинянина, Пейстетеръ и Эвелпидъ, пресыщенные без-
покойной жизнію въ Аѳинахъ и множествомъ процессовъ, отправ-
ляются въ дальнія страны, чтобъ отыскать птицу удода, миѳически
родственную аѳинянамъ. По преданію, ѳракійскій царь Терѳй, мужъ
дочери Пандіона Прокны, превращенной въ соловья, былъ пре-
вращенъ въ удода. Странники вскорѣ находятъ его; но около
нихъ слетается цѣлая стая птицъ и хочетъ отмстить пришель-
цамъ за все то зло, какое причиняютъ птицамъ люди. Съ тру-
домъ уговариваетъ удодъ эту стаю выслушать пришельцевъ. Пѳй-
стетеръ произноситъ великолѣпную рѣчь, въ которой доказываетъ,
что птицы искони господствовали въ мірѣ, что родъ ихъ древнѣе
самого Зевса; они могутъ возвратить себѣ утраченныя права и
господство, заложивъ въ воздухѣ большой городъ для всего птичьяго
рода и застроивъ толстыми кирпичами все воздушное пространство
между небомъ и землею, чтобы боги не могли больше проходить че-
резъ птичьи владѣнія къ своимъ любовницамъ на землю. Съ согла-
сія птицъ, Пейстетеръ исполняетъ всѣ торжественные обряды, ко-
торыми сопровождалось обыкновенно заложеніе греческихъ городовъ,
и въ цѣломъ рядѣ живыхъ, легкихъ, остроумныхъ сценъ, осмѣиваю-
щихъ образъ дѣйствій аѳинянъ въ колоніяхъ и такъ-называемыхъ
союзныхъ городахъ, прогоняетъ быстро нагрянувшихъ поэтовъ, жре-
цовъ, прорицателей, землемѣровъ, людей, продающихъ законы на
улицахъ. Эвѳллидъ, между тѣмъ, наблюдаетъ за работами птицъ,
строщщихъ воздушный городъ «Нѳфелококкигію» (городъ облаковъ и
кукушекъ). Приходитъ вѣстникъ, комически описывающій Пейстетеру

ВСЕОБЩАЯ ИСТОРІЯ ЛИТЕРАТУРЫ.	69
исполненіе великой постройки, разными породами птицъ. Самому Пей-
стетеру сдается, что все это ложь, и зритель вскорѣ убѣждается, что
Нефелококкигія не больше какъ плодъ смѣлой фантазіи: пролетаю-
щая въ это время вѣстница боговъ Ириса не встрѣчаетъ на всемъ
пути своемъ съ неба на землю ничего похожаго на городъ. На
сценѣ тоже нѳ видно этого города, замѣненнаго видомъ скалистой
и лѣсной мѣстности, съ жилищемъ удода по срединѣ, которое въ
клтщѣ піесы служитъ кухней, гдѣ жарятъ птицъ. Но тѣмъ большее
сочувствіе встрѣчаетъ это предпріятіе у людей; не одинъ вертопрахъ
спѣшитъ воспользоваться возможностью окрылиться и поживиться
какъ-нибудь. Приходить, между прочимъ, и сикофантъ, доносчикъ.

Доносчикъ. Скажи мнѣ, ласточка съ многоцвѣтными крыламп, чтб это за
птицы, у которыхъ пестрыя крылья и жалкій видъ ф

Пейстетеръ. Памъ угрожаетъ однако цѣлое нашествіе. Вотъ еще подходить
кто-то, напѣвая.

Доносчикъ. Ласточка съ широкими многоцвѣтными крыламп, зову тебя
еще разъ.

Пейотетеръ. Его пѣснь обращена, кажется, къ плащу ласточки. Онъ поистпннѣ
сильно нуждается въ возвращеніи ласточекъ »).

Доносчикъ. Гдѣ тотъ, кто раздаетъ крылья приходящимъ?

Пейотетеръ. Я раздаю ихъ; но мнѣ нужно знать, на что тебѣ крылья.
Доносчикъ. Крылья! мнѣ нужны крылья! Безъ разговоровъ.

Пейстетеръ. Не хочешь ли летѣть прямо въ Пеллену ’)?

Доносчикъ. Я обвинитель острововъ 4), доносчикъ.

Пейстетеръ. Хорошо ремесло!

Доносчикъ. Откапываю процессы; оттого мнѣ нужны крылья, чтобы рыскать
около городовъ н притягивать ихъ къ суду.

Пейстетеръ. А развѣ ты будешь притягивать лучше, если у тебя будутъ
крылья?

Доносчикъ. Нѣтъ; но я не буду больше бояться морскихъ разбойниковъ, а буду
возвращаться съ журавлями, съ запасомъ ябедъ въ видѣ балласта.

Пейстетеръ. Итакъ, въ цвѣтѣ юности, ты промышляешь доносами на ино-
земцевъ?

Доносчикъ. Такъ что же? Я не умѣю копать землю.

Пейстетеръ. Но въ твои годы, клянусь Зевсомъ, есть много честныхъ путей
добывать себѣ средства къ жизни, безъ всѣхъ этихъ позорныхъ ябедъ.

Доносчикъ. Мнѣ нужны крылья, а не совѣты, мой милый.

Пейстетеръ. Мои слова даютъ тебѣ крылья.

Доносчикъ. Какъ можешь ты, твоими словами, дать крылья человѣку?
Пейстетеръ. Это случается со всѣми.

') Доносчикъ недоволенъ тѣмъ, что видитъ только птицъ, по виду не важняхъ и
бѣдныхъ; ему хотѣлось бы доносить на богатыхъ.

*) Доносчикъ часто ходилъ въ дырявомъ плащѣ, плохо предохранявшемъ его отъ
холода п долженъ былъ нетерпѣливо ожидать возвращенія весны.

•) Городъ Ахайи, гдѣ изготовлялись на продажу шерстяные плащи.

*) Т.-е. онъ обвинялъ и привлекалъ къ аѳинскому суду богатыхъ гражданъ под-
властныхъ Аѳинамъ острововъ.
Доносикъ. Со всѣми?

Пейстетеръ. Развѣ ты не слыхалъ очень часто, въ лавкахъ брадобрѣевъ, что
отцы говорятъ молодымъ людямъ: удивительно, какъ окрылили моего сына для
верховой ѣзды совѣты Діитрефа * *).—Мой сынъ, говоритъ другой отецъ, воспарилъ
къ трагической поэзіи на крыльяхъ своего воображенія.

Доиосчавъ. Стало быть, слова окрыляютъ?

Пейстетеръ. Конечно. Слова даютъ полетъ уму и возносятъ человѣка къ
небу. Я поэтому надѣюсь, что слова мон окрылятъ тебя, чтобы ты могъ напра-
вить свой полетъ къ менѣе гнусному ремеслу, чѣмъ сикофантство.

Доносчикъ. Но я этого не желаю.

Пейстетеръ. Что же ты будешь дѣлать?

Доносчикъ. Я не измѣню моей породѣ; ремесло сикофанта кормило весь мой
родъ, переходя отъ отца къ сыну. Дай же мнѣ скорѣе быстрыя и легкія крылья
ястреба или пустельги, чтобы я могъ притягивать къ суду островитянъ, обвинять
ихъ здѣсь и возвращаться туда съ быстротой вѣтра.

Пейстетеръ. Понимаю: значитъ, иноземецъ будетъ подвергаться обвиненію
прежде, чѣмъ онъ явится въ судъ.

Доносчикъ, Именно.

Пейстетеръ. А пока онъ плыветъ сюда по морю, ты полетишь на острова, чтобы
забрать его имущество.

Доносчикъ. Непремѣнно; мнѣ нужно быть настоящимъ кубаремъ.

Пейстетеръ. Понимаю; у меня есть чудныя коркирскія крылья ••). Какъ ты
думаешь?

Доносчикъ О, горе мнѣ! Вѣдь это бичъ!

Пейстетеръ. Нѣтъ, это крылья, которыя будутъ приводить кубарь въ дви-
женіе.

Доносчикъ. О я несчастный!

Пейстетеръ. Лети отсюда, жалкій негодяй, или ты тотчасъ узнаешь, какъ
больно ябедничать и лгать...

Но эти новые граждане непригодны Пейстетеру. Боги тоже не
остаются въ покоѣ. Для новаго города придуманы и новые боги въ
птичьемъ образѣ; древній Олимпъ загражденъ такъ, что туда уже
не доходитъ болѣе благоуханіе жертвъ, приносимыхъ людьми. Самимъ
олимпійцамъ остается только покоряться необходимости и безумство-
вать съ безумными. По особому договору, Зевсъ передаетъ власть Пей-
стетеру, которому удается даже изловить Геракла благоуханіемъ нѣ-
которыхъ птицъ, пойманныхъ и изжаренныхъ имъ в . качествѣ мя-
тежныхъ аристократовъ. Въ заключеніе Пейстетеръ является съ
своей невѣстой, великолѣпно изукрашенной Базилѳйей (царской
властью) и перунами Зевса, въ торжественномъ свадебномъ шествіи,
сопровождаемый всею птичьей породой.

По мнѣнію лучшихъ критиковъ, Аристофанъ совсѣмъ не разу-
мѣлъ Аѳинъ подъ своей Нефелококкигіей. Онъ самъ относится къ
этому городу какъ къ явленію совершенно фантастическому; птицы

*) Простой корзинщикъ, разбогатѣвшій и ставшій филархоиъ, главой филы, потомъ
гиппархокъ, начальникомъ конницы. Молодые аѳиняне страстно любили лошадей.

• ) Т.-е. бичъ. Коркирскіе бичи вошли у грековъ въ пословицу.
отъ начала до конца пьесы остаются настоящими птицами: еслибъ
авторъ разумѣлъ подъ ними своихъ согражданъ, то изобразилъ бы
ихъ совсѣмъ иначе. Въ лицѣ Пейстетера и Эвелпида поэтъ также
едва-ли думалъ выставить кого-нибудь изъ аѳинскихъ государствен-
ныхъ людей: еслибъ онъ имѣлъ эту цѣль, то не приписалъ бы имъ
той ненависти къ судебнымъ порядкамъ, къ сикофантству и фа-
брикаціи законовъ, которая заставила Пейстетера бѣжать изъ Аѳинъ.
Но оба основателя фантастическаго воздушнаго города, тѣмъ не ме-
нѣе, истые аѳиняне, и поэтъ очевидно хотѣлъ изобразить въ нихъ
два аѳинскихъ типа, изъ которыхъ одинъ—Пейстетѳръ—безпокойный
и изобрѣтательный прожектеръ, умѣющій представлять правдоподоб-
ными самыя невѣроятныя вещи, а другой—простодушный и легко-
вѣрный глупецъ, принимающій фантастическіе планы перваго за чи-
стую монету. Такимъ образомъ комедія «Птицы» могла быть, въ мысли
автора, сатирой на аѳинское легкомысліе и легковѣріе, на склонность
аѳинянъ строить воздушные з&мки; но авторъ умѣлъ остаться въ
ней на такой общей точкѣ зрѣнія, фантастическій юморъ такъ сильно
преобладаетъ въ ней надъ сатирическою желчью, что ни одна изъ
его комедій не производитъ такого мягкаго, пріятнаго впечатлѣнія.

Аристофанъ имѣлъ при жизни не мало соперниковъ, которые
иногда одерживали верхъ надъ нимъ на литературныхъ состязаніяхъ.
Но сочиненія большинства этихъ соперниковъ (Фринихъ-комикъ,
Гермиппъ, Амипсій и др.) не пользовались крупнымъ авторитетомъ
у позднѣйшихъ греческихъ критиковъ, а до насъ дошли только ихъ
заглавія и очень скудные отрывки. Александрійцы внесли въ свой
списокъ классическихъ комиковъ, послѣ Аристофана, только имена
Фѳрѳкрата и Платона-комика, но эти два имени поблѣднѣли впослѣд-
ствіи передъ именемъ Аристофана. Въ представленіи самихъ грековъ
вся древняя комедія олицетворялась въ Аристофанѣ и двухъ его пред-
шественникахъ, Кратинѣ и Эвполѣ, о которыхъ мы упомянули выше,
а для насъ она сосредоточивается вся въ Аристофанѣ, если мы не
будемъ пускаться въ болѣе или менѣе шаткія догадки о содержаніи
произведеній другихъ комическихъ писателей той же поры на основа-
ніи немногихъ сохранившихся отрывковъ и короткихъ отзывовъ,
встрѣчаемыхъ у другихъ древнихъ авторовъ.

ШШ. Дірш і эпосъ шиагі і четвертаго столѣтій.

Великое значеніе аѳинской драмы, поглотившей весь литератур-
ный интересъ и все вниманіе публики, естественно отодвинуло на
второй планъ лирику, тѣмъ болѣе эпосъ; но и лирика представ-
ляетъ за это время нѣсколько новыхъ явленій, которыя не могутъ
быть пропущены въ исторіи литературы, хотя дошедшія до насъ
свѣдѣнія объ этихъ явленіяхъ неполны, отрывочны и сбивчивы.
Мы знаемъ, напр., что во второй половинѣ пятаго вѣка Мела-
ниппидъ съ острова Мелоса придалъ новый характеръ лириче-
скому диѳирамбу, измѣнивъ, къ неудовольствію поклонниковъ ста-
рины, простотѣ древней музыки. Аристофанъ издѣвается въ своемъ
«Плутосѣ* надъ ученикомъ Меланиппида, Филоксеномъ ивъ Ки-
мры, также новаторомъ въ лирикѣ и музыкѣ. Онъ осмѣивалъ ц
лирика Кинезія за его нововведенія, о которыхъ Платонъ гово-
рить въ своемъ «Горгіи», что они направлены не къ тому, чтобы
нравственно возвышать слушателей, а единственно къ тому, чтобы
восхищать толпу. Такимъ нападкамъ подвергались другой лирикъ,
тоже современникъ пелопоннесской войны, Фринъ, передѣлавшій
древнія правила (К’бриоі) Терпандра, и ученикъ и преемникъ его Ти-
моѳей Милетскій, прославившійся своими диѳирамбами и умершій
въ половинѣ четвертаго вѣка. Послѣдній игралъ уже на одиннадца-
ти-струнной китарѣ; его нововведенія были приняты во всей Греціи,
какъ послѣднее слово музыкальнаго искусства и лирики. Большою
извѣстностью пользовался также соперникъ Тимоѳея, Полиэйдъ,
котораго диѳирамбы приводили въ восторгъ публику.

Не обременяя читателей многими другими именами, мы оста-
новимся на общемъ смыслѣ тѣхъ нововведеній въ лирикѣ и музыкѣ,
на которыя такъ жаловались Аристофанъ и другіе комическіе писа-
тели того времени.

Во время пелопоннесской войны, диѳирамбы еще исполнялись
въ Аѳинахъ хорами на праздникахъ въ честь Діониса, и авторы ди-
ѳирамбовъ по прежнему назывались регентами, хоровъ; но чѣмъ
свободнѣе относились они къ выбору метровъ, чѣмъ разнообразнѣе
становились ихъ ритмическія нововведенія, тѣмъ болѣе стали вы-
дѣляться изъ хора солисты и виртуозы. Прежнія условныя, но укоре-
нившіяся формы лирики все болѣе и болѣе уступали личнымъ вкусамъ
и настроенію авторовъ. Диѳирамбъ получилъ живописующій, мимиче-
скій характеръ. Описываемымъ въ немъ явленіямъ природы и дѣй-
ствіямъ соотвѣтствовали извѣстные музыкальные тоны и ритмы, и
пантомимы исполнителей, причемъ инструментальная музыка изо-
бражала звуками то бурю, то голоса животныхъ, и вообще все, чтб
считалъ возможнымъ сочинитель. Содержаніе диѳирамбовъ этой
поры почерпалось преимущественно изъ героическихъ миѳовъ, какъ
и у прежнихъ лириковъ. Таково было содержаніе диѳирамбовъ Ме-
лашіпгтида иФилоксенова диѳирамба «Циклопъ >, посвященнаго любви
Циклопа Полифема къ морской нимфѣ Галатейѣ, бросившей его для
одного красавца, который погибъ потомъ жертвой кровавой мести цик-
лопе. Таковъ и диѳирамбъ, посвященный Тимоѳеемъ матери Діониса.
Семелѣ, который считался въ древности крайне неприличнымъ и со-
вершенно лишеннымъ идеальнаго характера. Героическое содержаніе
диѳирамба утратило, такамъ образомъ, свою величавую торжествен-
ность, свой выдержанный тонъ, тЬ нравственные идеалы, къ кото-
рымъ прежніе лирики сводили воспѣваемые ими миѳы. Прежнюю
простоту и единообразіе смѣнили пестрота красокъ и роскошная игра
лирическихъ ощущеній. Таковы и нѣкоторыя пѣспи въ трагедіяхъ
Эврипида, осмѣянныя Аристофаномъ въ «Лягушкахъ». Чувственныя
представленія и разлагавшая старыя понятія рефлексія проникли те-
перь и въ лирику. Въ это время были уже въ модѣ хвалебныя пѣсни
въ честь общихъ, отвлеченныхъ понятій, напр., гдоровья, добродѣ-
тели и т. п. Но было бы странно отрицать полную законность по-
добныхъ явленій, порожденныхъ духомъ времени. Отъ разложенія ста-
рыхъ идей и поэтическихъ образовъ и формъ зависѣло дальнѣйшее
развитіе человѣка. Нельзя, конечно, присутствовать безъ грустнаго
чувства при крушеніи цѣльнаго міровоззрѣнія, создавшаго великіе
характеры, учрежденія и памятники литературы и искусства; но
эта невольная грусть смягчается для насъ сознаніемъ неизбѣжныхъ
условій всякаго историческаго процесса. Нравственный уровень ди-
ѳирамба сильно понизился, это правда; но общій уровень понятій
безспорно поднялся; самыя формы диѳирамба, литературныя и му-
зыкальныя, получили большее разнообразіе и развитіе.

Элегія продолжала и въ эту пору услаждать пиры грекевъ. Іонъ
Хіосскій, Діонисій Аѳинянинъ, софистъ Эвенъ Паросскій и
Критій Аѳинскій, какъ показываютъ сохранившіеся отрывки ихъ
элегій, пѣли вино, искусство пить, мировую пляску, игры, въ
свойственномъ пиру веселомъ и радостномъ тонѣ. «Пить, шутить,
справедливо и правильно мыслить»—такавъ идеалъ этой элегіи, вы-
сказанный Іономъ. Она сохраняла при этсмъ и нѣкоторый полити-
ческій оттѣнокъ: аѳинскіе государственные люди охотно высказывали
въ элегической формѣ свои мысли объ общественныхъ дѣлахъ. Діо-
нисій Аѳинянинъ былъ виднымъ государственнымъ человѣкомъ во
время Перикла, и отрывокъ одной его элегіи прямо указываетъ на
политическое ея содержаніе. Политическій характеръ имѣла и элегія
Крятія, одпого изъ тридцати аѳинскихъ тиранновъ. Въ одной изъ
нихъ онъ превозноситъ доблесть спартанцевъ, какъ подобаетъ члену
аристократической партіи; въ другой жестоко напоминаетъ Алкивіаду,
что онъ обязанъ ему разрѣшеніемъ возвратиться въ отечество. Но
лучшими, истинными элегиками пятаго вѣка были тѣ великіе тра-
гики, о которыхъ мы подробно говорили выше. Въ этомъ убѣждаютъ
высоко-поэтическія пѣсни ихъ трагедій; но ихъ элегіи не дошли
до насъ. Послѣ пятаго вѣка, вся лирическѳя поэзія грековъ перешла
въ драматическій лагерь, въ трагедію, въ сатирическую драму и
даже въ комедію.

Изъ эпиковъ пятаго и четвертаго столѣтій мы назовемъ Паніа-
зія, дядю Геродота, написавшаго эпопею о Гераклѣ. Греки ставили
эту «Гераклеиду» выше всѣхъ другихъ поэмъ, посвященныхъ похож-
деніямъ того же героя. Судя по сохранившимся отрывкамъ, она вы-
давалась скорѣе своимъ романическимъ, чѣмъ героическимъ характе-
ромъ. Паніазій былъ также авторомъ поэмы объ іонійцахъ—«’Ішѵіхі»,
въ которой разсказалъ древнѣйшую исторію іонійцевъ Малой Азіи.
Другой поэтъ — Хѳрилъ Самосскій — задумалъ прославить въ
эпической поэмѣ отраднѣйшее событіе исторіи грековъ — пораженіе
Ксеркса. Эта война тогда же породила въ народѣ множество чу-
десныхъ сказаній, которыми могъ воспользоваться Хѳрилъ; но со-
хранившіеся отрывки его поэмы не даютъ возможности судить ни
объ его талантѣ, ни о качествѣ самой поэмы. Повидимому, она
не имѣла большого успѣха у грековъ. Гораздо больше посчастливи-
лось эпической попыткѣ Антимаха Колофонскаго, родившагося
собственно въ Кларосѣ, въ Іоніи, но прозваннаго колофонскимъ по-
тому, что онъ жилъ въ Колофонѣ. Антимахъ былъ почти современ-
никомъ Геродота и написалъ обширную поэму <Ѳиваида>, въ кото-
рой выказалъ большія познанія въ миѳахъ и тщательность отдѣлки;
въ древности многіе ставили его высоко, отводя ему мѣсто подлѣ
Гомера; но болѣе тонкая критика была недовольна его поэмой въ
цѣломъ, не находя въ ней ни эпической простоты, ни эпическаго
духа. Антимятъ работалъ также надъ исправленіемъ и толкованіемъ
текста гомерическихъ поэмъ.

ІІЦ Анісш вр«м.—Кзшп «рмірсіаго іскумпа * зміадедгіініе «рапры ипг»
і лепернгф столѣтій.—Софисты і Сярап.

Драма была послѣдней, высшей формой греческой поэзіи. До-
стигнувъ роскошнаго расцвѣта въ произведеніяхъ трехъ великихъ
трагиковъ, она уступила первое мѣсто болѣе прозаическому роду
творчества—комедіи, сатирѣ нравовъ. Лирика и эпосъ, какъ мы сей-
часъ видѣли, тоже получили очень замѣтный прозаическій оттѣ-
нокъ. Духъ времени, его теоретическія задачи и практическіе ин-
тересы неотразимо влекли литературу къ преобладанію, даже къ
господству прозы. Литературная, художественная проза оконча-
тельно сложилась въ Аѳинахъ именно въ періодъ времени отъ пер-
сидскихъ войнъ до Александра Великаго. Потребность въ такой
формѣ рѣчи, которая не только удовлетворяла бы теоретическимъ и
практическимъ интересамъ времени, но была бы въ тоже время
изящною, художественной формой, сказалась у грековъ съ особенною
силой во время Перикла. Въ эту сторону естественно направилась
дѣятельность аѳинскихъ ораторовъ, историковъ и мыслителей. Демокра-
тическій строй аѳинскаго государства рано вызвалъ государственныхъ
людей на трибуну. Безъ такого общенія съ народомъ они нѳ могли ни
проводить свои планы, ни пріобрѣтать вліяніе въ государствѣ. Ѳеми-
стоклъ, въ виду непріятельскаго вторженія, придумываетъ средство
избавить свое отечество отъ величайшихъ опасностей, выходитъ на
трибуну и предлагаетъ это средство народному собранію ремеслен-
никовъ и земледѣльцевъ; его предложеніе принято, и все дѣлается по
его совѣту. Онъ убѣдилъ и спасъ народъ. Трудно представить себѣ
бдлыпѳѳ торжество ораторскаго краснорѣчія. Точно также убѣдилъ
онъ аѳинянъ, не смотря на ихъ предубѣжденіе, поручить главное
начальство спартанцу Эврибіаду. Ѳемистоклъ былъ и вкрадчивый, и
страстный ораторъ. По словамъ Плутарха, онъ съ ранней юности,
влекомый какою-то невидимою силой, предавался размышленіямъ о
томъ, какъ убѣждать своихъ товарищей и согражданъ. Соперникъ
Ѳемистокла, Аристидъ, мнѣнія котораго нѳ разъ перевѣшивали въ
народномъ собраніи совѣты Ѳемистокла, опирался не только на без-
укоризненную честность характера, но и на свое солидное, дѣльное
слово. Но это были военные и по преимуществу дѣловые и практи-
ческіе люди, не задававшіеся общими вопросами. Первымъ аѳинскимъ
государственнымъ человѣкомъ въ широкомъ смыслѣ этого слова и
первымъ ораторомъ - художникомъ былъ Периклъ, съ талантомъ
котораго мы знакомы, благодаря Ѳукидиду, и который соединялъ
въ изумительной степени разнообразныя свойства первокласнаго
оратора: величіе мысли, блескъ образовъ, силу языка, привлека-
тельную фигуру, симпатичный и звучный голосъ, самообладаніе
даже и въ порывахъ страсти и необыкновенную находчивость. Въ
теченіе почти полувѣка Периклъ былъ для аѳинянъ воплощені-
емъ ораторскаго искусства въ человѣческомъ образѣ. Три рѣчи
его, сохраненныя Ѳукидидомъ, изъ которыхъ одна приведена
нами выше, конечно, переданы историкомъ лишь въ болѣе или ме-
нѣе сжатомъ видѣ, но онѣ тѣмъ не менѣе остаются и навсегда
останутся чудеснѣйшими памятниками аѳинскаго краснорѣчія. Въ
одной изъ нихъ онъ доказываетъ необходимость войны съ Пе-
лопоннессомъ; другая, приведенная нами, сказана по поводу погре-
бенія первыхъ жертвъ этой войны; третья убѣждала аѳинянъ, что
не врагъ, не спартанцы, а моровая язва причиной ихъ страданій,
что они не должны падать духомъ, что лучшія ихъ надежды, что
ихъ мужество и жертвы принесутъ желанный плодъ. Современники
говоркди о Периклѣ, что изъ всѣхъ ораторовъ онъ Одинъ тронизы-
валъ душу своихъ слушателей- Вскорѣ послѣ его смерти, Аристо-
фанъ изобразилъ его Зевсомъ олимпійскимъ, мечущимъ перуны, по-
трясающимъ Грецію. Платонъ приписываетъ Сократу мнѣніе, что
Периклъ превзошелъ всѣхъ ораторовъ, потому что былъ ученикомъ
Анаксагора и занимался философіей, которая научила его, какія рѣчи
могутъ производить впечатлѣніе на разныя стороны души. Въ бесѣ-
дахъ съ Анаксагоромъ, говоритъ Плутархъ, Периклъ почерпнулъ по-
знаніе явленій природы, возвышенное и серьезное направленіе ума,
овое благородное краснорѣчіе, которому чужды и дюжинная эффекта-
шя людей трибуны, и пошлость толпы. Периклъ, конечно, могъ быть
обязанъ многимъ своему первому учителю Зенону Элейскому, и вто-
рому — Анаксагору, но онъ былъ прежде всего обязанъ своему не-
обыкновенному таланту, рѣдкому гармоническому сочетанію спокой-
ствія и страсти, разсудка и увлеченія, практическаго ума и худож-
ническаго дара.

Периклъ говорилъ пароду обыкновеннымъ языкомъ живой рѣчи,
аттическимъ нарѣчіемъ, но умѣлъ придавать ей особенную вырази-
тельность и силу, выражался образно и наглядно и, въ виду еще
тільюі слагавшейся литературной прозы, прибѣгалъ аъ выраженіямъ
поэтической рѣчи. Въ исторіи греческаго краснорѣчія ему принадле-
житъ такое же мѣсто, какое занимаетъ Софоклъ въ исторіи грече-
ской драмы. Периклъ — Софоклъ трибуны, какъ Софоклъ — Периклъ
драматической сцены. Но ораторское искусство не остановилось на
Периклѣ, какъ пе остановилась драма на Софоклѣ. По естественному
ходу вещей, Софоклу наслѣдовалъ Эврипидъ, Периклу—софисты.

Большія услуги, оказанные софистами- мысль' и слову, часг?
оспоривались и отрицались (какъ отрицались онѣ и Аристофаномъ),
ходъ вліяніемъ странныхъ для нашего времени предубѣжденій. Мы
позволимъ себѣ привести оцѣнку ихъ крупнаго значенія, набросан-
ную русскимъ писателемъ, изложившимъ въ рядѣ популярныхъ пи-
семъ объ изученіи природы историческое движеніе человѣческой мы-
сли отъ первыхъ начатковъ греческой философіи до девятнадцатаго
вѣка. Познакомивъ съ ученіемъ Анаксагора, которое въ главныхъ
чертахъ уже извѣстно нашимъ читателямъ *), авторъ переходить къ
софистамъ:

«Когда мысль человѣческая достигла де этой степени сознанія и
силы, когда она окрѣпла въ ней, узнала свою несокрушимую мощь,
въ греческомъ мірѣ открылось зрѣлище блестящее, увлекательное,
торжество юношескаго упоенія въ наукѣ- Я говорю объ оклеветан-
ныхъ и непонятыхъ софистахъ. Софисты—пышные, великолѣпные

*) Си. выпускъ VI, стр. 940—912.
цвѣты богатаго греческаго духа, выразили собою періодъ юношеской
самонадѣянности и удальства; они похожи на человѣка, только
что освободившагося изъ ноль опеки и дополучившаго еще опредѣ-
леннаго назначенія; онъ предается всѣмъ сердцемъ чувству своей
золи, своего совершеннолѣтія, и въ этомъ увлеченіи свидѣтельствуетъ,
что онъ .еще досовѳрпіѳнполѣтній; юноша созналъ ужасную власть,
находящуюся въ его распоряженіи, ничто не связываетъ его гор-
даго сознанія, онъ играетъ своимъ достояніемъ, всѣмъ на свѣтѣ,
т.-е. всѣмъ важнымъ для обыкновеннаго собственника, и въ то время,
какъ тотъ печально качаетъ головой, глядя на его расточительность,
юноша презрительно смотритъ на него, держащагося за свои точи-
мыя молью богатства; онъ понялъ шаткость и несостоятельность
всего окружающаго; онъ опирается на одно — на сьою мысль; эк>
его копье, его щитъ: таковы софисты. Что за роскошь въ ихъ діа-
лектикѣ! что за безпощадность! что за развязнояъ! какая симпатіи
со всѣмъ чоловѣчествоннымъ! Какъ мастерски владѣютъ они мыслію и
формальной логикой! Ихъ безконечные споры—эти безкровные тур-
ниры, гдѣ столько же граціи, сколько силы, были молодеческимъ
гарцованьемъ на строгой аренѣ философіи; это удалая юность науки,
ея майское утро. Сократъ и Платонъ были врагами софистовъ по
праву; они, съ ихъ точки зрѣнія, отреклись отъ нпхъ и повели мысль
къ болѣе глубокому сознанію. Но порицатели софистовъ, изъ вѣка
въ вѣкъ повторяющіе плоскія обвиненія, показываютъ только свою
ограниченность и сухой прозаизмъ своего разсудка; они стоятъ
на той узенькой точкѣ зрѣнія жанлисовской, не очень нравственной
морали, которую такъ любили добрые аббаты-деисты начала прошлаго
вѣка,—тѣ самые, которые безпощадно журили Александра Великаго
за пристрастіе къ горячзтельйыхъ напиткамъ, и Юлія Цезаря —за
пристрастіе къ властолюбивымъ мечтамъ. Съ этой течки зрѣнія, ни
софистовъ, ни Александра Македонскаго оправдать нельзя,—но за-
чѣмъ же пе предоставить ея исключительно исправительнымъ су-
дамъ, занимающимся мелкими проступками и уличными безпоряд-
ками? зачѣмъ употреблять ее при обсужденіи всемірно-историче-
скихъ событій?.. Вмѣсто того, чтобъ останавливаться на опровер-
женіи обветшалыхъ и жалкихъ мнѣній, представимъ себѣ лучше
эпоху появленія софистовъ въ Греціи.

«Суще? оказалось нестрашнымъ для мысли; оно уже двинулось
и потекло по волѣ какей-то необъяснимой необходимости; раскры-
вается, что эта необходимость (цѣль ли, причина ли—все равно) —
разумъ. Яркая мысль эта брошена отвлеченно, безъ содержанія, какъ
безконечная форма, какъ личная догадка; но между тѣмъ, за разу-
момъ признака власть безмѣрная. Все сущее, отдѣльное, частное для
Анаксагора—моментъ; въ его «нусѣ» теряется все опредѣленное, его
сущность—само отрицаніе, какъ и быть дозжпо; бытіе отразилось въ
себѣ, отреклось отъ злдоилмі-зяюшоизя внѣшности и оеталюгічлось
на сущности, какъ нѳ истинѣ; сущность же опредѣлялась мыслью,
и, слѣдственно, мысли принадлежитъ безусловная власть отрицанія,
власть разъѣдающей кислоты, которая все разложитъ, со всѣмъ со-
единится, чтобъ все улетучить; елевомъ, мысль сознала соб^ мсгуще-
ствокъ, предъ которымъ исчезаетъ всякая состоятельность, нѳ ею
поставленная. Все твердое въ бытіи, въ сонятіяхъ, въ нравахъ, въ
законахъ, въ повѣрьяхъ—все начинаетъ колебаться и измѣнять себѣ;
все, іо чего касается горячая струя вѣющей мысли, обличается шат-
кихъ и нѳсамобытнымъ, и мысль, какъ геній смерти, какъ ангелъ
истребленія, весело губитъ и ликуетъ на развалинахъ, нѳ давъ себѣ
времени подумать, чѣмъ ихъ замѣнить. Это-то раздолье отрицанія,
эту-то мысль, сокрушающую твердое, казнящую мнимое, выразили
собою софисты. У нихъ была страшная откровенность и страшная
многосторонность; они популярны, разуты въ жизнь, но чужды
всѣхъ вопросовъ площади и науки; они ораторы, политическіе люди,
народные учители, метафизики; ихъ умъ былъ гибокъ и ловокъ, ихъ
языкъ неустрашимъ и дерзокъ. Оттого смѣло и открыто высказали
они то, что греки тайкомъ дѣлали въ практической жизни, тайкомъ
даже отъ себя, боясь изслѣдсвать—хорошо, или нѣтъ, такъ поступать
и не имѣя силы не поступать противно положительному заколу. Со-
фистовъ обвиняли въ безнравственности, потому что они дала глас-
ность сокрытому во тьмѣ, потому что они высказали семейную тайну
греческой жизни. Въ практическихъ сферахъ, въ своихъ дѣйствіяхъ,
человѣкъ рѣдко такъ отвлеченъ, какъ въ образѣ мыслей,—тутъ одъ
безсознательно мяогосторонеяъ, ибо онъ весь тутъ. Грекъ временъ
Перикла не могъ привольно жить въ тѣхъ нормахъ жизни, которыя
были завѣщаны ему, какъ святое преданіе предковъ, какъ нѣчто
неизмѣнное, завѣщанная жизнь эта была, въ самомъ дѣлѣ, пре-
лестна въ «Иліадѣ», въ Софокловыхъ трагедіяхъ,—не гроки пере-
росли ее и головой и грудью, они чувствовали зто, но по какому-то
тайному соглашенію не признавались въ этомъ: нарушая всякій день
завѣщанный бытъ, они готовы были каменьями побить того дерзно-
веннаго, который сказалъ бы слово противъ него, который назвалъ
бы ихъ поступокъ и призналъ бы его нѳ преступленіемъ. Это одна
изъ тѣкъ притворныхъ двуличностей, которыя человѣкъ дѣлаетъ
безпрестанно, воображая, что это очень нравственно. Грекъ, при-
знавая святость преданія на словахъ, освобождался отъ исполненія
обязанностей на каждомъ шагу, но онъ дѣлалъ это какъ преступ-
никъ, какъ возмутившійся рабъ, украдкой Вся вина софистовъ и
впослѣдствіи Сократа состояла въ томъ, что они подняли въ сферу
всеобщаго сознанія то, что каждый представлялъ себѣ, какъ част-
ный случай и отступленіе, что они мыслію подтвердили фактъ нрав-
ственной свободы, что они трусость передъ гомерическимъ предані-
емъ признали трусостью; они смѣло направили свою мысль противъ
всего существовавшаго и все подвергли разбору; съ своей высоты
наука вдругъ была обращака ими назадъ—на псвѣрку всей суммы
ходячихъ истинъ, принимаемыхъ и передаваемыхъ общественнымъ
мнѣніемъ: случилось то, чего можно было ожидать: язычество и
все древне-эллинское воззрѣніе не вынесли ея медузина взгляда:
они сгорѣли отъ него: не громкій олимпійскій смѣхъ раздался тогда,
а звонкій смѣхъ человѣка, упоеннаго побѣдой, на первую минуту,
софисты, можетъ быть, и увлеклись суетно сознаніемъ этой страш-
ной мощи разума, они забылись за своей веселой сатурналіей, они
тѣшились своей мощью, — это былъ моментъ поэтическаго наслаж-
денія мышленіемъ; въ избыткѣ силъ они метали искры во всѣ сто-
роны и радостно видѣли всю несостоятельность положительнаго, и не
было нрѳпснъ ихъ игрѣ. Не будемъ сѣтовать на нихъ; скоро явится
трагическое липо въ исторіи разума и иное призваніе мысли. Сократъ
обуздаетъ нравственнымъ началомъ разгульную мысль и обречетъ
себя на великую жертву для великой побѣды... Софисты пригото-
вили къ этому моменту своихъ согражданъ; они бросили свѣтъ мысли
на всѣ отношенія людскія; они открыто провели науку въ жизнь,
сни научили человѣка во всемъ опираться на одного себя, все от-
носить къ себѣ, себя понимать самобытною точкой, около которой
крутится, въ вихрѣ видоизмѣненій, все на свѣтѣ. Но во имя чего
считать себ» этимъ средоточіемъ?—вопросъ существенный и неминуе-
мый, а этого вопроса, прямо текущаго изъ ихъ началъ, софисты нѳ
рѣшили, т.-е. не рѣшили тѣ софисты, которыхъ угодно исторія такъ
называть; ибо его-то и задалъ себѣ великій софистъ—Сократъ, стояв-
шій на одной точкѣ съ ними, но ушедшій далѣе, нежели всѣ они,
объемомъ мысли и величіемъ характера. Это пе юноша въ разгулѣ,
это мужъ, остановившійся и ищущій опоры на всю жизнь, — мужъ
твердаго шага и удивительной мощи. Сократъ нанесъ существую-
щему порядку въ Греціи тяжелѣйшій ударъ, нежели всѣ софисты,
онъ дальше пошелъ, нежели они, и потому-то онъ и былъ ихъ вра-
гомъ. Софисты — блестящая жиронда,, Сократъ — монтаньяръ, не
монтапьяръ нравственный и чистый; софисты имѣли бездну личнаго,
разсудочнаго въ своемъ воззрѣніи; у нихъ мысль еще но нашла
себѣ твердой опоры (какъ всегда въ рефлексіи); они испытывали,
такъ-сказать. формальную власть мысли, они брались все доказывать,
все оправдывать; это ничего не значитъ: въ самомъ дурнемъ по-
ступкѣ есть возможность найти одну хорошую сторону—но это не-
достаточно для оправданія и наводитъ только на мысль, что чисто-от-
влеченныхъ поступковъ такъ же не бываетъ, какъ чисто-односторон-
ннхъ событій. Истинно-твердая основа лежитъ въ томъ объектив-
номъ началѣ мышленія, которое софистамъ до Сократа не раскры-
валось. Сократъ засталъ логическое развитіе на сознаніи несостоя-
тельности внѣшняго противъ мысли и на признаніи человѣка (какъ
мыслящей личности) истиною. Ео человѣкъ, какъ частная индиви-
дуальность, гибнетъ, увлекая съ собою мысль; Сократъ спасъ мысль
и ея объективное значеніе отъ личнаго и, слѣдственно, случайнаго
элемента. Онъ призналъ сущностью пе частное я, а всеобщее, какъ
благое, въ себѣ почившее сознаніе, независимо отъ сущей дѣйстви-
тельности. Мысль Сократа точно такъ же ѣдка и точно такъ жо
разлагаетъ, какъ мысль Еротагора, сказавшаго, что человѣкъ есть
мѣрило всему, что въ немъ опредѣленіе, почему сущее существуетъ
и несущее пе существуетъ; но Сократъ сознаётъ въ общемъ движе-
ніи и покойное начало — истинное и благое. Это благое, эта су-
щественная цѣль пе существуетъ, какъ нѣчто готовое; человѣкъ
долженъ создать себѣ свое вѣчное и непреходящее содержаніе, дол-
женъ раввить егс сознаніемъ, для того, чтобъ быть свободнымъ въ
немъ; и такъ, истина объективнаго развивается у Сократа мышле-
ніемъ. Это чиноположеніе безконечной субъективности человѣка и
совершенной свободы самопознанія—тотъ великій камень, который
Сократъ положилъ при закладкѣ великаго зданія, доселѣ недостроен-
наго: камень этотъ вмѣстѣ съ тѣмъ пограничный столбъ: одна поло-
вина его уже лежитъ не на эллинской почвѣ, принадлежитъ уже не
древнему міру.»

Софисты, какъ показываетъ данное имъ названіе *), были люди, по-
свящавшіе себя умственной дѣятельности и ораторскому искусству,
дѣлавшіе изъ этого профессію, обучавшіе другихъ философіи и кра-
снорѣчію за условленную плату. Любознательность была такъ сильна
въ Греціи въ то время, когда получили значеніе софисты, что къ
нимъ стекались толпы слушателей не только въ Аѳинахъ, но и въ
самой Ѳессаліи. Появленіе одного изъ знаменитѣйшихъ софистовъ,
напр., Горгія, Протагора или Гнппія, праздновалось въ тѣхъ, горо-
дахъ, куда опи пріѣзжали, и доставляло имъ почетъ и деньги. Раз-
умѣется, эти люди, вознесенные обществомъ на такую высоту, не
могли на ней удержаться; у нихъ закружилась голова и помутилась
совѣсть; соблазны, соединенные съ почетомъ и деньгами, породили
шарлатанство. Занятіе софиста стало выгоднымъ ремесломъ, и только
съ этой внѣшней сторжы Аристофанъ, глубоко заблуждавшійся отно-

') Отъ муірый.
сительно Сократа въ своихъ «Облакахъ», могъ остроумно бичевать
софистовъ. Двѣ фантастическія фигуры «Облаковъ»: Справедли-
вый (Діхаю? >6уо;) и Несправедливый (*'А8>хос іл^оі), оспориваю-
щіе другъ у друга честь обучать Стрепсіадова сына Фидипкида, очень
наглядно ооьясняютъ ею точку врѣнія. Справедливый у вялитъ у не/Ѵ)
прежнее воспитаніе и прежніе нравы; Несправедливый превозноситъ
правы современные и новыя понятія. Въ старину, говоритъ первый,
дѣти получали простое и основательное образованіе у школьнаго учи-
теля; китаристъ (учитель музыки) обучалъ ихъ только мужествен-
нымъ и воинственнымъ пѣснямъ; педотрибь (учитель гимнастики)
воспитывалъ людей ловкихъ, сильныхъ, неутомимыхъ. «Такъ воспи-
тались мараѳонскіе герои». Онъ сулитъ Фидиппиду отличное здоровье,
крѣпкую грудь, свѣжесть лица, широкія плеча и сдержанный языкъ.
Несправедливый, напротивъ, въ сущности обѣщаетъ только научить
Фидигпида, какъ надо жуировать жизнію. «Философы называютъ
йена Несправедливымъ, говоритъ онъ, потому-что я первый приду-
малъ способы противоречить справедливости и законамъ. Опираться
ка слабые доводы, и все-таки выигрывать дѣло—этотъ даръ дороже
ста тысячъ драхмъ». Ео, выставляя ярко эту сторону софистовъ,
аѳинскій комикъ не умѣлъ противопоставить ей ничего иного, кромѣ
стараго воспитанія, отжившаго свое время и болѣе неудовлетворяв-
шаго новыхъ поколѣній. Къ этой капитальной ошибкѣ Аристофана,
въ которую съ тѣхъ поръ впадаютъ всѣ поклонники старины и ко-
торой но избѣгли и наши славянофилы, какъ и наши мнимые кон-
серваторы, присоединялась друтая: онъ принялъ величайшаго изъ
софистовъ, Сократа, за презрѣннаго шарлатана...

Софисты имѣли огромное вліяніе на умственную жизнь Греціи
и всего греко-римскаго міра: уже это одно не позволяетъ относиться
къ нимъ въ принципѣ, какъ къ шарлатанамъ и бездѣльникамъ. Они
были скептики, это правда; но въ исторіи человѣческой мысли скеп-
тицизмъ всегда былъ и останется могучимъ двигателемъ, безъ кото-
раго остановилось бы умственное развитіе человѣчества. Софисты
сомнѣвались въ возможности истиннаго познаванія. До нихъ фило-
софскія попытки мыслителей, съ которыми уже знакомы наши чита-
тели, привели къ самымъ разнообразнымъ рѣшеніямъ капитальнѣй-
шихъ вопросовъ бытія; отсюда естественное сомнѣніе въ возможно-
сти познать сущность вещей вообще. Всякое пззнаніѳ субъективно
и дѣйствительно только для такого-то человѣка въ отдѣльности, училъ
одинъ изъ знаменитѣйшихъ софистовъ, Протагоръ, уроженецъ
Абдѳры, выступившій проповѣдникомъ новаго ученія въ Аѳинахъ во
время Перикла, и имѣвшій большой успѣхъ, пока реакція не воз-
двигла на него гоненія и не предала его сочиненій публичному сож-
жѳнію. Обвиненный Питодоромъ, однимъ изъ Четырехъ-Сотъ, въ
атеизмѣ, онъ былъ изгнанъ, въ старости, судя по нѣкоторымъ, впро-
чемъ сомнительнымъ, даннымъ въ 411 году и погибъ на пути изъ
Аѳинъ въ Сицилію. Протагоръ признавалъ съ Гераклитомъ вѣчное,
непрерывное движеніе въ природѣ, сообщающее человѣку то тѣ, то
другія впечатлѣнія, и пришелъ къ тому выводу, что отдѣльный че-
ловѣкъ можетъ только предаваться этимъ измѣнчивымъ впечатлѣ-
ніямъ. Оттого, теоретически говоря, единственно возможное для него
отношеніе къ внѣшней природѣ есть чувственное ощущеніе, а прак-
тически — чувственное удовольствіе. А такъ-какъ все чувственное
крайне измѣнчиво, притомъ люди различны, то взаимодѣйствіе души
и внѣшней природы, изъ котораго возникаетъ познаваніе, различно
у разныхъ людей, и самое познаваніе нѳ можетъ быть объективнымъ
и истиннымъ. То, чтб кажется отдѣльному человѣку, то для него и
существуетъ. Отсюда основное положеніе Протагора: «человѣкъ мѣ-
рило всѣхъ вещей». По этому ученію даже и противоположныя пред-
ставленія объ одномъ и томъ же предметѣ могли быть одинаково
истинны. Отсюда одна изъ главныхъ задачъ, запинавшихъ умы со-
фистовъ. искусство говорить съ одинаковой убѣдительностью объ одномъ
и темъ же предметѣ и за и противъ, не для того, чтобы придти къ
истинѣ, а для того, чтобы доказать, что истина пе существуетъ.
Отрицая безусловную истину, Протагоръ былъ однако же далекъ отъ
мысли отрицать существованіе добродѣтели; но онъ сводилъ ее къ
такимъ ощущеніямъ человѣка, которыя повергаютъ его въ наилучшѳе
нравственное состояніе, возбуждая его къ усиленной дѣятельности-
Въ началѣ своего сочиненія о богахъ (Пері Ѳейѵ), навлекшаго ему
изгнаніе, и въ которомъ опъ имѣлъ смѣлость отнестись критически
къ господствующимъ вѣрованіямъ, онъ говорилъ- «О богахъ я не
имѣю возможности знать, существуютъ ли ояи, пли не существуютъ.
Потому-чтс многое препятствуетъ намъ знать это: неясность самаго
предмета и краткость человѣческой жизни».

Зъ двадцатыхъ годахъ пятаго вѣка прибылъ въ Аѳины изъ Леон-
тинъ (въ Сициліи), въ качествѣ посла отъ своего родного города, мы-
слитель Горгій, котораго ученіе въ сущности совпадало съ ученіемъ
Протагора—такъ свойственъ былъ духу времени философскій скеп-
тицизмъ. Пользуясь діалектическимъ методомъ элеатовъ, съ помощію
котсраго они доказывали истину вѣчнаго, единаго бытія, Горгій при-
шелъ тѣмъ же путемъ къ убѣжденію въ томъ, что нѣтъ ничего су-
щаго, что если что-нибудь и имѣетъ бытіе, то это что-нибудь непо-
знаваемо,- что если что-нибудь имѣетъ бытіе и можетъ быть позна-
ваемо, то оно нѳ можетъ быть выражаемо въ словѣ. Таково содержа-
ніе его сочиненія: «О несуществующемъ, или о ириродѣ». Оттого
мудрые не можетъ стремиться къ познаванію, онъ можетъ только
возбуждать въ другихъ людяхъ тѣ впечатлѣнія, какія ему наиболѣе
желательны. Хорошій ораторъ, Горгій произвелъ сильное впечатлѣ-
ніе въ Аѳинахъ. Его чтенія въ частныхъ кружкахъ доставили ему
большія средства, если вѣрить извѣстію, что каждый ученикъ пла-
тилъ ому сто минъ гонорара. Но оиъ не остался въ Аѳинахъ, а объ-
ѣхалъ всю Грецію, вездѣ восторженно принимаемый публикой, и умеръ
въ глубокой старости въ ѳессалійскомъ городѣ Лариссѣ. Разумѣется,
такой философскій скептицизмъ неизбѣжно разнуздывалъ понятія,
страсти, нравы, и ньмъ понятно, почему многіе современные исто-
рики греческой философіи и литературы, относясь съ видимымъ ужа-
сомъ къ гакому отрицанію, называютъ его чистѣйшимъ нигилиз-
момъ. Старыя понятія и нравы разлагались—это несомнѣнно, со-
фисты были и продуктомъ этого разложенія, и его жертвами; но луч-
шіе изъ нихъ были тѣмъ не мепѣе крупными историческими дѣяте-
лями въ исторіи человѣческаго ума, людьми науки и т^го самаго
знанія, въ возможности котораго они невольно и — по всей вѣ-
роятности — мучительно сомнѣвались. Протагоръ былъ человѣкъ
рѣдкой въ то время учености, разрабстывавпгій въ своихъ, не до-
шедшихъ до насъ, сочиненіяхъ вопросы лоти, языка, ораторскаго
искусства, Горгій былъ не только блестящій діалектикъ, котораго
пріемамъ подражали, у котораго молодые люди учились говорить,
спорить, опровергать противника, но и человѣкъ съ обширными, по
тогдашнему, энциклопедическими свѣдѣніями. Другіе извѣстные со-
фисты—Гиппій Элидскій, Продикъ Кеосскій—были и ораторы
и ученые люди, писавшіе по разнымъ частямъ тогдашняго знанія.
Продикъ имѣлъ вліяніе на нѣкоторыхъ выдающихся государствен-
ныхъ людей, мыслителей и писателей—на Критія, Эврипида, Со-
крата, Ксенофонта и Изократа. Его сочиненіе о природѣ людей
(Пеоі «рооеш; <іѵНрш-и>ѵ) было посвящено вопросамъ языка съ философ-
ской точки зрѣнія. Ему принадлежитъ сочиненіе о порокѣ и добро-
дѣтели, въ видѣ аллегорическаго разсказа о Герк&лѣ на распутьи,—
сочиненіе, о которомъ первые христіанскіе писатели отзывались съ
похвалами, относя Продика къ числу языческихъ писателей, за-
служивающихъ изученія. Вотъ содержаніе егс разсказа: Когда
Гераклъ, еще очень юный, размышлялъ о томъ, какую ивъ
двухъ дорогъ ему избрать, ту-ли, которая труднѣе и ведетъ къ
добродѣтели, или ту, по которой такъ лыко идти, ему пред-
стали двѣ женщины: то были Добродѣтель и Порочность. Сразу,
прежде г.аже чѣ*ъ онѣ раскрыли уста, ихъ внѣшность уже обл ичаад
различіе ихъ характеровъ. Одна изъ нихъ выставляла свою красоту
при помощи всѣхъ тонкостей убранства. Она томилась отъ изнѣжен-
ности и влекла за собою весь рой удовольствій. Другая, напротивъ,
была изсушена, исхудала, смотрѣла строго и говорила совсѣмъ иныя
рѣчи. Она нѳ обѣщала Гераклу ни отдыха и никакого удовольствія,
но трудъ въ потѣ лица, усталость и безчисленныя опасности во всѣхъ
земляхъ, на всѣхъ моряхъ. Но наградой за всѣ труды было поло-
женіе бога, какъ выражался Продикъ. Этотъ-то путь и былъ из-
бранъ Геракломъ.

Софисты не могли не сосредоточить своихъ усилій на тех-
никѣ слова, когда содержаніе древнихъ идеаловъ, разъѣдаемое кри-
тическимъ направленіемъ умовъ, перестало удовлетворять людей
мысли и знанія. Во время пелопоннесской войны, въ Аѳинахъ подъ
вліяніемъ софистовъ уже существовалъ цѣлый слой общества, счи-
тавшій вѣру въ ботовъ и ихъ справедливость выдумкой древнихъ
тиранновъ и законодателей, пущенной ими въ оборотъ для обузданія
дивой толпы. Обучая искусству говорить, внимательно относясь къ
составу и значенію словъ живой и литературной рѣчи, софисты вы-
работали ту правильную и изящную литературную прозу, которою
писалъ Платонъ и говорилъ Дѳмосѳенъ, сдѣлали нѣсколько круп-
ныхъ открытій и подготовили начатки раціональной грамматики. По
нѣкоторымъ извѣстіямъ, Протагоръ первый различилъ въ именахъ
три рода: мужескій, женскій и средній, которые до тѣхъ поръ упо-
треблялись греками безсознательно. У сицилійскихъ ораторовъ, осо-
бенно у сирякузянъ, по изгнаніи тиранновъ, тоже выработались
новые пріемы ораторскаго искусства, и одинъ изъ сиракузскихъ ора-
торовъ, Кораксъ, изложилъ основанія этого искусства въ особомъ
сочиненіи, подъ именемъ тё^ѵл] рт(торіхё) (риторское искусство),
или просто тё/ѵі], какъ назывались безчисленныя подобныя сочи-
ненія, написанныя потомъ другими. То была первая теорія красно-
рѣчія въ исторіи греческой литературы. Горгій пошелъ дальше его,
вложивъ въ свои рѣчи философское содержаніе, и много способство-
валъ распространенію ораторскаго искусства въ Греціи. Учителя и
живые образцы краснорѣчія, софисты первые положили основаніе
той риторикѣ, на которой воспиталось потомъ несчетное число по-
колѣній. Она была для нихъ высшимъ человѣческимъ искусствомъ—
искусствомъ убѣждать другихъ изящнымъ словомъ.

Разумѣется, крупное значеніе-софистовъ въ исторіи человѣческой
мысли не могло не имѣть своей оборотной стороны, на которую такъ
нападали и теперь еще нападаютъ ихъ противники. Все стало въ
это время вопросомъ для мыслящаго аѳинянина. Старая мораль, какъ
и старыя религіозныя представленія, перестали руководить человѣ-
ка въ его жизни и дѣятельности. Скептицизмъ въ морали есте-

ВСЕОВЩ1Я ИСТОРІЯ ЛИТЕРАТУРЫ.	,0
ственно породилъ множество личныхъ взглядовъ на нравственныя
задачи и вопросы, внесъ много личныхъ и случайныхъ примѣсей въ
ихъ разрѣшеніе, и многихъ привелъ даже къ открытому признанію
правъ сильнаго надъ слабымъ. Такое признаніе приписываетъ Пла-
тонъ въ своемъ «Горгіи» и въ своей «Республикѣ» софисту Кал-
ликлу, ученику Горгія, и Тразимаху, преподававшему краснорѣчіе
во время пелопоннесской войны; дядя Платона, умный и ловкій
Критій, о которомъ мы уже упоминали, открыто высказывался въ
томъ же смыслѣ. Пріучая гладко говорить обо всемъ, софистическая
риторика выработала множество общихъ мѣстъ, которыми ловко при-
крывалось незнаніе самаго предмета, и благодаря которымъ риторъ
могъ пускать пыль въ глаза, казаться глубокимъ мыслителемъ, будучи
въ сущности поверхностнымъ и пустымъ человѣкомъ. Но такое ри-
торство было уже вырожденіемъ скептическаго процесса, пережитаго
греческою мыслію. Научая условно-красивымъ и правильнымъ фор-
мамъ рѣчи, риторъ уже нѳ могъ влагать въ эти рѣчи богатое содер-
жаніе миѳическихъ идеаловъ того прошлаго, когда они искренно
принимались къ сердцу и всѣмъ народомъ, и передовыми людьми его,
и поэтами.

Эти риторическія возможности софистики, которыхъ не пред-
видѣло сначала восхищенное ею общество, которымъ поклонники
старины, въ родѣ Аристофана, умѣли противопоставить одни лишь
старые, отжившіе идеалы и нравы, были угаданы Сократомъ.
Сократъ — горячо убѣжденный, безпощадный противникъ слабой
нравственной стороны софистовъ, но не во имя старины, а во
имя нравственнаго достоинства человѣка, во имя разума и раціо-
нальной морали, поставившій границы безотрадному скептицизму,
рано или поздно растлѣвающему умы, — родился въ 470 году
и принадлежалъ къ тому замѣчательному поколѣнію аѳинянъ, которое
выросло на доблестныхъ воспоминаніяхъ о мараѳонскихъ и сялямин-
скихъ герояхъ, и вознесло Аѳины на высшую степень умственной
и художественной славы. Отецъ его, скульпторъ Софронискъ, хо-
тѣлъ сдѣлать и его скульпторомъ; но Сократъ, получивъ тогдашнее
общее образованіе въ одной изъ аѳинскихъ школъ и научившись
скульптурѣ, даже вылѣпивъ самъ фигуры трехъ Грацій, предпо-
челъ отдаться философіи. Познать самого себя, свой внутренній
міръ, и этимъ путемъ достигнуть познанія истины о природѣ и су-
щемъ вотъ призваніе, которому отдался этотъ глубоко безкорыстный
человѣкъ, умѣвшій исполнять свой долгъ и въ званіи воина на полѣ
битвы, и въ мирное время, въ обществѣ людей, искавшихъ его по-
учительной бесѣды. Глубоко вдумавшись въ вопросы времени, онъ
избралъ поприще учителя своихъ согражданъ, избралъ по внутрен-
нему призванію, упорно отказываясь оть всякаго вознагражденія за
свои уроки мудрости. Въ домахъ и на площади, онъ вездѣ являлся
учителемъ народа, за-ново возбуждая и рѣшая вопросы теоретиче-
скаго умозрѣнія и морали, и дѣятельно развивая понятія своихъ
согражданъ, продолжая, какъ онъ выражался, прежнее ремесло
скульптора, только другими орудіями и надъ другимъ матеріаломъ.
Такъ дѣйствовалъ онъ въ теченіе сорока лѣтъ, въ безчисленныхъ
бесѣдахъ, постоянно отправляясь отъ вещей общеизвѣстныхъ и
обыденныхъ, послѣдовательно предлагая своимъ собесѣдникамъ во-
просы, вызывая ихъ вопросами на размышленіе и желанные
выводы, помогая имъ родить, говорилъ онъ, какъ помогала рожени-
цамъ мать его, акушерка Фенарѳта. Этотъ такъ-наэываемый со-
кратическій способъ изслѣдованія истины—способъ простой, всѣмъ до-
ступный, основанный на здравомъ смыслѣ и въ высшей степени по-
пулярный, незамѣтно восходившій отъ извѣстнаго къ менѣе извѣст-
ному, вошелъ съ тѣхъ поръ въ пословицу. Сократъ не написалъ ни
одного сочиненія, ни одной строки. Устныя бесѣды были его люби-
мымъ, исключительнымъ занятіемъ, которому онъ отдавалъ все свое
время. Съ ранняго утра можно было встрѣтить его въ публичныхъ
мѣстахъ, окруженнаго болѣе или менѣе многочисленными слушателями,
съ которыми онъ бесѣдовалъ о самыхъ разнообразныхъ вопросахъ
мысли и жизни. Онъ никогда не чуждался, онъ, напротивъ, искалъ об-
щества. Какъ истый аѳинянинъ, онъ любилъ пиры и попойки, и даже
не оставался вполнѣ равнодушнымъ къ красивымъ юношамъ. Некра-
сивый оть природы, курносый, съ выпученными глазами и животомъ,
лысый, неуклюжій во всей своей фигурѣ, съ смѣшными странно-
стями въ походкѣ и обращеніи, онъ изумлялъ своихъ согражданъ,
привыкшихъ къ мысли, что только въ красивомъ тѣлѣ возможна пре-
красная душа. Можно судить поэтому, какъ великъ былъ умъ, какъ
привлекательна была бесѣда человѣка, который, являясь против-
никомъ ходячихъ заблужденій, будучи по виду чудакомъ и отчасти
даже уродомъ, могъ въ тоже время имѣть огромное вліяніе въ са-
мой развитой греческой средѣ пятаго вѣка—въ Аѳинахъ.

Повидимому, Сократъ не имѣлъ цѣльнаго, выработаннаго фило-
софскаго воззрѣнія. И онъ, въ извѣстной степени, былъ скептикъ,
какъ и софисты, и онъ стоялъ на высотѣ своего времени. Извѣстное
его изреченіе: «Я знаю, что ничего не знаю», показываетъ, какъ
далекъ онъ былъ отъ философскаго самодовольства, и какъ глубоко
сознавалъ необходимость новой постановки и новаго рѣшенія для со-
временныхъ вопросовъ знанія и морали. Самъ онъ, какъ мы уже ска-
зали, ничего не писалъ, и мы принуждены составить себѣ понятіе
объ его ученіи по свѣдѣніямъ, которыя сообщаютъ о немъ Ксено-
70*
фонтъ въ своихъ «Запискахъ» (’Алорѵт)р.оѵгб|лата) и продолжатель Со-
крата, Платонъ, въ нѣсколькихъ своихъ сочиненіяхъ. Но первый
знакомитъ насъ больше съ нравственнымъ образомъ своего великаго
учителя; второй нерѣдко влагаетъ ему въ уста свои собствен-
ныя мысли. Съ достовѣрностью можно только сказать, что Сократъ,
отправляясь отъ тѣхъ же данныхъ, какъ и софисты, нѳ поддался
ихъ скептицизму, не отрицалъ прирожденной способности ума позна-
вать истину путемъ мышленія, и доказывалъ, что самое нравствен-
ное достоинство человѣка, то, что называлось тогда добродѣтелью, а
съ нею и счастіе, зависитъ отъ нашего мышленія и достигаемаго имъ
знанія. Онъ первый высказалъ мысль, изъ которой потомъ выработалось
цѣлое міровоззрѣніе, родственное христіанству, — мысль, что самопо-
знаніе человѣка есть лучшій путь къ добродѣтели, что добродѣтель есть
знаніе и потому можетъ быть предметомъ философскаго преподаванія.
Ясно сознавая добро и зло, человѣкъ, но мнѣнію Сократа, не можетъ
сознательно дѣлать зло, или онъ еще хуже того, кто дѣлаетъ зло
безсознательно. Разумъ, руководящій насъ въ этомъ познаваніи, есть
начало божественное въ человѣкѣ, разумъ управляетъ всѣмъ мі-
ровъ. Божественное едино, какъ и разумное, и цѣлью человѣка
должно быть возможно бблыпее приближеніе къ божественному и
разумному.

Сократическій методъ мышленія и изслѣдованія очень важенъ
въ исторіи греческой литературы и философіи. Аристотель приписы-
валъ Сократу двѣ заслуги: примѣненіе индуктивнаго метода и точное
опредѣленіе понятій. Сократъ выяснилъ первый, что для того, чтобы
придти къ какому-нибудь опредѣленному и вѣрному мнѣнію и оспа-
ривать мнѣніе противоположное, чтобы не путать понятій, надо
прежде всего установить значеніе словъ, а для точнаго опредѣленія
понятій, выражаемыхъ словами, необходимъ индуктивный методъ,
т.-е. заключеніе отъ частнаго къ общему. Этотъ способъ сужденія и
изслѣдованія тѣсно связанъ со всѣмъ дальнѣйшимъ развитіемъ гре-
ческой мысли въ позднѣйшихъ философскихъ школахъ. Читатель
всего нагляднѣе ознакомится съ сократическимъ методомъ и съ нрав-
ственной личностью Сократа изъ воспоминаній Ксенофонта о бесѣ-
дахъ Сократа съ молодежью. Вотъ, напримѣръ, одна изъ его бе-
сѣдъ съ красивымъ Эвтидемомъ, который накупилъ множество сочи-
неній знаменитыхъ поэтовъ и софистовъ, и потому считалъ себя
умнѣе своихъ сверстниковъ. Зная, что Эвтидемъ, еще слишкомъ
юный для того, чтобы посѣщать народное собраніе, ходилъ въ одну
сосѣднюю лавку, Сократъ пришелъ туда же въ сопровожденіи нѣ-
сколькихъ друзей и началъ съ нимъ слѣдующій разговоръ:
„Правду ли говорятъ, что ты собралъ много сочиненій, писанныхъ людьми,
которые прославились своею мудростью?*—Да, Совратъ, клянусь Зевсомъ, это
правда, и буду собирать ихъ по прежнему, пока не соберу какъ можно поль-
ше.—„Клянусь Герой, я преклоняюсь передъ тобой за го, что ты предпочелъ эти
шкровища мудрости грудамъ золота и серебра; я вижу, ты держишься того мнѣ-
нія, что золото и серебро не дѣлаютъ человѣка лучше, тогда какъ лыспг людей
ѵудрыхъ обогащаютъ тѣхъ, кто ими обладаетъ, дѣлая ихъ болѣе добродѣтельными".
Зга слова были пріятны Эвтидему, которому уже казалось, что въ глазахъ Сок-
рата онъ находится на вѣрномъ пути къ мудрости Сократъ замѣтилъ, что онъ
чувствителенъ къ этой похвалѣ. „Но въ чемъ же хочешь ты преуспѣть, Эвтидекь,
собирая эти сочиненія?" продолжалъ онъ. И такъ какъ Эвтндемъ молчалъ, и поды-
скивалъ отвѣть, Сократъ опять сказалъ ему: „Не желаешь ли ты сдѣлаться вра-
ченъ? И врачи много писали".—Клянусь Зевсомъ, не желаю.—Или архитекторомъ?
К для этого дѣла нуженъ человѣкъ развитой",—Нѣтъ, я нѳ хочу быть архитекто-
ромъ.—„Такъ не желаешь ли быть хорошимъ геометромъ, какъ Ѳеодоръ?"—И не
геометромъ.--„Астрологомъ?" Не такъ какъ Эзтвдемъ и на это отвѣчалъ отрица-
тельно, то Сократъ спросилъ: „Быть можетъ, ты желалъ бы быть рапсодомъ? П
въ самомъ дѣлѣ, ты, говорятъ, пріобрѣлъ всѣ стихи Гомера*.—Клянусь Зевсомъ,
не желаю этого, потому что рапсоды, зная въ точности стихи, тѣмъ не менѣе
остаются глупцами.—„Ужъ не хочешь ля ты, Эвгидемь, пріобрѣсти го качество,
которое дѣлаетъ людей хорошими кодитикахл, хорошими хозяевами, способными
начальствовать и полезными другимъ людямъ и самякъ себѣ?" — Конечно, Сок-
ратъ, я очень желаю имѣть это качество.—„Клянусь Зевсомъ, ты желаешь наилуч-
шато качества и величайшаго искусства, потому чтс это искусство есть искусство
царей и называется царскимъ; но размыслилъ ли ть;, возможно ли преуспѣть во
всемъ этомъ, не будучи справедливымъ?"—Я много размышлялъ объ этомъ, н, ко-
нечно, безъ справедливости нельзя быть хорошимъ гражданиномъ.—„Ты, стало
быть, упражнялся въ справедливости?"—По крайней мѣрѣ, я не думаю, чтобъ
я могъ казаться менѣе справедливымъ, чѣмъ кто бы то ни было другой.—„А
развѣ справедливые люди не имѣютъ своихъ трудовъ, какъ и ремесленники?"—
Конечно, имѣютъ —„А могутъ ли они выставлять свои труды, какъ ремесленники
выставляютъ свои работы?*—Я, стало быть, не могу выставити, дѣла справедливо-
сти? Клянусь Зевсомъ, я могу также выставлять несправедливыя дѣли, иотому что
такія дѣла, не особенно рѣдкія, можно видѣгь, о нихъ можно слышать каждый
день.— „Пе хочешь ди: мы напишемъ здѣсь Д, а вотъ тутъ А, и подй Д будемъ
ставить то, что покажется намъ дѣломъ справедливости, а подлѣ А—чтс призна-
емъ несправедливыхъ дѣломъ?"—Если ты думаешь, что это для чего нибудь нужно,
то дѣлай.—Написавъ. Сократъ спросилъ Эвтиделж „И такъ скажи: лгутъ ли люди?"—
Конечно, лгутъ.—„Куда отнести это?“—Къ дѣламъ носправеливости.—„Люди еще
я обманываютъ?"—Разумѣется.—„А эго куда?" — И это къ дѣтямъ несправедли-
вости—„А вредъ, причиняемый ими другимъ?"—Туда же.—„А порабощеніе лю-
дей?"—И это туда же —„Ззачитъ, ни одно изъ этихъ дѣлъ не будетъ отнесено
нами къ разряду справедливыхъ?"—Это было бы странно.—„Ну, а еслибъ кто ни-
будь, будучи избранъ въ стратеги, поработилъ городъ несправедливый и непрія-
тельскій, признали бы мы его несправедливымъ?"— Конечно, нѣтъ.—„Не скажемъ
ли мы, что дѣла его сираведливы?"—Непремѣнно.—„А если, воюя съ непріятелемъ,
стратегъ его обманетъ?"—И это тоже справедливо.— „А если онъ похититъ и раз-
грабитъ имущество непріятеля, поступитъ лп онъ справедливо?"—Да. но я предпо-
лагалъ, что ты спрашиваешь только о дѣлахъ, которыя касаются друзей, а не вря-
говъ,—„Не слѣдуетъ ли, поэтому, отнести къ дѣламъ справедливымъ все то, что
мм отнесли къ несправедливости?" —Мнѣ кажется.—Не хочешь ли, чтобъ испол-
нивъ это. мы вновь опредѣлили, что такія дѣла справедливы въ отношеніи къ не-
пріятелю и несправедливы въ отношеніи къ друзьямъ, и что съ друзьями надо
поступать какъ можно прямодушнѣе?11—Вполнѣ желаю.—„А если какой выбудь
стратегъ, видя угадокъ духа въ сьоемъ войскѣ, лживо объявитъ, что криближаютея
союзники, и этою ложью подниметъ духъ войска, куда отнесемъ мы этоть обманъ?"—
Мнѣ паяется, онъ долженъ бытъ отнесенъ къ справедливымъ дѣламъ.—А если
вто нибудь обманетъ своего сына, когда онъ, нуждаясь въ лѳкарствѣ, отказывается
принять его; и, давъ ему лекарсгво въ видѣ пищи, зтимъ обманомъ возвратятъ
ему здоровье, куда отнести и этоть обманъ?"—Но мнѣ и этотъ обманъ надо отнести
туда же. -„А если кто нибудь, видя своего друга въ отчаяніи и опасаясь, что онъ
лпппітъ себя жизни, похититъ нли вырветъ у него изъ рукъ мечъ или что кнбудъ
другое, куда отнести такей поступокъ?" - Клянусь Зевсомъ,это тоже надо отнести
къ справедливымъ дѣламъ.—„Ты хочешь сказать, что даже и въ отношеніи къ
друзьямъ не всегда надо поступать прямодушно?"—Конечно нѣтъ, и, если позво-
лишь, и беру назадъ сказанное иною прелгде.—„Это гораздо позволительнѣе, чѣмъ
дурное распредѣленіе понятій Но чтобы не пропустить безъ обсужденія еще дру-
гой вопросъ, скажи, кто несправедливѣе: тотъ ли, кто съ намѣреніемъ причинилъ
вредъ своимъ друзьямъ, или тотъ, кто повредилъ имъ неумышленно?"—Я поте-
рять довѣріе къ моимъ отвѣтамъ, Сократъ: потому что все, о чемъ мы говорили,
продставляетси мнѣ теперь въ ивомъ видѣ, чѣмъ прежде; но все же а скажу, что
обманывающій намѣренно болѣе несправедливъ, чѣмъ тотъ, кто обманываетъ самъ
того пе желая.—„Скажи: возможно ли, но івоему, изученіе справедливости, п су-
ществуетъ ли наука о справедливомъ, какъ есть наука о способахъ читать и пи-
сать?"—Мнѣ кажется что существуетъ,—„А кого считаешь гы болѣе искуснымъ
въ чтеніи и письмѣ: тою ли. кто намѣренно читаетъ и пишетъ неправильно, или
тсго, кто дѣлаетъ это неумышленно?" — Я считаю болѣе грамотнымъ того, кто дѣ-
лаетъ это съ намѣреніемъ, потому что онъ могъ бы, еслибъ захотѣлъ, читать в
писать правильно.—„Стало быть намѣренно пишущій неправильно, по-твоему, гра-
мотенъ, а тотъ, кто пишетъ дурто противъ своегс желанія, по твоему, безграмо-
тенъ?"—А какъ же можетъ быть иначе?—„А кто лучше знаетъ справедливость,
тотъ ли, кто лжетъ и обманываетъ намѣренно, или тотъ, ктс обманываетъ не-
умышленно?»—Тотъ, кто обманываетъ намѣренно.—„Слѣдовательно ты говоришь,
что готъ, кто знаетъ какъ правильно читать и писать, больше грамотенъ, чѣмъ тоть,
кто этого не знаетъ?" — Да. — „И тогъ, кто знаетъ правила справедливости, бо-
лѣе справедливъ, чѣмъ тотъ, кто ггхъ познаетъ?"—Выходятъ такъ; по я и самъ ве
знаю, какъ я мотъ сказать что нибудь подобное. --„Но что сказалъ бы ты о че-
ловѣкѣ, который, желая говорить правду, никогда не говорилъ бы тоже самое о
тѣхъ же предметахъ, а говорилъ бы объ одной и той жо дорогѣ: сегсдья, что она
ведетъ на востокъ, а завтра—что на западъ, или о томъ, который, дѣлая одно и
тоже вычисленіе, показывалъ бы въ итогѣ то большее, то меньшее число?*—Кія-
иусь Зевсомъ, было бы очевидно, что онъ не знаетъ того, о чемъ говоритъ —
„Зн&комы-ли тебѣ люди, которыхъ навиваютъ рабскими умами?"—Знакомы.—„За
что ихъ такъ называютъ: за знаніе, пли за невѣжество?"—Разумѣется, за ихъ не-
вѣжество,--„Не за незнаніе ли того, какъ обработывать металлы?"—Нѣтъ.--„Но
можетъ быть за ихъ невѣжество въ строительномъ искусствѣ?"—И не за это —
„Ніи, бытъ можетъ, за неумѣнье дѣлать кожаныя вещи?"—Нк по одной изъ этихъ
причинъ, даже напротивъ: потому что именно большинство людей, знающихъ все
это, имѣютъ рабскій умъ.—,Или это названіе примѣняется къ тѣмъ, кто невѣ-
жественъ въ прекрасномъ, добромъ, справедливомъ?"—Я такъ думаю.—„Мы должны.
поэтому, стараться всѣми стами не попасть въ число этихъ рабскихъ умовъ?”—
Кинусь богами, Сократъ, я былъ увѣренъ, что изучаю ту философію, которая
можетъ научить меня наибольшему числу вещей, необходимыхъ человѣку, стремя*
щемуса къ добродѣтели. Суди, каково же теперь мое отчаяніе, когда, послѣ столь-
кихъ трудовъ, я не въ состояніи отвѣчать на твои вопросы о томъ, что всего
необходимѣе знать, н ие имѣю передъ собой другого пути, который привелъ бы
меня къ большему совершенству.—«Скажи, Эвтидемъ: бывалъ ли ты когда ннбудь
въ Дельфахъ?”—Былъ два раза, клянусь Зевсомъ.—„Замѣтилъ ты въ одномъ мѣстѣ
храма надпись: Познай самою себя? Конечно, замѣтилъ. — „Оставилъ ли ты ее
безъ вниманія, или старался и пробовалъ разсматривать самого себя и опредѣлить
что ты такое?”—Клянусь Зевсомъ, нѣтъ; я былъ увѣренъ, что отлично знаю по
крайней мѣрѣ самого себя, что мнѣ было бы трудно научиться чему ннбудь дру-
гому, еслибъ я не зналъ самого себя. — „Но тотъ ли, по твоему, знаетъ себя,
кому извѣстно свое имя, иди тотъ, кто знаетъ свою силу, кто цѣнитъ самого
себя, каковъ онъ для человѣческой службы, какъ покупщики лошади предвари-
тельно разсматриваютъ, послушна она или нѣтъ, сильна или слаба, быстра или
тяжела на ноги, и какія представляетъ еще выгодныя или невыгодныя стороны
ди лошадиной службы?”—Тотъ, кто незнаетъ своей силы, по-моему, не знаетъ са-
мого себя.—„Не очевидно .іи и то, что самопознаніе служитъ для человѣка источ-
никомъ многихъ благъ, а незнаніе себя — источникомъ множества бѣдъ. Знаю-
щіе себя понимаютъ чтб нмъ полезно, различаютъ чтб они могутъ и чего не мо-
гутъ и, дѣлая то, на что они способны, добываютъ себѣ необходимое и живутъ
счастливо; воздерживаясь отъ того, что имъ не но силамъ, они избѣгаютъ ошибокъ
и несчастій; наконецъ, способные по этой причинѣ оцѣнивать другихъ людей, они
пользуются другими для того, чтобы пріобрѣтать себѣ блага и предохранить себя отъ
Йдъ. Напротивъ тѣ, кто себя не знаетъ и ошибается въ своихъ силахъ, не знаютъ
и другихъ людей и другихъ человѣческихъ дѣлъ-, имъ неизвѣстно, въ чемъ они нуж-
даются, что дѣлаютъ, чьими услугами пользуются, но, ошибаясь во всемъ этомъ, они
упускаютъ изъ рукъ собственную пользу н впадаютъ въ несчастіе. Люди, сознающіе
чтб они дѣлаютъ, достигаютъ цѣли, пріобрѣтаютъ извѣстность и почетъ; похожіе
на нихъ охотно пользуются ихъ услугами; неуспѣвшіе въ своихъ дѣлахъ ищутъ
ихъ совѣта, отдаются въ ихъ распоряженіе, основываютъ на нихъ свои надежды
и потому уважаютъ нхъ превыше всѣхъ другихъ людей. А тѣ, которые нѳ знаютъ
что дѣлаютъ, всегда выбираютъ дурно и терпятъ неудачу въ своихъ предпріятіяхъ,
п не только бываютъ наказаны несчастіями, но еще пользуются дурною славой
по тѣмъ же причинамъ, подвергаются посмѣянію и живутъ въ униженіи и безчестіи.
Ты видишь и между городами (т.-е. государствами), что тѣ изъ нихъ, которые не
знаютъ своей силы, вели войны съ болѣе сильными, и одни разрушены, другіе изъ
свободныхъ стали подневольными”.—Будь увѣренъ, Сократъ, что я придаю вели-
чайшую цѣну самопознанію; но съ чего начать изслѣдованіе самого себя? Надѣюсь,
ты мнѣ это укажешь.” — Знаешь ли ты вообще, что такое благо, и что такое
зло?” — Да, клянусь Зевсомъ; еслибъ я этого не зналъ, то стоялъ бы ниже
раба.—„Такъ перечисли мнѣ, какія блага, и какія бѣдствія бываютъ на свѣтѣ”.—Это
не трудно. Во-первыхъ, я считаю здоровье благомъ, а болѣзнь зломъ; затѣмъ, пе-
реходя къ причинамъ этихъ двухъ состояній, здоровою и больного, я полагаю,
что напитки, нища, образъ жизни и занятій, которые ведутъ къ здоровью, суть
блага, и они же обращаются въ зло, когда причиняютъ болѣзнь. — „Слѣдова-
тельно, здоровье и болѣзнь будутъ сами по себѣ благами, когда они приносятъ
пользу, и зломъ, когда причиняютъ вредъ?”—Но какъ можетъ здоровье причинять
вредъ, а болѣзнь приносить пользу?—„Когда, напримѣръ, люди, по своей крѣпости
и здоровью участвовавшіе въ какомъ-нибудь неудачномъ походѣ или злополучномъ
и паданіи, погибаютъ, между тѣмъ какъ слабые остаются цѣлы".—Это вѣрно; но ты ви-
дишь самъ, что одни, по причинѣ своей крѣпости, принимаютъ участіе въ дѣлахъ
попенныхъ, а другіе, по своей слабости, бываютъ отстранены отъ этого участія,—„Ну,
а эти причины, то полезныя, то вредныя, признать ли ихъ скорѣе за благо, чѣмъ
за зло?*—Не думаю, по крайней мѣрѣ по этому сужденію. Но наука, Сократъ, есть
уже несомнѣнное благо; развѣ обученный не исполнить всякаго дѣла лучше, чѣмъ
• невѣжда?—А развѣ ты не знаешь, что Дедалъ, взятый Миносомъ за его знаніе,
былъ вынужденъ сдѣлаться его рабомъ и лишился, въ одно и тоже время, и оте-
чества и свободы; что, попытавшись бѣжать съ своимъ сыномъ, онъ потерялъ его
и не спасъ самого себя, а занесенный къ варварамъ, сталъ рабомъ во второй разъ?"—
Да, говорятъ.—“А не слыхалъ ли ты о несчастіяхъ Паламеда? Всѣ говорятъ, что
онъ погибъ отъ зависти Одиссея къ его знанію*.—Говорятъ и это.—„Сколько лю-
дей были еще похищены для персидскаго царя за ихъ знаніе и стали его рабами!*—
Неоспоримо, по крайней мѣрѣ, что счастіе есть благо, Сократъ?—„Да, Эвтидемъ,
если только не полагать его въ такихъ благахъ, которыя сами могутъ быть пред-
метомъ спора".—Но какое же благо изъ доставляющихъ счастіе можетъ быть спор-
нымъ?—„Никакое, если только мы не прибавимъ къ нему красоты, или силы, или
богатства, или славы, или чего-нибудь подобнаго*.—Но мы непремѣнно прибавимъ
ихъ, клянусь Зевсомъ: потому-что какъ могъ бы человѣкъ быть счастливъ безъ
нихъ?—„А въ такомъ случаѣ мы прибавимъ вещи, причиняющія человѣку много
золъ... Многіе, довѣряя своимъ силамъ, предпринимаютъ слишкомъ тяжелые труды
и подпадаютъ не малымъ бѣдамъ; многіе, изнѣженные богатствомъ и окруженные
кознями, погибаютъ; и многіе испытали великія несчастія, благодаря своей славѣ
и своему политическому могуществу*.—Но если я не могу похвалить даже и сча-
стія, то, признаюсь, я ужъ и не знаю, о чемъ молиться богамъ. — „Быть можетъ,
ты не изслѣдовалъ этихъ вещей по слишкомъ большой увѣренности въ томъ, что
ты ихъ уже знаешь. А такъ-какъ ты готовишься стать во главѣ города (государ-
ства), который управляется демократически, то, надо полагать, ты знаешь по край-
ней мѣрѣ, чтб такое демократія?*—Конечно, зиаю вполнѣ.—„А можно ли знать де-
мократію, но зная народа?*—Клянусь Зевсомъ, я этого не думаю.—„А что такое,
по-твоему, народъ?*—Бѣдные граждане.—„А ты знаешь бѣдныхъ?"—Какъ же не
знать ихъ?—„Стало быть, ты знаешь и богатыхъ?"—Такъ же хорошо, какъ и бѣд-
ныхъ.—„Кого же называешь ты бѣдными, и кого богатыми?"—Бѣдные, по моему,
тѣ, у которыхъ нѣтъ достаточныхъ средствъ для платежей, а богатые тѣ, ко-
торые имѣютъ больше чѣмъ достаточныя средства. - Замѣтилъ ли ты, что есть люди,
имѣющіе очень маленькія средства и которымъ эти средства не только достаточны,
но еще позволяютъ дѣлать сбереженія, и что значительныя средства бываютъ не-
достаточны для нѣкоторыхъ?* — Да, и, клянусь Зевсомъ (ты напомнилъ мнѣ объ
этомъ), знаю также тиранновъ, которые, имѣя надобность въ деньгахъ, вынуждены
быть несправедливыми, какъ самые бѣдные люди.—„Если такъ, то не придется ли
намъ причислить тиранновъ къ народу, а къ богатымъ тѣхъ, которые имѣютъ
мало, но умѣютъ дѣлать сбереженія?"—Да, мое невѣжество заставляетъ меня со-
гласиться съ тобой и во всемъ этомъ; я уже думаю, не лучше ли мнѣ замол-
чать, потому-что мнѣ угрожаетъ опасность оказаться ничего незнающимъ.

Эвтидемъ удалился, упавъ духомъ, полный презрѣнія къ самому себѣ и считая
себя не выше раба. Большинство тѣхъ, которые были доведены Сократомъ до та-
кого состоянія, не подходили къ нему больше, чтб только усиливало его презрѣ-
ніе къ ихъ глупости; но Эвтидемъ повялъ, что, только посѣщая Сократа, онъ мо-
жетъ сдѣлаться почтеннымъ человѣкомъ, и не разставался съ нимъ, когда того не
требовала необходимость; онъ подражалъ Сократу и въ нѣкоторнхъ его привычкахъ.
А Сотратъ, замѣтивъ это его настроеніе, перестать смущать его и очень просто
и існо объаснллъ ему то, что, по его мнѣнія», изобходпмс злить, и то, что по
іваіьно дѣцпь

Въ 399 году, по изідіеіи тргдпатп тиразвовт. когда въ Аол
нагъ были сдѣланы послѣднія попытки возстановить прежніе поли-
тическіе порядки, тр» совершенно ничтожныхъ человѣка обвинили
Сократа въ невѣріи и въ развращенія юношества. Возстановленіе
прежняго демократическаго строя жизни было, слѣдовательно, только
воображаемое; его возстановители тѣшили сѳбн безжизненными поли-
тическими призраками прошлаго, формами безъ содержанія. Первый
пунктъ обвиненія указывалъ на то, что Сократъ утверждалъ, будто
божество, духъ (ОДшѵ), подъ которымъ онъ разумѣлъ внутренній
голосъ человѣка, подсказываетъ ему въ важныхъ случаяхъ, чтб ему
дѣлать, и даже даотъ ему предвидѣть будущее. Второй пунктъ
былъ направленъ противъ софистическаго обученія юношества
к подкрѣпленъ указаніемъ на Критія, одного изъ тридцати тиран-
новъ, и на демагога Алкивіада, будто бы почерпнувшихъ у Сократа
свои зловредныя правила. Аѳинскій народъ, которому принадлежала
верховная власть въ государствѣ, привыкъ къ тому, чтобъ подсу-
димые просили пощады, сопровождая свои мольбы жалобами и лестью;
не Сократъ объявилъ, что защищается единственно по требова-
нію закона, и защитительная рѣчь его была ѣдкою обвинительною
рѣчью противъ народа и судей. Большинствомъ 85-ти голосовъ про-
тивъ 80-ти онъ былъ признанъ виновнымъ, но самый приговоръ
могъ бы быть смягченъ, еслибъ пе раздражило аеинянъ его гордое
равнодушіе къ ихъ рѣшенію. По аѳинскому обычаю, присужден-
ные къ смерти просили приговорить ихъ въ денежной пенѣ, «пони-
жали себѣ цѣну», какъ тогда выражались. Сократъ, считая подоб-
ную просьбу равносильной самообвиненію, объявилъ, что признаётъ
себя достойнымъ общественнаго угощенія въ Притаиеѣ **). Раздра-
женные судьи приговорили ого къ смерти. Спокойно выслушалъ опъ
приговоръ, сказалъ еще нѣсколько словъ къ судьямъ о томъ, какъ
мало боится онъ смерти, и заключилъ словами: «Теперь время идти—
мнѣ, чтобъ умереть, вамъ — чтобы жить по прежнему; но что изъ
Двухъ лучше — неизвѣстно никому, кромѣ одного божества».

Всѣ признаютъ, что никто изъ людей, о которыхъ сохранилось воспоминаніе,
не встрѣтилъ смерти такъ благородно, какъ Сократъ,—говоритъ Ксенофонтъ въ
концѣ четвертой книги свснхъ „Записокъ". Оиъ былъ принужденъ жить еще трид-

"Зави‘ ки„ Ксенофонта, IV, 2.

*♦) Прэтаѵеіоч. иль Притаѵ»|іоѵ — нѣчто въ родѣ заиадяо-еврсиейекоб ратуши, при-
сутственное мѣсто, гдѣ засѣдала цригасъ, высшее должяостиое лвлэ города. Въ Аѳс-
ыхь въ Пританеѣ долгое время засѣдало государственное управленіе.
цатъ дней послѣ приговора. потону что въ томъ же мѣсяцѣ прЕшлись делосекіе
праздники * **)), а законъ запрещаетъ казнить кого-нибудь до возвращенья депута-
ціи, посланной въ Делосъ, Ояъ жилъ все это время, какъ п прежде, среда сво-
ихъ друзей, и прежде нсегда удивлявшихся рѣдкому спокойствію его жизни.

Вотъ что разсказывалъ Ксенофонту одинъ изъ нихъ, Гермогенъ,
о послѣднихъ мѣсяцахъ жизни Сократа:

Мелетъ уже предъявилъ свое обвиненіе; Гермогенъ, видя, что Сократъ бесѣ-
дуетъ обо всемъ, только не о своемъ дѣлѣ, замѣтилъ, что сму слѣдовало бы поза-
ботиться о своей защитѣ. Сократъ отвѣчалъ сму: „Развѣ не кажется тебѣ, что я
всю жизнь заботился о ней?“ — Какъ такъ?—„То есть, я провелъ всю жизнь въ
обсужденіи того, что справедливо и что несправедливо, поступая справедливо и
воздерживаясь отъ нес іраведдивосгей; я не могъ бы и придумать лучшей защи-
ты".—Развѣ не видишь ты, Сократъ, что аѳинскіе судьи, совращенные рѣчами,
уже погубили много людей справедливыхъ и оправдали много несправедливыхъ?—
„Клянусь Зевсомъ, а уже пробовалъ обдумать мою защиту передъ судьями, но
этому воспротивился мой духъ (мое божество, 5аірбѵ«о>)“. — Ты говоришь удиви-
тельныя вещи. — „Но если божество находитъ иаиіучшнмь, я чтобъ теперь же пе-
ресталъ жить? Ты знаешь что до сихъ поръ никто въ мірѣ не жилъ лучше и
пріятнѣе меля. Ибо, по моему, наилучшимъ образомъ живутъ тѣ. которые забо-
тится о самосовершенствованіи, и нпипріятнѣйшимъ образомъ тѣ, кто наиболѣе
замѣчаетъ, что дѣйствительно совершенствуются. Все это, какъ я чувствовалъ,
было до сихъ поръ со мною; постоянно изслѣдуя еѳбя въ сравненіи съ другими,
я всегда думалъ это о себѣ, и нея одинъ, ной мои друзья думали такъ обо мнѣ,
не потому, что онк мекѣе любятъ—въ такомъ случаѣ всякій былъ бы такого же
мнѣнія о своихъ друзьяхъ, а истому, что они сами совершенствовались въ общеніи со
мною. Если же я проживу дольше, мнѣ, можетъ быть, суждено подпасть старости,
хуже слышать и видѣть, хуже понимать, съ бблыпииъ трудомъ учиться, потерять па-
мять и стать ниже тѣхъ, выше которыхъ я былъ прежде. Жизнь перестала бы быть
жизнію длв меня, еслибъ я утратилъ способность ощущать все это, а еслибъ я
ощущалъ это, она стала бы еще болѣе печальною и непріятною. Если я несправед-
ливо лишусь жизни, это будетъ постыдно дли тѣхъ, кто погубитъ мсъя несправед-
ливо; ибо если постыдно быть несправедливымъ, то не постыдно ли совершить не-
справедливое дѣло? Но чі'д постыднаго для меня въ томъ, что другіе не могутъ
ни думать, ни поступать справедливо въ отношеніи ко мнѣ? Я вчжу ясно, что
память о людяхъ, жившихъ прежде насъ, перешла къ потомству съ различною
славой, смотря потому, были ли онн виновниками или жертвами несправедливости;
я знаю также, что если умру теперь, люди будутъ различно относиться ко мнѣ и
къ тѣмъ, кто будетъ причиной моей смерти; они отдадутъ мнѣ справедливость въ
темъ, что я никогда и никому не дѣлалъ чесправедливостк и никого не портилъ,
а, напротивъ, всегда старался сдѣлать лучшими тѣхъ, кто былъ въ общеніи со
мною". Вотъ что говорилъ Сократъ Гермогену и нѣкоторымъ другимъ своимъ
близкимъ. Изъ хорошо знавшихъ его всѣ гѣ, кто любитъ добро, еще сожалѣютъ о
немъ больше, чѣмъ о комъ-нибудь другомъ, потому что опъ былъ всѣхъ полезнѣе
добру" •*).

*) Въ Делосъ—оденъ взъ Цкліадзкихъ острововъ, нынѣ Дили, мѣсторожденіе А пол-
лсаа и Артемиды—черезъ каждые четыре года, изъ разныхъ городовъ Греціи пріѣз-
жали посольства съ хорами, состязавшимся въ честь Аполлона, Артемиды и Аатоны.“

**) „Затисаи" Ксенофонта, IV, 3.
Самопознаніе, высоко развитое нравственное чувство и новая
идея о божествѣ вообще — вотъ главныя основанія ученія Сократа,
за которыя онъ поплатился жизнію. Общій духъ этого ученія былъ
глубоко противоположенъ господствующему міровоззрѣнію и анти-
патиченъ тогдашнему греку, проникнутому духомъ и преданіями язы-
ческой древности. Сократъ не отвергалъ боговъ, ло-крайпей-мѣрѣ въ
бесѣдахъ своихъ съ учениками, но самый методъ его изслѣдованія
будилъ ихъ мысль и наводилъ на отрицаніе первобытныхъ религіоз-
ныхъ представленій. Во время своего процесса, онъ, по словамъ Пла-
тона, сказалъ сноему обвинителю; «Ты странный человѣкъ. Мелетъ;
серьёзно ли утверждаешь ты, что я не считаю Геліоса и Селены бо-
гами, какъ думаютъ о нихъ остальные смертные?»—Конечно, онъ нѳ
вѣритъ въ нихъ, судьи, отвѣчалъ Мелетъ. Онъ говоритъ, чъі солнце —
камень, а луна—земля. —«Въ такомъ случаѣ, любезный Мелетъ, ты
являешься обвинителемъ Анаксагора’ Ты считаешь этихъ судей людьми
настолько невѣжественными, что они не знаютъ сочиненій Анакса-
гора, наполненныхъ такими ученіями. Отъ меня ли получаютъ моло-
дые люди такія поученія, когда они за драхму могутъ покупать книги
въ театрѣ и потомъ осыпать меня насмѣшками и презрѣніемъ за
присвоеніе чужихъ взглядовъ себѣ? Я уже нѳ говорю о томъ, какъ
странны сами по себѣ эти взгляды.»

Казнь Сократа была первымъ жестокимъ протестомъ древняго
Міра противъ иервигс проблеска тѣіь нраьстэе> пыхі идеаловъ, кото-
рыми христіанство впослѣдствіи обновило міръ.

ІП. Ормірок м«рнм въ Аомагь мсгі Серіш де игца четвертаго віи,—Ат-
ф»аг.—Андфпдъ.—<1і4І—Ізокрап. — ИзеІ. —Эсип. — Демми.

Вліяніе софистовъ на греческую мысль и прозаическую рѣчь
сказалось всего сильнѣе на ораторскомъ искусствѣ. Послѣ Пери-
кла, эго искусство, очень важное въ демократическомъ государствѣ,
развивалось уже исключительно подъ ихъ вліяніемъ. Логическіе
пріемы тѣхъ софистовъ, которые нѳ только бесѣдовали съ свопми
учениками, но и прямо учили ихъ формальному краснорѣчію, оста-
вили глубокій слѣдъ въ умахъ и пріемахъ поколѣнія, выросшаго на
ихъ глазахъ. Антифонъ, сынъ Софила, уроженецъ аттическаго се-
ленія Рампа, былъ первымъ виднымъ ораторомъ, на которомъ сказа-
лось сильное вліяніе софистической риторики. Онъ былъ и полити-
чески иъ человѣкомъ, и преподавателемъ ораторскаго искусства. Ему
приписывали составленіе плача, по которому было учреждено пра-
вительство Четырехъ-Сотъ; Ѳукидидъ признаетъ его человѣкомъ
способнымъ и сильнымъ и въ мышленіи, и выраженіи мыслей.
Самъ онъ нѳ произносилъ рѣчей не въ народномъ собраніи, ни
въ судахъ; но съ большимъ успѣхомъ помогалъ своими совѣтами тѣмъ,
кому предстояло говорить публично. Когда новое демократическое
движеніе своргнуло правительство Четырехъ-Сотъ, и Антифонъ былъ
привлеченъ къ суду, какъ одинъ изъ егс учредителей, онъ произнесъ
такую защитительную рѣчь, которую древніе считали во всѣхъ отно-
шеніяхъ образцовою. Рѣчь эта, недошедшая до насъ, не помогла ему
однако сломить народное предубѣжденіе. Въ 411 году, почти семиде-
сяти лѣтъ отъ роду, онъ былъ приговоренъ къ смерти, его имуще-
ство было конфисковано, и даже потомство его лишено нравъ граж-
данства. Сколько нам-ь извѣстно. то былъ единственный случай, въ
шпоромъ онъ говорилъ самъ передъ судомъ. Глазнымъ его запятіемъ
было постоянно составленіе рѣчей для другихъ. При немъ сочини-
тели рѣчей, такъ-называемые логографы (Аоуоурвфоі), впервые полу-
чили большое значеніе въ Аѳинахъ, хотя это занятіе, крайне необ-
ходимое для гражданъ при аѳинскихъ судебныхъ порядкахъ, сначала
и нѳ пользовалось почетомъ, а нѣкоторымъ казалось даже пре-
досудительнымъ. Въ частныхъ судебныхъ дѣлахъ между гражданами
стброны были обязаны говорить на судѣ сами; въ дѣлахъ публич-
ныхъ, обвинителемъ могъ быть каждый граяцанинъ, но обвиняемый
не имѣлъ права выставлять за себя защитника, а только могъ. вы-
сказавшись по главному пункту обвиненія, пользоваться содѣйствіемъ
друзей для дальнѣйшаго разъясненія того или другого обстоятельства.
Аѳипяне, имѣвшіе дѣла въ судахъ, крайне нуждались, поэтому, въ
чужой помощи для сочиненія защитительныхъ рѣчей, и нерѣдко ог-
раничивались произнесеніемъ рѣчей, сочиненныхъ другими. Такими
логографами были не только Антифонъ, во и позднѣйшіе ораторы,
не исключая самого Демоснена.

Антифонъ учредилъ еще и школу, въ которой училъ молодыхъ
людей ораторскому искусству, и систематически изложилъ свои пріемы
и правила въ особомъ руководствѣ, въ своей Та/ѵт]. Какъ Протагоръ
и Горгій, онъ обработывалъ извѣстныя темы, исключительно пред-
назначенныя для упражненія учениковъ. Это были, вѣроятно, частью
какіе-нибудь общіе вопросы, частью опредѣленные, конкретные, но
придуманные случаи, такъ обставленные, чтобъ о нихь можно было
говорить и за и противъ, упражняясь въ ораторскомъ искусствѣ. Изъ
дошедшихъ до насъ пятнадцати рѣчей Антифона, двѣнадцать при-
надлежатъ къ этой категоріи. Онѣ составляютъ три тетралогіи, въ
которыхъ по двѣ рѣчи посвящены одному и тому же предмету: это
первыя и вторыя рѣчи обвинителя и защитника.

Первая изъ сохранившихся тетралогій Антифона посвящена слѣдующему вы-
мышленному дѣлу. Одинъ гражданинъ возвращается съ пира ночью, въ солровож-
деыи раба; ва вето нападаютъ убійцы и наносятъ обоимъ смертельные удары; во
рабъ еще успѣваетъ сказать роднымъ убитаго господина, что узналъ въ числѣ
убійцъ такого-то человѣка, который состоялъ ьс враждѣ съ убитымъ и долженъ
былъ вскорѣ проиграть въ его пользу одно очень важное дѣло Родные убитаго
обвиняютъ этого человѣка передъ судомъ. Рѣчи Антифона направлены къ тому,
чтобы усилить н ослабить то доказательную силу показаній умиравшаго раба,то нрав-
'оцодобье и вѣроятность доводовъ обвиненія. Обвинитель предаетъ, напр., вели-
чайшее значеніе враждебнымъ откошеніямъ между убитымъ в обвиняемымъ, а
обвиваемый возражаетъ, что, конечно, остерегся бы совершить такое убійство, въ
потерямъ, какъ онъ могъ предвидѣть, подозрѣніе падетъ именно на нею, какъ на
врага убитаго. Въ то время, какъ первый основываетъ все па показаніи раба,
второй утверждаетъ, что питать рабовъ не вошло бы въ повсемѣстный обычай,
хлбъ можно было повѣрять ихъ простымъ показаніямъ Обвинитель возражалъ
на это во второй своей рѣчи. Правда, рабовъ пытаютъ, чтобы добиться отъ лихъ
показанія о воровствѣ или иномъ преступленіи, скрываемомъ ими въ угоду своимъ
господамъ; но въ случаяхъ, подобныхъ настоящему, ихъ отпускаютъ ка волю, что-
бы получить показаніе свободнаго человѣка. Что же касается увѣренія обвиняе-
маго, что онъ предвидѣлъ бы павшее на него подозрѣніе, то страхъ передъ такимъ
подозрѣніе въ еще не довольно силенъ, чтобы перевѣсить ту опасность, какей под-
вергалъ его неудачный исходъ пролесса съ врагомъ, ^теперь уже убитымъ. Съ
своей стороны, обвиняемый ловко доказываетъ, что правдоподобіе и вся вѣроят-
ность свидѣтельствуютъ въ его пользу. Онъ утверждаетъ, что опасеніе утратить доб-
рое имя и состояніе удержало бы свободнаго человѣка отъ ложнаго показанія,
что никакое подобное соображеніе не могло удержать раба, передъ смертью, отъ
обвиненія давняго врага въ интересѣ семьи убитаго господина. Подводя итогъ
вѣроятностямъ въ свою пользу, обвиняемый говоритъ въ заключеніе, что хочетъ
доказать свою невинность не однимъ только соображеніемъ вѣроятностей, а са-
мымъ дѣломъ, предлагая, согласно мѣстному юрдическому обычаю, подвергнуть
пыткѣ всѣхъ его рабовъ и невольницъ, чтобъ и они показати, что онъ, обвиняе-
мый, не выходилъ иэь дому въ ту ночь, когда совершено было убійство.

Кромѣ этихъ рѣчей по измышленнымъ дѣламъ, сохранились три
судебныя рѣчи Антифона по дѣдамъ, дѣйствительно разбиравшимся на
судѣ: одна по обвиненію мачихи въ отравленіи, и двѣ защитительныя
рѣчи по дѣламъ о двухъ другихъ убійствахъ. Древніе грамматисты
вообще группировали ораторскія рѣчи по предметамъ: рѣчи по опекун-
скимъ дѣламъ, долговымъ обязательствамъ и т. п. Оттого до нагъ
дошли только три рѣчи Антифона объ убійствахъ. Онѣ такъ же
тонки и остроумны, какъ и вышеприведенныя упражненія въ судеб-
номъ краснорѣчіи, но еще лучше обработаны, чѣмъ эти упражненія.
Ихъ сходство въ гонѣ и пріемахъ съ рѣчами, приведенными у Ѳу-
кидида. подтверждаетъ сообщеніе многихъ позднѣйшихъ грамма-
тистовъ, что Оукидидъ учился риторскому краснорѣчію у Антифона.

Хронологически ближайшимъ къ Антифону ораторомъ, рѣчи ко-
тораго сохранились до вашего времени, былъ А ндокидъ, уроженецъ
Аѳинъ, лицо болѣе интересное въ тогдашней исторіи Аѳинъ, чѣмъ въ
исторіи ораторскаго искусства. Онъ былъ аѳинскимъ стратегомъ
и госломі, и дважды подвергался изгнанію, между прочимъ одинъ
разъ—за оскверненіе святыня. Изъ трехъ сохранившихся его рѣчей,
одна была произнесена по возвращеніи его изъ изгнанія и возстанов-
леніи демократическаго порядка въ Аѳинахъ, когда было упразднено
правленіе Четырехъ-Сотъ; другая, посвященная элевзивскимъ таин-
ствамъ и сказанная въ 400 году, опровергаетъ постоянно возобновляв-
шіяся противъ него обвиненія въ оскорбленіи святыни; третья, въ
которой ораторъ совѣтуетъ аѳинскому народному собранію заключить
миръ съ Спартой, произнесена имъ въ 392 году. Четвертая рѣчь, со-
хранившаяся подъ именемъ Андокида и совѣтующая аѳинянамъ
приговорить Алкивіада къ остракизму, нѳ считается подлинною: кри-
тика прпзпаетъ ее, и по формѣ, и по содержанію, сочиненіемъ какого-
нибудь позднѣйшаго ритора.

Послѣ пелопоннесской войны, Аѳины, не смотря на возстанов-
леніе демократическаго порядка, утратили свое еще недавнее поли-
тическое значеніе и господство на морѣ. Во всемъ стрсѣ аѳинской
жизни уже сказываются зловѣщіе признаки предстоящаго упадка.
Прежній духъ великаго всемірно-историческаго города, духъ, воспи-
танный на устарѣвшихъ теперь идеалахъ, замѣтно поблекъ. Трагедія
и диѳирамбъ превратились въ чувственную забаву и риторическое
упражненіе. Искусство не производило болѣе тѣхъ великихъ созда-
ній, ксторыя прославили время Перикла, и только одна прозаическая
рѣчь достигла высокаго развитія. Двое юношей, противопоставляе-
мые другъ другу Сократомъ въ извѣстномъ «Федрѣ» Платона, при
чемъ онъ горько порицаетъ перваго и возлагаетъ большія надежды
на второго — Ливій и Изократъ — дали совершенно новый толчокъ
ораторскому краснорѣчію. Лизій былъ родомъ изъ Сиракузъ; отецъ
его переселился въ Аѳины по приглашенію Перикла и прожилъ тамъ
тридцать лѣтъ, пользуясь общимъ уваженіемъ. Съ раннихъ лѣтъ за-
нявшись риторикой и ораторскимъ искусствомъ, Лизій занялъ потомъ
видное положеніе въ Аѳинахъ въ роли софиста. Демократъ но
убѣжденіямъ, онъ пережилъ смерть своего несчастнаго брата Поле-
марха, приговореннаго къ смерти въ правленіе тридцати тиранновъ,
и самъ едва спасся бѣгствомъ въ Мегару, но впослѣдствіи дѣятельно
способствовалъ возстановленію демократическихъ учрежденій. Бле-
стящій успѣхъ одной егс рѣчи открылъ ему самому пастояще его при-
знаніе. Эратосеень, одинъ изъ Тридцати, хотѣлъ воспользоваться
амнистіей, провозглашеннойдемократическимъ правительствомъ и рас-
пространенной на самихъ тридцати тиранновъ, если они очистятся
отъ всякой вины публичнымъ раскаяніемъ. Эратосеень основывался ае
томъ, что принадлежалъ къ умѣренной партіи между тридцатью тиран-
нами, къ партіи Терамена, котораго погубилъ за это суровый и насиль-
ственный Критій. А между тѣмъ именно Эратосѳѳнъ, исполняя постаяо-
віеніе Тридцати, на улицѣ напалъ па Полемарха, потащить его въ
тюрьму и тѣмъ навлекъ ему смерть. Оттого, когда Эратосѳенъ
публично давалъ отчетъ въ своихъ дѣлахъ, Лизій лично выступилъ
противъ него въ качествѣ обвинителя, хотя, по собственнымъ его
словамъ, онъ до тѣхъ поръ нѳ велъ въ судѣ ни своихъ, ни чужихъ
дѣтъ Сначала онъ напалъ на Эратосѳена за убіеніе Полемарха и
другія страданія, причиненныя обвиняемымъ его семейству, а по-
томъ перешелъ къ оцѣнкѣ всей публичной дѣятельности Эратосѳена,
л характеристикѣ самого Терамена, будто бы мягкаго и умѣрен-
наго, но въ сущности наиболѣе повредившаго Аѳинамъ своими
тными счетами и соображеніями въ общественныхъ дѣлахъ. Лизій
говорилъ еъ полнымъ убѣжденіемъ, съ большою горячностью, и кон-
чилъ словами: «Не буду больше обвинять. Вы слышали, видѣли
узнали; вы знаете все—теперь судите».

Эта мастерская рѣчь составила эпоху не только въ жизни са-
мого Лизія, до сихъ поръ только учителя риторики, но и въ исторіи
аттической прозы. Вѣрный въ своемъ преподаваніи пріемамъ Горгія,
онъ не могъ не подпасть риторской односторонности, для которой
главная задача краснорѣчія заключалась въ умѣньи представить не-
вѣроятнѣйшее вѣроятнымъ, неправдоподобнѣйшее — естественнымъ,
въ искусно и тонко обработанной формѣ при отсутствіи внутренняго
убѣжденія, которое замѣнилось у Горгія прирожденнымъ вкусомъ къ
блестящей и гармонической рѣчи, способной производить чарующее
впечатлѣніе на слушателей. Въ Платоновомъ «Федрѣ» одинъ юный
другъ Сократа, восторгаясь такимъ ораторскимъ упражненіемъ Лизія,
приноситъ и читаетъ его Сократу, который мало-по-малу, убѣждаетъ
его, какъ ничтоженъ и жалокъ этотъ родъ краснорѣчія. Тема и цѣль
этой рѣчи, вѣроятно придуманной Платономъ, чтобы ярче выставить
всѣ особенности и вычуры такой манеры—тема и цѣль этой рѣчи—убѣ-
дитъ красиваго мальчика, что лучше пристать къ человѣку нѳ влю-
бленному и угождать ему, чѣмъ влюбленному. Все построеніе ея до
крайности искусственно, вся рѣчь нѳ представляетъ ничего инсго, кромѣ
пустой игры изобрѣтательнаго и риторски направленнаго остроумія. До-
воды въ пользу приведеннаго тезиса подробно изложены одинъ за дру-
гемъ, по правиламъ риторики, съ сапою тщательной отдѣлкой мелочей.
Въ сохранившихся сочиненіяхъ Лизія нѣтъ ни одной такой школьной
работы и вообще ни одной рѣчи, относящейся къ той порѣ его жизни,
которая предшествовала обвиненію Эратосѳена. До насъ дошли толь
кс позднѣйшія его сочиненія. За исключеніемъ напыщенной рѣчи
въ честь аѳинянъ, павшихъ вс время коринѳской войны,—рѣчи, кото-
рая была написана Лизіѳмъ въ 394 году и, по самому своему пред-
мету, не имѣла никакой реальной и практической цѣли, другія со-
хранившіяся произведенія этого оратора посягъ совсѣмъ иную пе-
чать. Въ нихъ отражается и чувствуется человѣкъ, дѣйствительно и
глубоко потрясенный и взволнованный, котораго водушевлсніе н го-
рячность пе укладываются въ условныя ранки риторскаго краснорѣ-
чія. Успѣхъ замѣчательной въ этомъ отношеніи рѣчи противъ Эра-
тосѳеяа открылъ самому Лизію совершенно новую сторону его ора-
торскаго таланта. Уже достигнувъ лятидесятилѣтняго возраста, онъ
сталъ, подобно Антифону, писать рѣчи для тѣхъ гражданъ, которые
не могли говорить сами въ судахъ. А именно для такихъ людей,
не искусившихся въ риторскихъ пріемахъ, были всего лучше про-
стыя бѳзъискуствеиныя рѣчи, излагавшія дѣло съ свойственной имъ
прямотой и искренностью. Лизій съ чуткостью драматическаго писателя
разляпалъ людей, потерь'чт предстояло произносить его рѣчи, и при-
давалъ послѣднимъ соотвѣтственный характеръ. Древніе критики
очень цѣнили этотъ пріемъ и называли его этопоитіѳй *). Излишнія
и изысканныя украшенія рѣчи были имъ отброшены, и главною
задачей поставлено изложеніе всего, что только можно было ска-
зать въ пользу дѣла въ короткое время, отмѣренное обвинителю и
обвиняемому водяными часами судебнаго мѣста. Его вступленія сразу
располагали судей въ пользу говорившаго; самый разсказъ факти-
ческой части, который древніе особенно цѣнили въ рѣчахъ Лизія,
былъ простъ, занимателенъ, оживленъ, нагляденъ; доводы въ пользу
и противъ излагались ясно и съ замѣчательной послѣдовательностью.
Рѣчи Лизія соединяли въ собѣ всѣ условія, необходимыя для благо-
пріятнаго дѣйствія на судей и, говорятъ, онѣ почти всегда достигали
предположенной Лизіемъ цѣли.

Особенно хороши тѣ рѣчи Лизія, которыя бичуютъ неправды,
причиненныя Ааглаиъ и отдѣльнымъ аѳинскимъ гражданамъ о.іи.'пр-
хическими происками и тридцатью тираннами, напр. его рѣчь про-
тивъ Агората. Высказывая мысіь, чтп обвиняемый—обгтдй враг.> су-
дей и обвинит.ля, вступленіе Ливія съ самаго начала располагаетъ
судей въ пользу говорящаго. Судьи сильно заинтересованы далѣе
обѣщаніемъ оратора разсказать теперь же, что связываетъ паденіе
демократіи съ гибелью того Діонисодора, за котораго намѣренъ
отмстить обвинитель. Самый разсказъ объ этомъ начинается съ битвы
при Эгоспотамосѣ, и излагаетъ всѣ тѣ козни, посредствомъ которыхъ
Терамѳнъ старался предать свой родпой городъ беззащитнымъ въ
руки спартанцевъ. Страхъ Терамена, что стратеги проникнутъ я раз-
рушатъ его планы, влечетъ за собою вину Агората, по словамъ ора-
тора, послѣдній вызвался объявить стратеговъ врагами мігрі. вслѣд-
ствіе чего они были схвачены и содержались подъ стражей до пре-

*) Отъ «4с;, обычай, вравъ, и ?гіі, лоі, какимъ образомъ.
дательскаго смертнаго приговора, произнесеннаго надъ ними подъ
вліяніемъ тридцати тиранновъ. Этотъ въ высшей степени образный
разсказъ, подкрѣпленный въ главныхъ частяхъ своихъ вѣскими сви-
дѣтельствами, заключается простымъ изложеніемъ сцены въ тюрьмѣ,
гдѣ Діонисодоръ, распорядившись своимъ имуществомъ передъ
смертью, вмѣняетъ въ священный долгъ своему брату и зятю,
обвинителю и всѣмъ друзьямъ, даже тому ребенку, которымъ бере-
менна его безутѣшная жена, отомстить Агбрату. Обвинитель въ не-
многихъ рельефныхъ чертахъ изображаетъ цалѣе все зло, причиненное
тридцатью тираннами, заранѣе опровергаетъ то, что можетъ быть сказа-
но Агора томъ въ свое оправданіе, говоритъ о всей жизни обвиняемаго,
объ его семействѣ, о присвоенномъ имъ правѣ гражданства, объ его
отношеніи къ освободителямъ Аѳинъ, отказавшимся отъ общенія съ
нимъ, какъ съ убійцей, и доказываетъ, что провозглашенная въ
Азанахъ амнистія не распространяется на обзиляемы-о. Въ заключе-
нІ8 обвинитель предлагаетъ судьямъ страшную дилемму: или осудить
Агората, или признать, что люди, которыхъ онъ повергъ въ несча-
стій, были правильно приговорены къ смерти.

Лкзій былъ необыкновенно плодовитъ, какъ ораторъ. 425 рѣчей
ходили по рукамъ подъ его именемъ. Древніе считали подлинными
2&0 рѣчей, изъ которыхъ уцѣлѣли тридцать-пять.

Аѳиняне признавали Ливія однимъ изъ лучшихъ аттическихъ писа-
іелей. Его прозу изучали какъ образцовую. Въ своемъ изслѣдованіи о
Ливіи, французскій эллинистъ Жюль Жираръ оцѣниваетъ его дѣя-
ійГіѵоеть въ слѣдуюцнй тонкой и остроумной характеристикѣ; «Аеин-
схое краснорѣчіе, если разсматривать его съ высшей точки достиг-
нутаго ихъ совершенства, представляетъ тѣже свойства, что и гре-
ческое искусство, и греческая поэзія: опредѣленность, красоту и
вюичіе. Ояо облекало вѣрную и прекрасную мысль въ соотвѣт-
ственное и прекрасное слово. Аѳиняне съ успѣхомъ пользовались
тогда. силой рѣчи, способной предавать непосредственно, безъ уси-
-ьй и изворотовъ, псѣ красоты, всѣ тонкости мысли—такъ вѣрно
отливалась мысль въ словѣ, такъ тѣсна была связь между ними.
Гармонія словъ отлично передавала ту идеальную гармонію мыслей,
•вторую можно назвать музыкой души. Мы не находимъ у Ливія
осуществленія этого высокаго идеала: ни характеръ его сочиненій,
свойство его ума не отвѣчали этому идеалу. Но если его пре-
емникамъ суждено было возвъгкаіья до этого идеала, то гни от-
іасти были этимъ обязаны Ливію, котораго они не могли превзойти
ВД въ изящной точности, ни въ привлекательной простотѣ рѣчи.

должны были идти тѣмъ путемъ, который былъ впервые имъ
Щюхоженъ. Языкъ, который онъ оставилъ имъ въ наслѣдство,
м»Епил вегоия лктвратуры.	71
уже обладалъ существеннѣйшими качествами, какъ орудіе великаго
краснорѣчія. Имъ осталось только придать нѣкоторую полноту до-
вольно тощей рѣчи Лизія, и положить болѣе богатые и яркіе от-
тѣнки красокъ на ея мягкую и ровную поверхность.»

Большою славой, хораздо бдльшею, чѣмъ слава Лизія, пользо-
вался въ древности младшій его современникъ, Изократъ, уче-
никъ Горгія, Продика и впослѣдствіи Сократа. Изократъ родился въ
436 году въ аѳинской семьѣ, разоренной несчастнымъ для Аѳинъ
исходомъ пелопоннесской войны. Слабость голоса и: прирожденная за-
стѣнчивость помѣшали ему отдаться желанному политическому по-
прищу. Онъ открылъ школу краснорѣчія, имѣвшую большой успѣхъ,
сталъ риторомъ, тѣмъ, что разумѣли греки подъ словомъ «ораторъ»,
писалъ рѣчи о разныхъ предметахъ, преимущественно защититель-
ныя, писалъ такъ изящно и привлекательно, что прославится да-
леко за предѣлами Греціи. Кипрскій и македонскій цари дорожили
перепиской съ нямъ. Риторскіе и литературные труды его достави-
ли ему не только славу, но и огромное состояніе. Его современ-
никъ Платонъ и позднѣйшіе писатели древности ставили ихъ очень
высоко. Дошедшія до насъ рѣчи Изо крата дѣйствительно обличаютъ
въ немъ большого мастера, художника слова.

Изокрагу было семь лѣтъ въ годъ смерти Перикла-, 'на тридц&ть-
пѳрвсмъ году сисей жизнк онъ пережилъ уничтоженіе морскаго мо-
гущества Аѳинъ Лизандрсмъ; въ старости онъ былъ свидѣтелемъ
сначала возвышенія Ѳивъ, потомъ Македоніи. Начавъ смѣлой по-
пыткой защитить своего друга Терамѳна отъ преслѣдованій тридца-
ти тиранновъ и публичнымъ ношеніемъ траура по Сократѣ, онъ
кончилъ тѣмъ, что примкнулъ къ партіи Филиппа Македонскаго, отъ
котораго ожидалъ исполненія своей завѣтной мысли о большомъ на-
ціональномъ походѣ грековъ на Персію. Есть извѣстіе, что послѣ-
дующая политика Филиппа и пораженіе х-рековъ при Херонѳѣ на-
несли тяжкій ударъ его надеждамъ, и онъ, уже девяноста-осьми-
лѣтаій старикъ, добровольно заморилъ себя голодомъ.

Сохранившіяся рѣчи Изократа, въ числѣ двадцати-одной, обли-
чаютъ въ немъ необыкновеннаго мастера въ искусствѣ облекать свои
мысля, нерѣдко обыденныя, въ тонкую художественную форму.
Изящество формы преобладаетъ въ его рѣчахъ надъ содержаніемъ,
которое никогда не возвышалось надъ уровнемъ практической по-
лезности. Изъ его школы вышло немалое число извѣстныхъ орато-
ровъ и политическихъ людей; Изей, Ликургъ, Гиперидъ и другіе.
Совершенство формы, безъ соотвѣтственнаго содержанія, дѣлало его
наиболѣе удобнымъ для подражанія образцамъ риторскаго искусства,
и въ этомъ смыслѣ его вліяніе было очень велико и въ Греція, и въ
Римѣ. Но именно потому, что достоинство ихъ заключается въ тон-
кой красотѣ формы, въ ихъ ритмѣ, благозвучіи и округленности пе-
ріодовъ, онѣ всего менѣе поддаются переводу на другіе языки. Соб-
ственно это не рѣчи, дѣйствительно гдѣ-нибудь произнесенныя имъ
самкмъ, а цѣлыя сочиненія въ формѣ рѣчей,—сочиненія, въ кото-
рыхъ онъ излагалъ свои мало выдающіяся политическія мысли,
патшотическія чувства и надежды. Таковы его Паѵ^уоріхо? — хва-
лебная рѣчь въ честь Аѳинъ и воззваніе къ согласію между гражда-
нами, < Араотг'хрт'.хссэ—хвала доброму старому времени, ПаѵаО^ѵаіхоі;—
патріотическое прославленіе Аѳинъ, ПХатасхос—сочиненіе въ защиту
пх&тейцевъ, угнетенныхъ ѳиванцами, Пері еір^ѵт)?—въ пользу мира съ
союзниками, въ которомъ нуждались аѳиняне, и другія. Такова да-
же рѣчь его «Обмѣнъ состоянія» (Аѵтіоозі;), по поводу одного личнаго
дѣла, какъ бы сказанная въ собственную защиту. Владѣя большимъ
состояніемъ, Изократъ забылъ записаться въ списокъ трехъ-сотъ аѳин-
скихъ гражданъ, обязанныхъ снаряжать на свой счетъ военныя су-
ха и нести самыя убыточныя общественныя должности. Нѣкто Мега-
клидъ, призванный къ обязательному участію въ снаряженіи три-
ремы, указалъ на Изократа, какъ на человѣка болѣе богатаго, чѣмъ
онъ, и Изократъ былъ присужденъ или поставить трирему, или,
какъ требовалъ законъ,обмѣнять свое состояніе на соотояаіе Мѳгаклнда,
сдѣлать то, что называлось у аѳинянъ іѵййеоц. Онъ предпочелъ снаря-
дить трирему, и потомъ панисалъ названную выше рѣчь, которая есть
ле что иное, какъ рѣчь его о самомъ себѣ. Въ этой рѣчи онъ
предполагаетъ, что сикофантъ, по имени Яизимахъ, открылъ противъ
него процессъ въ уголовномъ судѣ, что ему угрожаетъ смертный при-
говоръ, и онъ находится въ положеніи Сократа. Вотъ какъ объ-
ясняетъ онъ причины, побудившія его взяться за перо:

„Я полагалъ всю жизнь, что труды, колорымъ а отдался, и къ тому же
мой мирный образъ жизни, расположатъ въ мою пользу людей, не занимающихся
чѣмъ же дѣломъ; но нотъ, въ то время, когда я уже приближаюсь къ концу мо-
его поприща, взаимный обмѣнъ состояній, предложенный мнѣ по поводу снаря-
женія судна, к начатое вслѣдствіе того судебное дѣло, показали мнѣ, что даже и
эти люди не такъ расположены ко мнѣ, какъ я надѣялся. Я увидѣлъ, что нѣко-
торые имѣли совершенно ошибочныя ынѣпія о моихъ занятіяхъ, и склонны прк-
слушквагьея къ отзывамъ людей злонамѣренныхъ; что другіе, хорошо знакомые
со свойствомъ мояхъ работъ, завидовали мнѣ, раздѣляя дурныя чувства софи-
товъ, ч радовались распространившимся ложнымъ мнѣніямъ обо мнѣ. Это на-
строеніе обнаружилось вполнѣ; хотя мой противникъ и не привелъ ни одного до-
зательггва, которое бы прямо относилось къ дѣлу, хота онъ ограничился разгла-
гольствованіемъ противъ вліянія, оказываемаго моимъ искусствомъ, и преувели-
ченіемъ моего богатства и числа моихъ учениковъ, меня приговорили къ уплатѣ
расходовъ на снаряженіе корабля. Я принялъ на себя этотъ расходъ, какъ при-
лично человѣку, не желающему показать, что онъ ошеломленъ такимъ ударомъ,
и въ то же время не имѣющему привычки расточать съ безумной безпечностію
свое достояніе- Но замѣтивъ, какъ я сказать, что гораздо большее число граж-
данъ, чѣмъ я думалъ, возъимѣли обо внѣ несправедливое мнѣніе, я призадумался
надъ тѣмъ, какъ показать имъ и потомству мой дѣйствительный характеръ, мою
жизнь и свойство моихъ трудовъ, вмѣсто того, чтобы дать осудить себя
безъ суда и попрежнему предоставить себя на произволъ клеветы. Мнѣ казалось,
что единственное средство къ тому — написать рѣчь, которая была бы вѣрнымъ
изображеніемъ моихъ намѣреній и всей моей жьзнв, потому что этимъ путемъ я
могу хорошо познакомить съ собою и оставить по себѣ болѣе прокрась ый памят-
никъ, чѣмъ всѣ возможныя бронзовыя статуи. Но я понялъ въ тоже время, что
восхваляя себя, я съ одной стороны могъ бы включить въ эту хвалу всѣ тѣ под-
робности, въ какія я пожелаю войти, а съ другой—не поправиться читателямъ и
даже возбудить ихъ противъ меня. Я предпочелъ изобразить вымышленное су-
дебное дѣло по взведенному на меня обвиненію, воображаемаго сико4>анта, который
поддерживаетъ это обвиненіе и хочетъ погубить меня; обвинитель повторяетъ кле-
веты, заявленныя во время процесса о взаимномъ обмѣнѣ, а я, въ вымышленной
защитѣ, опровергаю эти наговоры. Мнѣ казалось, что я яолучу такимъ образомъ
возможность высказать всѣ тѣ соображенія, какія т.слаю. По этимъ-то причи-
намъ сталъ я писать эту рѣчь, уже не въ цвѣтѣ лѣтъ, а на восемьдесятъ -третьемъ
году жнзпи. Мнѣ извинятъ поэтому, если мое слово будетъ теперь слабѣе, чѣмъ въ
другихъ моихъ сочиненіяхъ.“

Въ то время писатель, особенно риторъ, такъ же дорожить чте-
ніемъ своихъ рѣчей передъ публикой, какъ драматическій писатель въ
наше время дорожитъ исполненіемъ своей піесы. <)тгого сямъ Изокрагь
даетъ чтецамъ своего «Антидозиса» совѣты о томъ, какъ надо чи-
тать его. Искусство читать съ собілоденіемъ веявоь ножныхъ отгЬн-
коьъ было у грековъ своего рода драматическимъ искусствомъ. Эта
рѣчи на вымышленныя спорныя темы слагались въ художественной
формѣ для художественнаго исполненія. Публика рукоплескала мно-
гимъ періодамъ Изократовыхъ рѣчей, какъ прекраснымъ стихамъ,
удерживала ихъ въ памяти и потомъ повторяла наизусть. От-
того эти прозаическія сочиненія такъ много теряютъ въ пере-
водѣ, что могутъ быть названы непереводимыми. Изократовъ «Анти-
го висъ» важенъ также какъ историческій документъ, какъ пол-
ная картина жизни и общественной дѣятельности автора. Въ свое
время одинъ изъ знаменитѣйшихъ наставниковъ молодежи, онъ быть
вмѣстѣ и государственнымъ человѣкомъ, можно сказать, публици-
стомъ, и отразился весь въ этой рѣчи, содержащей и много отрыв-
ковъ изъ другихъ ею сочиненій, со всѣми тѣми впечатлѣніями, ка-
кія только могла вызывать въ современникѣ умственная жизнь Аеияъ
въ началѣ четвертаго вѣка.

Передъ громкимъ литературнымъ именемъ Изократа блѣднѣютъ
другія, болѣе скромныя ораторскія имена четвертаго столѣтія. Го-
раздо менѣе извѣстенъ другой преподаватель ораторскаго искусства,
ученика- Лкзія, учитель Демосеева, современникъ и соперникъ Изо-
крата—Изей. Нѣкоторые приписываютъ ему общеупотребительныя
названія риторическихъ фигуръ. Но не этс составило его силу. Онъ
былъ мастеромъ судебнаго краснорѣчія, и одиннадцать сохранив-
шахся его рѣчей, всѣ по дѣламъ о наслѣдствахъ, обличаютъ рѣдкій
талантъ, необыкновенное искусство ясно и послѣдовательно изла-
гать спорное дѣло, энергически атаковать противника, находчиво и
быстро отражать его нападеніе. Изей былъ безпорно совершеннѣй-
шимъ типамъ аѳинскаго адвоката. Кадь и Лизій, онъ шкалъ для
другихъ; но ему часто случалось еще и говорить за своихъ кліен-
товъ. Дрѳвніо уважали также ученика Изократа и Платона, полити
чеякаго оратора Ликурга Аѳинскаго (408—326), который двѣнад-
дзть іѣтъ управлялъ финансами аѳинской республики и безпощадно
бичевалъ злоупотребленія. Его практическое и дѣловое краснорѣчіе,
конечно, не имѣло ничего общаго съ чисто-литературной манерой
его учителя, Изократа. Горячо преданный своей родинѣ, онъ былъ
всегда непримиримымъ врагомъ Филиппа Македонскаго и ого аѳин-
скихъ агентовъ. Почти всѣ его рѣчи, извѣстныя древнимъ, были
обвинительныя До насъ дошла одна только рѣчь его противъ Лео-
крата, богача, бѣжавшаго изъ Аѳинъ послѣ херонейской битвы.
Семидесятилѣтній ораторъ съ энергіей молодаго человѣка убѣждалъ
аѳинянъ признать Леократа измѣнникомъ отечеству и приговорить
ого къ смерти. Былъ ли приговоренъ Леодратъ—объ этомъ нѣтъ до-
яовѣрныхъ свѣдѣній. Но суровое краснорѣчіе Ликурга несомнѣнно
погубило Ликикла, начальствовавшаго аѳинскимъ войскомъ при Хе-
рэнѳѣ. Сохранившійся отрывокъ рѣчи Ликурга противъ Лизикла хо-
рошо знакомитъ съ общимъ характеромъ его обвинительныхъ рѣчей,
йогъ зтогь отрывокъ:

„Ты начальствовалъ войскомъ, о Лазиклъ, и тысяча гражданъ гоіибли, двѣ
тысячи попали въ плѣнъ; и трофей возвышается противъ республики, и вся Гре-
ція въ неволѣ! Вс1, оти бѣдствія разразились тогда, когда ты направлялъ на-
шихъ воиновъ: и тк дерзаешь жить, смотрѣть на свѣтъ солнца, являться на ило-
®адь, ты—памятникъ стыда и позора твоей родины!"

Мы только назовемъ, въ числѣ ораторовъ четвертаго вѣка, Гипе-
Рида, Динарка, Алкидама, Гѳгезиіша, Домада и Фокіопа, чтобъ оста-
новиться подробнѣе на двухъ ораторскихъ именахъ, характеризующихъ
цѣлое столѣтіе политической исторіи Греціи, на двухъ общественныхъ
Дѣятеляхъ, противоположныхъ по духу и таланту, и олицетворяю-
щихъ два теченія, на которыя разбилась тогдашняя общественная
жизнь Аѳинъ. Мы разумѣэмъ Эсхина и Демосѳека.

Эсхинъ родился въ 393 году въ Хотосѣ, въ Аттикѣ, отъ бѣднаго
школьнаго учителя и тимнанщнцы *). Сначала атлетъ, дотомъ стран-

*) Тйрлсдпоѵ—нѣчто въ родѣ тамбурина—инструментъ, улотребхлшпійсл иревщіцест
•енво Вря честьовавш Рея и Вакьа.
ствующій актеръ, затѣмъ секретарь судьи, онъ поздно, уже сорока
дѣть отъ роду, вступилъ на полити четкое поприще и вскорѣ сталъ
однимъ изъ вліятельнѣйлихъ людей въ Лейнахъ. Съ красивою на-
ружностью и гарг;иичеекимъ голо-омъ онъ соединялъ топкій умъ и
знакомство съ школами Изократа и Платона, которыхъ бесѣды онъ
посѣщалъ въ юные годы. Звѣзда Македоніи восходила тогда на гре-
ческомъ горизонтѣ. Эсхинъ сначала выступилъ публично съ рѣчью
противъ Филиппа Македонскаго. Въ числѣ лицъ, посланныхъ аеи-
нами къ македонскому царю для переговоровъ и развѣданія почвы,
были Эсхинъ и Дѳмссоѳпъ, вернувшіеся въ родной городъ съ со-
вершенно противоположными мнѣніями о дальнѣйшей политикѣ
Аѳинъ относительно ихъ сѣвернаго сосѣда. Демосѳезъ возвращался
съ твердымъ убѣжденіемъ въ необходимости борьбы противъ Фи-
липпа, Эсхинъ, обласканный и, какъ полагаютъ, подкупленный Фи-
липпомъ, былъ за примиреніе съ македонскимъ царемъ. Другъ Де-
мосѳепа, Тимархъ, готовился публично обвинить Эсхина передъ на-
родомъ; но Эсхинъ предупредилъ его: въ дошедшей до насъ жесто-
кой и искусной рѣчи противъ Тимарха (Ката Ті^аруо»), онъ обли-
чилъ его развратный и расточительный образъ жизни, за который
Солоповы законы карали лишеніемъ гражданскихъ правъ. Дсмосѳенъ
отвѣчалъ на это, въ 442 году, обвиненіемъ Эсхина въ политическихъ
проискахъ и потребовалъ смертнаго приговора. Это была рѣчь о
посольствѣ, не исполнившемъ своего долга—Пері тг;; ісараісрваряіас.
Но Эсхинъ оправдался. Омъ доказалъ, что его противникъ осно-
вываетъ свои обвиненія на предубѣжденіяхъ, на видимостяхъ, подо-
зрѣніяхъ и клеветахъ; но рѣчь его, разсчитанная я холодная, далеко
ве производитъ того впечатлѣнія, какое оставляетъ въ читателѣ горячая
обвинительная рѣчь Демосеена. Въ другой разъ, когда онъ самъ высту-
пилъ въ роли обличителя, ят а роль совсѣмъ нѳ удалась ему. Это было
по поводу предложенія гражданина Ктезифсна—поднести Демосѳену зо-
лотой вѣпокъ въ награду за его заслуги и возложить этотъ вѣнокъ
на его голову въ театрѣ, при всемъ народѣ. Эсхинъ обвинилъ тог-
да Ктезифона въ государственномъ преступленіи; но событія, послѣ-
довавшія за пораженіемъ аѳинянъ при Херонеѣ, отсрочили это дѣло
на много лѣтъ. Когда оно возобновилось, Эсхину нетрудно было
доказать, по буквѣ закона, что предложеніе Ктезифона противеза-
ко.іно, что законъ прямо запрещаетъ вѣнчать гражданина, который
еще не сдалъ своихъ счетовъ, и что во ьсякомъ случаѣ возложеніе
золотаго вѣнка не могло происходитъ въ театрѣ. По ораторъ потер-
пѣлъ полную неудачу въ той части своей обвинительной рѣчи про-
тивъ Ктезифона (Ката Ктео:<|хйѵтос), гдѣ онъ старался убѣдить, что Де-
мосѳенъ не оказалъ никакихъ заслугъ государству, а напротивъ былъ
причиной всѣхъ несчастій, перенесенныхъ въ послѣднее время Ави-
нами Ктезифонъ былъ оправданъ, и Эсхинъ долженъ былъ упла-
тить тысячу драхмъ пени за ложное обвиненіе. Недовольный этой
неудачей, снъ въ тотъ же день уѣхалъ сначала въ Эфесъ, жилъ
дэлго на Родосѣ и уморъ въ 314 году, на Самосѣ, гдѣ ему случи-
лось Сыть по капли ъ-то дѣлайь, еемидвіятишести лѣтъ отъ роду,
оставивъ ко себѣ три названныя нами рѣчи.

Великая, хотя и небольшая страна, пережившая свои лучшіе
годы и очевидно клонившаяся къ политическому упадку, не мсгла
не породить два такихъ интересныхъ типа, какъ Эсхинъ и Демос-
ѳеяъ. Въ тѣ тревожные годы, когда надъ Греціей собирались ма-
кедонскія тучи, проницательные и ловкіе люди, не знавшіе побуж-
деній тонкаго нравственнаго чувства и близкіе къ политическому
индифферентизму, не могли не чуять приближающейся катастрофы.
Измѣнить отечеству или, но крайней мѣрѣ, отнестись безучастно къ
его опасности было, конечно, постыдно; но при благопріятныхъ об-
стоятельствахъ этс постыдное дѣло, въ которомъ, разумѣется, не
слѣдовало признаваться до поры до времени, могло доставить и бо-
гатство, и вліяніе, и власть. Наличныя историческія данныя не по-
зволяютъ опредѣлить фантич?скй, насколько былъ измѣнникомъ Эс-
хинъ; его сношенія съ Филиппомъ, возбуждавшія негодованіе патріо-
товъ, могли быть больше слѣдствіемъ равнодушія и сомнѣнія
въ силахъ Аеинъ, чѣмъ слѣдствіемъ прямой измѣны. Достовѣрно
сольно то, что онъ принадлежалъ къ македонской партіи въ Аѳи-
нахъ, т. е. къ числу людей, желавшихъ и совѣтовавшихъ ладить
съ македонскою силой.

другаго мнѣнія были патріоты, талантливѣйшимъ представите-
лемъ которыхъ былъ Демосеепъ.

Демосеенъ, родившійся, приблизительно, въ 384 году, былъ сынъ
^ажиточнато аоиглндна. носпвьаго тоже имя и владѣвшаго деумя
заведеніями для производства мечей и ножовыхъ издѣлій. Рано ли-
шившись отца, слабый здоровьемъ, семи лѣтній ребенокъ остался на
рукахъ своей матери Клообулы. Опекуны расхитили все состояніе
отца., и сем. іадцата лѣтнему юношѣ дза&дал одинъ только та-
іантъ ивъ четырнадцати. Онъ былъ болѣзненъ, застѣнчивъ; сла-
бость голоса и пришепепетыванье не сулили ему блестящей пуб-
личной карьеры. Но его настойчивость и необычайное прилежа-
ніе преодолѣли даже и эти физическія затрудненія. Умственно
;«мнтнй не по лѣтамъ, самостоятельный и зыднра’ьнный; онъ
не убоялся выступить на поприще оратора и умѣлъ снискать
на этомъ поприщѣ славу доблестнаго патріота и великаго мастера
нь ораторскомъ искусствѣ. Ученикъ Иэѳя въ аѳинскомъ правѣ и
риторскомъ искусствѣ, онъ ревностно изучалъ сочиненія Ливія, Иэ>
крата, Платона и Ѳукидида. Желаніе призвать хищныхъ опекуновъ
къ отвѣту передъ судомъ и необходимость содержать мать и сестру
привлекли его на поприще судебнаго оратора. Первые опыты его
были очень неудачны, но онъ пе упалъ духомъ н еще въ моло-
дости подчинилъ своему уму и таланту тѣ внѣшнія условія, кото-
рыя мѣшали его успѣху. Сдѣлавшись ораторомъ, отъ былъ и «лого-
графомъ*, т. ѳ. писалъ рѣчи для другихъ, какъ и его предшествен-
ники. До насъ дошли только немногія его судебныя рѣчи, свидѣ-
тельствующія о необыкновенномъ ораторскомъ талантѣ этого за-
мѣчательнаго человѣка. Ее говоря уже о политическихъ рѣчахъ его.
эти судебныя рѣчи, изъ которыхъ иныя направлены противъ его
опекуновъ, представляютъ рѣдкое гармоническое сочетаніе трезваго
сужденія и страсти, тонкой діалектики и увлеченія.

Когда жилъ Демосѳенъ, великіе трагики Греціи уже стали до-
стояніемъ исторіи; но ихъ произведенія еще жили въ исполненій
даровитыхъ сценическихъ артистовъ. Есть извѣстіе, что Демосѳенъ
пользовался совѣтами актеровъ своего времени--Сатира, Андроника
или Нсоптолема. Аѳинскіе чичероне впослѣдствіи показывали, близь
Фалера, мѣсто, гдѣ Демосѳенъ будто бы старался покрывать своимъ
отъ природы слабымъ голосомъ неумолкавшій гулъ волнъ, ударяв-
шихся о берегъ: шумное движеніе толпы, и притомъ толпы демо-
кратической, аѳинской, сравнивали и въ древности съ волненіемъ
моря. Его рѣчи стоили ему, вообще, очень много труда. Онъ обра
ботывалъ ихъ съ величайшимъ стараніемъ, оставляя очень не-
многое на произволъ импровизаціи. Завистники Демосѳена иро-
нически отзывались, что отъ ішхъ пахнетъ масломъ его свѣтиль-
ника, что у него больше трудолюбія, чѣмъ таланта Но и ему
не была чужда импровизація, и онъ увлекался, поддаваясь увлече-
нію своихъ слушателей, но увлекался подтотсвлепкый иву чешемъ об-
суждаемаго вопроса.

Будучи логографомъ для другихъ и еще не выступая политиче-
скимъ дѣятелемъ, Демосѳенъ навлекъ себѣ обвиненіе, которое остает-
ся и до сихъ поръ невыясненнымъ окончательно. Написавъ для бо-
гатаго Форміоаа, тягавшагося съ Анохлодоромъ, одну изъ лучшихъ
своихъ рѣчей, онъ написалъ по тому же дѣлу для Аполлодора
двѣ рѣчи, которыя ее опровергали. Плутархъ подверждаетъ это,
и ѵнѣкоторые новые критики нѳ видятъ достаточнаго основанія
сомнѣваться вь вѣрности самаго факта, объясняя его адвокат-
ской практикой въ Аѳинахъ. Другіе критики, напротивъ, стара-
ются смыть это пятно съ великаго ораторскаго таланта и усили-
ваются доказать, что рѣчи за Апомодпра, приписанныя въ древно-
ста Демосѳѳпу, сочинены другими, бытъ можетъ даже самимъ Апол-
лодоромъ *). Они находятъ, что эти рѣчи и по своему хитератур-
гоиу достоинству ниже таланта Дееосо-нна. Во зкугы разлита м, в
іучшіе эллинисты, съ Діонисіемъ Галикарнасскимъ во главѣ, при-
знаютъ, что онѣ написаны рукою мастера ** ***)). Также различны мнѣ-
нія о томъ, пѳресталъ-ли Демосѳенъ писать рѣчи по частнымъ дѣ-
дамъ для другихъ, когда сдѣлался политическимъ человѣкомъ, или
оставался и тогда логографомъ, но рѣже прежняго посвящалъ свое
время этому занятію. Политическія рѣчи онъ писалъ для другихъ
тодько въ началѣ, раньше своей первой филиппики, а впослѣд-
ствіи всегда выступалъ открыто, отъ своего лица.

Вліяніе Демосеена на аѳинскія дѣла было очень велико. Къ со-
жалѣнію, его интересное время, когда рѣшалась судьба Аѳинъ и
Греціи, вообще мало извѣстно. До насъ недошли сочиненія Ѳеопомпа
и другихъ историковъ Филиппа македонскаго, и мы принуждены
довольствоваться посредственной компиляціей Діодора Сицилійскаго.
Но мы знаемъ, что внутренняя и внѣшняя политика Аѳинъ
опредѣлялась тогда политикой македонскаго царя, съ которой надо
быіо постоянно считаться. Прямо или косвенно онъ распоряжался
въ Греціи, долго встрѣчай лишь слабое противодѣйствіе Аѳинъ-
Спарта была въ то время низведена Эпаминондомъ съ своей преж-
ней высоты; преобладаніе Ѳивъ было непродолжительно; новое
напряженіе, новый приливъ силъ поднялъ Аѳины, но только на
короткое время. Демосѳенъ произнесъ свою первую политическую
рѣчь, когда уже проходило это временное оживленіе полити-
ческаго могущества Аѳинъ. Стѣсненное финансовое положеніе за-
ставило аѳинскій народъ, по предложенію Лептина, отмѣнить изъ-
ятія, допущенныя прежде за государственныя заслуги. Демосэевъ
напалъ на это рѣшеніе, какъ незаконное и не политичное. Онъ
говорилъ, что честность Авинъ должна быть такъ же неизмѣнна, какъ
и ихъ монета, что аѳинское слово должно быть такзйжѳ пробы, какъ и
аѳинскія драхмы, что честь выше мелкихъ матерьяльныхъ выгодъ.
Зя этой рѣчью противъ Лептина, произнесенною іъ 35а году, слѣдовали
Три рѣчи 1 осимморіяхъ **’) (Лері тшѵ аьдо.оривѵ, 354 г.), эамвгалополи-
т&нцевъ (Г-кср МеуаХоігомгшѵ, 352 г.) и за свободу родосцевъ (ІІврі
’Роіішѵ аДво&еріао, 35] г.), содержащія въ небольшомъ объемѣ мно-

♦,І Си. сочиненіе Шефера: „Бешѵзйіепе» ыд иеіпв 2еіі (3 мша, Леікгдгк
18эС—1853 г.).

*•) См. Іпігойисііоп #ёиёга1е. Анри Вейля, въ Гадетогомъ изданіи греческаго теи-
ста рѣчей Демосеена.

***) Классы или груіши, на которыя были иодрыдѣлеііы богатые аеиисніе граждане
Ш уыати шущестэеиш,го шисиа.
лество фактовъ и мыслей, съ цѣлью склонить аѳиняпъ въ пользу
благоразумной и великодушной политики. Ораторъ высказываетъ въ
этихъ рѣчахъ горячее желаніе, чтобы аѳиняне, преобразовавъ свой
флотъ, получили возможность дѣйствовать быстро и энергически про-
тивъ всякаго врага, чтобъ они оставались вѣрны своимъ преданіямъ
и защищали слабыхъ отъ сильныхъ, демократію противъ олигархіи,
грековъ противъ варваровъ. То были отчаянныя попытки большого
ума и таланта снасти Грецію, въ особенности аѳинское государство,
отъ распаденія на атомы, на множество независимыхъ городовъ,
яакрѣпіевнаіо Антялкидовым-ъ миромъ и врсвозпашенпего потомъ
македонскимъ властелиномъ и римлянами, словомъ, тѣми, кто желать
Греціи полнаго безсилія. Икожегтао мелкихъ республикъ враждовали
въ то время между собою подъ религіозными и другими предлогами,
чтобы какъ-нибудь усилиться однимъ на счетъ другихъ. Македоніи
оставалось только пользоваться этимъ хаотическимъ состояніемъ
разложенія. При этомъ ока прежде всего столкнулась съ интересами
Аѳинъ, какъ морской державы, имѣвшей притязаніе на приморскіе
города, которые принадлежали ей прежде, а въ послѣднее время
стали входить въ составъ македонскаго царства, благодаря завоева
тельной политикѣ Филиппа. Филиппъ стремился расширять свои вла-
дѣнія къ морю и завладѣлъ Амфиполемъ, Пидной, Потидеей, Ле-
тоной, Олинѳомъ. Война велась вяло со стороны аѳинянъ и очень
дѣятельно со стороны Филиппа въ 351 году, когда Домосѳенъ про-
изнесъ свою первую филиппику. Два года спустя, когда олинѳяке
прислали въ Аѳины посольство просить помощи и союза, Демосѳенъ
произносъ еще три рѣчи противъ политики Филиппа, составляющія,
вмѣстѣ съ упомянутою выше, первый рядъ его Филиппинъ, и обыкно-
венно называемыя его оіипѳсклми рѣчами.

Съ самаго начала ояъ имѣлъ въ виду не столько самого Фшги-
па, сколько аѳинскій народъ и его совѣтниковъ. При всей своей иа*
тріптической ненависти къ македонскому царю, Демосѳенъ удив-
ляется его уму и предпріимчивости, ставитъ его въ примѣръ своимъ
согражданамъ, которыхъ энергія значительно понизилась послѣ не*
удачъ пелопоннесской войны, подъ вліяніемъ чрезвычайно развив-
шагося вкуса къ удобствамъ и пріятностямъ культурной жизни.
Въ то время аѳинское войско было народнымъ только чо закону, на
бумагѣ,- въ дѣйствительности оно пополнялось наемниками. Полно-
властный народъ, привыкшій даже я веселиться на счетъ государ-
ства, ожидалъ всего отъ государства, самъ принося ему какъ можно
меньше жертвъ. Задачей Демосѳена было привлечь его къ общему
дѣлу спасенія Греціи отъ надвигавшейся македонской грозы.
Онъ требуетъ, чтобы граждане лвчпо несли боевую службу, чтобы
богатые поступались частью своего состоянія, а бѣдные — государ-
ственными раг,ходами и» обществеъкыя удовольствія для покрытія
военныхъ расходовъ. Онъ объясняете аѳинянамъ важность понесен-
ныхъ потерь, успѣхи непріятеля, ближайшія и отдаленныя опасности,
безлошадно разбиваетъ ихъ иллюзіи, раскрываетъ ихъ раны; онъ би-
чуете, аѳинянъ своимъ негодованіемъ, убѣждаетъ ихъ, что главный
ихъ врагъ не внѣ ихъ, не Филиппъ, а въ нихъ самихъ, въ ихъ из-
нѣженности и эгоизмѣ; что имъ отбить только захотѣть, чтобы воз-
родиться и воскресить доблести предковъ. И все это въ рѣчи пря-
мой, мѣткой, исполненной горечи и въ тоже время искусной и
плѣнительной, которая, одна ко-же, не сразу расшевелила умы и серд-
ца аѳинскаго народа. Понадобились годы самой горячей и настойчи-
вой проповѣди для того, чтобъ осилить вліяніе Эвбула, заправлявшаго
аѳинскими финансами и, слѣдовательно, народными удовольствіями.
По взятіи Олинѳа Филиппомъ, близость опасности какъ будто пробу-
дила аѳинское патріотическое чувство. По предложенію самого Эв-
була, во всѣ конпы Греціи были отправлены посольства, чтобы под-
нять эллинскій міръ противъ общаго врага. Эсхинъ, принадлежав-
ши къ партіи Эвбула, былъ однимъ изъ ораторовъ, которымъ было
поручено пробужденіе греческаго патріотизма. Но при тогдашнемъ раз-
ладѣ между греками, эта попытка осталась безъ всякихъ сѳрьозныхъ
послѣдствій. И самъ Демосѳѳнъ долженъ былт> склониться въ поль-
зу мира. Онъ даже пошелъ на сдѣлку съ своимъ публичнымъ
оскорбителемъ Мидіѳмъ, который ударилъ его по лицу въ те-
атрѣ, въ глазахъ публики, и эа которымъ стояла сильная пар-
тія Эвбула. По словамъ Плутарха, Дѳмосѳенъ отчаялся осилить
многочисленную партію, поддерживавшую Мидія. Мы оставляемъ
въ сторонѣ это темное, невыясненное дѣло, которое поклонники во-
еннаго оратора склонны объяснять прсдаяиостью его общему .тѣлу
к гражданскому долгу. Мы знаемъ только, чтс сближеніе Де-
мосѳена съ партіей мира было непродолжительно. Завязавшіеся съ
Филиппомъ переговоры оставили въ его рукахъ веѣ его завое-
ванія. Участникъ этихъ переговоровъ, Дѳмосѳенъ, протестовалъ
противъ ихъ результата и выступилъ съ публичнымъ обвиненіемъ
претивъ своего товарища со посольству, Эсхина. Но Филиппъ не мед-
лилъ . Вскорѣ по заключеніи мира, онъ овладѣлъ Ѳермопилами, занялъ
'‘теть ключъ ко всей Греціи самовольно и вступилъ въ члены совѣта
амфиктіоновъ, т. в. въ семью греческихъ государствъ. Положеніе
дѣть было такъ грозно, что аѳинянамъ оставалось только при&нать
совершившійся фактъ. Къ этому времени, т. е. къ 346 году, относится
Рѣчь Демосѳѳпа <0 мирѣ» (Пері еірч*т]4), въ которой онъ предостерегаетъ
согражданъ отъ безразсудныхъ увлеченій и невозможной въ данную
минуту борьбы. Этою рѣчью открывается вторая серія его Филип-
пинъ (Ката Філіктгои), обнимающая періодъ мира или, вѣрнѣе,
перемирія съ 346 по 340 годъ, годъ возобновленія войны. Вторая
филиппика этой серіи произнесена Демосѳенонъ въ 344 году. Вмѣ-
шательство Филиппа въ дѣла Пелопоннеса и обѣщанія, данныя имъ
мѳссѳядамъ и аргмяцамъ, недовольнымъ Спартой, подчиненіе поло-
вины Эвбеи македонскому вліянію, коварные переговоры съ Авинами,
отвлекавшіе ихъ вигманіо отъ его замысловъ, покореніе восточной
Ѳракіи и попытка овладѣть проливами, угрожавшая жизненнымъ ин-
тересамъ аѳинскаго государства,— все это, наконецъ, но уже позд
но, раскрыло аѳинянамъ глаза, и они возобновили войну йодъ влія-
ніемъ изящной и пламенной рѣчи Дѳмосѳена. Послѣ 346 года, Дѳ-
мосѳенъ часто входилъ на трибуну. Вмѣстѣ съ Гиперидомъ, Гѳгезип-
помъ и другими, ояъ стоялъ во главѣ оппозиціи господствующему
безпечному отношенію къ могуществу Македоніи, разоблачая планы
Филиппа и его затаенную вражду къ аѳинской республикѣ. Въ 344 г.,
въ рѣчи, извѣстной подъ именемъ «второй филиппики», оиъ уже
бьетъ тревогу; уже изъ этой рѣчи видно, что аѳинскіе патріоты счи-
таютъ новую войну съ Филиппомъ совершенно неизбѣжной въ бо-
лѣе ііли менѣе близкомъ будущемъ Въ тоже время вожди этой па-
тріотичѳской партіи обвиняютъ передъ судомъ главныхъ виновни-
ковъ послѣдняго мира. Гипер иду, при содѣйствіи Демосѳена, удает-
ся въ 343 году добиться приговора надъ Филократомъ. Обвиняя
Эсхина, Демосѳенъ произноситъ въ томъ же году свою рѣчь <0 не-
ИСПОЛНИВШемЪ СВОеГО ДОЛГа ПОСОЛЬСТВѢ» (Пеэі «]<; жараіграориас),
отъ послѣдствій которой спасли Эсхина только такіе союзники, какъ
лучшіе ораторы его партіи, Эвбулъ и Фокіонъ. Но самыя сильныя
филиппики произнесены Демосѳеяоыъ въ 341 году. Въ нихъ онъ
высказываетъ съ большимъ умомъ и жаромъ, куда ведетъ бездѣя-
тельная и близорукая политика мира во что бы то ни стало. Подъ
видомъ миролюбія, Филиппъ ловко и безустанно подтачиваетъ госу-
дарственные интересы Дойнъ. Онъ уже протягиваетъ руку къ Ѳра-
кійскому Херсонесу, къ Византіи, къ главнымъ морскимъ сообще-
ніямъ, находящимся пока въ распоряженіи Аѳинъ: онъ яьио угро-
жаетъ всей Греціи, Ораторъ могучимъ словомъ убѣждаетъ Аѳинянъ
воспротивиться,наконецъ, притязаніямъ «варвара», вторгнувшагося въ
семью эллинскихъ государствъ, вооружаться и стать по главѣ Греціи,
не гнушшг ь даже денежною немощью нероидгдаго царя. Къ тому мрѳ-
мени (341 г.) относятся рѣчи Дѳмосѳена «О событіяхъ въ Херсоне-
сѣ» (Парі тшѵ сѵ Херссѵт;аш), и еще болѣе воинственная и вдохновенная
рѣчь, такь-называемая третья рѣчь противъ Филиппа. Мы остапо-
вяксяна этой рѣчи, чтобы, по возможности, познакомить читателей съ
талантомъ и пріемами великаго аѳинскаго оратора.

Демосоенъ начинаетъ прямымъ, категорическимъ заявленіемъ, что положеніе
аѳинскихъ дѣть испорчено до послъдней степени, что „еслибъ всѣ наши ораторы
предложили свои средства къ невозможному ухудшенію ихъ, и еслибъ вы, аѳиня-
не, одобрили этн средства, то и тогда оно не могло бы сдѣлаться хуже, чѣмъ те-
перь* Но оно еще можетъ быть исправлено, если аѳиняне хотятъ исполнитъ свей
долгъ. „Еще не государство одолѣлъ Филипсъ, а ваше легкомысліе я вашу без-
печность, и № не только не побѣждены, но даже г совсѣмъ нз тронулись еще
съ мѣста*... Миръ невозможенъ съ Филиппомъ, потому что, прикрываясь имъ,
иъ не перестаетъ подкапываться подъ Аопны. Онъ дѣлалъ тоже самое съ Олин-
вмъ, съ Фокидой. Ѳессаліей Онъ всюду являлся союзникомъ и другомъ, чтобы
дотомъ налагать свою тяжелую руку на довѣрчивыхъ людей. „Дуиаете-ли вы,
что онъ поступитъ съ вахи иначе, что онъ нападетъ на васъ, предварительно
объявивъ вамъ войну, особенно когда вы благодушно попадаете въ его сѣти?
Пѣтъ, это невовможно. Онъ былъ бы величайшимъ глупцомъ въ мірѣ, еслибъ по-
желалъ способствовать взаимному согласію между вами, не жалуюшим ися ка него
послѣ всѣхъ причиненныхъ вамъ непріятностей, а, напротивъ, слагающими всю
вину на нѣкоторыя визъ вашей среды, повернуть ваши споры и распри противъ са-
ноп себя и такимъ образомъ отнять у своихъ наемниковъ возможность обезсн-
ивать вашу дѣятельность увѣреніемъ, что онъ отнюдь не враждуетъ съ самымъ
городомъ*.	,

Всякій благоразумный человѣкъ, продолжалъ ораторъ, судитъ о своихъ друзь-
яхъ и недругахъ не по ихъ словамъ, а со ихъ дѣйствіямъ. И онъ перечисляетъ
дѣйствія Филиппа, идущія совершенно въ разрѣзъ съ егс миролюбивыми увѣре-
ніями. По теорія друзей мира во что бы то ни стало, даже и тотъ не кюсть
претивъ города кто ведетъ противъ него осадныя работы, но еще не дѣлалъ при-
ступа- Такъ поступаетъ Филиппъ, „и я тогда только сочту васъ за разумныхъ лю-
дей, когда вы приступите къ оборонительнымъ мѣрамъ; вели же вы еще станете
откладывать ихъ, то впослѣдствіи. при всемъ желаніи, будете уже лишены воз-
кожности исполнить ихъ“. Дѣло идетъ теперь уже ке о защитѣ Херсокееа или
Византіи, а скорѣе о крайне опасномъ положеніи всѣхъ эллиновъ. «Л не буду
говорить о томъ, что Филиппъ изъ безсильнаго и жалкаго состоянія поднялся до
'всего нынѣшняго величія, что отношенія эллиновъ исполнены взаимнаго недовѣрія
а зависти, что гораздо удивительнѣе ;>то возвышеніе Филиппа изъ прежняго его ни-
чтожества, чѣмъ его желаніе, присвоивъ себѣ уже такъ много, протянуть руку къ
остальному; не буду говорить и с многомъ другомъ. Но я вижу, что всѣ, и вы во
главѣ всѣхь, уступаюсь Филиппу въ. точь, что всегда вызывало войны въ
Элладѣ. Въ чемъ же? Вы кредоставляете сму ко произволу распоряжаться
эллинской свободой п безъ дальнихъ разсужденія западать на одинъ эллинскій
народъ за другимъ, грабить ихъ и насильственно заключать городя ихъ въ опо-
на*. Демпсеевъ напоминаетъ, что такое право не было предоставлено ни одному
иъ греческихъ народовъ, въ разное время занимавшихъ первенствующее поло-
женіе- ни салилъ аѳиняиамь, ни скартанпамъ, ни ѳиванцамъ; что сами аѳиняне
буяичсь за оружіе, когда спартанцы посяіали на свободу другихъ греческихъ го-
родовъ. По спартанцы не сдѣлали и пятой доли того, что совершилъ Филиппъ въ
теченіе послѣднихъ лѣтъ. Не говоря уже объ Олинѳѣ, Метонѣ и тридцати-двухъ
городахъ Ѳракіи, истребленныхъ имъ съ неслыханной жестокостью, не говоря объ
истребленіи: фокійнгвъ, онъ отнялъ у городовъ Ѳессаліи свободу и государ-
ствеиное устройство, посадилъ тиранновъ на Эвбеѣ, въ такомъ близкомъ разсгои
ніи отъ Леинъ. И развѣ не говоритъ опъ въ своихъ посланіяхъ: -Я живу въ
мирѣ съ тѣми, кто мнѣ повинузтся!* Онъ идетъ на Геллеспонтъ, онъ затихаетъ
такой важный юродъ Пелопоннеса, какъ Элида; недавно онъ хотѣлъ завладѣть и
Мегарой 'Для жадности этого человѣка мало и вссй Эллады, и всей земли варваровъ.
А эллины молчатъ, ихъ города разобщены и безсильны, и кажщійдаже сжигаетъ
для себя выгодной погибель другого. Съ цѣпкостью эпидемической лкхораднн
или иной какой-нибудь прилипчивой болѣзги, Филиппъ со временемъ настигнетъ
и тѣхъ, кто, повидимому, еще очепъ далекъ отъ этого въ настоящую минуту. А
этотъ человѣкъ не только не эллинъ, не только не смѣетъ ничего общаго съ эл-
линами, но, будучи варваромъ, происходить даже не изь такой страны, которую
можно было бы назвать съ честью, а изъ Македоніи, отечества всѣхъ плутовъ,
откуда прежде нельзя было получись даже и пригоднаго раба. Чего же еще не-
достаетъ для довершенія позора? Окъ предсѣдательствуетъ на ливійскихъ играхъ,
національномъ праздникѣ эл швовъ, пли присылаетъ за себя своихъ рабовъ въ ка
чествѣ судей на это состязаніе. Онъ сажаетъ тиранновъ, забираетъ города, попи-
раетъ всѣ права, и теперь идетъ на союзниковъ Аѳинъ, византійцевъ. А эллины
не довѣряютъ не ему, они не довѣряютъ другъ другу.

„Что же причиной всему этому? Любовь древнихъ эллиновъ къ свободѣ
имѣла свое основаніе, какъ и нынѣшнее рабское настроеніе. Въ былыя времена,
аѳиняне, въ сердцѣ народа было нѣчто такое, чтб теперь, конечно, изчезло;
нѣчто болѣе могущественное, чѣмъ сокровища Персіи, нѣчто указавшее Элладѣ
пѵть къ свободѣ и вынесшее ее побѣдительницей изъ всѣхъ битвъ на морѣ и на
сушѣ, нѣчто такое, съ утратой чего всс обратилось въ позоръ и общія дѣла ея
пришли въ полный упадокъ. А въ чемъ заключалось это нѣчтс? Въ томъ, что
люди, поступавшіе на содержаніе властолюбивыхъ клн коварныхъ ьрагозъ отече-
ства, были презираемы всѣми, что считалось глубочайшимъ позоромъ лодверг
нуться обвиненію въ продажности, и такіе люди были предаваемы смерти. Отто-
го покупать у ораторовъ и военачальниковъ благопріятное для дѣйствія время, тать
часто посылаемое счастіемъ безпечному противъ осмотрительнаго, было такъ-же не-
возможно, какъ продавать согласіе между гражданами, недовѣріе къ тираннамъ и
варварахъ или что-нибудь подобное. Телерь-жс все это раскуплено, какъ продажный
товаръ, и вымѣнепо па то, что повергло Элладу въ непоправимое бѣдствіе. На что
же именно? На зависть току, кю что-нибу ль урвалъ, па смѣхъ, когда онъ зтнмъ хва-
стаетъ; на ненависть къ тому, кто это осуждаетъ, короче—ка всс, чѣмъ обыкновенно
сопровождается низкая продажность Кораблей, рати, денегъ, запасовъ и всего, чѣмъ
бы ни стали мы измѣрять силу государства, повсюду гораздо больше теперь, чѣмъ
было прежде, не все это дѣлается негоднымъ, безполезнымъ, недѣйствующимъ,
благодаря тому, что все это стало предметомъ гнуснаго торга1*.

Ораторъ приводитъ поразительный примѣръ гражданской доблести изъ преж-
ней исторіи Дойнъ, к говоритъ, что теперь взгляды и чувства аѳинянъ измѣнилась.
Теперь аѳиняне даже охотно внимаютъ людямъ, говорящимъ въ пользу врага; они
такъ извращены и безумны, что съ удовольствіемъ слушаютъ ихъ нападки на чест-
ныхъ людей. Такъ и въ Олннѳѣ одна часть правительства передалась Филиппу,
и сн&гто повергла свое отечество въ рабство. Такъ было и въ Эретріи, л въ
Эрессѣ, гдѣ народъ также больше вѣрилъ сторонникамъ коварнаго Македоніи,
чѣмъ людямъ, которые стремились оградитъ независимость своихъ согражданъ я
избавить ихъ отъ угрожавшей неволи.

„Но вы, быть можетъ, съ удивленіемъ спросите: почему же и олинѳяне, и
эретрійды, и ориты предпочитали держаться заступниковъ Филиппа, а не своихъ
собственныхъ? Причина таже, что и у насъ: люда, дающіе вамъ наилучшіе со-*
*ѣты, при всемъ желаніи не могутъ сказать вамъ ничего щлятваго, такъ какъ
дѣто адеть единственно о спасенія государства: другіе же своимъ льстивымъ при-
служничествомъ работаютъ въ пользу Филиппа. Когда первые требовали учреж-
денія военнаго налога, вторые признавали это излишнимъ, когда первые настаи-
вай на объявленіи войны, вторые хотѣли мира, и наконецъ запутались въ его
сѣтяхъ; чтобы не перечислять частностей, скажу что такъ было и вс всемъ ос-
тальномъ. Одни говорили то, чѣмъ думали сдѣлаться пріятными, другіе высказы-
вай го, въ чемъ видѣли спасеніе. Наконецъ, многое было допущено не столько
азъ угодіи вости или по недостатку проницательности, сколько для того, чтобы,
свитая государство погибшимъ, плыть по теченію. И я сильно боюсь, клянусь Зев-
сомъ п АполлонсМъ. что такова будетъ ваша судьба, когда вы убѣдитесь, что ваше
врежк дѣйствовать уже миновало Но да не будетъ такъ съ нашимъ государствомъ,
аѳинскіе мужи: лучше было бы умереть десять тысячъ разъ, чѣмъ изъ лести ока-
заться угодными Филиппу. Славную награду, нечего сказать, получилъ теперь на-
родъ Пресса за то, что отдался въ руки друзей Филиппа, оттолкнувъ отъ себя
"раздай ина Евфрея; славной награды добился и народъ Зретрік, отвернувъ за-
чахъ пословъ и отдавшись подъ защиту Филиппова сторонника КлеЙтарха: подъ
'іарамя бичей и муками пытки, они служатъ теперь, какъ рабы. И какъ благо-
родно пощадилъ онъ олпнеянъ за то, что они сдѣлали Ласѳена начальникомъ
когкицы и изгнали Аполловида! Слабоумно п малодушно льстить себя подобными
Ш'-ждами и, при всей безпомощности, при всемъ забвеніи долга, внимая еще и
внушеніямъ тѣхъ, кто дѣйствуетъ за-одно съ врагомъ, преувеличивать могущество
государства п воображать себя неуязвимыми даже и въ самыхъ крайнихъ об-
стоятельствахъ. Но такъ же недостойно говорить лотомъ: „Кто бы подумалъ, что
такъ случится. Еслибъ знать заранѣе, надо бы сдѣлать и го и другое, и не дѣлать
того-то ч того-то“. Олпнеяне моги бы, конечно, разсказать теперь очень многое
о тѣхъ средствахъ, при помощи которыхъ, еслибъ эти средства были имъ извѣст-
ьи, они предохранили бы себя отъ гибели; тоже и орпты, и фокійцы, и всѣ
зорабощгнные. Но что пользы въ этомъ? Пока судно, болыгое или малое, еще на
Мѣ, и капитанъ, и кормчій, и всѣ матросы должны быть мужественны и забо-
та гься о томъ, чтобы никто не могъ опрокинуть его ни намѣренно, ни но нс-
'хторожЕостн; но разъ оно залито водною, всѣ ихъ усилія дѣлаются тщетными.
Такъ п мы, аепнекіе мужи, чтб должны мы предпринять, пока мы еще цѣлы и
владѣемъ столь важнымъ городомъ съ богатыми средствами и славнымъ именемъ?
Нѣкоторые изъ васъ, безъ сомнѣнія, уже давно задаются этимъ вопросомъ. Я
«•чу отвѣтить на него, и заявлю свое предложеніе, чтобы вы могли, если ложе-
даете, подвергнуть его голосованію. Прежде всего мы должны вооружиться сами
а приготовиться къ оборонѣ, снаряжая суда, собирая деньги и воиновъ; если всѣ
Другіе склоняются подъ ярмо, то по крайней мѣрѣ кы должны бороться за сво-
боду. Только тогда, когда мы вполнѣ вооружимся, намъ надо воззвать къ дру-
гимъ государствамъ и послать вѣстниковъ, которые объявятъ о ня шей готовности
къ войнѣ, дабы вы, если склоните ихъ къ тому-же, кашли себѣ союзниковъ, ко-
тэрые раздѣлили бы съ вами опасности и, въ случаѣ надобности, военные расходы,
а если не склоните, то по крайней мѣрѣ выиграли бы время. Такъ какъ вы имѣете
дѣло еъ однимъ тоіько человѣкомъ, не съ соединенными силами цѣлаго государства,
го и это точно такъ же не минуетъ своей цѣли, какъне миновали ея посольства, отпра-
вленныя вами въ прошломъ году, въ Пелопоннесъ и Акарнавію, въ которыхъ я
участвовалъ вмѣстѣ съ доблестнымъ Поліевктомъ 1'егееиппомъ и другими, чѣмъ
вы заставили Филиппа остановиться и заградили ему дорогу и къ Амбракію, ц
въ Пеіоттонкесъ. Но х ни въ какомъ случаѣ не совѣтую дѣлать это вошь-
иіе, если вы сами не рѣшились исполнить всс необходимое въ вашемъ интересѣ
Было бы глупо выказывать заботливость о чужихъ интересахъ, предавая соб-
ственные, к предостерегать другихъ отъ грозящихъ опасностей, оставляя безъ
вниманія опасности наступившія. Напротивъ. я предлагаю вамъ послать дельта
въ Херсонесъ на войско и удовлетворить друпя его требованія; далѣе — воору-
житься самимъ и обратиться съ призывомъ къ осіальнымь эллинахъ, соединить,
вразумить, убѣдить ихъ: вотъ что должно дѣлать государство, стоящее на такой
высотѣ, какъ ваше. Если же вы ожидаете, что жители Халниды кіи жители Эре-
тріи сг.асутъ Элладу безъ вашего участія въ токъ, то вы заблуждаетесь- они бу-
дутъ ряды, если смогутъ спасти самихъ себя. Нѣть, это вашъ долгъ, вавге
предки достигли этой почетной должности неисчислимою и тяжелою борьбой, и
оставили ее вамъ въ наслѣдство. Если же каждый сложитъ руки, выжидая испол-
ненія своихъ желаній и егараясь отклонять отъ себя всякое собственное напря-
женіе, то я, во-первыхъ, полагаю, что сму едва-лн найдется замѣститель, а во-вто-
рыхъ опасаюсь, что мы будемъ вынуждены дѣлать все возможное вопреки на-
шимъ желаніямъ.

„Вотъ что я совѣтую вамъ к устно и письменно. Думаю, что если этэ
случится, тс еще есть возможность помочь вашему дѣлу. Если кто можетъ пред-
ложить что-нибудь лучшее, то пусть предложить зто лучшее на ваше обсуж-
деніе, я бо.и да направятъ къ вашему благу все, что бы вы ни постановили?

Три года, непосредственно слѣдовавшіе за послѣдними Филип-
пинами Демосѳенк, били самими дѣяюлі.пыми годами еі-о публичязі
жизни. Съ 340 по 338 годъ, онъ почти управлялъ Аѳинами, оста-
ваясь вѣрнымъ тѣмъ требованіямъ, какія предъявлялъ аѳиня-
намъ и господствовавшей партіи, когда принадлежалъ къ мень-
шинству. За это время Аѳины дѣятельно вели дипломатическую и
военную борьбу противъ Филиппа, принося большія жертвы рада
общей цѣли. Народъ отказывался отъ удовольствій, отъ раздаваемыхъ
государствомъ денегъ, чтобъ употребить эти суммы на войну. По-
саженные Филиппомъ тиранны были изгнаны изъ Эретріи и Ореоса, и
островъ Эвбея получилъ возможность пристать къ аѳинскому союзу,
въ который вошли Ахяйь, Коринѳъ, Керкира. Аѳины подали по-
мощь осажденной Филиппомъ Византіи, и македонскому царю не
удалось овладѣть Проливами.

Когда Филиппъ, прошедши черезъ Ѳермопилы, разрушилъ Ам-
фиссу какъ исполнитель постановленія амфиктіововъ, и внезапвз
занялъ сильную позицію въ Элатойѣ, въ Фокидѣ, на сѣверѣ отъ
Беотіи, вѣсть объ этомъ событіи произвела подавляющее впечатлѣ-
ніе въ Аѳинахъ. Въ эту тяжелую минуту Демосоенъ поднялъ духъ
езоихъ согражданъ и доказалъ имъ, что ѳдинствѳмпымъ средствомъ
къ спасенію остается союзъ съ Ѳивами и, слѣдовательно, забвеніе
всякаго соперничества и всякихъ счетовъ съ сосѣднимъ государ-
ствомъ. Снабженный полномочіемъ Аѳинъ, онъ поѣхалъ въ Ѳивы и,
несмотря на вліяніе пословъ Филиппа, склонилъ ѳиванцевъ перейти
га стсроиу аѳинянъ. Рѣчи, произнесенныя имъ по этому поводу,
сначала въ Лейнахъ, потомъ въ Ѳивахъ, не дошли до насъ, но онѣ,
очевидно, имѣли огромное вліяніе на оба города. Въ началѣ войны,
счастіе улыбнулось Аѳинамъ, но не надолго. Въ 338 году, аѳиня-
не и ѳиванцы были разбиты, и самъ Демосѳенъ, поступившій прос-
стымь воиномъ въ ряды аѳинскихъ гоплитовъ, принужденъ былъ бѣ-
жать вмѣстѣ съ ними передъ стойкостью македонскихъ ветерановъ.
Враги его воспользовались этимъ обптимъ бѣгствомъ, чтобъ об-
винить оратора - патріота въ постыдной трусости, но аѳиняне от-
вѣчали на эту клевету тѣмъ, что поручили ему произнести надгроб-
ное слово въ честь гражданъ, павшихъ за отечество. Какъ ни тя-
гостны были послѣдствія этой новой побѣды Филиппа, послѣ кото-
рой Леины должны были признать его вождемъ Эллады, нѣкогда ве-
ликая республика сохранила свое уваженіе къ патріотамъ и, па вся-
кій случай, возстановила городскія укрѣпленія. Одинъ изъ исполни-
телей этой патріотической мѣры, Демосѳепъ, пожертвовалъ на нее
сто кипъ. Къ этому времени (337 г.) относится предложеніе Ктези-
фона народу признать заслуги оратора-патріота и увѣпчать его ня
Большихъ Діонисіяхъ въ театрѣ Вакха. Эсхинъ возсталъ противъ
этого предложенія, называя его противозаконнымъ; но наступившія
вскорѣ событія заставили отложить это дѣло на нѣсколько лѣтъ.
Смерть Филиппа (336 г.) оживила надежды эллинскихъ патріотовъ.
Обрадованный перемѣною царствованія въ Македоніи, Деме сое пі
вышелъ на площадь въ цвѣтахъ и бѣлой одеждѣ, несмотря на то,
что за нѣсколько дней передъ тѣмъ лишился дочери, «единственной
и первой, назвавшей его отцомъ». Эсхинъ, выразившійся такимъ
образомъ въ рѣчи противъ Ктезифона, утверждалъ, что дурной отецъ
не можетъ быть хорошимъ гражданиномъ, какъ будто гражданская
доблесть нѳ вмѣняетъ человѣку въ обязанность быть прежде всего
гражданиномъ, а потомъ уже членомъ семейства. Надежды патріо-
товъ были, однако, непродолжительны. Преемникъ Филиппа, Але-
ксандръ, поспѣшилъ занять его положеніе въ Греціи и назваться
вождемъ всей Эллады въ подготовленномъ грандіозномъ походѣ
противъ персидскаго царства. Опъ, этотъ «варваръ», по понятіямъ
грековъ, принималъ на себя ту роль, какую нѣкогда играли Аѳины
по отношенію къ Персіи, но которую онѣ уже нѳ были въ силахъ
выполнить теперь. Въ своемъ патріотическомъ увлеченіи, Демссоенъ
не гнушался даже и персидскимъ золотомъ, чтобы двинуть дѣло
сопротивленія Александру. По борьба противъ естественнаго хода
историческихъ событій никогда не удается, въ настоящемъ случаѣ,
аонкянамъ и другимъ эллинамъ нѳ удалось даже замедлить роковую
РШмэку. Они были побѣждены, и если могли отказать Александру

ВСЬОВПІЛ» ИСТОРІЯ РИТЕГГТИРЫ.	72
въ выдачѣ Демосеена, Ликурга и восьми другихъ заклятыхъ враговъ
македонской гегемоніи, то единственно благодаря великодушію по-
бѣдителя. По окончаніи безнадежной борьбы, двѣ прежнія партіи,—
партія, совѣтывавшая Аѳинамъ подчиниться Филиппу, и партія вра-
говъ Македоніи, — продолжали враждовать между собою. Первая
имѣла за себя совершившійся фактъ, оправдывавшій въ глазахъ
очень многихъ ея миролюбіе, и Эсхинъ возобновилъ свой процессъ
противъ Ктезифона, на собственно противъ Демосеена. Суду пред-
стояло рѣшить давній споръ между надвапными партіями. Бъ ма-
стерской защитительной рѣчи въ пользу Ктезифона, извѣстной подъ
названіемъ рѣчи о вѣнкѣ (Тігёр Кттрі'эйѵто? тсгрі той ат&^аѵоо) и при-
надлежащей къ числу лучшихъ произведеній ораторскаго искусства
вообще, Демосѳенъ съ необыкновенными горячностью и изяществомъ
развивалъ мысль, что хотя защитники эллинской свободы и побѣж-
дены, ихъ усилія спасти эту свободу тѣмъ не менѣе дѣлаютъ имъ
честь и даютъ имъ право на славу. Люди слабодушные, отрекаю-
щіеся отъ великихъ и благородныхъ дѣлъ, пользуются заслужен-
нымъ презрѣніемъ; неудача не позорить людей, испытывающихъ ее
въ такихъ дѣлахъ: человѣческія дѣйствія не могутъ быть измѣряе-
мы степенью успѣха. Аѳиняне нѳ измѣнили и въ этомъ дѣлѣ
своему лучшему гражданину и оратору. Народъ утвердилъ предло-
женіе Ктезифона, и Эсхинъ, не желая уплатить ту пеню, которой
подлежалъ всякій обвинитель, не имѣвшій на своей сторонѣ пятой
части голосовъ, уѣхалъ, какъ мы уже сказали, въ изгнаніе.

Политическія рѣчи Демосеена проникнуты одною основной иде-
ей, къ которей сводятся всѣ ихъ частности. Всѣ онѣ подвергаютъ
тонкому анализу македонскую политику и современный уровень
гражданскаго чувства въ Аѳинахъ, съ цѣлью оживить и усилить
это чувство для борьбы съ македонскимъ могуществомъ за свободу
и независимость родины. Ораторъ высказываетъ эту мысль во всѣхъ
возможныхъ видахъ; но нигдѣ она не сосредоточена такъ ярко, нигдѣ
смыслъ всей ораторской и политической дѣятельности Демосеена не
сказался съ такою рельефностью, какъ въ знаменитой рѣчи о
вѣнкѣ, въ пользу Ктезифона и противъ Эсхина. Мы приведемъ изъ
этой рѣчи, представляющей рѣдкое соединеніе ума и страсти, одинъ
изъ тѣхъ отрывковъ, которымъ не безъ основанія удивляются до-
сихъ-поръ знатоки ораторскаго искусства и греческой литературы:

„Куда ни былъ я посланъ вами для переговоровъ—говорилъ Демосѳенъ аѳи-
нянамъ въ этой рѣчи—я не возвращался ни откуда сраженный представителя**
Филиппа: я не вернулся разбитымъ ни изъ Ѳессаліи, ни изъ Амвракіи, ни отъ
иллирійцевъ, ни отъ ѳракійскихъ парей, ни изъ Византіи, ни изъ какого  ннбудь
другаго мѣста, ни въ послѣднее время изъ Ѳивъ. Но побѣды, которыя я одержи-
валъ силою слова надъ представителями Филиппа, были разрушаемы силою ору-
жія при личномъ его появленіи. А ты *) нападаешь на меня! и тебѣ не стыдно
требовать, издѣваясь въ тоже время надъ моею трусостью, чтобъ я одпнъ быль
сильнѣе всего могущества Филиппа, и притомъ силою слова! Вѣдь никакихъ дру-
гихъ средствъ я не имѣлъ въ своемъ распоряженіи! Я не располагалъ ни жизнію
другихъ, нн судьбой тѣхъ, кто сражался, ни ходомъ военныхъ дѣйствій, а ты
требуешь отъ меня отчета именно въ этомь! Какое безуміе! Но ты можешь су-
дить меня какъ хочешь съ точки зрѣнія обязанностей оратора; на это я согла-
сенъ. Въ чемъ состоятъ эти обязанности? Изучать положеніе дѣлъ въ самомз.
коркѣ, предвидѣть его послѣдствія, заявлять о нихъ гражданамъ, чтб я и дѣлахъ;
устранять по возможности иедіеиноегь, нерѣшительность, незнаніе, соперниче-
ства, тѣ пороки, которымъ по необходимости подпадаютъ всѣ вольныя государ-
ства; возбуждать гражданъ къ согласію, къ дружеству, къ усердному соблюденію
общаго блага; не все это я исполнилъ, и никто не можетъ упрекнуть меня въ томъ,
тіо я не дѣлалъ въ этомъ отношеніи всего, что было въ моихъ силахъ... Я дѣ-
лать больше. Недоступный подкупу, я побѣдилъ Филиппа: какъ покупщикъ тор-
жествуетъ надъ тѣмъ, кто продаетъ себя и получаетъ продажную цѣну, такъ че-
ловѣкъ, оставшійся чистымъ и нелодкунвымъ, торжествуетъ надъ пытавшимся
купить его. Оттого и Анины остались не побѣжденными въ моемъ лицѣ“.

Шесть лѣтъ спустя удалился въ изгнаніе и Демосѳенъ. По воз-
вращеніи Александра Македонскаго изъ похода въ Индію, Гар-
палъ, расточавшій въ его отсутствіе государственную казну, бѣжалъ
въ Суніонъ, на юго-восточной оконечности Аттики, имѣя съ собою
пять тысячъ талантовъ и шестъ тысячъ наемниковъ. Отбитый отъ
Аѳинъ по совѣту Демосѳена, онъ явился туда одинъ съ своимъ зо-
лотомъ. Подкупленные имъ люди, а также и фанатики - патріоты,
потребовали, чтобы народъ примкнулъ къ нему и попытался завое-
вать себѣ независимость. Но Демосеенъ считалъ это дѣло безразсуд-
нымъ и былъ противъ такого предпріятія: онъ предложилъ арестовать
Гарпала и возвратить Александру находившіяся при немъ деньги,
вторыхъ, по показанію Гарпала, было семьсотъ талантовъ. Деньги
хранились въ Акрополѣ, впредь до прибытія повѣреннаго отъ Але-
ксандра для ихъ пріема, когда, при повѣркѣ, на-ляцо оказалось лишь
немного больше Головины показанной Гарпалсмъ суммы, и самъ
Гарпалъ бѣжалъ изъ заключенія. Эта пропажа и это бѣгство произ-
аели сильное впечатлѣніе въ Аѳинахъ. По городу пошли слухи о
подкупахъ, и даже Демосѳенъ, которому вмѣстѣ съ друглми было
поручено исполнить постановленіе народнаго собранія о Гарпалѣ,
былъ обвиненъ въ темъ, что взялъ двадцать талантовъ за потвор-
ство добѣгу заключеннаго. Ораторы пользовались тогда репутаціей
самыхъ продажныхъ людей въ государствѣ. Затронутый въ своемъ
Добрвкт имени, Демосѳенъ объявилъ, чтс готовъ подвергнуться смерт-
---------------------

*) Т. е Эсхееъ.
ной казни, если виновность его будетъ доказана ареопагомъ, на
судъ котораго было передано это дѣло по требованію самого оратора.
Послѣ шестимѣсячнаго слѣдствія, ареопагъ призналъ Демосеена >і
другихъ виновными, и десять ораторовъ, избранныхъ народомъ, под-
держивали это обвиненіе передъ полутора тысячами присяжныхъ
судей. Они приговорили Демосоеиа къ денежной пенѣ въ пятьде-
сятъ талантовъ, которой оиъ не могъ выплатить и которая навлекла
ему, поэтому, тюремное заключеніе, въ качествѣ государственнаго
должника. Сохранившіеся отъ того времени скудные матеріалы не
позволяютъ пересмотрѣть и провѣрить это дѣло и рѣшеніе аѳин-
скихъ присяжныхъ; но есть полное основаніе думать, что Демосѳег.ъ
былъ въ этомъ случаѣ жертвой союза двухъ враждебныхъ ему пар-
тій: македонской и крайней патріотической, желавшей воспользо-
ваться помощью Гарпала, чтобы возобновить невозможную борьбѵ
съ Македоніей. Демосѳѳну удалось бѣжать изъ тюрьмы и поеелить-
сь сначала на Эгинѣ, потомъ въ Тройзенѣ, гдѣ онъ велъ бѣдствен-
ное существованіе. По смерти Александра, аѳинскіе патріоты опять
подняли голову; пародъ призвалъ Демосеена обратно изъ его изгна-
нія, пославъ за нимъ галеру, и торжественно встрѣтилъ его, съ ар-
хонтами и жрецами во главѣ. Но аѳиняне опять потерпѣли пора-
женіе, и на этотъ разъ лишились части своей территоріи, обоихъ
демократическихъ учрежденій и главныхъ своихъ патріотовъ. Гипе-
ридъ и другіе народные вожди были захвачены и казнены маке-
донскими властями, Демосоенъ искалъ убѣжища въ храмѣ Посейдо-
на, на островѣ Калавріи, и тамъ просилъ у преслѣдовавшаго егэ
Архія, Антипатрова агента, позволенія написать нѣсколько словъ
своей семьѣ. Онъ подпесъ къ губамъ грифель, которымъ греки
обыкновенно писали на восковыхъ дощечкахъ и, какъ бы приза-
думавшись, сжалъ его губами, потомъ наклонилъ голову и при-
крылся плащемъ. Оказалось, что онъ высосалъ ядъ, хранившійся
въ его грифелѣ. Почувствовавъ первое дѣйствіе яда, онъ опять
поднялъ голову и, намекая на прежнюю актерскую дѣятельпостъ
Архія, сказалъ ему: «Теперь ты можешь разыграть роль Креона и
бросить это тѣло безъ погребенія». Онъ сдѣлалъ еще нѣсколько ша-
говъ, склонился близь жертвенника и испустилъ духъ.

Это было въ 322 году. Вмѣстѣ съ Демосѳеномъ испустила по-
слѣдній духъ и аѳинская свобода.

Сорокъ лѣтъ спустя, аѳиняне, по предложенію его племянника
Демохора, навсегда присудили старшему въ родѣ Демосеена мѣсто за
почетнымъ стогомъ въ Пританѳѣ, и почетное мѣсто въ театрѣ. Эяи
поставили также на площади бронзовую статую великаго оратора.
1141 _

съ надписью: «Еслибъ сила твоя, о Демосѳенъ, равнялась твоему ге-
нію. гллииы никогда нѳ покорились бы македонскому мечу».

Рѣчь Демосеена проста; онъ но ищетъ для пея искусственныхъ
украшеній. Если опа изящна, тс не потому, что онъ намѣренно дѣ-
лаетъ ее такою; онъ прежде всего имѣетъ въ виду подѣйствовать
на убѣжденіе своихъ слушателей топкимъ и мѣткимъ анализомъ те-
кущихъ политическихъ дѣлъ и тѣми выводами, къ которымъ при-
водитъ его этотъ анализъ; простота и художественность его слова
присущи его таланту, онѣ—дары природы, которыми онъ былъ на-
дѣленъ въ такой высокой степени, въ какой обладали ими лишь
очень немногіе ораторы. По остроумному замѣчанію одного стараго
французскаго писателя, онъ пользуется словомъ, какъ сквомный
человѣкъ пользуется своимъ платьемъ, чтобы прикрываться имъ.
Вниманіе его читателя и, безъ сомнѣнія, его слушателя поглощено
не тѣмъ, какъ онъ выражается, а содержаніемъ его рѣчей, тѣми мы-
слями, которымъ онѣ служатъ оболочкой. Онъ кратокъ и простъ;
его рѣчь неудержимымъ потокомъ быстро стремится къ цѣли, къ
конечному выводу. Она бичуетъ враговъ его и республики, она из-
дѣвается надъ ихъ происхожденіемъ и давнимъ прошлымъ, напр., надъ
родителями и воспитаніемъ Эсхина, но никогда не вязнетъ въ этихъ
личныхъ дрязгахъ, быстро возносясь къ лучшимъ идеаламъ человѣка
и гражданина.

Сохранилось очень характерное,, хотя и сомнительное преданіе.
Разсказываютъ, что Эсхипъ началъ свое преподаваніе краснорѣчія
на Родосѣ чтеніемъ двухъ рѣчей, произнесенныхъ въ Аѳинахъ по
дѣлу о вѣнкѣ. Сначала, когда онъ прочелъ свою рѣчь, въ публикѣ
раздались рукоплесканія, и слушатели дивились, что побѣда пе оста-
лась за такою прекрасною рѣчью. «Погодите», сказалъ будто-бы
Эсхинъ, и прочелъ имъ рѣчь Демосбена. Рукоплесканія удвоились.
«Что же было*бы>, отозвался противникъ Демосеена, «еслибъ вы
услышали эту рѣчь изъ устъ самого чудовища?»

Демосѳенъ нѳ имѣть преемниковъ. Ораторы порабощенной Эл-
лады были больше ловкими декламаторами, пе исключая и Дмитрія
Фалеронскаго, который въ концѣ четвертаго вѣка, около десяти
лѣтъ честно заправлялъ аѳинскими дѣлами и оказалъ городу большія
услуги. Дмитрій Фалеронскій былъ однимъ изъ образованнѣйшихъ
людей своего времени, настоящимъ греческимъ 'энциклопедистомъ.
Не было той отрасли знанія, которой бы онъ пе усвоилъ себѣ, и о
которой бы не писалъ. Около полусотни его сочиненій были посвя-
щены поэзіи, риторикѣ, грамматикѣ, философіи, политикѣ, военному
Дѣлу, исторіи. Отъ всѣхъ этихъ сочиненій дошли до насъ лишь срав-
нительно ничтожные отрывки. Но каковы бы они ни были сами по
себѣ, Дмитрій Фалерснскій никогда не пользовался славой замѣча-
тельнаго оратора,

Ш1. Ѵ'Ппд иііі іетірпѵ — Ь» хшь  зшеііе.

Успѣхи греческой мысли, въ лицѣ первыхъ мыслтелей и пер-
выхъ софистовъ Греціи, отразились ненаодномь ораторскомъ искусствѣ.
Живые слѣды ихъ сказались и на исторіографіи, отчасти на Геродотѣ,
но особенно на Ѳукидидѣ. Ѳукидидъ—современникъ Сократа: онъ ро-
дился въ471 г. и былъ всего однимъ годомъ старше этого оригинальнаго и
глубокаго мыслителя. Его семейство принадлежало къ числу самыхъ бо-
гатыхъ и вліятельныхъ въ Аѳинахъ. Его отцу Олору приписывали про-
исхожденіе отъ ѳракійскихъ царей, а матери—оть мараѳонскаго побѣ-
дителя Мильтіада или тиранна Пизистрата. У древиихъ было пре-
даніе, повѣствовавшее о томь, что юпый Ѳукидидъ, присутствуя на
публичномъ чтеніи Геродота въ Олимпіи, былъ умиленъ до слезъ
этимъ чтеніемъ и рано почувствовалъ призваніе къ историческимъ
занятіямъ. Мы знаемъ, однако-же, отъ самогс Оукидида, что онъ не
писалъ пикакихъ историческихъ сочиненій до сорокалѣтняго возраста;
мы знаемъ также, что онъ не особенно восторгался произведеніемъ
Геродота, которое, по его мнѣнію, написано больше съ цѣлью до-
ставить удовольствіе, чѣмъ принести пользу читателю, и слишкомъ
отзывается любовью къ чудесному.

]іъ первые годы пелопоннесской войны, разсказанной Ѳукиди-
домъ съ совершенно новой, гораздо болѣе положительной, точки зрѣ-
нія, чѣмъ точка зрѣнія сго предшественника, оиъ съ успѣхомъ за-
нималъ важныя общественныя должности. Но въ 424 іоду, когда
Ѳукидидъ начальствовалъ небольшой флотиліей изъ семи судовъ,
стоявшей у острова Тазоса, и ему не удалось подоспѣть во-время,
чтобы помѣшать спартанцу Еразиду запять Амфиполь, онъ былъ
преданъ суду и приговоренъ къ изгнанію. Изгнаніе это продолжа-
лось двадцать лѣтъ—съ 423 но 403-й годъ—проведенныхъ икъ во
Ѳракіи, гдѣ ему принадлежали наслѣдованныя по матери драгоцѣн-
ныя руды. Большое состояніе давало ему возможность внимательно
слѣдить за событіями въ Греціи черезъ оплачиваемыхъ агентовъ, и
совершенно предаться задуманному капитальному труду. По окон-
чаніи войны, когда изгнаніе было съ пего снято и онъ могъ бы
возвратиться въ Аѳины, онъ палъ отъ руки какого-то убійцы, раз-
бойника или личнаго врага, въ 39Б году, семидесяти-пяти лѣтъ
отъ роду.

Ѳукидидъ не окончилъ своего сочиненія объ исторіи пелопонес-
ской ВОЙНЫ	ИЛИ ‘Івториоѵ соуура'рѵ), пері тсб паЛероз тшѵ Пе-

ко“оѵѵг]а<йѵ хаі ’АІН]ѵаі<оѵ). Поставивъ себѣ задачей довести его до взятія
Пироя и разрушенія аѳинскихъ стѣнъ спартанцами въ 404 году, онъ
остановился въ своей восьмой и послѣдней книгѣ иа двадцать первомъ
годѣ войны. Самое сочиненіе не было имъ издано при жизни. По пре-
данію, единственная рукопись его попала въ руки человѣка, способнаго
пенять и оцѣнить ея важность—въ руки Ксенофонта. Во всякомъ слу-
чаѣ, мы обязаны сохраненіемъ этого труда не однимъ только случай-
нымъ обстоятельствамъ, но и его достоинству, тому значенію, к&кое
справедливо приписывали ему древніе. Планъ труда очень простъ: въ
своемъ повѣствованіи, Ѳукидидъ строго придерживается хронологи-
ческаго порядка, правильной смѣны временъ года, излагая событія
по зимамъ и лѣтамъ. Это ужо не золу-эпическое повѣствованіе Геро-
дота. Ѳукидидъ уже не эпикъ, онъ скорѣе драматургъ. Опъ умѣетъ
очерчивать характеры немногими словами, изображать ихъ столкно-
венія и борьбу съ обстоятельствами, умѣетъ устраняться самъ и
предоставляетъ говорить людямъ и событіямъ. Его собственное вмѣ-
шательство въ описываемыя событія яапоминаотъ роль хора въ
греческой трагедіи. Таксвы рѣчи, влагаемыя имъ въ уста истори-
ческихъ лицъ. Эти лица нерѣдко говорятъ не то именно, что было
ики дѣйствительно сказано, а то, что они должны-бы сказать и что
сказалъ бы авторъ отъ себя въ данномъ случаѣ. Эти рѣчи—мораль
разсказываемыхъ событій, философскій выводъ изъ нихъ. Ѳукидидъ
прость и важенъ; но разсказъ его оживляется и разцвѣчивается яр-
кими красками всякій разъ, когда описываемое событіе выходитъ
изъ ряда обыкновенныхъ. Его описанія морскихъ и сухопутныхъ
битвъ, крупныхъ общественныхъ несчастій, благородныхъ дѣлъ за-
мѣчательны своею живостью, яркостью красокъ и образовъ, и со-
грѣты глубокимъ человѣческимъ чувствомъ. Его знаменитое описаніе
пумы въ Аѳинахъ производитъ потрясающее впечатлѣніе; гаковъ,
между прочимъ, и разсказъ объ отплытіи воинскаго флота въ Си-
цилію.

При большомъ литературномъ талантѣ, Ѳукидидъ усвоилъ себѣ
успѣхи греческой мысли въ славный вѣкъ Перикла- Даровитый исто-
рикъ пелопоннесской войны гораздо болѣе положительный историкъ и
мыслитель, чѣмъ его предшественники—логографы и Геродотъ. Точка
зрѣнія Оукидида на миѳы уже не та, что и у Геродота. Не выказы-
ьаа пи малѣйшей вѣры въ современныя ему чудеса, онъ допус-
Каѳть, правда,дѣйствительное существованіе миѳическихъ лицъ древ-
ности и длинную цѣпь миѳическихъ поколѣній, заполняющихъ
своимъ существованіемъ и дѣятельностью цѣлые вѣка въ исторіи
Греціи. Но у Ѳукпдида мы уже не находимъ и слѣдовъ того разли-
чія между обыкновеннымъ, современнымъ человѣчествомъ и пред-
^естьснавшзхи ему героическими поколѣніями, которое признлвал-ь
Геродотъ, и никакого почтенія къ египетскимъ сказаніямъ. Считая
миѳическія лида за такихъ же людей, какими были его современ-
ники, Ѳукидидъ нѳ только обсуждаетъ приписываемыя ихъ дѣйствія
съ точки зрѣнія вѣроятности и правдоподобія, но и предполагаетъ
въ пихъ тѣ же цѣли и млѣнія, какія могли быть, напр., у Пизистрата
или Перикла. Троянская война представляется Ѳукидиду, съ совре-
менной ему точки зрѣнія, крупнымъ политическимъ предпріятіемъ,
въ которомъ приняла участіе вся І'реція, благодаря могуществу Ага-
мемнона. Онъ ищетъ объяснить, какихъ образомъ достигли такого
могущества предшественники Агамемнона, начиная съ Пѳлопса, при-
бывшаго, какъ говоритъ Ѳукидидъ, инь Азіи съ огромпыми богат-
ствами къ бѣднымъ пелопоннесцахъ, и подучившаго, благодаря сво-
ему богатству, такое вліяніе, что полуостровъ назвавъ его именемъ.
Политическими соображеніями объясняетъ ѲуЕИдидъ и другія подроб-
ности сказаній о дѣйствіяхъ миѳическихъ лицъ. Онъ соображаетъ
дажо, почему въ троянскомъ походѣ у трековъ было не больше 1,200
кораблей и 109,000 чел. войска. По его мнѣнію, греки могли бы
имѣть тогда и болѣе значительныя силы, но у нихь нѳ было довольно
денегъ па покупку провіанта, и это обстоятельство заставило ихъ,
послѣ высадки и побѣды, укрѣпилъ свой лагерь, раздробить свою
армію и отправить одну часть ея для обработки Херсонеса, а другую
для ограбленія ближайшихъ городовъ. Вотъ отчего осада потребовать
такъ много времени. Еслибъ греки могли не раздроблять своихъ
силъ, то взятіе Трои состоялось бы скорѣе и стоило бы меньше.

Нечего и говорить, какъ сильно расходится такой разсказъ съ
эпическимъ сказаніемъ о троянской осадѣ, хотя Ѳукидидъ могъ
знать о вей только то, что сообщали эпическіе поэты. Онъ не
отвергаетъ частностей ихъ повѣствованія; но характеръ и связь
событій измѣнены у него совершенно. Какъ и Геродотъ, даже
еще больше, чѣмъ Геродотъ, онъ писалъ подъ двумя противополож-
ными вліяніями. Раздѣляя общую вѣру въ миѳическое прошлое
Грепіи, онъ, въ тоже время, не могъ вѣрить событіямъ неправдопо-
добнымъ и, по необходимости, долженъ былъ измѣнять древніе миѳы.,
чтобы согласовать ихъ съ требованіями своего ума. Онъ пѳрерабо-
товалъ ихъ до тѣхъ поръ, пока миѳическая исторія нѳ становилась
правдоподобною для него самого и для его современниковъ. Он»
теряла такимъ образомъ религіозный и романическій характера,
въ которомъ заключалась вся ея прелесть, яо пріобрѣтала правдо-
подобіе и политическую дѣльность, которая охотно принималась
тогда критикой за историческую истину.

Самая проза Ѳукидида—совсѣмъ не поэтическая проза- онъ яе
употребляетъ выраженій, свойственныхъ языку греческой поэзіи.
Его языкъ не что иное, какъ современное ему живое аѳинское на-
рѣчіе. Но онъ умѣетъ извлекать изъ словъ разговорной аѳинской
рѣчи весь смыслъ, вСю образность, какіе ему нужны для заду ман-
гой картины, его даже упрекали за черезчуръ своеобразное размѣ-
щеніе словъ, за такъ-называемые гипербаты, или отступленія
отъ естественнаго порядка, въ какомъ слова должны слѣдовать одно
за другимъ. Но именно въ этой своеобразности, не укладывающейся
въ условные формы рутины, и сказался живописующій талантъ исто-
рика. Притомъ онъ былъ и самъ живымъ участникомъ и дѣятелемъ
описываемыхъ имъ событій. На общемъ характерѣ сочиненія Ѳукидида,
ва ьракнЕче<псомъ, дѣловомъ отношеніи историка къ описываемымъ со-
бытіямъ, на его безпристрастіи къ дѣйствующимъ лицамъ лежитъ ле-
тать собственнаго политическаго опыта, пріобрѣтеннаго личнымъ уча-
стіемъ въ управленіи И въ древности, и теперь читатель находитъ у
Ѳукидида множество практическихъ соображеній на философскомъ фонѣ
того времени. Древніе не даромъ считали его ученикомъ философа
Анаксагора. Въ этой школѣ онъ дѣйствительно могъ почерпнуть то
презрѣніе къ суевѣрію, то глубокое уваженіе къ правдѣ и прекрасному,
ту высокую мораль, которыя завлекали и ему обвинеля въ нечестіи
и безбожіи. Онъ охотно отдаетъ справедливость даже и своимъ вра-
тамъ. Главный виновникъ его паденія и несчазтія/Клеопъ, изобра-
женъ у него совсѣмъ не тѣмъ презрѣннымъ рабомъ и пафлагснскимт.
кожевникомъ, какимъ онъ представленъ у Аристофана. Ѳукидидъ,
правда, не хвалитъ Клеона, но онъ упомипаетъ объ его хорошихъ
дѣлахъ, какъ и о дурныхъ.

Сочиненіе Ѳукидида о пелопоннесской войнѣ осталось неокончен-
нымъ. Восьмая и послѣдняя книга этого сочиненія сохранилась въ
не окончательно обработанномъ видѣ; историкъ, какъ мы уже ска-
зали, не довелъ своего повѣствованія до предположеннаго имъ вре-
мени. Быть можетъ, и онъ, подобно Геродоту, намѣревался исчер-
пать свою задачу въ девяти книгахъ, по числу Музъ; но это только
предположеніе, ни на чемъ въ сущности не основанное.

Первая книга посвящена объясненію важности пелопоннесской
войны и общему очерку прежней исторіи Греціи, изложеніи? главной
причины войны и ближайшихъ къ пой поводовъ, образованію пело-
поннесскаго союза подъ вліяніемъ Спарты и рѣшенію обѣихъ сто-
ронъ—лакедемонцевъ и аѳинянъ— взяться за оружіе. По мнѣнію
историка, пелопоннесская война была величайшимъ событіемъ изъ
всѣхъ, какія только сохранились зъ памяти людей, и для того, чтобы
подтвердить это мнѣніе, онъ обращается къ прошлому Греціи, въ
томъ числѣ и къ персидскимъ войнамъ. Ни одно изъ прежнихъ гре-
ческихъ предпріятій не можетъ, по его мнѣнію, сравниться съ пе*
лопопнесской войной по размѣрамъ тѣхъ силъ, которыя въ нихъ
участвовали, потому что два главныхъ двигателя—денежное богатство
и морское могущество—поздно достигли высокой степени развит а у
грековъ. Ѳукидидъ исторически подтверждаетъ основное положеніе,
внушенное аѳинянамъ Перикломъ, что не земля и люди, а деньги
и корабли должны считаться основами ихъ могущества. Пелопон-
несская война казалась ему подтвержденіемъ этого мнѣнія, по-
тому что пелопоннесцы, при всемъ своемъ превосходствѣ въ террито-
ріальномъ и численномъ отношеніи и, тѣмъ пе менѣе, долгое время
терпѣли неудачи въ борьбѣ съ Аѳинами, пока не пріобрѣли денегъ
и флота путемъ союза еъ Персіей. Причины пелопоннесской войны
историкъ дѣлитъ на непосредственныя,или открытыя,ина глубокія,
негласныя. Къ первымъ принадлежатъ споръ Коринѳа съ Аѳинами
о Коркирѣ и Потидеѣ, и жалобы Коринѳа въ Лакедемонѣ, побудив-
шія лакедемонцевъ признать аѳинянъ нарушителями мира. Одною
изъ главныхъ причинъ второго рода былъ страхъ передъ возростаю-
щимь могуществомъ Аѳинъ, который вызывалъ лакедемонцевъ на вой-
ну, если они хотѣли сохранить независимость Пелопоннеса. Это даетъ
историку поводъ прослѣдить возростаніе этого могущества, походы к
политическія мѣры, которыми городъ Авины поднялся изъ положе-
нія избраннаго главы островитянъ и азіятскихъ грековъ противъ
Персіи на степень властителя всего Архипелага съ его побережьемъ.
Первая книга излагаетъ далѣе переговоры, непосредственно пред-
шествовавшіе открытому разрыву, и заключена рѣчью Перикла, въ
которой онъ совѣтуетъ аѳинянамъ отклонить спартанскія требованія
и, слѣдовательно, готовиться къ войнѣ. Вторая книга обнимаетъ во-
енныя приготовленія обѣихъ сторонъ и три первыхъ года борьбы
(431—429 г. до Р. X.). Въ нее вошла та рѣчь Перикла при погре-
беніи аѳинскихъ воиновъ, павшихъ въ первый годъ войны, часть
которой приведена нами выше дли общей характеристики Аѳинъ къ
концу пятаго вѣка. Послѣ этой рѣчи, историкъ продолжаетъ * **)):

47.	Тахъ было совершено торжественное погребеніе этою зимою, съ котсроі
истекъ и первый годъ настоящей войны. Какъ только наступило лѣто, пелопоннесцѣ
и ихъ союзника, какъ и въ прошломъ году, вторглись въ Аттику съ двумя третей»
своихъ боевыхъ силъ. Вождемъ ихъ былъ Архидамъ, сынъ Зевксидаяа, парь лакеде-
монцевъ. Ови расположились лагеремъ и начали опустошать страну Онн находи-
лись лишь нѣсколько дней въ Аттикѣ, когда въ Аѳинахъ показалась болѣзнь ♦*),

*) Еереводить Ѳувидида такі трудно, его камера а язикъ таыь своеобразны, что
мы предлагаемъ скорѣе вольный дерескаьъ, чѣмъ букчахьиыѣ переводъ отрывковъ кзь
его сочиненія.

**) Предлагаемый отрывовъ породилъ горячіе спсры, преимущественно между яра.
чалги. Основываясь на оласавіи Ѳукидида, одни находила въ этой болѣзни продай
чукіЕ, другіе — признаки кори, оспы, сыпной горяии. Песомніиво только то, что зге
которая, какъ говорятъ, уже прежде нѣсколько разъ появлялась на Лемносѣ и въ
другихъ мѣстахъ; го люди не запомнятъ, чтобы гдѣ-нибудь бывали то.кая ьараза и
такой моръ Сначала и врати ничего нѳ могли сдѣлать, потоку -что лѣчили болѣзнь,
не зная ея; они, напротивъ, всего чаще умирали сами, потому-что больше всѣхъ
приходили въ соприкосновеніе съ нею. Не помогало и никакое другое человѣче-
ское искусство. Молебны въ храмахъ, вопрошеніе оракуловъ и току подобное—
все было безполезно; люди, осиленные бѣдствіемъ, наконецъ перестали прибѣгать и
къ этимъ средствамъ.

48.	Говорятъ, что болѣзнь показалась сначала въ Эѳіопіи, за Египтомъ, по-
томъ перешла въ Египетъ и Ливію и во многія владѣнія персидскаго царя. Но
въ городѣ Лѳинянъ она появилась внезапно и сначала пристала къ людямъ въ
Пчреѣ, такъ-что между ними послышались голоса, будто пелопоннесцы отравили
водоемы, въ то время тамъ еще не было колодцевъ. Вскорѣ «на перешла и въ
верхній городъ, гдѣ отъ нея умерло гораздо больше народу. Предоставляя каж-
дому, будь онъ врачъ или иеросвяпеиный, говорить чтб онъ думаетъ объ згой
блѣзни, о томъ, гдѣ ея вѣроятное происхожденіе, и о причинахъ, способныхъ
производить столь великое дѣйствіе, я разскажу только, какъ она появилась и
опишу ее такъ, чтобы достаточно познакомить съ мею на случай ея возвращенія,
потому-что я самъ выдержалъ се и видѣлъ страданія другихъ.

49.	По общему признанію, этоть годъ былъ особенно здоровымъ годомъ по
отношенію къ другимъ болѣзнямъ, и если кто-нибудь заболѣвалъ чѣмъ-нибудь,
то всякая болѣзнь переходила въ эту. Другіе подвергались ей безъ всякой
видимой причины, совершенна внезапно и пользуясь полнымъ здоровьемъ. Сна-
чала появлялись сильный жаръ въ головѣ, краснота и воспаленіе глазъ Внутрен-
нія чаете, гортань и языкъ, наливались кровью, дыханіе становилось неправиль-
нымъ и зловоннымъ; заболѣвшій чихать и хрипѣлъ; въ короткое время болѣзнь
спугдалаэь въ грудь, причиняя енгышй аішель, и когда дег игала ^-охудк., то
переворачивала его я вызывала, одно за другимъ, всѣ тѣ изверженія желчи,
хавія поименно перечисляются зрачами, и все это при сильныхъ страданіяхъ.
Большинство больныхъ одолѣвала икота безъ рвоты, причиъяншая сельныя судо-
рога, у однихъ кратковременные, у другихъ-же очень продолжительные. Снаружи
тѣло было не слишкомъ горячо, если прикоснуться къ нему рукой, и не блѣдно,
а красновато, съ свинцовымъ отливомъ, и покрыто пузырями и нарывами. Но
внутри жаръ былъ такъ силенъ, что больной не могъ выносить самаго легкаго
одѣянія, самаго тонкаго покрывала; онъ оставался совершенно нагимъ к съ удо-
вольствіемъ погрузился-бы въ холодную воду, чтб и дѣлали многіе изъ тѣхъ, за
кѣмъ никто не смотрѣлъ' они бросались въ колодцы, томимые непрерывкою жаж-
дой. И скэдіво-бы ни налъ больной, много ли, мало лп, жажда мучила его одинаково.
Безг.окойстьо и безсонница томили его безпрерывно. Пока еще болѣзнь не дости-
гала высшей степени, тѣло ее увядало, а сверхъ ожиданія оказывало ей сопро-
тивленіе, такъ-что большинство больныхъ умирали лишь на девятый или на
седьмой день отъ внутренняго жара, хотя и сохраняли еще свои силы; если же
• ови переливали этоть кризисъ, болѣзнь переходила въ нижнюю часть живота, и
тогда появлялись большіе нарывы и ничѣмъ не устранимый поносъ, вслѣдствіе
*,7ісраго бпльшвюг.во умвра- _ ігот-оъъ ось встощеюя силъ. Болѣзнь, такимъ эб-
раюмъ, пробѣгала черезъ все тѣло, начиная съ головы, гдѣ она сказывалась
прежде; и когда больной пережиналъ самую худшую ея пору, это обнаружива-
лось въ томъ, что болѣзнь поражала конечности: дѣтородныя части, пальцы на

била одна изъ тѣхъ заразительна»» болѣзней, кэторня очень сходны съ солевымъ тм-
фомі ш которымъ греки, при Гиппократѣ и Ѳукидидѣ, іяма общее назшіе Хоірс;,
рукахъ и нотахъ, и многіе лишалась этихъ членовъ, а нѣкоторые еще и зрѣнія.
11а хныхъ, пережившихъ всѣ возможные припадки, мгновенно пропадала память,
и они уже не узнавали ян самихъ себя, ни своихъ близкихъ.

50.	Что особенность этой заразы превышаетъ всякое описаніе, видно уке
изъ того, что она охватывала человѣка съ силою, которой не могла вынести че-
ловѣческая природа; а что она была чѣмъ-то до тѣхъ поръ невиданнымъ, пота-
зываетъ слѣдующее. Ни птицы, ни четвероногія, обыкновенно пожирающія трупы,
не прикасались ко многимъ не погребеннымъ мертвецамъ, а тѣ, которыя ѣдп
ихъ, издыхали сами. Доказательствомъ тому служить несомнѣнное изчезновеніе
такихъ птицъ: кхъ не было видно ни вблизи труповъ, ни ьъ иныхъ мѣстахъ.
Всего яснѣе можно было наблюдать это дѣйствіе на собакахъ, такъ-какъ онѣ
живутъ среди людей.

51.	Такова была эта язва въ общихъ чертахъ, если оставить въ сторонѣ
исключительные случаи и частности, выпадавшія на долю отдѣльныхъ лицъ. Вс все
это время никто ве заболѣвалъ другими, обыкновенными болѣзнями, ели всѣ онѣ
переходили въ нее. Умирали какъ тѣ, за которыми не было ухода, такъ и окру-
женные попеченіями. Не было и гнкого особеннаго средства, о которомъ можно
бы сказать, что употребленіе его должно принести полозу; то, что помогало одному,
оказывалось вреднымъ для другого- Тѣлесное слеженіе человѣка, само но себѣ,
было-лн оно крѣпкое или слабое, ничего не значило; зараза косила все безъ раз-
личія, какъ кто ии лѣчился. Всего страшнѣе былъ при этомъ уи&докъ духа въ
человѣкѣ, подпадавшемъ болѣзни, потсму-что больной тотчасъ приходилъ въ от-
чаяніе, сдавался и не оказывалъ никакого сопротивленія, н то, что люди уми-
рали какъ бараны, такъ-какъ одинъ заражался при уходѣ за другямь. Это при-
чинило наибольшія потери. Когда одни изъ страха избѣгали приближаться къ дру-
гимъ, послѣдніе погибали, предоставленные самимъ себѣ, такъ-что многіе дома
совсѣмъ вымерли за отсутствіемъ ухода. Приближавшіеся къ больнымъ также
умирали, въ особенности тѣ, которые желали исполнить свой нравственный долъ:
они уже не щадили себя и посѣщали своихъ друзей, такъ-какъ ц бдхмай-
пгіе родственники, вадлемленные безмѣрнымъ бѣдствіемъ, истомились оплаки-
вать умершихъ. Еще большее состраданіе питали къ умершимъ и стражду ищи ь
люди спасенные, нотому-что самъ уже испытали болѣзнь и считали себя безопас-
ными. Во второй разъ болѣзнь никого не поражала смертельно. И другіе счи-
тали ихъ, и они сами считали себк счастливцами, радуясь за настоящее и живя
надеждой, что, бытъ можетъ, никакая болѣзнь уже не можетъ быть для нихъ
смертельна.

52.	Усиленію бѣдствія способствовалъ приливъ людей изъ деревни, оть кото-
раго сами пришельцы страдали пе меньше горожанъ. За недостаткомъ домовъ для
ихъ повѣшенія, пришельцы были принуждены, жить въ глухихъ лачугахъ п по-
гибали въ дикомъ безпорядкѣ, даже умирали одинъ на другомъ, или валялись ва
улицахъ и около колодцевъ, полумертвые отъ жажды. Храмы, въ которыхъ они
искали убѣжища, наполнились трупами: люди умирали въ священномъ мѣстѣ* со-
вершенно осиленные бѣдствіемъ, они не тонки алк, чтб творится, и перестати
заботиться о божественномъ, какъ и о человѣческомъ. Всѣ установленные обряды,
прежде исполнявшіеся при погребеніи, были теперь въ пренебреженіи, и каждаѣ
погребалъ своихъ умершихъ, какъ могъ. Многіе, за недостаткомъ предметовъ, не-
обходимыхъ дая погребенія, такъ-какъ у нихъ уже умерло не мало близкихъ, ьс
стыдились складывать своихъ умершихъ на чужіе костры и зажигать послѣдніе
прежде чѣмъ приходили тѣ, кто ихъ поставилъ, или бросали принесенный съ со-
бою трупъ на первый горящій костерь и убѣгали.
53.	И въ другихъ отношеніяхъ мэръ былъ для города началомъ усиленнаго
беззаконія. Что прежде дѣлалось ьь тайнѣ, тому продавались теперь съ большею
необузданностью, потому что видѣли, какъ быстро измѣняется счастіе, какъ вне-
запно у* яраютъ богатые и ихъ имущество переходить къ людямъ, которые прежде
ничего не имѣли. Люди стремились ускорять и усиливать свои наслажденія. Ни
у кого яе было охоты трудиться ради чего нибудь добраго и доблестнаго, потому-
что никто не былъ увѣренъ, что не умретъ раньше, чѣмъ достигнетъ своей цѣли.
Чтб пріятно само по себѣ, пли почему-нибудь вело къ пріятному, то и считалось
прекраснымъ п полезнымъ. Ни страхъ къ богамъ, ни человѣчесаій законъ уже не
сдерживали людей; такъ-какъ погибали всѣ, то люди н соображали, что все равно
-бояться ли боговъ, или не бояться, и никто не надѣялся дожить до того вре-
мени, когда онъ можетъ быть предавъ суду за свде преступленіе и подвергнуться
наказанію. Надъ головой его, напротивъ, уже носилась неизбѣжная н гораздо
бблъшая кара, и прежде чѣмъ она разразится.казалось такъ позволительнымъ еще
немного насладиться жизнію

54.	Бъ такой-то бѣдѣ жили удрученные аѳиняне: въ городѣ люди умирали, а
внѣ города непріятель опустошалз. ихъ страну. Понятно, чтс въ этой и у .адѣ ста-
рые люди вспомнили прорицаніе, будто-бы данное въ давнія времена: „Прилегъ
время дорійской войны, а съ нимъ и моровая язва“. По этому поводу завязался
споръ между людьми. Говорили, что въ переданномъ отъ предковъ прорицаніи
было сказано ке ,язва“ (Хоіро;), а „голодъ“ (Хіцдс); ко при данныхъ обстоятель-
ствахъ побѣда, естественно, осталась за мнѣніемъ, что прорицаніе предвѣщало язву.
Память людей склонна примѣняться къ настоящимъ ихъ страданіямъ, и я думаю,
что еслибъ со временемъ опять случилась дорійская война я при пей голодъ,
тоже самое прорицаніе непремѣнно было-бы истолковано въ этомъ нослѣд-
некъ смыслѣ.

Военныя дѣйствія, между тѣмъ, продолжались. Пока пелопон-
несцы опустошали побережье Аттики, аѳиняне выслали морскую
экспедицію въ Пелопоннесъ подъ начальствомъ Перикла. Но моръ и
бѣдствія войны вскорѣ измѣнили ихъ прежнее воинственное на-
строеніе. Когда Периклъ возвратился изъ морской экспедиціи, народъ
уже ропталъ на него за то, что онъ присовѣтовалъ аѳинянамъ рѣ-
шиться на войну съ спартанцами. По этому поводу Периклъ созвать
народное собраніе и высказалъ ему нѣсколько горькихъ .истинъ,
предлагая рѣшиться на одно изъ двухъ: или отрѣчься отъ славнаго
прошлаго аѳинской республики, ики продолжать пачатое дѣло. При-
водя эту рѣчь, исполненную достоинства и политическаго таланта,
Ѳукидидъ рисуетъ слѣдующій образъ самого оратора:

66. Такими-то рѣчами старался Периклъ утишить раздраженіе аѳинянъ и
оплечь ихъ вниманіе отъ бѣдствій настоящей минуты. Въ общественныхъ дѣлахъ
народъ уступилъ его совѣтамъ, ке посылалъ больше никакихъ пословъ къ лакеде-
моицамъ и сталъ еше усерднѣе готовиться къ войнѣ. Но каждый аѳинянинъ въ
отдѣльности былъ подавленъ своими невзгодами- простой народъ—потому, что вла-
дѣя немногимъ, терять и это немногое; богатые потому, что лишались своихъ
прекрасныхъ имѣній, своихъ загородныхъ домовъ и всего дорогого обзаведенія, а
гладное — что имѣли войну вмѣсто мира. И въ самомъ дѣлѣ, всѣ они до тѣхъ
поръ не перестали заявлять ему свое неудовольствіе, пока не пали жили на него
денежной пени. Но, какъ обыкновенно поступаетъ толпа, они же вскорѣ
избрали его вновь въ полководцы и ввѣрили ему всѣ государственныя дѣла. Къ
тому, что терпѣть каждый въ своемъ частномъ быту, оки стали относили»
мягче, а въ дѣлахъ государственныхъ считали сто способнѣйшимъ человѣкомъ И
дѣйствительно, йена онъ ст, илъ въ главѣ управленія въ мирное время, онъ пра-
вилъ съ умѣренностью и твердою рукой охранялъ государство отъ опасностей:
въ его управленіе оно достигло своего величайшаго могущества. Когда-ке насту-
пила война, то оказалось, что онъ и тутъ вѣрно разсчиталъ силы госу-
дарства. Онъ прожилъ два съ половиною года во времн войны, и только со
смерти его вполнѣ обнаружилась его проницательность относительно войны: евъ
утверждалъ, что если аеннмне, ничего не предпринимая на сушѣ, обратятъ все
вниманіе на флотъ, не будутъ стремиться къ расширенію своихъ владѣніи во вреда
войны и подвергать своего города опасности, то побѣда останется за идеи.
Они-жс перевернули все это, и изъ личнаго честолюбія, и ради собственныхъ ььі-
годъ пустились въ предпріятія, не имѣвшія никакой связи съ этой войной,
къ несчастію своему и своихъ союзнчконъ, — предпріятія, которыя, въ случаѣ
удачи, могли пріумножить славу и выгоды отдѣльныхъ лицъ, а вь слѵчаѣ
неудачи обращалась во вредъ іосударетву. Причиной всего этого было то, что оиъ,
превосходя всѣхъ возвышена остью характера и проницательностью, былъ непод
купенъ, какъ никто, я сдерживалъ толпу своимъ прямодушіемъ. Пе она управляла
имъ, а онъ ею, потому что онъ достягъ своей власти не какими-нибудь кспозво
лителььымн средствами и не былъ обязанъ льстить ей своими рѣчами, а напротивъ,
считалъ себя въ правѣ сильно ей нроінворѣчить И когда онъ замѣчалъ, что аѳи-
няне не во-зремя становились дерзкими, поддаваясь своему высокомѣрію, то си/
ими рѣчами сбивалъ съ нихъ снѣсь, а когда видѣлъ ихъ въ состояніи преувели-
ченнаго страха то вновь возбуждалъ ихъ бодрость. Народовластіе существовала
такпмъ образомъ, по имени; но на дѣлѣ власть была въ рукахъ лучшаго гражда-
ппна. Преемнпки-же его, люди одинаковаго уровня. :іяъ которыхъ, однако же. им-
дый желалъ быть первымъ стали въ угоду народу передавать въ его руки юсу
дарственныя дѣла, вслѣдствіе чего, .такъ и естественно въ большомъ и властвую-
щемъ надъ другими государствѣ, было сдѣлано много ошибокъ, изъ которыхъ важ-
нѣйшею была морская экспедиція въ Сицилію.

Третья книга Ѳукидида обнимаетъ слѣдующее трехлѣтіе войны
(428—425 г.), четвертая—годы седьмой, восьмой и девятый (425—
423), пятая—десятый, одиннадцатый, двѣнадцатый, тринадцатый, че-
тырнадцатый, пятнадцатый и часть шестнадцатаго (422—415), ше-
стая—окончаніе шестнадцатаго года, годы семнадцатый и восемнад-
цатый (416—413), посвященные экспедиціи въ Сицилію; седьмая—
окончаніе восемнадцатаго года и девятнадцатый годъ (414— 412),
восьмая—окончаніе девятнадцатаго, двадцатый и двадцать-лервый
годы (413—411). Историкъ видимо поставилъ зебѣ задачей исчерпать
свой предметъ на основаніи свѣдѣній, которыя онъ имѣлъ, какъ оче-
виденъ событій, и которыя были собраны имъ изъ разныхъ источни-
ковъ. Но черновая работа не видна въ его трудѣ. Онъ хотѣлъ дать
греческой публикѣ нѣчто продуманное, закругленное, обработанное,
и если его сочиненіе служитъ теперь однимъ изъ важнѣйшихъ ма-
теріаловъ для нынѣшнихъ историковъ Греціи вообще и пелепон
невской войны въ особенности, то единственно потому, что Ѳуки-
дидъ писалъ для грековъ съ точки зрѣнія просвѣщеннаго историка
пятаго и четвертаго вѣка, а современный намъ историкъ имѣетъ
передъ собою гораздо болѣе обширные горизонты, гораздо больше
историческихъ фактовъ для сравненія.

Постоянно имѣя въ виду свою главную задачу, Ѳукидидъ
останавливается и на отдѣльныхъ эпизодахъ, къ ней примыка-
ющихъ, и на внутреннихъ дѣлахъ своего отечества, съ кото-
рыми онъ знакомъ глубоко. Приведенный нами отрывокъ о Пе-
риклѣ есть лишь одно изъ многихъ подобныхъ мѣстъ въ сочиненіи
Ѳукидида. Чтобы не выйти изъ размѣровъ нашего изданія, мы огра-
ничимся еще однимъ, очень небольшимъ отрывкомъ. Въ шестой
книгѣ историкъ разсказываетъ о томъ, какъ была рѣшена аѳиня-
нами экспедиція въ Сицилію, и приведя рѣчь. Алкивіада къ народу
въ пользу экспедиціи и рѣчь Никія противъ нея, продолжаетъ:

27.	Въ это время случилось, что въ одну ночь были изуродованы почти всѣ
ища каменныхъ гермесовъ, четырехугольныхъ изображеній, которыя, но мѣст-
кому обычаю, стояли въ большомъ числѣ передъ храмами и частными зданія-
ми *). Виновники этого оскверненія святыни никому не были извѣстны; ьо
ихъ стали розыскивать, назначивъ доносчикамъ большія денежныя награды
отъ государства; сверхъ того, было рѣшено, что всякій, будь онъ гражданинъ,
иностранецъ или рабъ, кому извѣстно вообще о какомъ-кибудь другомъ
святотатствѣ, можетъ доносить о немъ, не страшась за себя лично. Дѣло это счи-
талось тѣмъ болѣе важнымъ, что въ нсмъ видѣли предзнаменованіе для рѣшен-
ной морской экспедиціи и, въ то же время, считали его слѣдствіемъ заговора, на-
правленнаго къ разрушенію существующаго государственнаго устройства и низ-
верженію народовластія.

28.	Нѣкоторые иноземные поселснны и рабы донесли. не относительно
герпесовъ, но относительно другихъ божественныхъ изображеній, что иныя
изъ нихъ прежде были изуродованы молодыми людьми для потѣхи и въ
пышомь видѣ, и что въ иныхъ домахъ мистеріи подверглись ошѣянію въ дерз-
кихъ подражаніяхъ. Въ обоихъ преступленіяхъ онн обвиняли п Алкивіада. За
•‘зо ухватились сго враги, такъ какъ опъ стоялъ имъ поперегъ дороги. Они ду-
ма.ш, что, изгнавъ его. станутъ первыми въ государствѣ, раздули это дѣло и ста-
,и громко кричать, что осмѣяніе мистерій и изуродованіе гермесовъ клонится къ
низверженію демократіи, «то ни одно изъ этихъ преступленій не обошлось безъ
нго соучастія, и въ дска.зательс’тво ссылались на все его поведеніе и образъ жизни,
янсогласный съ духомъ народовластія.

29.	Анкивіадъ отвергъ сначала эти обвиненія и заявилъ готовность под-
огнуться, до своего отплытія въ Сицилію — вооруженія были уже «кон-
-еан _ судебному слѣдствію по вопросу о томъ, дѣйсзвительноли ссвершено
Тгь что-нибудь подобное, и понести наказаніе, если онъ окажется вивов-
швц Шп оставить за собою должность полководца, если онъ будетъ справ-
1аг‘“’ Онъ заклиналъ аѳинянъ не вѣрить въ его отсутствіе клеветамъ на

• /го были бюсты бога Гермеса на столбахъ: со лргвнему зіровакію, онн предо
хі*ВА,и дороги я улицы отъ опасностей.
него, во лучше осудить его н& смерть теперьже, если онъ совершилъ что яибуді
дупвое; онъ сказалъ также, что съ ихъ стороны благоразумнѣе потребовать прежде
судебнаго рѣшенія, чѣмъ отпустить его на такое важное предпріятіе подъ тяже-
стью подобнаго обвиненія. Но враги его опасались, чтоснъ привлечетъ войска на
свою сторону, если судебное разбирательство начнется теперь же; онн боялись, что и
народъ окажется податливымъ, такъ какъ арглвиы и маятннейцы, только благода-
ря ему, примкнули къ морской экспедиціи. Они поэтому затянули дѣло, подговорить
другихъ ораторовъ сказать, что ему лучше отплыть теперь-же и не задержи
ватъ исполненія задуманнаго предпріятія, что по возвращеніи его дѣло будетъ
рѣшено судомъ въ опредѣленный срокъ. Они хотѣли предъявить просивъ него,
къ тому времени, еще болѣе важныя обвиненія, чтб было легче сдѣлать въ его
отсутствіе, и тогда вызвать его назадъ и предать суду. Было рѣшено, что Али
віадъ долженъ отплыть теперь же.

30	«Затѣмъ -была уже середина лѣта—послѣдовало отплытіе въ Сицилію
Большинство союзниковъ было предупреждено, что они должны заранѣе собрать
ся у острова Ксркиры съ провіантскими и легкими судами и со всѣми другими
снаряженіями, которыя они поставляли къ походу, такъ какъ, соединившись тамъ,
всѣ должны были вмѣстѣ плыть по Іонійскому заливу къ Япигскому мысу ♦). Самл
аникяне и тѣ изъ союзниковъ, которые находились въ городѣ, въ назначенный
день, съ разсвѣтомъ на?гравіілиеь въ Пирей и сѣли на суда. Съ ними, можно ска-
зать, двинулся въ Пирей весь народъ, всѣ граждане и иностранцы; каждый ту.
земецъ провожалъ кого-нибудь изъ своихъ: кто друга, кто родственника или сына
провожалъ съ надеждой и страхомъ, съ надеждой завоевать ту страну, со
страхомъ неизвѣстностн, свидятся-ли они когда-нибудь съ своими, отправляю-
щимися за море такъ далеко отъ родины.

31.	Въ эти минуты, когда имъ предстояло проститься другъ съ другемъ въ
виду близкой опасности, вся смѣлость предпріятія представилась чмъ яснѣе, чѣмі
въ то время, когда они постановляли о немъ .вое рѣшеніе. Но бодрость воз-
вратилась къ нимъ при видѣ тѣхъ силъ, которыми онн располагали, и изобиліи
всего въ отдѣльное ги. Иноземцы-же и остальная толпа пришли посмотрѣть собствен-
ными глазами на осуществленіе того, что казалось такъ величественно и мало вѣро-
ятно. Дѣйствительно, никогда еще не отплывала изъ одного города и отъ одной эл-
линской державы такая дорогая и великолѣпно снаряжег.ная экспедиція. Пра-
вда, числомъ судовъ и гоплитовъ *) **), ей не. уступала та, что была отправ-
лена подъ начальствомъ Перикла противъ Эпчдавра и потомъ йодъ начальствомъ
Гатлина противъ Потидеи, гакъ какъ въ то время было четыре тысячи гоплитовъ
гри тысячи всадниковъ и его военныхъ судовъ ось аѳинянъ, да отъ лесбійцевъ и
хіосцевъ пятьдесятъ судовъ и, сверхъ тсго, много другихъ союзниковъ; но тѣ
отплывали лишь для кратковременнаго предпріятія е къ тому же съ слабымъ сна-
ряженіемъ. А эта экспедиція была разсчитана на продолжительное время, и такъ
снабжена судами и сухопутнымъ войскомъ, что въ случаѣ надобности, можно было
воспользоваться и тѣми в другимъ. Флотъ былъ снаряженъ съ большими затратами
со стороны тріерарховъ **♦) и государства. Каждый человѣкъ экипажа получи»

*) Нквѣ мысъ Леум, въ Калабрія-

**) Тяжело вооруженная пѣхота.

♦**) Т. в. гражданъ, снаряжавшихъ суда: по аѳинскимъ законамъ, суда сна ряжа псі
извѣстнымъ разрядомъ богатыхъ гражданъ; государство поставляло только остовъ суда
и мачты, и погонь содержало экипажъ и» свей счетъ, То была повинность, налогъ
огь государства по одной драхмѣ въ день ♦), и государство поставлю остовы ко-
раблей: шестьдесять скороходныхъ парусныхъ судовъ, сорокъ транспортныхъ су-
довъ дія гоплитовъ и, сверхъ того, лучшихъ гребцовъ, тріерархп же дали греб-
цамъ верхнихъ скамеекъ *) **) и остальнымъ гребцахъ изъ собственныхъ средствъ
прибавку къ жалованью ось государства п, кромѣ того, доставили отъ себя до-
рогіе корабельныя изображенія ***} и другія принадлежности. Каждый въ от-
дѣльности употребилъ величайшія усилія на то, чтобы его судно превосходило
другія красотою в скоростью хеда. Вербовка сухопутнаго войска была произве-
дена съ величайшею добросовѣстностью: качество и красота оружія и одежды
были предметомъ самого горячаго соревнованія; каждый ревностно пснолнядь воз-
ложенную на него обязанность. Казалось, то била скорѣе выставка богатства и могу-
щества передъ остальной Греціей, чѣмъ военнаго снаряженія противъ непріятеля.
Еслибъ хто-нибудь сосчиталъ общественные расходы и отдѣльныя траты отплы-
вавшихъ, все, что уже израсходовано государствомъ и что оно отпускало съ пол-
іюводцамп, что уже истратилъ каждый на себя и тріерархп на свои суда и что
ииъ еще предстояло истратить, совершенно независимо отъ тѣхъ суммъ, которыя
бпалъ съ собою каждый, помимо общественнаго жалованья, па путовыя издержки
въ такомъ продолжительномъ походѣ, пли что брали съ собою отдѣльные воины
и купцы для своихъ оборотовъ, то оказалось бы, что множество талантовъ вы-
бывало изъ города. Экспедиція была столько же замѣчательна изумительною
смѣлостью замысла, блескомъ и богатствомъ представленнаго ею зрѣтища, сколько
численнымъ превосходствомъ надъ народами, противъ которыхъ она была на-
правлена, и тѣмъ, что никогда еще морской походъ не предпринимался изъ род-
нэй страны въ такую даль и съ такою надеждой на блестящую будущность.

32.	Когда люди сѣли и было перенесено на суда все, что оня брали
сь собою, затрубили сигналъ къ тишинѣ, и не на каждомъ кораблѣ въ отдѣль-
ности, а на всѣхъ одновременно были совершены обычныя передъ отплытіемъ
яолитвы, причемъ вѣстникъ произносилъ слова, между тѣмъ какъ одновременно,
вдодъ всего строя, въ сосуды наливалось вііво, и начальники и рядовые совер-
палп возліяніе изъ золотыхъ и серебряныхъ чашъ. Народъ молился съ ними съ
берега, какъ граждане, такъ и другіе, присутствовавшіе и желавшіе имъ успѣха.
Потомъ воины запѣли боевую пѣсню, и когда были окончены возліянія, отплыли
сначала длинною вереницей, а потомъ соперничая между собою въ скорости до
самой Эгины. Спи спѣшила достигнуть Керкиры, гдѣ собрались и остальныя
силы союзниковъ".

Но этихъ отрывковъ достаточно, чтобы видѣть, насколько Ѳуки-
Дидъ, какъ историкъ, выше всѣхъ своихъ предшественниковъ, лого-
графовъ и самого Геродота. Ѳукидидъ имѣетъ дѣло, прежде все-
го, съ людьми, съ ихъ естественными побужденіями, съ реаль-
нымъ міромъ событій, безъ примѣси сверхестѳственныхъ объясненій.
Мыслитель и государственный человѣкъ, онъ поглощенъ пелопон-

*) Т. е. вдвое больше, чѣмъ обыавовепно. Въ драхмѣ было шесть оболовъ, и ма-
ЧХ*и получали, обшяокясэ. по три обола въ іеиь.

**) "Гранитамъ; па долю атшъ гребцовъ, у которыхъ 5мли длиапѣ'иліх бссла, вы-
води поэтому труднѣй пая работа.

***) Изображенія ботовъ, героевъ, судовые гербы и т. п.

ВСВСВЩАЯ НСТОПЯ ЛИтЕСАТХГЫ.	73
нѳсакою войной какъ щіактичтсккмъ рѣшеніемъ вопроса с томъ,
станутъ-ли Аѳины мірового державой, или онѣ будутъ отброшены
назадъ въ то положеніе, въ какомъ находились и другія независи-
мыя греческія республики того времени.

Стройно-задуманное его сочиненіе, еслибъ оно было окончено
вполнѣ, содержало бы три цѣльныя части: пелопоннесскую войну до
Никіева мира, который не разрѣшать капитальнаго вопроса этой
войны и потому былъ непроченъ; волненія въ греческихъ государ-
ствахъ послѣ Никіева мира и аѳинскую экспедицію въ Сицилію,
возобновленіе войны съ Пелопоннесомъ до паденія Аѳинъ. При ны-
нѣшнемъ дѣленіи исторіи Ѳукидида на книги, вѣроятно сдѣланномъ
не самимъ историкомъ, а кѣмъ-нибудь изъ древнихъ гр аматистовъ,
первую часть сочиненія обнимаютъ книги вторая, третья и четвер-
тая; вторую часть—книги пятая, шестая и седьмая, а изъ третьей
части окончена Ѳукидидомъ только одна, восьмая книга. Нынѣшняя
первая книга сочиненія служитъ вступленіемъ къ нему.

Рѣдкій писатель въ такой степени сроднился съ своею задачей,
какъ Ѳукидидъ. Изученіе пелопоннесской войны, этого капитальнаго
событія его жизни, видимо было господствующей, можно сказать,
единственной его цѣлью. Широкій кругозоръ и большой литератур-
ный талантъ дали ему возможность мыслеппо пережить всѣ событія
этой войны, освоиться съ образомъ мыслей и характерами дѣйствую-
щихъ лпцъ, съ стремленіями партій, и отнестись къ нимъ съ боль-
шою объективностью, съ полнымъ умственнымъ п нравственнымъ
равновѣсіемъ, которыя дѣлаютъ его повѣствованіе чрезвычайно прав-
дивымъ и прозрачнымъ. Глубокое пониманіе мотивовъ и событій
пелопоннесской войны съ особенною силой сказалось въ многочис-
ленныхъ рѣчахъ, приписываемыхъ имъ дѣйствующимъ лицамъ и
произпесенвыхъ, по его свидѣтельству, въ народныхъ собраніяхъ,
на совѣщаніяхъ союзниковъ или передъ войскомъ. Въ этихъ рѣчахъ
главныя событія борьбы прямо объясняются изъ образа мыслей го-
сударствъ, партій и отдѣльныхъ лицъ. Историкъ приводитъ подоб-
ныя рѣчи всякій разъ, когда находитъ нужнымъ объяснить глубокія
причины того или другаго выдающагося событія. Оиъ во, та-
комъ совершенствѣ умѣетъ становиться ва точку зрѣнія полити-
ческихъ людей, и изъ нея выводить ихъ мнѣнія, намѣренія и дѣй-
ствія, что у читателя не остается никакого сомнѣнія въ подлѣй-
шей вѣрности приводимыхъ имъ рѣчей.

Сравнивая прозу Ѳукидида съ прежними и послѣдующими па-
мятниками прозаической литературы 'грековъ, знатоки греческаго
языка отводятъ ой среднее мѣсто между довольно безсвязнымъ но-
строеніемъ періодовъ у его предшественниковъ и той гладкою, плав-
ною рѣчью, которая была впослѣдствіи выработана въ Аѳинахъ. Въ
прозѣ Ѳукидида встрѣчаются особенности, своеобразные обороты, не-
привычное расположеніе словъ, и вы чувствуете, читая его, что
имѣете дѣло съ писателемъ живымъ, оригинальнымъ, у котораго свѣ-
жесть мысли преобладаетъ надъ гладкостью формы. Впослѣдствіи и
греки, и римляне съ трудомъ читали Ѳукидида; Цицеронъ отзывается
о рѣчахъ дѣйствующихъ лицъ его повѣствованія, что онѣ едва по-
нятны. Честь полнаго объясненія языка Ѳукидида принадлежитъ но-
вѣйшей филологіи.

ШП. Есеіофмн.—Ігтт чеверпго ііка.

Въ другомъ направленіи и съ меньшимъ талантомъ работалъ
болѣе плодовитый младшій современникъ Ѳукидида, Ксенофонтъ,
сынъ Грилла. Ксенофонтъ былъ моложе знаменитаго греческаго исто-
рика на четверть вѣка. Онъ родился около 445 года до Р. X., въ
мѣстечкѣ Эрхіи, въ Аттикѣ, и, благодаря хорошимъ матеріальнымъ
средствамъ своихъ родителей, получилъ отличное, по тогдашнему,
образованіе. Въ юности ояъ пользовался нѣсколько лѣтъ уроками
Сократа и былъ однимъ изъ его усерднѣйшихъ учениковъ и почи-
тателей. Біографъ Ксенофонта, Діогенъ Лаэртскій, составилъ его
біографію па основаніи источниковъ, болѣе или менѣе анекдотиче-
скихъ, и потому достовѣрнѣйшимъ источникомъ біографическихъ
свѣдѣній о немъ остаются де сихъ поръ его собственныя сочиненія,
какъ Ѳукидидова исторія пелопоннесской войны для біографіи самого
историка. Изъ сочиненій Ксенофонта мы знаемъ положительно, чт-
охота къ путешествіямъ привела его въ Персію уже въ зрѣлыхъ
лѣтахъ, и онъ поступилъ тамъ на службу Кпра младшаго, съ юныхъ
лѣтъ управлявшаго персидскими провинціями въ Малой Азіи. По
смерти отца своего, Дарія Оха, второму наслѣдовалъ Артаксерскъ
Мнемонъ, Киръ составилъ заговоръ съ цѣлью захватить власть въ
свои руки; заговоръ былъ открытъ, но Артаксерксъ великодушно поми-
ловалъ своего младшаго брата, даже сдѣлалъ его своимъ намѣстни-
комъ въ Малой Азіи. Пользуясь этимъ, Киръ младшій сталъ собирать
многочисленное войско, въ составъ котораго вошли до тринадцати
тысячъ грековъ; братья сразились въ 400 году при Кунаксѣ, въ
Вавилонской области. Несмотря на храбрость и стойкость, выказан-
аыя греками, Киръ младшій былъ разбитъ и самъ погибъ въ бою.
Грекамъ, бывшимъ у него на службѣ, пришлось спасаться въ отѳо
честно: ихъ вожди были коварно убиты персами, и извѣстное от-
лупленіе «десяти тысячъ» было совершено подъ начальствомъ Ксе-
73’
нофонта. Когда онъ возвратился въ Аоины, Сократъ былъ уже каз-
ненъ, и негодующій ученикъ его написалъ поэтому поводу сначала
ею апологію, потомъ свои записки о Сократѣ, навсегда заклеймив-
шія произнесенный надъ нимъ приговоръ. Можно съ большою вѣ-
роятностью сказать, что, со смерти Сократа, началось разочарованіе
Ксенофонта въ аѳинской демократіи. Подробности этого психологи-
ческаго процесса теперь прослѣдить невозможно; но мы знаемъ, что
Ксенофонтъ вскорѣ сблизился съ спартанскимъ царемъ Агезилаемь
и отдавалъ рѣшительное предпочтеніе спартанскимъ учрежденіямъ и
нравамъ. Заподозрѣнный въ «'лаконизмѣ», т.-е. въ пристрастіи къ
лакедемонцамъ, онъ подвергся изгнанію: народное собраніе, при пер-
вомъ удобномъ случаѣ, запретило ему возвращаться въ Аѳины изъ
Азіи, гдѣ въ это время велъ войну Агѳзилай, ири которомъ онъ на-
ходился. Съ тѣхъ поръ онъ сталъ настоящимъ лакѳдемонцемъ и
открыто дѣйствовалъ противъ Аѳинъ во внутреннихъ столкновеніяхъ
между греками. Въ 394 году, въ битвѣ при Коронейѣ, въ Зеотіи,
онъ былъ на сторонѣ Агезилая противъ соединенныхъ аѳинянъ, бео-
тійцевъ и т. д. Спартанцы наградили его помѣстьями въ Элидѣ,
гдѣ онъ прожилъ до глубокой старости, предавшись земледѣлію и
охотѣ, и гдѣ написана имъ большая часть его сочиненій. Онъ
былъ уже восмидосятилѣтній старикъ, когда аѳиняне, примирившись
съ Спартой, отмѣнили свой приговоръ объ его изгнаніи; по, кажет-
ся, онъ не воспользовался этою отмѣной. У него были два сына,
Гриллъ и Діодоръ, сражавшіеся зъ рядахъ рати, разбитой Эпами-
нондомъ въ 362 году при Мантинѳѣ, и одинъ изъ нихъ, Гриллъ,
былъ убитъ въ этомъ сраженіи. Впослѣдствіи разсказывали, что отецъ
совершалъ жертвоприношеніе, когда ему была принесена эта печаль-
ная вѣсть. Онъ будто бы снялъ съ головы вѣнокъ, не, узнавъ, что сынъ
его палъ храбро, опять надѣлъ вѣнокъ и сказалъ; г Я зналъ заранѣе,
что мой сынъ смертенъ». Прибавляли, что, несмотря на эту види-
мую покорность судьбѣ, Ксенофонтъ не переставалъ грустить о по-
гибшемъ сынѣ до самой смерти. Онъ умеръ въ глубокой старости,
около 365 года до Р. X., въ Коринѳѣ, куда забросила его происхо-
дившая въ Элидѣ война, и написалъ, по преданію, свое сочиненіе о
о доходахъ Аттики на девяносто-первомъ году жизни.

По каталогамъ александрійскихъ ученыхъ, оставленныя Ксено-
фонтомъ сочиненія составляли не менѣе сорока книгъ, изъ кото-
рыхъ до насъ дошли тридцать-семь. Но эти сочиненія, представляя
собою очень цѣнный матеріалъ для греческой исторіи тѣхъ временъ,
далеко не такъ цѣнны въ литературномъ отношеніи, какъ произве-
денія другихъ греческихъ писателей. Ксенофонтъ не былъ сильнымъ
мыслителемъ, не обладалъ въ такой степени ни философскимъ, ни
политическимъ творчествомъ, какъ они. Онъ писалъ много и легко,
но не глубоко; его записки о Сократѣ, которымъ мы обязаны нагляд-
нымъ изображеніемъ такъ-называемаго сократическаго метода, не
даютъ о Сократѣ достаточно солнаго общаго представленія. Своими
сочиненіями онъ производитъ впечатлѣніе писателя правдиваго, по-
своему толковаго, по угловатаго, ума мало подвижнаго и воспріимчи-
ваго, упорно видящаго одву только сторону вещей, человѣка, въ из-
вѣстномъ смыслѣ строго нравственнаго и религіознаго до суевѣрія. Его
продолженіе Ѳукидидовсй исторіи пелопоннесской войны—Ііоѵта^ тшѵ
’Екк7)ѵіхіі>ѵ,іи.и просто’Еит)ѵ«а(<Эллинскія дѣла»)—въ семи книгахъ,изъ
которыхъ двѣ первыя посвящены собственно продолженію Ѳуиидида,
а пять остальныхъ прославленію Агозилая, написано холодно, сухо,
кратко. Сначала, когда, какъ говоритъ преданіе, неоконченное про-
изведеніе Ѳукидида попало въ руки Ксенофонта, были написаны
послѣднимъ начальны я главы его «Э минскихъ дѣть», обнимающія
тяраннію тридцати, возвышеніе Оразибула и возстановленіе спокой-
ствія въ Аѳинахъ при вмѣшательствѣ и посредничествѣ Спарты.
Полагаютъ, что остальныя пять книгъ, посвященныхъ уже дальнѣй-
шей исторіи Греціи, до смерти Эпаминонда при Мантинеѣ, въ 362
году, написаны Ксенофонтомъ уже въ старости. Это сочиненіе—
единственное, дошедшее до насъ, описаніе тѣхъ временъ современни-
комъ—къ сожалѣнію, составлено человѣкомъ, который нѳ довольно
широко смотрѣлъ на вещи, чтобы возвышаться надъ тогдашними
партіями. Считая аѳинскую демократію нравственно испорченной,
осуждая аѳинскія учрежденія, опъ, въ то же время, не замѣчалъ, ка-
кая глубокая порча прокралась также и въ аристократическія учреж-
денія Спарты, и какъ мало политика Спарты отвѣчала его собственнымъ
основнымъ требованіямъ. Ксенофонтъ но терпитъ также и Ѳивъ, и
очень бѣдно, какъ бы нехотя, освѣщаетъ дѣятельность и возвышеніе
Эпаминонда. Относительная важность событій ускользаетъ отъ его
пониманія, и онъ нерѣдко впадаетъ въ біографическія подробности
я въ анекдотъ, упуская изъ виду общую нить событій.

Гораздо больше, чѣмъ общая исторія Греціи, отвѣчаю литера-
турнымъ способностямъ Ксенофонта описаніе какого-нибудь отдѣль-
наго, частнаго событія, игравшаго важную роль въ его собственной
жизни и оставившаго въ его душѣ неизгладимое впечатлѣніе. Такимъ
событіемъ было его участіе въ походѣ Кира младшаго, сопровож-
давшееся знаменитымъ отступленіемъ десяти тысячъ грековъ послѣ
пораженія Кира при Кунаксѣ. Описаніе этого событія, составлен-
ное Ксенофонтомъ,- его ’Аѵ«р<х«к, «Походъ Кира младшаго»—спра-
надливо считается самымъ лучшимъ, законченнымъ и цѣльнымъ
его сочиненіемъ, несмотря на встрѣчаемыя въ немъ ошибки противъ
географіи и статистики упоминаемымъ имъ странъ. Оно, очевидно,
составлено на основаніи собственныхъ записокъ, которыя велъ Ксе-
нофонтъ, будучи на службѣ Кира младшаго, и которымъ снъ ста-
рательно далъ впослѣдствіи литературную обработку. Въ этомъ со-
чиненіи, раздѣленномъ также на семь книгъ, Ксенофонтъ объясняетъ
причины раздора между братьями Артаксерксомъ и Киромъ, описы-
ваетъ тайныя и явныя военныя приготовленія Кира, выступленіе
набранной имъ рати изъ Сардъ опасное положеніе, въ какое попали
побѣдоносные греки по смерти Кира въ рѣшительной «битвѣ при Ку-
наксѣ, и воздаетъ хвалу способному и горячему нринпу. Коварное
избіеніе греческихъ стратеговъ персами заставляетъ грековъ избрать
Ксенофонта и Хейризофа своими вождями и поручить имъ дѣло своею
спасенія. Съ неимовѣрными усиліями и лишеніями, грекамъ удается
обойти засаду Тиссаферна, перейти черезъ Эвфратъ и Тигръ и достигнуть
Трапезунта, пройдя Арменію и другія земли, а потомъ, частью сухимъ
путемъ, частью моремъ, добраться до предмѣстья Византіи, Хризо-
поля, нынѣ Скутари. Эти искатели приключеній, еще сохраниашіеся въ
числѣ 6,090 человѣкъ послѣ долгихъ перенесенныхъ ими испытаній,
поступаютъ сначала на службу къ ѳракійскому царю, йотомъ къ пергам-
скому Ѳиброну, воевавшему противъ Тиссаферна и Форнабаза. Въ раз-
сказѣ Ксенофонта, все это читается не какъ исторія, а какъ интерес-
ный, прекрасно изложенный романъ. Ксенофонтъ не умѣлъ связать
отступленіе десяти тысячъ своихъ соплемени иковъ съ общимъ положе-
ніемъ дѣлъ въ Греціи; политическая сторона этого явленія изчезаетъ
въ его разсказѣ; но тѣмъ ярче выступаетъ сторона бытовая и анекдо-
тическая, (чень богатая въ такихъ необыкновенныхъ приключеніяхъ,
какія пришлось пережить нѣсколькимъ тысячамъ греческихъ наем-
никовъ, принужденныхъ пролагатт> себѣ дорогу черезъ незнакомыя
пмт> страны Малой Азіи. Слѣдующій короткій отрывокъ, составляю-
щій первую главу пятой книги «Анабазиса», познакомить читателей
съ разсказомъ Ксенофонта.

О томь, чтб совершили греки въ своемъ походѣ еъ Киромъ и потомъ иа при
до Конта Эвксинекаго, какъ достигли они греческаго города Трапезунта п какъ
принесли бгагодарственныя жертвы за свое спасеніе, тотчасъ по прибытіи въ
дружественную страну,—я уже разсказалъ въ предыдущихъ книгахъ. Теперь же
онн собрались и совѣщались о дальнѣйшемъ походѣ. Сначала поднялся А итнлеогъ
изъ Турік *) и сказалъ: „Чтб касается до меня, товарищи, мнѣ страшно надоѣло
укладываться, ходить, бѣжать, тащитъ оружіе, быть въ строю, стоять на стражѣ
и биться; я желаю избавиться наконецъ отъ этихъ мученій н, такъ какъ мы теперь
уже у хоря, совершить остальную часть пути на кораблѣ и прибыть въ Грецію,
какъ Улиссъ, распростертымъ и спящимъ1*. Услыхавъ это. воины поддержали его
рѣчь 'ромкимь ропотомъ. За мимъ высказали тоже самое в другой, и всѣ прп-

') Греческій городъ въ юккой Италія.
сутсгвующіе. Тогда всталъ Хейръзофъ и говорилъ такъ: „Воины, ЛнаксибіЙ*) мнѣ
другъ, и онъ теперь начальствуетъ флотомъ. Если вы хотите послать меня
къ нему, то я надѣюсь возвратиться съ воеакымп и другими судами. Такъ
ь.къ вы хотите продолжатъ путь на судахъ, то дожидайтесь моего возвращенія;
это сдѣлается скоро". Воины, слушая это, сильно обрадовались и подали голоса
м возможно саорѣйпее его отплытіе. Послѣ него поднялся Ксенофонтъ и ска-
зать: „Хейризофъ отправляется такимъ образомъ за судами, а мы остаемся здѣсь.
Я хочу сказать вамъ, что, не моему мнѣнію, мы должны дѣлать вовремя нашего
здѣсь пребыванія. Прежде всего намъ надо добыть себѣ жизненные припасы изъ
непріятельской земли, потому что здѣшній рынокъ для насъ малъ, да у насъ,
за исключеніемъ немногихъ, нѣтъ и денегъ ди покупокъ; а окрестная страна намъ
враждебна. Оттого мы подвергаемся опасности потерять много людей, если вы
будете безпечны и неосторожны относительно припасовъ. Мнѣ представляется
необходимымъ добыть все нужное намъ продовольствіе набѣгами, но не блуждать
наудачу, чтобы не понести урона, о чемъ мы, предводители, обязаны заботиться.
Это было рѣшено. „Слушайте же дальше", продолжавъ КсенофоЕть. „Нѣкоторые
т васъ выйдутъ на добычу. Я считаю наилучшимъ, чтобы каждъй, кто же-
лаетъ выступить, сказалъ намъ объ этомъ и, въ гоже время, о томъ, куда онъ хо-
четъ идти, дабы намъ знать число выступающихъ и число остающихся, и имѣть
возможность дѣйствовать сообща, если это будетъ нужно; мы должны знать, если
представится случай помочь кому-нибудь, куда намъ спѣшить на помощь, должны
дать совѣтъ неопытнымъ, желающимъ предпринять что-нибудь, и разузнать
о силѣ того непріятеля, противъ котораго они хотятъ выступить". И это также
рѣшено. „Собразите еще и вотъ это", продолжалъ онъ. „Непріятель имѣетъ
время для сбора добычи и по всей справедливости готовитъ намъ западню, потому
что мы владѣемъ теперь его собственностью; онъ угрожаетъ намъ. Поэтому я
думаю, чтс мы должны разставить стражу вокругъ лагеря; если мы поиеремѣнро
будемъ стоять иа стражѣ и наблюдать за непріятелемъ, то станемъ меньше до-
ступны его нападенію. Подумайте также и о слѣдующемъ. Еслибъ мы знали
навѣрное, что Хейрнзофъ вернется съ достаточнымъ числомъ судовъ, то все, что я
хочу сказать теперь, было бы излишне; но такъ какъ мы навѣрное не знаемъ
этого, мы должны, х думаю, постараться собрать суда и изъ здѣшнихъ мѣстъ.
Если онъ вернется, а мы запасемъ суда и здѣсь, то отплывемъ отсюда на боль-
шемъ числѣ судовъ; если онт. не достанетъ судовъ, то мы воспользуемся здѣш-
ними. Я часто вижу здѣсь мимоидущія суда; если мы попросимъ трапезунтцевъ
дать намъ военныя суда и ими будемъ захватывать проходящія мимо, а по-
томъ, снявъ съ нихъ рули, будемъ хранить ихъ до тѣхъ поръ, пока ихъ набе-
рется достаточное для пасъ количество, то уже не будемъ затрудняться въ пере-
возочныхъ средствахъ". И это было одобрено- „Сообразите также", говорилъ скъ
далѣе, „не елраведлпзо-ли кормить па общій счетъ экипажъ задержанныхъ
судовъ, пока скъ долженъ оставаться здѣсь изъ-за насъ, и заплатить ему за
наше плаваніе, чтобы онъ, прнгося намъ пользу, также имѣлъ свои выгоды
оть насъ". И это было утверждено. „Но еслибъ намъ не удалось и этимъ спосо-
бомъ собрать необходимое число судовъ, то, по моему мнѣнію, намъ надо пору-
чить приморскимъ городамъ исправить дороги, которыя, какъ мы слышимъ, очень
плохи; эти города легко рѣшатся ва это, подъ вліяніемъ частью страха частью
желанія оть насъ отдѣлаться". Тутъ всѣ закричали, что нельзя продолжать походъ
сухимъ путемъ. Замѣтивъ ихъ безразсудство, Ксенофонтъ не собралъ голосовъ,
но убѣдилъ города добровольно починить дороги, представивъ имъ, что ови тѣмъ

*) НачальЕвк-. спартанскаго флота.
скорѣе отдѣлаются отъ грековъ, если дороги будутъ проложены. Греки получили
отъ трапезунтцевъ пятидесяти-весеіьный корабль и назначили командиромъ его
лакедемонскаго иеріёка ♦) Дексиппа. Но этотъ, не заботясь о ловлѣ судовъ, бѣ-
аплъ съ кораблемъ изъ Понта. Впослѣдствіи онъ, однако же, понесъ за это сира
ведливую кару: вмѣшавшись у Сейфа, во Ѳракіи, въ чужія дѣла бетъ всякаго
на то права, онъ былъ убитъ лакедемонцсмь Ннкаидромъ. Греки же получили
еще и тридцатн-весельный корабль, который былъ отданъ подъ начальство
аеинянііна Поликрата, приводившаго имъ всѣ захватываемый суда. Товары,
на нихъ нагруженные, выгружались; для охраненія иль была присіавлена
стража, корабли же пригодились для береговаго плаванія*) **). Греки, между тѣмъ,
выходили на добычу, и нѣкоторымъ счастливилось, другимъ нѣтъ. Кісенетъ же,
кэторый завелъ свой и еще одинъ отрядъ въ опасную мѣстность, погибъ со мно-
гими своими спутниками и

Нѣтъ сомнѣнія, что служба у Кира младшаго и долгое пребы-
ваніе въ Персіи навели Ксенофонта на мысль посвятить особое со-
чиненіе Киру старшему, знаменитому основателю нерсидсилго цар-
ства. Поучительное, но грустное явленіе представлялъ изъ себя
аѳинянинъ, отдавшій всѣ свои симпатіи Спартѣ и, въ то же вре-
мя, ищущій осуществленія своихъ политическихъ идеаловъ въ ос-
нователѣ и представителѣ персидскаго деспотизма. Разумѣется,
въ виду подобной основной мысли и задачи Ксенофонтовой <Киро-
педіи» (Короо яаіЗхіа, Воспитаніе Кира), въ восьми книгахъ, нраво-
ученіе, легенда и басня рѣшительно преобладаютъ въ пей надъ реаль-
ной исторіей. Киръ старшій является у Ксенофонта образцовымъ
правителемъ государства, проникнутымъ спартанскою мудростью и
моралью, съ нѣкоторой примѣсью мало понятыхъ авторомъ сократи-
ческихъ идей. Герой его «Киропѳдіиі—нѳ то реальное лицо, которое
извѣстно намъ теперь изъ исторіи, а лицо, возведенное, съ извѣстной
предвзятой течки зрѣнія, на степень идеала. Оттого сКпропедія»,
обыкновенно, признается популярнымъ историческимъ романомъ въ
полу-восточномъ вкусѣ. Вотъ ея содержаніе:

Властительство представляетъ большія трудности; во онѣ легко преодолимы
цля того, кто умѣетъ толково направлять особенности и нужды тѣхъ, надъ пѣлъ
онъ властвуетъ. Поучительнымъ примѣромъ такого властителя служитъ Киръ.
Разсказъ начинается происхожденіемъ Кира и его воспитаніемъ но правиламъ и
обычаямъ персовъ. На двѣнадцатомъ году онъ посѣщаетъ въ Мидіи своего дѣда
по матери, Астіага, гдѣ располагаетъ всѣхъ въ свою пользу рѣдкимъ умомъ, раз-
судительностью, добротою сердца и товарищескимъ духомъ, и въ совершенствѣ
овладѣваетъ искусствомъ верховой ѣзды и охоты. Шестнадцати лѣтъ отъ роду, онъ
уже сопровождаетъ своего дѣда Астіага и дядю Кіаксара въ походѣ противъ асси-
рійскихъ разбойниковъ и при этомъ обнаруживаетъ замѣчательныя военныя спо-
собности. Возвратившись къ отцу своему Камбизу, въ Персію, гдѣ смотрятъ ча

*) Вольные жители лакедемонскихъ городокъ, пе ьол’.эоваешіеся идавями граждсн-
стзь, но обязанные нести военную службу.

**) Т. е. чтобы разбойничать по берегамъ.
пцрЛцегь шъ на зародъ изнѣжсвгнй, онъ и иа родянѣ удимяел. веѣтъ своими
боевыми и сердечники качествами. По смерти Аетіага, когда ассирійскій царь
призываетъ сосѣдніе народы гь союзу противъ Мидіи, Кгаксаръ проготь помощи
у персовъ и, но его желанш, начальство надъ высланной ими вспомогательной
ратью поручено Киру. Сказавъ своимъ воинамъ приличную рѣчь, Киръ поспѣшно
вниуиаеть въ сопровожденіи своего отца, который въ длиной бесѣдѣ съ нимъ
объясняетъ военныя н религіозныя обязанности полководца. Этою бесѣдой закан-
чивается первая книга пКиропедіни.

Вторая книга описываетъ пребываніе Кира съ яоспомогательнымъ войскомъ
въ Мидіи; его совѣты Кіаксару и его совѣщаніе съ воинами о томъ, елѣдуетъ-лн
раздѣлять плоды побѣды между всѣми безъ различія, или по заслугамъ. Рѣшено
дѣлить ихъ соразмѣрно съ заслугами и предоставить Киру оцѣнку самыхъ за-
сіугь. Далѣе слѣдуетъ, въ третьей книгѣ, разсказъ о военныхъ столкновеніяхъ
съ армянами и халдеями, о посольствѣ въ Индію за капиталами для покрытія
военныхъ расходовъ, о войнѣ съ Ассиріей и пораженіи ея войска. Въ четвертой
книгѣ Киръ благодаритъ боговъ за побѣду и награждаетъ своихъ воиновъ; по-
томъ начинается преслѣдованіе бѣгущаго непріятеля по пятамъ, при помощи ин-
дійской конницы; яесь ассирійскій лагерь достается побѣдителямъ. Киръ внушаетъ
соОнмъ персамъ, какъ полезно имѣть конницу; рѣшено завести ее, и Киръ упот-
ребляетъ для этого забранныхъ ассирійскихъ коней. Въ пятой книгѣ Еиръ пору-
чаетъ молодому Араспу охранять прекрасную плѣнницу Пантею. Юноша счи-
таетъ себя вполнѣ огражденнымъ отъ нея увѣщаніями Кира, но все-таки не въ
ьиахъ противостоять ьбьинію Иантѵи Киръ, кежду тѣмг, бсэьп? всего засяі ь
продолженіемъ войны н старается узнать отъ мидянъ и другихъ союзниковъ, же-
іалпъ-ліі они дѣйствовать за-одно съ нимъ. Убѣтивтясьвг.ѵточъ, он„ овладѣваетъ
пока нѣкоторыми крѣпостями и потомъ ѣдетъ повидаться съ Кіаксаромъ, который
уже давно относится съ завистью и недовѣріемъ къ его побѣдамъ, но теперь уступаетъ
его убѣжденіямъ я ускоконвается. Въ шестой книгѣ стражъ Пантеи, Арасоъ, пз мо
хеть долѣе противостоять ея прелестямъ. Ошибочно объясняя вниманіе,которое она
оказываетъ ему, какъ своему стражу, снъ позволяетъ себѣ дѣлать ей предложенія и
гаже угрожать, гакъ что она принуждена жаловатьст Киру. Киръ отзываетъ Ара-
.'ещ но, вопреки ожиданію самого Араспа и другихъ, прикипаетъ его дружески
и, съ глазу на глазъ, поручаетъ ему проникнуть въ непріятельскій лагерь, будто
би страшась царскаго гнѣва. Араепъ съ радостью берется исполнить это порученіе,
а Пантея, полагая, что Араспъ дѣйствительно перебѣжалъ къ непріятелю, обѣщаетъ
<іиру, села оиъ ігозволгтт- ей послать та ея отсутствующимъ и у леемъ, доставить
ему въ лнпЬ послѣдаятс, върнѣйшаго дрѵіа. Киръ оправляетъ въ неьріятеть-
скій лагерь, въ качествѣ развѣдчиковъ, еще и пословъ, которые превезлч ему
деньги изъ Индіи, и дѣятельно готовится къ походу противъ лидійскаго
паря Креза, союзница ассирійцевъ. Въ мельчайшихъ подробностяхъ опредѣ-
ляетъ ояъ весь распорядокъ движенія войска. Передовой отрадъ его встрѣ-
чаетъ передовую непріятельскую колонку, подъ начальствомъ Арасга. Къ об-
щему удивленію, Киръ встрѣчаетъ его съ большою радостью и узнаетъ отъ него
расположеніе непріятельскихъ силъ. Всѣ готовя гея хъ бею, въ томъ числѣ и воз-
вратившійся мужъ Пантеи, А бра дать. Въ седьмой книгѣ, послѣ жертвоприноше-
нія, Кирово вейеко выходитъ на встрѣчу непріятелю. Завязывается отчаянная
битка, въ которой выдерживаютъ испытаніе и новая иерсите-сая конница, и во-
кал боевая колесница, а всадники, посаженные на верблюдовъ, оказываются не-
пригодными. Крезъ спасается бѣгствомъ въ свою столпцу Сарды; Киръ спѣшить
за нимъ, овладѣваетъ городомъ. Онъ видится и великодушно бесѣлуетъ съ Кре-
зонъ. Узе&въ, что Абрадатт убить въ бою, онъ присутствуетъ на торжественномъ
его погребеніи, на которомъ стонетъ г убиваегся Пактея, и обѣщаетъ поступи? і
съ нею по ея желанію, но вскорѣ узнаётъ, что она лишила себя жизни на могилѣ
мужа и ставить имъ обоимъ памятникъ большихъ размѣровъ. Вовнечальники
Кира покоряютъ ему Карію и Фригію; греческіе города Малой Азіи покоряютеі
добровольно. Самъ Киръ идетъ на Вавилонъ. Удачно кридуманная военная хит-
рость даетъ ему возможность внезапно овладѣть громадныхъ городомъ. Оиладъвъ
городомъ, онъ помышляетъ объ учрежденіи чисто восточнаго двора, но испол-
няетъ это, не показывая, что это его мысль, а дѣлая видъ, что она принадлежитъ
его друзьямъ. Онъ окружаетъ себя отрядомъ евнуховъ, на которыхъ возложены
внутренняя служба во дворцѣ и охраненіе сго особы. Внѣ дворца учреждена на-
ружная стража изъ однихъ только персовъ, окружавшая его всякій разъ, когда
онъ показывался публично. Въ Вавилонѣ доставленъ большой гарнизонъ, полу-
чающій содержаніе к жалованье отъ города. Восьмая и послѣдняя книга „Киро-
педіи“ посвяшена разсказу о томъ, какъ устраиваетъ Киръ государственное хо-
зяйство, какія принимаетъ мѣры для упроченія своего царства и своей власти.
Въ числѣ этихъ мѣръ одною изъ самыхъ крупныхъ являются щедрыя награды
Плѣнный Крезъ даже озабоченъ тѣмъ, что щедрыя раздачи поведутъ къ разоре-
нію самого Кира. Устраивается великолѣпное шествіе къ благодарственному жер
гвоприношснію за побѣды, и вс время этого шествія челобитчики всенародно
подаютъ свои прошенія вельможамъ, чтобы внушить толпѣ уваженіе и любовь кі
приближеннымъ царя, такъ какъ отъ ихъ заступничества и отъ благоволенія къ
нимъ царя зависятъ исходъ полагаемыхъ прошеній. При раздѣлѣ добычи, Кярч
предоставляетъ свою долю друзьямъ. Окъ отправляется потомъ въ Персію съ бо-
гатыми подарками отцу, матери и всему персидскому народу. На обратномъ пути
въ Вавилонъ онъ женится въ Мидіи на дочери Кіаксара Въ завоеванныя облаіэи
назначаются, для гражданскаго управленія, сатрапы; для удобства сношеній уч-
реждается царская почта. Киръ предпринимаетъ потомъ походъ въ Египетъ, п
избираетъ себѣ поперемѣнными столицами Вавилонъ, Сузу и Экбатану. Сновидѣ-
ніе возвѣщаетъ Киру близкую смерть; онъ назначаетъ своимъ преемникомъ Каю
биза, увѣщевае1'т эго жить въ ладу съ своимъ младшимъ братомъ, аапь для ежг?
пользы, гакъ и для того, чтобы радовать отца ва томъ свѣтѣ. Киръ высказываетъ
такимъ образомъ свою вѣру въ будущую жизнь. Распорядившись своимъ погребе-
ніемъ и простившись со всѣми, Киръ умираетъ.

Въ заключеніе Ксенофонтъ очевидно хочетъ оправдаться отъ упрековъ, кого-
рне могли быть сдѣланы ему соплеменниками, и проводить краткую параиелі
между прежними к современными ему персами.

Многіе спеціалисты восхищаются этимъ произведеніемъ грече-
скаго автора. Но позволительно посмотрѣть на него и нѣсколько
иначе. Оно представляется намъ послѣднею стадіей въ томъ обрат-
номъ умственномъ процессѣ, представителемъ котораго былъ Ксено-
фонтъ. Ученикъ и даже поклонникъ Сократа, онъ отвернулся отъ
настоящаго къ прошлому, отъ аѳинской демократіи къ спартанскому
порядку, отыскивая въ иемъ свои идеалы; ему оставалось только
пойти дальше вь этомъ направленіи, чтобъ придти къ возвеличеніи
Кира, какъ идеальнаго правителя. Это произведеніе писателя, который
не вынесъ ивъ школы Сократа ничего другаго, кромѣ полнаго р*3'
рыва съ настоящимъ, во не во имя будущаго, а во имя прошлаго,
и остановился, какъ мкоііе наши славянофилы, на такомъ уровнѣ
политической мудрости и морали, гдѣ прозябаютъ только застарѣлыя
общія мѣста. Оно не имѣло бы большаго права на вниманіе потомства,
еслибъ потомство не считало нужнымъ восхищаться всякимъ памят-
кикокъ старины, и еслибъ въ самомъ произведеніи не было слѣдовъ
прямого вліянія Востока на позднѣйшую греческую литературу. Ро-
маническая сторона «Киропедіи» и «Апабазиса» имѣетъ въ исторіи
греческой литературы то значеніе, что въ ней уже начинаютъ ска-
зываться черты будущаго греческаго романа. Въ «Киропедіи», напи
санной авторомъ уже въ глубокой старости, вымыселъ до тою пре-
обладаетъ надъ исторической правдой, что въ наше время она со-
всѣмъ не можетъ служить источникомъ для исторіи Кира и основа,
нія персидскаго царства.

Отъ такого писателя, какъ Ксенофонтъ, нельзя и требовать,
чтобъ онъ могъ воспроизвести оригинальную и свѣтлую фигуру
Сократа во всю ея величину. Исполненный почтенія къ своему учи-
телю, Ксенофонтъ рельефно изобразилъ въ четырехъ книгахъ своихъ
«Записокъ» (’Аяэ^ѵт^сѵеоіхата) ту сторону ученія Сократа, которая
была ему наиболѣе доступна—сторону нравоучительную. Она рѣши-
тельно преобладаетъ въ этихъ запискахъ, съ которыми читатели уже
знакомы изъ нашего очерка жизни и дѣятельности Сократа. Но онѣ,
макъ и небольшое сочиненіе: «Хвала Сократу» (Ешхратоо< агокоЧд),
написаны Ксенофонтомъ въ сравнительно молодые годы, когда впе-
чатлѣніе, произведенное великимъ умомъ учителя на ихъ автора,
было еще свѣжо, когда умственный кругозоръ автора еще не
съузился до размѣровъ прописной морали.

Оттого эти «Записки» такъ цѣнны и въ настоящее время.
Не говоря уже объ Аристофанѣ,' относящемся къ Сократу съ чисто
сатирической стороны, другой классическій писатель, Платонъ,
оставилъ въ своихъ сочиненіяхъ изображеніе того-жѳ мыслителя,
совсѣмъ нѳ совпадающее съ изображеніемъ его у Ксенофонта. Про-
вѣрка одного изъ этихъ двухъ изображеній другимъ привела исто-
рическую и философскую критику къ тому важному выводу, что
оставленное Ксенофонтомъ изображеніе Сократа ближе къ жизни,
реальнѣе, вѣрнѣе, чѣмъ Сократъ, опоэтизированный Платономъ,
который превратилъ его въ носителя своихъ собственныхъ идей. Не
будучи сильнымъ, самостоятельнымъ мыслителемъ, Ксенофонтъ ко-
пировалъ черты Сократа, конечно, безъ постиженія всѣхъ возмож-
ностей этого замѣчательнаго человѣка. Въ Сократѣ непремѣнно было
е нѣчто такое, что поддавалось идеализаціи, и чего не умѣлъ иде-
4лизйросать Ксѳпофонтъ; но въ идеализаціи Платова много личваго,
произвольнаго и фантастическаго. Что касается «Хвалы Сократу», ея
принадлежность перу Ксенофонта отвергается многими. Авторъ еи до-
казываетъ, что Сократъ не старался смягчить своихъ судей просьбами,
а напротивъ, настроилъ ихъ враждебно своею благородной гордостью,
большимъ желаніемъ, чѣмъ страхомъ смерти. Къ ней и къ «Запискамъ»
Ксенофонта примыкаютъ два другихъ его сочиненія: «Хозяйство»—
ОЬсьѵоріхбс (лбуо;), и «Пиръ (Еоркоаюѵ), которыя могли бы войти в
въ составъ его «Записокъ». Въ «Хозяйствѣ» Сократъ предлагаетъ
наилучпгій способъ управленія домашнимъ хозяйствомъ. По всей
вѣроятности, авторъ воспроизвелъ въ этсмъ сочиненіи, имѣющемъ
діалогическую форму, какую-нибудь дѣйствительную бесѣду Сократа
о хозяйствѣ, разумѣется, зъ томъ видѣ, въ какомъ эта бесѣда отра-
азилсь въ его собственномъ умѣ.

Ео своему содержанію бесѣда распадается ва двѣ части Въ первой изъ видъ
Сократъ и нѣкто Критобуіъ бесѣдуютъ о домашнемъ хозяйствѣ вообще; во второй
идетъ рѣчь о благо дѣтельныхъ обязанностяхъ и занятіяхъ землевладѣльца, въ
видѣ разговора Сократа съ Исхомахомъ, практически знающимъ сельское хозяй-
ство. Собесѣдники, между прочимъ, затрогивпюгь въ этой послѣдней часіи во-
просъ о цѣляхъ брака и относятъ къ обязанностямъ хозяйки дома: воспитаніе дѣ-
тей, наблюденіе надъ прислугой и управленіе ею, заботу о порядкѣ въ домѣ, о
правильномъ распредѣленіи запасовъ и пренебреженіе къ мишурнымъ нарядахъ
и украшеніямъ, причемъ Исхемахъ передаете Сократу свои бесѣды объ этомъ съ
женою. Съ своей стороны, хозяинъ дома обязанъ поддерживать скошенія съ оспъ
ннмъ міромъ, охранять свою семью, заправлять всѣмь, выбирать и педготозшъ
надежныхъ управителей и сосредоточивать главное взиманіе на полевыхъ рабо-
тахъ. Изломахъ разсказываетъ при этомъ Сократу свой образъ жизни, аскус-
ныин вопросами вызываетъ его на желанные отвѣты, и высказываетъ свое мнѣ-
ніе, что земледѣліе не только самое полезное, но и пріятнѣйпео искусство, легки
доступное каждому. Въ заключеніе доказывается, что усердіе, заботливость ь
умѣнье склонять другихъ къ повиновенію безъ принудительныхъ мѣръ — глав-
ныя условія хорошаго хозяина, и что для послѣдняго изъ этихъ условій недоста-
точно одного только воспитанія, а нуженъ еще и особый дарь боговъ.

«Хозяйство» Ксенофонта пользовалось особеннымъ уваженіемъ
бъ древности. Говорили, что Сципіонъ Африканскій никогда не раз-
ставался съ нимъ; Цицеронъ перевелъ его въ молодости на латки-
скій языкъ, & Колумела включилъ значительную часть этого пере-
вода въ свое сочиненіе о сельскомъ хозяйствѣ.

«Пиръ», на кото-ромъ главная роль также принадлежитъ Сокра-
ту, одно изъ самыхъ удачныхъ сочиненій Ксенофонта. Оно даетъ
живую картину греческихъ пирушекъ, начинавшихся обѣдомъ,
за которымъ слѣдовали попойка, бесѣда о разныхъ предметахъ, вы-
зывающихъ на размышленій, съ примѣсью веселыхъ шутокъ, любви
къ красивымъ юношамъ, наемной музыки и пляски. На этомъ пиру
Сократъ, возбужденный любовью хозяина дома н пирушки къ юношѣ
Автохкку, высказываетъ овое мнѣніе о двоякомъ существѣ, достоин-
ствѣ и могуществѣ Эроса, различая обыденную, пресыщающую и
преходящую любовь отъ душевной, божественной, освобождающей
человѣка, и приводитъ примѣры дѣйствія послѣдней изъ герои-
ческихъ сказаній.

Намъ остается только поименовать друтія сочинскія Ксея'фонта.
Ему приписываютъ: діалогъ, веденный также въ духѣ сократиче-
скихъ его воспоминаній, подъ названіемъ: «Гіеронъ, или о тиран-
ніи» (’Іарв» г) тічріѵѵ.хбс)—бесѣду Гіврона Сиракузскаго съ философомъ
Симонидомъ, гдѣ проводится параллель между тиранніей и спокой-
сгвіемъ частной жизни и обсуждаются средства, при помощи кото-
рыхъ тираннъ можетъ сдѣлать свое правленіе полезнымъ для под-
властныхъ; сочиненіе объ искусствѣ верховой ѣзды—«Пері іякпг»];»—
съ особеннымъ указаніемъ на приспособленіе лошади къ военному
дѣлу, и «'Іккар^іхоі»—объ обязанностяхъ начальника конницы; со-
чиненіе объ охотѣ (Коѵтіуетіхб;), съ непріязнепными выходками про-
тивъ софистовъ; сочиненіе объ источникахъ или доходахъ Аттики
(Пороі т| ісері хреоебшѵ), написанное съ цѣлью указать средства къ
поправленію экономическаго положенія аѳинскаго государства; сочи-
неніе о спартанскихъ учрежденіяхъ (Пері АахгЗаіцоѵёвѵ локі-еіа;), въ
которомъ авторъ говоритъ о спартанскомъ воспитаніи, военныхъ
упражненіяхъ, охотѣ и проч., и сочиненіе объ аѳинскихъ учрежде-
ніяхъ (Пері ’Абт]ѵаі®чі тіокѵсеіа?), принадлежность котораго Ксенофонту
оспаривается почти всѣми новыми изслѣдователями, и котораго
текстъ изобилуетъ чужими вставками и искажающими смыслъ
ошибками.

Заключимъ немногими словами: Ксенофонтъ не былъ ни само-
стоя-’ельнымъ мыслителемъ, пи выдающимся историкомъ. Его воззрѣнія
заимствованы у другихъ, они односторопни и подернуты какимъ-то
сур.йыиъ солдя.тск.лм7, егтгѣккэмъ. Опъ заимствовалъ свою могаль у
Сократа, свое политическое направленіе у Агезилая, талантъ кото-
раго имѣлъ на него большое вліяніе, и пытался примѣнить эту мо-
раль и это направленіе къ дѣлу Кира младшаго. Отсюда та фаль-
ияшаи дидактика, самымъ крупнымъ выраженіемъ которой была его
«Киропедія». Ксенофонтъ былъ второстепенный писатель, хорошій
разскащикъ, но далеко не художникъ. Исторія не представлялась
ехУ связною цѣпью естественныхъ причинъ и слѣдствій, а какимъ -то
непрерывнымъ нравоученіемъ подъ ежечаснымъ вліяніемъ боговъ.
°нг сухъ и педантиченъ, но въ то же время правдивъ; его изло-
женіе чуждо всякихъ литературныхъ или. какъ говорили тогда, ри-
тэрекихь прикрасъ; но это простота не столько художника, сколько
односторонняго человѣка.
Другій историки четвертаго вѣка извѣстны намъ только по отрыв-
камъ изъ ихъ сочиненій, сохранившимся у позднѣйшихъ греческихъ
писателей и компиляторовъ. К т е з і й. родомъ изъ Книда, въ Карій,
много лѣтъ былъ врачѳмъ персидскаго царя Артаксеркса Мнежона, и
на основаніи собственныхъ наблюденій и матеріаловъ, почерпнутыхъ
изъ персидскихъ архивовъ, написалъ большое историческое сочине-
ніе о Персіи — «Пеооіха»—въ двадцати-трехъ книгахъ, гдѣ цѣн-
ныя свѣдѣнія были, повидимому, перемѣшаны съ баснями, кото-
рыя слабая истерическая критика того времени принимала за дѣй-
ствительныя событія. Отрывки изъ него, сохранившіеся у другихъ
истериковъ и Собирателей, пе даютъ возможности судить оконча-
тельно о методѣ и достоинствѣ Ктезія; но мы знаемъ, что древніе
нѳ ставили его высоко. Аристотель считалъ его нѳзаслуживающимъ
довѣрія; Плутархъ приписывалъ ему наклонность къ мистицизму; но
ояъ, тѣмъ не менѣе, долго считался наилучшимъ источникомъ для
древней исторіи Востока, Ему принадлежало также менѣе обширное
сочиненіе объ Индіи—<’Іѵ6іхі».

Филистъ Сиракузскій, сподвижникъ двухъ тиранновъ, Діо-
нисовъ старшаго и младшаго, написалъ большое, но неоконченное
сочиненіе объ исторіи Сициліи—«ЕгхвХіха»—въ трехъ частяхъ и три-
надцати книгахъ, обнимавшее въ первой части (семь книгъ) древ-
нюю исторію Сициліи, до взятія Агригента карѳагенянами въ 406
году, во второй части (четыре книги)—тираннію Діониса старшаго,
въ третьей (двѣ книги) — исторію младшаго Діониса, которому ав-
торъ помогалъ въ дѣлѣ изгнанія Платона. Сочиненіе это было
впослѣдствіи закончено землякомъ Филиета, Атанасовъ, но оно не
дошло до насъ. Позднѣйшіе писатели греко-римскаго міра отзыва-
лись о немъ различно. Нѣкоторые признавали за авторомъ большой
талантъ, напоминающій Ѳукидида; но его положеніе при обоихъ Діо-
нисахъ и дѣятельное участіе въ ихъ тирапничѳскомъ правленіи не-
избѣжно дѣлали его болѣе пристрастнымъ, чѣмъ правдивымъ исто-
рикомъ.

Ѳеопсмпъ, уроженецъ Хіоса, прошедъ черезъ школу Изсирата,
былъ сначала ораторомъ, потомъ занялся изученіемъ исторіи и съ
этою цѣлью много путешествовалъ. Будучи сыномъ семьи, враж-
дебной демократическому посадку, онъ нѳ былъ любимъ на родинѣ,
и только подъ конецъ жизни нашелъ желанный покой и безопасность
въ Египтѣ. Ѳеопомпъ былъ плодовитъ и своеобразенъ. Онъ писать
много, но изъ всѣхъ его сочиненій намъ извѣстны, по сохранен-
нымъ другими писателями отрывкамъ, два историческихъ его труда:
двѣнадцать книгъ его греческой исторіи — «’ЕШѵіха», составляю-
щихъ продолженіе исторіи Ѳукидида, съ 411 по 394 годъ, и пятьде-
снть-восемь книгъ всеобщей исторіи, оть воцаренія Филиппа Маке-
донскаго до его смерти, называемой по этому «ФіХічіпха». Сколько
можно судить по сохранившимся отрывкамъ, эти сочиненія, отличав-
шіяся тщательной отдѣлкой языка, въ духѣ Взократовой школы,
не блистали критическимъ отношеніемъ къ легендѣ. Они срывали
каску съ нравственной порчи того времени и рѣзко осуждали Фи-
липпа и македонскую политику, но имѣли совершенно ритор-
скую окраску.

Какъ еще слаба была въ то время историческая критика, видно
иатрудѣ другаго историка четвертаго вѣка, Эфора. Эфоръ, родомъ изъ
іонійскаго города Кумы, современникъ и товарищъ Ѳео помпа по
Ияохратовой школѣ, считался у древнихъ авторомъ первой всеоб-
щей исторіи, обнимавшей исторію эллиновъ и варваровъ со времени
возвращенія Гераклидовъ въ Пелопоннесъ до осады Пѳрипѳа Филип-
помъ Македонскимъ, въ тридцати книгахъ. По отрывкамъ изъ этой
всеобщей исторіи, приведеннымъ у Дісдсра. Страбона, Плутарха и
другихъ, Эфоръ объявилъ, что опускаетъ всѣ миѳическіе разсказы,
относящіеся къ временамъ до возвращенія Гераклидовъ, чтб, разу-
мѣется, упраздняло троянскую войну; онъ даже осуждалъ тѣхъ, кто
вводитъ миѳы въ историческое сочиненіе, такъ какъ истина всегда
должна быть на первомъ планѣ. И, несмотря на это, онъ часто от-
ступалъ отъ своего правила. Онъ разсказывалъ главныя похожденія
Геракла, излагалъ сказанія с Кадмѣ и Гармоніи, объ нагнаніи Этоіа
изъ Элиды; дѣлалъ выводы изъ хронологіи войнъ троянской и оив-
ікой; разсказывалъ о Дедалѣ и походахъ амазонокъ. Какъ и другіе
позднѣйшіе историки, онъ превращалъ миѳическія подробности въ
правдоподобные историческіе факты и, напр., излагалъ, что подъ
змѣей Пито, убитой Аполлономъ, надо разумѣть жестокаго царя.
Его попытка была тѣмъ не менѣе замѣчательнымъ литературнымъ
явленіемъ, по богатству собраннаго и сгруппированнаго авторомъ ма-
теріала и по самой новизнѣ подобной работы.

ШИ Гртккм фыкзфів мкЛ Снр»п. — Платъ

Въ Греціи, по выраженію одного писателя, наука черпалась изъ
жизни и тотчасъ погружалась въ нео. Дѣятельность греческаго фи-
лософа не ограничивалась стѣнами школы, онъ былъ учителемъ на-
рода. Дреэніѳ мыслители стали удаляться отъ дѣлъ площади уже
тогда, когда подмѣтили жестокій ведутъ, разъѣдающій основы древ-
ней жизни. Сократъ былъ столько же общественнымъ дѣятелемъ,
сколько и мыслителемъ. Онъ былъ преданъ суду, какъ гражданинъ,
пользовавшійся большимъ вліяніемъ и отрицавшій неприкосновен-
ныя основы аѳинской жизни ла основати свободы изслѣдованія. Въ
его лицѣ греческая мысль окончательно разошлась съ греческой жиз-
нію и дѣйствительностью. Сущность переворота, совершеннаго икъ
въ философіи, заключалась въ томъ, что мысль стала у него сама
по себѣ предметомъ объективнаго изслѣдованія. Послѣ него, мысль
еще больше сосредоточивается, углубляется въ себя, чтобы больше
выяснить свое единство съ предметомъ, свою связь съ природой.
Его мощная діалектика разложила установившіяся мнѣнія, которыя
принимались за знанія. Разрушивъ старое содержаніе мысли, надо
было дать ей новое, и въ этомъ направленіи пошли дальше но слѣ-
дамъ Сократа нѣкоторые ученики его, особенно Платонъ.

Одинъ изъ учениковъ Сократа, Эвклидъ, разрабатывая на-
чала сократической мудрости, положилъ основаніе такъ-яазываѳмой
мегарсксй, или діалектической школѣ, соединявшей этику Сокр&та
съ ученіемъ элѳатовъ. Но ни его сочиненія, ни сочиненія его по-
слѣдователей: Эвбулида Милетскаго, Діодора Язосскатс, Стильпона
Мегарскаго и Алексина Элидскаго, совсѣмъ нѳ дошли до насъ. Дру-
гой ученикъ Сократа, Фѳдонъ Элидскій, основалъ въ своемъ
родномъ городѣ школу, родстзениую съ иегарской. Третій, Ари-
стиппъ, основатель школы киренаиковъ или гѳдонитовъ ♦), рано
вкусившій удовольствій и независимости отъ людей и обстоятельствъ,
положилъ въ основаніе своей философіи чувственно пріятное ощу-
щеніе, т]8оу7), но въ болѣе благородномъ смыслѣ, чѣмъ его послѣдо-
ватели. Четвертый, Антисѳѳнъ Аѳинскій, довелъ сократиче-
ское ученіе о добродѣтели до самыхъ крайнихъ выводовъ въ осно-
ванной имъ кипичѳской школѣ, которая получила это названіе отъ
Киносарга — того мѣста въ одномъ изъ аѳинскихъ предмѣстій, гдѣ
упражнялись въ гимнастикѣ незаконнорожденныя дѣти. Добродѣ-
тель, основанная на самообладаніи и удовлетвореніи однѣхъ только
необходимѣйшихъ потребностей жизни, была въ егс глазахъ един-
ственнымъ, вѣчно достойнымъ изученія, благомъ. Впослѣдствіи грам-
матисты составили десять книгъ изъ оставленныхъ имъ сочиненій,
которыя были посвящены преимущественно ученію о морали, рито-
рикѣ и аллегорическому объясненію Гомера. Древніе считали его
очень сильнымъ въ нравоучительныхъ діалогахъ на темы изъ ми-
ѳическаго міра. Особенно цѣнили они діалогъ, носившій имя Ге-
ракла, покровителя кяничѳской школы. Въ своемъ Фосибс Щоч Ан-
тисѳенъ противопоставлялъ народному политеизму ученіе о единсотѣ
божества. Существеннѣйшія положенія Аптисѳенова ученія был
усвоены стоиками,

Платонъ, сначала носившій имя Аристокла, родился въ 4ЙѴ
ши 427 году, въ Авинахъ. Отецъ его, Аристонъ, владѣлъ недви-
жимою собственностью на Эгинѣ. И Аристонъ, и мать Платона, Пе-
ристісна, были люди древняго и знатнаго рода. Въ ювости онъ обу-
чатся гимнастическимъ упражненіямъ, игравшихъ такую важную
роль въ воспитаніи достаточныхъ гражданъ, и въ гимназіи былъ про-
званъ Платономъ за свои широкія плеча *). Есть извѣстіе, что онъ ос-
гаіся побѣдителемъ и получимъ награду на истмійскихъ играхъ. Въ тя-
желую пору окончанія пелопоннесской войны, ему пришлось нести
военную службу; но мы не имѣемъ достовѣряыхъ свѣдѣній ни объ
этой порѣ его жизни, ни объ его первыхъ занятіяхъ музыкой, гим-
настикой, поэзіей и философіей. Множество сложившихся о немъ
легендъ заслоняютъ собою дѣйствительное теченіе его жизни. Діо-
генъ говоритъ, что Платонъ пробовалъ свои силы на диѳирамбѣ,
сѣсиѣ и трагедіи, но что встрѣча съ Сократомъ побудила его сжечь
свои поэтическіе опыты. Но словамъ Аристотеля, Кратилъ обучалъ
Питона системѣ Гераклита прежде, чѣмъ онъ сталъ ученикамъ
Сократа. Собственныя сочиненія Платона нѳ оставляютъ никакого
сомнѣнія въ томъ, что онъ уже въ молодости ознакомился съ совре-
менными направленіями въ паукѣ и искусствѣ. Но важнѣйшимъ
событіямъ его внутренней жизни было, конечно, сближеніе съ Со-
кратомъ, съ которымъ онъ яе разставался до сашй его смерти.
По смерти Сократа, Платонъ переселился въ Могару и жилъ
аѣкотороѳ время съ другимъ его ученикомъ, Эвклидомъ. Изъ
Иегары онъ предпринималъ путешествія въ Египетъ, Кирену,
Великую Грецію (южную Италію) и Сицилію, вѣроятно воз-
вращаясь, отъ времени до времени, въ Аѳины. Преданіе говоритъ,
что онъ занимался математикой съ Ѳеодоромъ Кирѳяскимъ и близко
сошелся съ пиѳагорѳйц&ми въ Великой Греціи. Но, въ дополненіе
къ теоретическимъ свѣдѣніямъ, онъ пріобрѣлъ во время этихъ
путешествій и свое первое практическое знакомство съ безотвѣт-
ственной тиранніѳй при Діонисіи Старшемъ. Этотъ тираннъ былъ такъ
возмущенъ его образомъ мыслей, вѣроятно отражавшимъ мнѣнія Со-
крата, что выдалъ его спартанскому послу, который продалъ его,
какъ раба, на Эгиду. Выкупленный Анникѳридомъ, опъ вссвра-
гмея въ Аѳины и основалъ въ одномъ иэъ чападнілхъ аойг.скихъ
предмѣстій свою школу въ такъ-называемой Академіи (Ахабтр'кх) —
общественной площади при р. Кефиссѣ. Подробности устнаго пре-
подаванія Платона самъ неизвѣстны, а оно, судя по его діа-
логамъ, было главною его дѣятельностью и продолжалось не ме-
вѣе сорока лѣтъ, до самой смерти учителя. Умирая онъ передалъ

*) Оп «Хдатос, ѵирйѵа, обмгѵ, л яХатос, плоскій, мрѵый.

кмвцхл встоти ЛИПРЖГ/ГЫ.

74
сзою школу въ цвѣтущемъ состояти своему ученику и племяннику
Спевзиппу. Платонъ пережилъ восьмидѳсяти-лѣтній возрастъ и умеръ
въ 348 году; но и въ старые годы силы его сохранились на столько,
что незадолго передъ смертью онъ окончилъ свой діалогъ «О За-
конахъ».

Платонъ принадлежитъ къ числу очень немногихъ греческихъ
писателей, которыхъ сочиненія дошли до насъ вполнѣ. По никъ
можно возстановить безъ пробѣловъ характеръ и смыслъ его ученія.
Сократъ провозглашалъ право самосознательнаго разума, считая его
сущностью и цѣлью самосознающей воли; Платонъ пошелъ еще даль-
ше: онъ признаётъ мысль сущностью не только самосознающей води,
но и вселенной, покоряя ей все сущее, считая возможнымъ, по тре-
бованію отвлеченной мысли, передѣлывать природу, религіи и государ-
ства. Въ этомъ смыслѣ онъ выходилъ еще больше изъ предѣловъ антич-
наго міровоззрѣнія, вносилъ въ него совершенно ему чуждый романти-
ческій элементъ. Идеалистъ и поэтъ, онъ противополагалъ единственно-
истинный, по его мнѣнію, духовный міръ науки призрачному будто
бы міру сущаго. По его млѣнію, первый раскрывается человѣку
мышленіемъ, которое рядомъ воспоминаній будить и развиваетъ ис-
тину, уснувшую и забытую въ душѣ, преданной тѣлесному бытію.
Приведенный такимъ образомъ въ сознаніе, проснувшійся идеальный
міръ оказдтвается истиною міра реальнаго, отрѣшается отъ суятт. пре-
менЕаго бытія. Оттого родъ—истина недѣлимыхъ, всеобщее—истока
частнаго, идея—истина вселенной. Въ глазахъ Платона, временное,
тѣлесное бытіе служитъ преградой безусловному знанію, какъ будто
оно пе есть, въ то же время, и неминуемое условіе знанія. Но
главная сила Платона не столько въ этомъ ученіи, сколько въ новыхъ
логическихъ пріемахъ, въ такъ-называемой діалектикѣ, наслѣдованной
имъ отъ Сократа, и котсрая одна ведетъ у него къ истинѣ. Начальную
степень, илиточку отправленія мысли онъ видитъ въ непосредственномъ
воззрѣніи, въ чувственной сознательности, переходящей въ чувствен-
ное представленіе, въ мнѣніе; за этою первою степенью слѣдуетъ у
него вторая - средняя между мнѣніемъ и наукой—разсудочное позна-
ваніе, рефлексія, исканіе общихъ и отвлеченныхъ началъ, приня-
тіе гипотезъ, болѣе или менѣе произвольныхъ объясненій. Но раз-
судочныя знанія, по мнѣнію Платона, никогда не достигаютъ діалек-
тической ясности: исходя отъ гипотезъ, онѣ не восходятъ до безу-
словнаго начала, а основываются на предположеніяхъ; къ такимъ
знаніямъ онъ относитъ геометрію и близкія къ ней науки. Третью,
высшую степень составляетъ мышленіе само по себѣ, понимающее
мышленіе, которое беретъ предположенія не за начало, а толь-
ко за точку отправленія къ началу. Эту-то третью степень зданія
Платонъ называетъ діалектикой. Опа раскрываетъ ему несостоятель-
ность чувственнаго и разсудочнаго середъ умозрительнымъ и иде-
альнымъ. «Огонь отрицанія брадцался и въ его жидахъ — клорнть
ч немъ одинъ русскій писателъ—наслѣдіе софистовъ оставалось и въ
его лупѣ, з не только оставалось, но и выросло въ гигантскую силу: по
характеръ его генія нѳ былъ отвлеченно -разрушающій: онъ былъ,
совсѣмъ напротивъ, примиряющій. Платонъ исторгаетъ изъ прехо-
дящаго—постоянное, изъ частнаго — всеобщее, изъ недѣлимыхъ —
родъ нѳ для того только, чтобы, признавъ дѣйствительность и исти-
ну всеобщаго, разбить и уничтожить индивидуальное, сущее, част^
иоѳ: нѣтъ, онъ исторгаетъ родовое для того, чтобы спасти его отъ
круговорота временнаго существованія, сдѣлать то, чего природа не
можетъ сдѣлать безъ мысли человѣческой — примирить ихъ. Здѣсь
Платонъ уже нѳ романтикъ, а спекулятивный философъ. Всеобщее,
родовое, схваченное въ мысли, онъ называетъ идеей; достигая до
нея, онъ стремится дать ей опредѣленіе, н діалектика его дѣлается
примирительницей, снимая указанныя ею противорѣчія». Единое
остается самимъ собою въ многоразличіи; чувственное, мноі-ор&злич-
еоѳ, конечное, относительно существующее не есть истинное; оно
неразрѣшенное противорѣчіе, разрѣшающееся только въ идеѣ; но идея
ко внѣ предмета; она тб, что стремится къ самоопредѣленію раз-
личіями, и то, что пребываетъ свободнымъ и единымъ въ этомъ
различіи. Дѣйствительно одно безконечно - отвлеченное бытіе: пере-
ходя въ сознаніе, оно вызвышается надъ бытіемъ конечнымъ, и
даетъ среду вѣчнаго успокоенія и созерцанія, дальше котораго не
идетъ мысль Платона. «Въ этомъ послѣднемъ словѣ его, въ этомъ
царствѣ почившей и созерцающей себя идеи—всѳ прекрасное и все
одностороннее его воззрѣнія. Опъ и въ историческомъ смыслѣ, по
отношенію къ своимъ предшественникамъ, представляетъ свѣтлое и
спокойное море, куда направляются ихъ воды. Парменидъ, Горак
литъ, Пиѳагоръ, Анаксагоръ, софисты, Сократъ равно нашли мѣсто
въ Платоновой мысли. Рѣки потерялись въ морѣ, хотя опѣ въ немъ
и его не было бы безъ нихъ. Но море это безконечно широко, бе-
рега изчезаютъ—и въ этомъ вся бѣда; вода и воздухъ — такія сти-
хіи, въ которыхъ человѣку чего-то недостаетъ’ онъ любить землю,
равнообразіе жизни, а еѳ стихійную безконечность, которая пора-
жаетъ, долго поражаетъ, но при которой остаться нельзя. Въ этой
пгиринѣ, теряющей берега, сила Платона, но онъ успокоился въ
блаженствѣ созерцанія и думалъ забыть ихъ... А фантастическіе
образы и представленія (такъ-называемыѳ Платоновы миѳы), втѣ-
сняющіеся въ душу его, врыва,юпгіеся въ его діалектику, выказы-
вающіе свои страстныя черты въ покойныхъ волнахъ чистаго мыгп-
74*
леИя — зачѣмъ очи? Какая дахэнтич.вскад необходимості. пъ ^мx^?
Не по логической необходимости всплывали оки въ душѣ Платова:
они являлись въ замѣну утраченнаго временнаго, они носили тотъ
ликъ красоты, котораго не имѣетъ отвлеченная мысль и который до-
рогъ человѣку; они нарушили величавое спокойствіе чистаго мыш-
ленія. и Платонъ радовался этому нарушенію. Такъ облака веселятъ
мореходца, прерывая спокойную и вѣчно-нѣмую лазурь».

Эта общая характеристика отчасти можетъ служить клюнемъ
къ сочиненіямъ даровитаго греческаго мыслителя, превознесеннаго вы-
ше мѣры сначала древними, а лотомъ и новыми изслѣдователями
тѣхъ отдаленныхъ временъ. Только въ недавнее время сказалась
реакція противъ непомѣрнаго преувеличенія заслугъ писатели, ко-
торому и безъ этихъ преувеличеній принадлежитъ высокое мѣсто въ
исторіи человѣческой мысли вообще и въ греческой философіи въ
частности. Общее состояніе Греціи въ то время, когда жилъ Пла-
тонъ, клонилось къ упадку, и было бы большою ошибкой не
видѣть глубокой связи между философіей даннаго времени и тѣкі
политическими и общественными условіями, среди которыхъ она сла-
галась. Платонъ великъ и привлекателенъ своимъ даромъ облекать
мысль въ поэтическіе образы. Но при немъ и послѣ него греческая
философія окончательно клонится къ упадку, на немъ впервые
рельефно отразился поворотъ къ индивидуально-мистическому созерца-
нію, поворотъ необходимый, но наносившій смертельные удары всему
міровоззрѣнію древняго міра.

До Платона господствовали два главныхъ направленія въ основ-
номъ вопросѣ о человѣческомъ познаваніи. Одно принадлежало Про-
тагору, признававшему познаваніе за временное, преходящее душевное
состояніе, возбуждаемое соприкосновеніемъ человѣка съ чувственно
ощущаемыми предметами, и потому отрицавшему возможность объ-
ективнаго, общаго для всѣхъ, положительнаго и неизмѣннаго созна-
ванія Представителями другаго направленія были олеаты, считав-
шіе опытное познаніе обманчивымъ, и полагавшія въ основу всякаго
познанія единство всего сущаго. Платонъ отнесся критически къ
обоимъ этимъ направленіямъ. Ученіе Протагора упраздняетъ, по его
мнѣнію, возможность всякаго спора и опроверженія мнѣній, и со-
держитъ въ себѣ очевидное противорѣчіе, такъ какъ Протагоръ, съ
своей точки зрѣнія, долженъ признавать всякое мнѣніе одинаково
истиннымъ, даже и мнѣніе тѣхъ, кто оспориваетъ истину его уче-
нія. Сверхъ того, людямъ свойственно, въ нѣкоторыхъ отноше-
ніяхъ, знаніе будущаго, дающее имъ возможность считать что-
нибудь полезнымъ или вреднымъ; какъ могъ бы имѣть такое зн&шэ
человѣкъ, еслибъ его знаніе объяснялось единственно его минут-
нымъ душевнымъ состояніемъ? Ученіе Протагора исключаетъ вооб-
ще возможность всякаго твердо установленнаго понятія о чехъ бы
то ни было. Между тѣхъ, пс самому способу человѣческаго позна-
ванія очевидно, что оно не можетъ быть произведеніемъ нашихъ
чувствъ: эти чувства знакомятъ насъ съ отдѣльными, разрозненны-
ми признаками предметовъ: ихъ звукомъ, цвѣтомъ, видомъ, запа-
хомъ; по совокупленіе этихъ различныхъ чувственныхъ ощущеній,
которыя мы пргдаелъ предмету, как.-» ею ормпняки, пр^ичбодится
уже не внѣшними чувствами. Сравнивая ощущенія между собою,
мы признаемъ ихъ сходными или различными, и это также совѳр-
паѳтся не чувствами Пс ьсѣмъ этгмъ причинамъ, заклк-чалъ Пла-
тонъ, познаваніе должно стоять выше чувственныхъ ощущеній н
не должно отъ нихъ зависитъ. Платонъ не остановился также и на
мнѣніи элѳатовъ. Они, правда, считали познаваніе актомъ духовной
природы человѣка, необусловленнымъ внѣшними чувствами и опы-
томъ; но онъ ни раздѣляетъ ихъ мнѣнія о единомъ неизмѣнномъ бы-
тіи и ихъ отрицанія реальности небытія. Если мыслимо бытіе, то
мыслимо и небытіе, по крайней мѣрѣ въ нашемъ представленіи, и
еслибъ было мыслимо только единое сущее, то нѳ было бы и на-
добность давать ему названіе сущаго въ отличіе отъ всего другаго.
Невозможно, поэтому, достигать познаванія отрицаніемъ опыта и
многоразличія предметовъ и явленій. Платонъ согласенъ съ Прота-
горомъ въ томъ, что наши чувственныя ощущенія даютъ намъ
представленія объ измѣнчивыхъ предметахъ, и съ олеатами въ
томъ, что наше знаніе должно быть неизмѣннымъ, твердымъ, отрѣ-
шеннымъ отъ измѣнчивости чувственнаго міра. Опираясь па сокра-
тическій методъ къ познаванію сущности вещей, онъ соединяетъ
эти два воззрѣнія въ одно цѣльное. Сократъ показалъ, что для ис-
тиннаго познанія о предметѣ необходимо прежде всего составить
о немъ ясное понятіе. Если, по правильному ученію Гераклита, все
въ природѣ находится въ преходящемъ состояніи вѣчнаго движенія
и ничто не имѣетъ постояннаго, неизмѣннаго бытія, то неизмѣн-
нымъ въ этомъ безпрерывномъ измѣненіи вѣчно движущагося су-
щаго остаются понятія, какъ настоящіе объекты прочнаго познава-
нія. Мы говоримъ, напр., о деревѣ, и разумѣемъ подъ этимъ сло-
вомъ нѣчто опредѣленное, неизмѣнное, тогда какъ всѣ отдѣльныя
явленія, связываемыя нами съ именемъ дерева, быстро измѣняются
и потому уже не существуютъ. Это твердое и неизмѣнное, общее
всѣмъ предметамъ, обозначаемымъ нами однимъ и тѣмъ же име-
немъ, и есть понятіе или, какъ обыкновенно выражается Платонъ,
идея. Но онъ считаетъ эти идеи нѳ порожденіемъ способности че-
ловѣка составлять общія представленія о вещахъ, а чѣмъ-то дѣй-
ствительнс существующимъ внѣ нашего мышленія. Вопреки общему
мнѣнію, что всякое отдѣльное дерево со всѣми его особенностями
есть нѣчто дѣйствительно сущее, а общее понятіе о деревѣ--только
абстракція, обобщающій отвлеченный актъ нашего ума, Платонъ
утверждалъ, что возшіеновѳеіо идей въ душѣ человѣка обусловлено
не чувственными, измѣнчивыми и обманчивыми явленіями, а непо-
средственнымъ, духовнымъ созерцаніемъ идеальнаго міра.

Идеи Платона--реальныя, хотя и безтѣлесныя сущности, пре-
бывающія внѣ видимаго міра и доступныя только духовному зрѣ-
нію. Онѣ--первообразы всего земнаго. Платснъ приписываетъ та-
кое реальное существованіе нѳ однѣмъ только выспимъ идеямъ кра-
соты и добра, но и всякимъ другимъ, такъ какъ идеи—нѳ что иное,
какъ понятія обо всемъ сущемъ; каждому роду бытія соотвѣтствуетъ
идея. Идеи состоятъ между собою во взаимномъ подчиненіи, сотому
что низшее понятіе всегда заключено въ высшемъ, напр., понятіе
о дубѣ въ понятіи о деревѣ, понятіе о деревѣ въ понятіи о расте-
ніи и т. д. Идеи составляютъ такимъ образомъ стройную вереницу,
причемъ, однако же, низшія изъ нить существуютъ совершенно не-
зависимо отъ высшихъ. Земные предметы суть только отпечатка
идей; идеи сообщили имъ то, что въ этихъ предметахъ истинно я
познаваемо. Переходя постепенно отъ низшей идеи къ высшей, Пла-
тонъ возвыіпаятся до высшей, всеобщей идеи, поглощающей всѣ
остальныя — до идеи божества. Собственно высшею идеей представ-
лягтея ему идея добра, безъ которой все ничтожно въ мірѣ; атакъ
какъ онъ считаетъ божество добромъ, такъ какъ, по его мнѣнію,
въ противоположность Протагору, который признавалъ человѣка мѣ-
риломъ всего сущаго, такимъ мѣриломъ служить божество, начало,
продолженіе и копецъ всего сущаго, то міръ является лишь его отра-
женіемъ, т. е. отраженіемъ высшей идеи. По было бы ошибочно
думать, что Платонъ представлялъ себѣ божество личнымъ, само-
сознающимъ существомъ, въ томъ смыслѣ, въ какомъ сложитесь
христіанское представленіе о божествѣ личномъ, всемогущемъ, все-
вѣдущемъ и вездѣсущемъ.

Чувственное существуетъ для Шатова лишь по стольку, до
скольку око причастно идеѣ. Матерія противополагается у него ис-
тинному, себѣ равному, идеямъ, и онъ обозначаетъ ее еловомъ: «дру-
гое». Это «другое» для него нѳ существуетъ, оно, почерпая все свс-
сэдержаніе изъ идей, есть лишь пустое понятіе, ничто. Всѣ свой-
ства, дѣлающія какой-нибудь предметъ именно этимъ предметомъ,
даны ему идеей; оттого матерія сама по себѣ не имѣетъ опредѣлен-
наго образа, сегодня она—вода, завтра—огонь, она тожественна сь
пустымъ пространствомъ. Въ этомъ-то «другомъ» наше зрѣніе, не-
сгос^ное соведцать <лг,тьы идеи, созерпае-ч. тѣлесные отпечатки
понятій, смѣшеніе идей и матеріи, бытія и небытія. Въ поэтичес-
кимъ представленіи Платона очевидно противорѣчіе. Отвергая реаль-
иое существованіе матеріи, онъ, однако-же, признаетъ оо безусловно
необходимой для того, чтобы могли проявляться идеи.

До насъ дошли многочисленные діалоги Платона о философ-
скихъ вопросахъ и его письма Если разсматривать послѣднія какъ
отдѣльное сочиненіе, то мы имѣемъ 36 сочиненій Платона въ
56-тн книгахъ; ему прштисыпаютъ, сверхъ того, восемь сочиненій,
которыл не считаются подлинными. Полагаютъ, что. это все, что
было имъ написано, и объясняютъ эту сохранность распространен-
ностью копій съ его сочиненій, которыя тщательно изучались еще
древними. Хронологическій порядокъ, въ какомъ они написаны,
неизвѣстенъ; о немъ существуютъ съ древнихъ временъ однѣ только
догадки. Одна изъ таки&ъ догадокъ принадлежитъ знатоку и перевод-
чику сочиненій Платона, ПІлейермахѳру, который, приводя ихъ въ
систему, отправляется отъ того предположенія, что все міровоззрѣ-
ніе Платова было выработайо кмъ прежде, чѣмъ «нъ пачать пи, агь,
и что онъ послѣдовательно излагалъ въ нихъ отдѣльныя ча-
сти своей философской системы. Но это предположеніе осталось не
доказаннымъ и не принято въ наукѣ. По соображеніямъ Шлейер-
махера, діалогъ «Федръ» содержитъ въ себѣ общій очеркъ всей си-
стемы; къ нему примыкаютъ, прежде всего, элементарные сократи-
ческіе діалоги, приводящіе къ діалектикѣ (логикѣ, какъ средству, и
къ идеямъ, какъ предмету философскаго мышленія), каковы «Прота-
горъ», «Парменидъ», «Лизій», «Лахъ», «Х&рмидь», «Евтнфронъ»,
«Хвала Сократу» (АяоХодіа Ешхратсо?), «Критонъ» и нѣкоторые дру-
гіе, менѣе крупные, діалоги. Вторую серію составляютъ, по Шлейер-
махеру, посредствующіе діалоги, которыхъ главная задача — вы-
яснить протявов оложность между ходячимъ и философскимъ познава-
ніемъ, какъ въ вопросахъ физическаго, такъ и въ вопросахъ нрав-
ственнаго міра. Сюда относитъ онъ діалоги «Горгій», «Ѳѳайтетъ»,
«Кратилъ», «Пиръ» (Еоргооюѵ), «Государственный человѣкъ»
(Псм-іхб;), «Фѳдонъ», «Филебъ». Къ третьей серіи Шлейермахеръ
причисляетъ объективно-научные діалоги. «Тимей», «Критій» и де-
сять книгъ «О государствѣ» (ПоХиеіа), къ которымъ примыкаетъ
сочиненіе сомнительной подлинности «О законахъ» (Ыороі). Какъ
много субъективнаго въ подобныхъ попыткахъ, видно уже изъ того,
что не меньшій знатокъ предмета, К. Фр. Гѳрмапнъ, предложилъ со-
вершенно иную классификацію Платоновыхъ сочиненій, основы-
ваясь также на ихъ внутреннемъ содержаніи. Но его мнѣнію, Пла-
токъ, сначала замкнутый въ кругѣ сократической философіи, лишь
мало-по-малу выработывалъ свов самостоятельное ученіе, и онъ хро-
нологически распредѣляетъ сочиненія Платона, предполагая невѣст-
ную послѣдовательность въ развитіи его философской мысли.

Всѣ сочиненія Платона имѣютъ драматическую форму діалоговъ;
они посвящены самымъ разнообразнымъ предметамъ и большею
частью озаглавлены именами главныхъ участниковъ излагаемыхъ
бесѣдъ. Въ бесѣдахъ обсуждаются отвлеченные вопросы и задачи
философіи, но онѣ, тѣмъ нѳ менѣе, исполнены жизни. Пла-
тонъ умѣлъ придать имъ драматическій интересъ, опредѣленныя
рамки, тб, что въ драмѣ называется завязкой и развязкой. Бесѣды
происходятъ у него пе между безжизненными фигурами и формула-
ми, а между живь’м лю.д>ми, прияимак щимп къ сердцу обсуждас
мыя задачи. Платонъ сто.ъкл ж-з постъ и художникъ, столько а
мыслитель. Конечно, не всѣ эти бесѣды происходили именно такъ,
какъ передаетъ ихъ Платонъ; но онѣ изложены у него совершенно
правдоподобно; сели участвующія въ нихъ лица и не говорили всего
того, что приписываетъ имъ тотъ или другой діалогъ, то они могли
это говорить, придерживаясь извѣстныхъ воззрѣній. Особенно живы
и драматичны діалоги Платона, посвященные общеинтереснымъ фи-
лософскимъ вопросимъ. Таковы его діалоги: «Пиръ», «Федонъ», и бе-
сѣды, направленныя противъ софистовъ: «Горгій», «Протагоръ»,
«Гиппій» и пр.

На пиру у Агатова, собесѣдники — Фѳдръ, Павзаній. Эрикси-
махъ, Аристофанъ и Агатовъ—обсуждаютъ и восхваляютъ любовь
съ разныхъ точекъ зрѣнія, каждый сообразно съ своими понятіями,
своимъ темпераментомъ и характеромъ. Сократъ, также вовлечен-
ный въ эту бесѣду, передаетъ свой давнишній разговоръ съ одною
мактинейскою женщиной Діотимой. Этотъ вымы^пленный разговоръ
даетъ Платону возможность высказать устами Сократа всѣ своя мы-
сли, даже и такія, которыхъ совсѣмъ не имѣлъ его великій учитель.

Въ началѣ діалога „Пиръ", сторонникъ Сократа, Аіьллодоръ, разска-
зываетъ слышанное имъ отъ Аргстодема объ одной пирушкѣ, на которой бкп
и Соврать, въ домѣ паста Агатона. Онъ драматически передаетъ, какъ Сократъ,
встрѣтивъ Аристодема по дорогѣ къ Агатову, остроумно шутилъ, и какъ собесѣі-
ники приняли потомъ предложеніе Эрнкеимаха, чтобы каждый изъ нихъ ска-
залъ хвалебную рѣчь въ честь Эроса. Сначала Федръ напоминаетъ, что. по оказа-
нію поэтовъ. Эросъ—старѣйшій изъ боговъ, не имѣвшій родителей, к по
датель велиьай’іпіхъ благъ, заключающихся главнымъ образомъ въ чувствѣ сткда
у любящихъ другъ друга и въ томъ, что любовь придаетъ человѣку мужество въ
бою Боги не даромъ награждаютъ человѣка, изъ любви готоваго на самопожерт-
вованіе, какъ показываютъ примѣры Атцесты, согласившейся умереть за своею
супруга, и А халла, который, зная заранѣе, что смерть ожидаетъ его въ бою сь
Гекторомъ, тѣмъ не менѣе рѣшился отомстить за своего возлюбленнаго Патрокла-
Другой собесѣдникъ Пакзаиій различаетъ двоякою Эроса—низкаго и возвышай-
Я4го, говоритъ, что любовь къ мущинамъ и мальчихамъ вообще достойнѣе любви
къ женщинамъ, и припоминая дѣйствующіе въ нѣкоторыхъ мѣстахъ законы о
любви къ мальчикамъ, отдаетъ предпочтеніе аттическому закону, не запрещаю-
щему этихъ отношенія врачъ Эрякеямахъ, болтливый и всезнающій, подтверж-
даетъ мысль Павзанія о двоякою, характерѣ Эроса странными примѣрами изъ
самыхъ разнообразныхъ областей знаніи, въ особенности азъ естественныхъ наукъ,
и вызываетъ сатирика Арнето*аиа на комическую рѣчь, въ которой Аристофанъ
подробно и обстоятельно разсказываетъ, что первоначально люди были не двухъ,
а трехъ половъ, изъ которыхъ отъ одного, смѣшаннаго, гола сохранилось только
названіе, имѣли разнообразный видъ к вдвое больше членовъ, чѣмъ теперь, и только
впослѣдствіи, за свое высокомѣріе, подѣлены на двое и приведены въ свое иы-
гѣшкее состояніе. Но именно этою первоначальною ихъ связью объясняются
дынѣ различныя проявленія любви, между которыми мужская любовь къ мальчи-
шгь самая благородны и сказывается, при соприкосновеніи двухъ половинокъ,
нѣкогда составлявшихъ одно цѣлое, въ стремленіи къ тѣснѣйшему и неразрыв-
ному сближенію; поэтому, съ одной стороны, страхъ новаго дробленія долженъ
предохранять насъ отъ порока, а съ другой --величайшее счастіе заключается въ
сближеніи съ наиболѣе подходящей половиной. Вся эта рѣчь Аристофана, мк-
сгерски набросанная Платономъ, не что иное, какъ безпощадная сатира надъ дру-
гими собесѣдниками, надъ аѳинскими государственными людьми, предающимися не
женщинамъ, а мальчнк&мъ и въ тоже время государственнымъ дѣламъ.

За рѣчью Аристофана слѣдуетъ сцена, въ которой Сккратъ съ иронической
скромностью высказываетъ свое опасеніе, какъ трудно будетъ ему говорить послѣ
всѣхъ прежнихъ ораторовъ, и при этомъ уже вдается въ свою обычную систему
вопросовъ, но ето перебиваетъ напыщенною рѣчью хозяинъ, поэтъ Агатъ-
Ѳзъ ъаігѣішвагтсл описать сначала самого Эроса, а потомъ уже ето дѣй-
ствіе на людей и, вопреки увѣренію Федра, называетъ его младшимъ бо-
гомъ, существомъ нѣжнѣйшимъ, податливѣй иымъ, справедливымъ, мужественнымъ
и мудрымъ въ томъ смыслѣ, что онъ источникъ всѣхъ художественныхъ произве-
деній и вообще искусства, что имъ опредѣляются всѣ отношенія и отношенія
амидъ боговъ. Переходя къ дѣйствію Эроса на людей, Агатовъ произноситъ,
почтя не переводя духа, цѣлую тираду, наполненную всевозможными хвалами.

Вторая половина діалога посвящена философскому представленію объ Эросѣ,
въ рѣчи Сакрата- Съ пасмѣ шлизьлъ удивленіемъ отзывается онъ о великслѣши
Агатоновой рѣчи и о томъ, какъ трудно ему говорить просто послѣ Агатова. Но
присутствующіе желаютъ, чтобъ онъ говорилъ, какъ ему привычно, и Сократъ
свопли вопросами заставляетъ Агатова признать, что любовь во всякомъ случаѣ
есть стремленіе къ току, чего намъ недостаетъ, въ чемъ мы ощущаемъ потреб
мостъ, и что поэтому Эросъ, какъ любовь къ прекрасному, долженъ самъ ощу-
щать потребность въ немъ; но отъ этого онъ самъ еще не можетъ быть прекра-
сенъ, Чтобы развитъ свою мысль, Сократъ припоминаетъ мнимыя поученія о любви,
слышанныя имъ отъ мантинейки Діотимы н, пренебрегая риторской манерой.,
разсказываетъ, какъ примѣнила спа въ нему самому сократическій методъ. Эросъ
самъ по себѣ не можетъ быть прекрасенъ; но такъ какъ онъ въ тоже время не
можетъ быть и безобразенъ, то надо полагать, что снъ нѣчто среднее среднее
между смертнымъ к безсмертнымъ, посредникъ между божественнымъ и человѣ-
ческимъ; въ этомъ среднемъ своемъ положенія онъ вполнѣ совпадаетъ сь свой-
ствомъ философіи, т. е. любви къ мудрости, будучи существомъ дѣятельно любя-
щимъ, а не пассивно любимымъ. Поэтому и пюбоьь вообще есть потребность н
стремленіе къ прочному благу, порождающія прекрасное, родственное божествеи-
ному, безсмертному. Отсюда желаніе полового сближенія и забота потомкахъ
у всѣхъ существъ, потому что именно такъ осуществляется безсмертіе въ предѣ-
лахъ смертнаго, продолжающееся вѣчно и въ тѣлесномъ и въ духовномъ
откошеніе только путемъ непрерывнаго обновленіи, въ которомъ не нуж-
дается существо безсмертное Именно стремленіе къ безсмертію служитъ источ-
никомъ доблестныхъ дѣлъ я мужественнаго самопожертвованія людей. Уже тѣле-
сное рожденіе приноситъ безсмертіе въ дѣтяхъ; но гораздо выше рожденіе духов-
ное: зъ своемъ стремленія къ рожденію доблести и всякой прозорливости, ого.
бенно же государственной мудрости, любящій такимъ образомъ человѣкъ примы-
каетъ къ одареннымъ душамъ другихъ, чтобы всячески содѣйствовать имъ. А эго
самое чистое и самое высокое общеніе. Никто не поставитъ духовныхъ созданіе
ниже тѣлесныхъ дѣтей. Настоящій путь любви—заключаетъ свое поученіе Діо
твма устами Сократа—начинается съ земной красоты и восходитъ къ самой вы-
сокой, послѣдовательно пролетая ко всѣмь ступенямъ лѣстницы. Корень ученія
объ Эросѣ въ томъ, чтобы любить сначала какое нибудь отдѣльное прекрасно?
тѣло, потомъ прекрасныя тѣла вообще, въ идеальномъ представленіи, возвы-
шаться такимь образамъ до любви къ душѣ, къ знанію, и возноситься наконецъ къ
великой идеѣ прекраснаго я безсмертнаго. Достигнувъ этой высшей ступени, че-
ловѣкъ созерцаетъ прекрасное въ его чистотѣ и вѣчности, а кто созерцалъ его
такимъ образомъ, тотъ пренебрежетъ всѣмъ тѣлеснымъ я внѣшнимъ и, создали
истинно прекрасное, самъ достигнетъ безсмертія. Въ этомъ смыслѣ надо во вся-
кое время чтить Эроса и помогать ему.

Почти весь конецъ діалога посвященъ восхваленію Сократа, какъ человѣка,
гражданина, воипа и наставника молодежи. Послѣ рѣчи Сократа приходить вод-
пиешій Адкмвіадъ, чтобы вѣнчать поэта и, удивленный присутствіемъ Сократа,
вѣнчаетъ и его, и требуетъ вина На вызовъ собесѣдниковъ сказать что нибудь
объ Эросѣ; АлкиЕІадъ отвѣчаетъ, что вь настоящую минуту можетъ хвалить только
Сократа. Онъ пьянъ, и съ свойственными подпившему человѣку развязностью
и открювевноегью разсказываетъ про Сократа все, что знаетъ, и что имѣетъ за
сердцѣ претивъ него. „Я утверждаю— гсверигъ онъ- что Сократъ похожъ, иѵь
двѣ каши воды, на тѣхъ Силеновъ, которые выставлены въ мастерскихъ скульп-
торовъ и которыхъ художники изображаютъ съ дудкой или флейтой въ рукахъ
отдѣлите одну отъ другой Авѣ половинки такого Силена, и вы найдете внутри
священное изображеніе какого нибудь божества. Я утверждаю также, что онь по-
хожъ на сатира Марсія- Относительно наружности ты самъ, Сократъ, не могъ бн
оспорить вѣрность моихъ сравненій; но они не менѣе вѣрны и въ другихъ от-
ношеніяхъ И вотъ почему скажи; развѣ ты не жестокій насмѣшникъ? Если ти
станешь отрицать это, я представлю свидѣтелей. И развѣ ты не флейтистъ, и
притомъ еще болѣе чудесный, чѣмъ Марсій? Онъ плѣнялъ людей силою звуковъ,
извлекаемыхъ изъ флейты. Вся разница между вами въ томъ, что ты оказываешь
тоже дѣйствіе безъ инструмента, еднѣми только рѣчами". Сократъ, продол-
жаетъ Алкивіадъ. сходенъ съ Силенами и тѣмъ, что наружно не чуждаясь
красивыхъ людей, исполненъ внутренно возвышеннѣйшей чистоты и нравствен-
ности, чтб извѣстно самому оратору по собственному опыту; онъ самъ, побуж-
даемый также и жаждою знанія, всѣми средствами старался привлечь къ себѣ
Сократа, сдѣлать его своимъ любовникомъ, и послѣ нѣсколькихъ попытокъ
удержалъ его однажды у себя на ночь, но получилъ въ отвѣть одни насмѣш-
ки и почувствовалъ стыдъ. Тоже господство надъ чувственными побужде-
ніями обнаружилъ Сократъ въ походѣ въ Погидею, перенося всѣ превратно
сти, труды к лишенія тамъ, погруженный зъ думы, онъ простоялъ однажды
на одномъ мѣстѣ, съ разсвѣта, весь день и всю ночь до слѣдующаго утра.
Оѵь показалъ и храбрость свою въ битвахъ и великую неустрашимость веслѣ
неудачи при Деліонѣ (въ Беотія). Словомъ, Сократа нельзя сравнивать ни съ
кѣмъ другимъ, все загадочное существо его выше всякаго сравненія съ кѣмъ бы
то ни было изъ людей. Можно сравнивать его и его рѣчи только съ тѣми откры-
ватщкэсася Стенали, о которыхъ говорилъ Алкивіадъ. „Какъ ни велико
желаніе слышать Сократа, то, что онъ говоритъ, на первый разъ кажется очень
страннымъ. Слова и возраженія, въ которыя онъ одѣваетъ свои мысли, похожи
на шкуру дерзкаго сатира. Опъ говорить о вьючныхъ ослахъ, о кузнецахъ, са-
пожникахъ, кожевникахъ, и всегда одно и тоже, въ однихъ и тѣхъ же выраже-
ніяхъ, такъ чтс нѣтъ того невѣжды и глупца, который бы не былъ готовъ издѣ-
ваться надъ его сіовамн. Но раскройте его рѣчи, проникните внутрь нхъ, какъ
знутрь тѣхъ Силеновъ, и вы сначала увидите, что онѣ однѣ имѣютъ смыслъ,
дотомъ—что онѣ божественны и содержатъ множество изображеній добродѣтели
и ючти всѣ начала—нѣтъ, всѣ начала, на которыхъ долженъ остановиться всякій,
кто стремится быть хорошимъ человѣкомъ".

Послѣ этой остроумной характеристики Сократа, сдѣланной Алкивіадомъ,
иаду ними и Агатномъ завязывается шутливый разговоръ, прерываемый втор-
женіемъ подпившихъ гостей, появленіе которыхъ полагаетъ конецъ правильной
бесѣдѣ. Одинъ только Сократъ бесѣдѵетъ до утра съ Аристофаномъ и Агатовомъ
о драматической поэзіи, а когда уснули и эти два его собесѣдника, уходитъ до-
вой къ обычнымъ занятіямъ

Въ своихъ діалогахъ, направленныхъ противъ софистовъ, Пла-
товъ отнюдь по умаляетъ ихъ ума, таланта и діалектическаго ис-
кусства, вообще ихъ привлекательныхъ сторонъ. Читая эти діалоги,
вы получаете ясное представленіе о темъ, чѣмъ именно плѣняли
молодежь эти умные к даровитые люди. Каждый изъ нихъ изла-
гаетъ въ бесѣдахъ Платона именно тѣ мысли и мнѣнія, которыя
принадлежали ему дѣйствительно, и притомъ съ свойственнымъ ему
способомъ выражать ихъ. Горіій но похожъ у него на Протагора,
Протагоръ на Гишгія, и т. д. Въ діалогахъ Платона они являются
ачвыми людьми, съ своими характерными и типическими особенно-
стями. Но, разумѣется, развязка діалоговъ та, что всѣ изображае-
мые въ нихъ софисты окалываются несостоятельными передъ логи-
кой Сократа. Платонъ придалъ этимъ діалогамъ комическій оттѣ-
нокъ, и лучшими ивъ нихъ въ этомъ отношеніи справедливо счита
*°тся діалогъ «Горгій», въ которомъ Сократъ послѣдовательно на-
носитъ пораженіе Горгію, Полу и Калликлу по части риторики, и
ЛШдогъ «Протагоръ», гдѣ онъ побиваетъ Протагора, Гипшя и Про-
Дака въ вопросѣ о томъ, можно ли преподавать добродѣтель.

Діалогъ Платона «Федонъ», посвященный вопросу о безсмертіи
Души, принадлежитъ къ числу важнѣйшихъ его философскихъ про-
изведеній. Его теорія о личномъ безсмертіи человѣка составляетъ
«Дну изъ самыхъ существенныхъ частей его философскаго міровой-
йрѣнід вообще. Въ общихъ чертахъ, это міровоззрѣніе, изложенное въ
«Тимеѣ», по скольку оно касается физической природы, и представ-
ляющее мпого субъективнаго, произвольнаго и фангастическао, сводит-
ся, если очиститъ его отъ той миѳической оболочки, которую при-
далъ ему Платонъ, къ тому, что божество вложило въ міръ начало
разумности, міровую душу, которая и есть основная причина гарно
ніи и порядка въ природѣ. Міровая душа—источникъ сознанія и сама
живетъ разумно; она участвуетъ въ процессѣ мышленія и порож-
даетъ въ отдѣльныхъ душахъ разумъ и знаніе. Въ природѣ ея при-
сутствіе раскрывается главнымъ образомъ въ математическихъ отн'>-
шеніяхъ и закопахъ, управляющихъ міромъ. Какъ и міровая душа,
математическіе закосы немыслимы безъ чувственнаго міра, но въ то-
же время, по своему содержанію, они выше всего чувственнаго; они
познаются пе опытамъ, а чистымъ мышленіемъ. Вселенная для Еп-
тона—единое, одушевленное и разумное существо; старѣйшее міровое
тѣло—земля—находится въ ея центрѣ, поддерживаемая своимъ равно-
вѣсіемъ и одинаковымъ разстояніемъ отъ другихъ міровыхъ тѣлъ
Небесныя свѣтила составлены изъ огня и шарообразны, какъ и все-
ленная. Платокъ называетъ ихъ небесной породой боговъ, или, аъ
отличіе отъ единаго божества, давшаго жизнь вселенной, производ-
ными богами: они отъ природы не безсмертны, но божество никогда
не истребить яхъ. Какъ и вселенная, они тоже разумныя существа,
въ духовномъ отношеніи стоящія гораздо выше человѣка. Подобна
тому, какъ огонь былъ жизненнымъ элементомъ производныхъ бо-
говъ, три другихъ элемента — вода, воздухъ и земля — стали жиз-
ненными элементами существъ смертныхъ, живущихъ въ водѣ, воз-
духѣ и на землѣ. Но созданы они ни самимъ божествомъ, которое
непремѣнно сдѣлало бы ихъ подобными производнымъ богамъ; боже-
ство поручило богамъ создать ихъ, а само дало имъ лишь ту часть
души, которая должна быть безсмертна, составивъ эту часть изъ
тѣхъ же матеріаловъ, какіе входятъ въ составъ міровой души, но
съ меньшей чистотой. Души жили первоначально на небесныхъ тѣ-
лахъ. откуда должны были созерцать міръ и потомъ уже облекаться
въ тѣла. Получивъ одинаковыя тѣла, онѣ явились въ міръ мущи-
нами. Кто, сознавая свою высшую природу, не даетъ осилить себя
тѣлесному и чувственному, тотъ возвращается съ земли въ свое
прежнее блаженное состояніе; но кто поддается влеченіямъ низшаго
порядка, готъ обрекаетъ сною душу послѣ смерти переходу въ іѣю
женщины, и есхи онъ и въ этомъ положеніи не осилить чувствен-
наго, то переходитъ все въ низшія и низшія животныя тѣла, пои
не усовершенствуется настолько, чтобы переходить изъ одного тѣи
въ другее въ обратномъ направленіи.

Въ другомъ діалогѣ Платона «Федръ» вступленіе души въ тѣіо
язмвтья уже наказаніемъ. Но и въ томъ, и въ другомъ сочиненіи
онъ предполагаетъ предварительное отдѣльное существованіе души,
ктгорая потомъ въ своей тѣлесной жизни сохраняетъ смутное вос-
поминаніе с прожнемъ своемъ состояніи. Душа, по его мнѣнію, по-
знаетъ идеи не путемъ созерцанія тѣхъ чувственныхъ предметовъ,
которые служатъ имъ оболочкой, а путемъ постепеннаго припоми-
нанія идей, которыя она созерцала прежде. Помраченная. при своемъ
чступлелім въ тѣло, обильнымъ приливомъ чувственныхъ впечатлѣ-
нія, она потомъ приходитъ въ себя, оправляется и припоминаетъ
свое прежнее идеальное существованіе.

Отсюда и твердое убѣжденіе Платона въ безсмертіи души,
которому посвященъ одинъ изъ самыхъ драматическихъ его діа-
логовъ: «Федонъ» *). Озаглавленная этимъ именемъ философская
бесѣда интересна для насъ вдвойнѣ. Она содержитъ простой и тро-
гательный разсказъ о послѣднемъ днѣ жизни Сократа и топкое
изложеніе мыслей Платона о безсмертіи души. Приговоренный къ
смерти, Сократъ, по закону, не ногъ быть псдворгнутъ казни прежде
возвращенія священнаго корабля, который аѳиняне ежегодно изсы-
хали въ Делосъ съ богатыми дарами Аполлону. Не поддаваясь на
гтояеіегь Кратова, который предлагалъ эму бѣжать въ Ссссалію.
Сократъ остается при своемъ тмрдомъ рѣшеніи не уклоялты’а цть
смерти; ученики каждый день посѣщаютъ его въ тюрьмѣ и тамъ бесѣ-
дуютъ съ нимъ. «Федонъ»—послѣдняя изъ втихъ бесѣдъ, разсказан-
ная пиѳагорѳйцу Эхѳкрату однимъ изъ ея участниковъ, Федоиомь.
Въ своемъ сочиненіи о Платонѣ, Гротъ очень вѣрно замѣтилъ, что
всѣ частности и самая развязка этой бесѣды направлены къ тому,
чтобы показать, что приближеніе незаслуженной казни не произвело
никакой перемѣны въ душѣ Сократа. Въ < Фе донѣ» онъ тогъ же,
что и во всѣхъ другихъ бесѣдахъ у Ксенофонта и Платона: тажѳ
иронія, таже тонкая діалектика, гаже страсть къ преніямъ, что и
прежде, сохранились у него и въ день смерти. Въ словахъ его не-
замѣтно ни печали, нн раздраженія, н еслибъ нѳ возбужденное со-
стояніе собесѣдниковъ, читатель «Фѳдона» могъ бы даже забыть, что
этоть человѣкъ, такъ спокойно говорящій о смерти, долженъ самъ
умереть черезъ нѣсколько часовъ.

Умирая, Сократъ объясняетъ своимъ ученикамъ, что душа без-
смертна. Но дѣйствительно-ли это ученіе принадлежитъ ему, или оно
принадлежитъ только Платону? Сократъ, повидимому, признавалъ
божественное въ человѣческой душѣ. Онъ говоритъ въ «Запискахъ»

*) Этоть жіаіоть переведенъ на русскій В. Н. Карповыхъ м напечатанъ въ еэтой
<втН „Противенъ* Леонтьева, съ изыеченіегь кзъ брошюра проф. Шваннто о Піаго*
НОВЫХЪ МВАЯДЪ
Ксенофонта: «Если въ насъ есть что-нибудь причастное божествен-
ному, то это, конечно, наша душа; очевидно, что она господствуетъ
въ насъ, а между тѣмъ, ея не видно. Подумай, Евтидемъ, и не пре-
небрегай вещами невидимыми; познай ихъ силу по оказываемому
ими дѣйствію». Но нигдѣ въ <Запискахъ» Ксенофонта онъ пе гово-
ритъ о будущей жизни, и въ наше время утвердилось мнѣніе, что
онъ въ нее не вѣрилъ. Самъ Платонъ, въ своей «Хвалѣ Сократу»,
влагаетъ въ уста его слѣдующую рѣчь къ судьямъ: «Бояться смерти,
аѳиняне, значитъ считать себя мудрымъ, не будучи мудрымъ, во-
ображать, что знаешь то, чего не знаешь. Въ самомъ дѣлѣ, никто
не знаетъ, что такое смерть, и не есть-ли онн величайшее благо для
человѣка... Вотъ нѣсколько соображеній, заставляющихъ надѣяться,
что смерть есть благо. Одно изъ двухъ: или она есть полное разру-
шеніе человѣка, или, какъ говорятъ, она лишь перемѣна, переходъ
души изъ одного мѣста въ другое. Если оса лишаетъ пасъ всякаго
сознанія, если опа сонъ, не смущенный никакимъ видѣніемъ, тс
какъ чудесно умереть! Еслибъ кто-нибудь, покойно проведя ночь,
безъ тревоги, безъ всякаго сновидѣнія, сравнилъ ѳѳ со всѣми сво-
ими другими ночами и днями, и былъ поставленъ въ необходимость
сказать по совѣсти, сколько было у него дней и ночей болѣе счастли-
выхъ, чѣмъ эта, то я убѣжденъ, что не только объ, частное лицо,
но и самъ персидскій царь припомнилъ бы ихъ очень немного, и
что легко было бы перечесть ихъ. Если смерть есть нѣчто подобное,
то я сііреведлино называю ее благомъ, вотолу что зъ такомъ глувдѣ
все время послѣ смерти есть не что иное, какъ долгая ночь. Но если
смерть есть переходъ отсюда въ другое мѣсто, если вѣрно то, что
говорятъ, если тамъ встрѣчаются всѣ жившіе, то какое же большее
благо можно представить себѣ, судьи? Если, покидая здѣсь тѣхъ,
кто изображаетъ собою подобіе судей, мы находимъ въ преисподней
судей истинныхъ, тѣхъ, котѵрыо, какъ говорятъ, мпра'иыютъ тамъ
правосудіе: Минога, Рьдамагта, Зака, Триптолема и ьсѣхъ другихъ
полубзгоеъ, бывшихъ сираведшвыми при жилки, то развѣ такое
перемѣщеніе не есть счастіе? Чего бы не дата мы за возможность
бесѣдовать съ Орфеемъ, Музеемъ, Гѳзіодомъ, Гомеромъ? Если это
такъ, то я, съ своей стороны, желалъ бы умереть нѣсколько разъ- Ка-
кую радость почувствовалъ бы я, встрѣтившись съ Паламедомъ,
Аяксомъ Тѳламонидомъ и другими древними героями, которые были
жертвой несправедливости9 Какъ пріятно было бы мпѣ срав-
нить мою судьбу съ ихъ долей! А какое наслажденіе посвятить
мою жизнь тамъ, какъ и здѣсь, вопрошенію и испытанію всѣхъ
этихъ лицъ и различенію тѣхъ, которыя, въ самомъ дѣлѣ, мудры,
оть тѣхъ, коюрыя не мудры. Найдется-ли такой человѣкъ, о судьи,
который не отдать бы всего своего достоянія, чтобы видѣть того,
кто велъ столь великую рать подъ Трою, или Улисса, или Сизифа,
и столькихъ другихъ, мужчинъ и женщинъ, которыхъ бесѣда и испы-
таніе были бы для каждаго невыразимымъ блаженствомъ? Эти, по
крайней мѣрѣ, никого не приговорили бы къ смерти зя такое испы-
таніе, потому что, кромѣ тысячи преимуществъ ихъ надъ нами, онн
пользуются безсмертіемъ, по крайней .мѣрѣ если вѣрить тому, что
говорятъ.»

Отъ этихъ мыслей, вложенныхъ въ уста Сократа самимъ Плато-
номъ, еще далеко до твердаго убѣжденія въ безсмертіи души. Что
же касается доказательствъ ея безсмертія, онѣ основаны вполнѣ на
Платоновой теоріи идей и несомнѣнно принадлежатъ ему одному.
Сократъ училъ, что истина заключается пе въ частномъ, а въ общемъ;
своею діалектикой онъ стремился извлекать изъ частностей общее и
давать ему точное опредѣленіе. У Платона это общее, идеи—пе только
логическій выводъ, но и метафизическая сущность чувственнаго міра.
Въ его ученіи реаленъ одинъ только міръ чистыхъ идей, припоми-
наемыхъ человѣкомъ, душа котораго нѣкогда обитала въ иныхъ сфе-
рахъ, близкихъ къ божеству.

,Федонъ“ начинается вопросами пьоаторейца Эхекрата Федону о Смерти Со-
крата. Ему хочется гнать, что происходило передъ смертью великаго учителя,
что онъ говорилъ, что дѣламъ, кто присутствовалъ при послѣднихъ его минутахъ,
позволило ли власти кому нябудь находиться при немъ въ это время, пли онъ
умеръ, лишенный общества своихъ друзей.

Федвіъ. Совсѣмъ нѣть: многіе друзья находились подлѣ него, и даже въ до-
вольно большомъ числѣ.

Эіекратъ. Разскажи же мнѣ все это какъ можно подробнѣе, если у тебя
нѣтъ какого нпбудь спѣшнаго дѣла...

Федоиъ. Спѣшнаго дѣта у меня нѣтъ, п я постараюсь удовлетворить тебя.
Д-гя меня самого нѣтъ большаго удовольствія, чѣмъ вспоминать Сократа, все
равно—говорю ли я о немъ самъ, или слушаю другаго.

Эіекратъ. И въ слушателяхъ своихъ, Федоиъ, ты найдешь людей, подобныхъ
тебѣ. Постарайся же объяснить вамъ все какъ можно обстоятельнѣе.

Фединъ. Находясь въ этотъ день у Сократа, я испытать нѣчто, по истинѣ, не-
обычайное. Я не чувствовалъ даже и сожалѣнія о другѣ, хотя онъ и былъ такъ
біизосъ къ смерти. Онъ казался мнѣ блаженствующимъ и по наружности, п по
рвоимъ словамъ, онъ умиралъ такъ безтрепетно и благородно, «то. казалось, самый
переходъ его въ преисподнюю совершается по благосклонности боговъ, приготов-
ляющеп, ему величайшее блаженство, какое когда либо выпадало на долю смерт-
ному. Оттого я и не чувствовалъ той жалости, которая такъ естественна въ га-
кэмъ печальномъ случаѣ. Я не ощущай, п того удовольствія, какое доставляли
«•акъ всегда наши бесѣды о философіи, а говорили мы опять о философіи. Во
происходило что-то странное и небывалое: удовольствіе съ примѣсью горести
при мысли, что этотъ чудный человѣкъ долженъ скоро умереть. И всѣ присут-
ствовавшіе были въ гакомъ же настроеніи. Мы то улыб&лись, то плакали, въ
особенности одинъ изъ насъ, Аполлодоръ: ты знаешь этого человѣка я егс
нравъ »)•

Эхекратъ. Какъ же не знать!

Фемаъ Въ немъ всего больше было замѣтно наше волненіе, да и я самъ, и
другіе были смущены не меньше его.

Эхекратъ. Назови же мнѣ тѣхъ, кто находился въ этотъ день у Сократа.
Федонъ

Фервмъ. Изъ соэтеіестве вникавъ были, этоть Аполлодоръ, Критобулъ и отецъ
его Крптснъ »), потокъ Гермогенъ, Эпигенъ, Эсхинъ •) и Антисѳенъ «). Были еще:
Ктезипнъ изъ мѣстечка Пеонеи, Менексенъ и еще нѣкоторые. Платонъ, кажется,
былъ боленъ.

Эхекратъ. Былъ ли кто ннбудь изъ иностранцевъ?

Федямъ. Да: Симмій изъ Ѳивъ »), Кебесъ и Федондъ •), да изъ Могары
Эвклидъ к Терисіонъ ’).

Эхекратъ. Какъ! А развѣ не было ни Аристиппа, ни Клеомброта •)?

Федекъ. Нѣть. Говорили, что они на Эгинѣ •).

Эхекратъ. Не было хи и еще кого ннбудь?

Федямъ. Кажется, я назвалъ почти всѣхъ присутствовавшихъ.

Эхекратъ. О чемъ же говорили?

Федяпъ. Я постараюсь разсказать тебѣ все послѣдовательно. Съ того самаго
времени, какъ Сократъ былъ осужденъ, я и остальные друзья навѣщали его каж-
дый день. Мы собирались поутру на тей площади, гдѣ былъ объявленъ приго-
воръ она подлѣ тюрьмы — и тамъ, бесѣдуя между собою, сж вдали открытія
тюрьмы, а тюрьму отпирали не рано. Какъ только ее отпирали, мы шли къ Со-
крату, и большею частью проводили ст. вимъ весь день. На этотъ разъ мы соб-
рались раньше обыкновеннаго, узнавъ наканунѣ вечеромъ, по выходѣ изъ
тюрьмы, что корабль возвратился изъ Делоса. Мы сговорились, поэтому, какъ
можно раньше сойтись на-завтра въ обычномъ мѣстѣ, и пришли. Тюремщикъ,
обыкновенно отворявшій намъ дверь, вышелъ и сказалъ, чтобъ мы подождали и
не входили, гола Сократъ сакъ ие созоветъ насъ; теперь же, прибавилъ онъ,

*) Апохлодор», сильно любившій Сократа, былъ вроешь ио своему характеру
„восторженнымъ* *.

*) Критозь аѳаьскій - одинъ ивъ любимѣйшихъ учениьою Сократа, аредлксавап*
ему бѣжать въ Ѳессалію. Ежу ориовсышн въ древности семкадцап собетвенняхъ діа-
логовъ

*) До насъ дошли три діалога, приьхенваемне ему Діогеномъ Хаэртскимъ.

4) Основатель ваничесхой сколы (си. вкпае, къ теветѣ)

() Считавшійся въ древности авторомъ двахцати-трехъ діалоговъ.

") Тоже изъ Эннъ. Первый написалъ три діалога.

*) Звыидъ—основатель мегарсхой школы (см. выше). Терисіонъ неиявкстеиъ.

•) Аристиппъ — основатель виркяейсіой школы, Блеомбротъ былъ родомъ пъ
Амвраиіи.

’) Въ виду близости Эгина отъ Авинъ, «ъ этихъ словахъ видятъ упрекъ п
трусости или по крайней мѣрѣ іъ невниманіи къ Сократу. Было преданіе, что Блеож-
бротъ, огорченный этимъ упрекомъ, бросился въ море, вопа прочелъ .Федонм*.

>’) Совратъ былъ судимъ и проговоренъ *ъ смерти судомъ гелйстоиъ—присяжныхъ,
выбранныхъ изъ нарока пс жребію—высшимъ аѳинскимъ судокъ, вѣдавшимъ важнѣйшія
дѣла,
одиннадцать приставовъ *) снимаютъ оковы съ Сократа и объявляютъ
ему. что онъ долженъ умереть сегодня. Вскорѣ тюремщикъ вышелъ опять и ска-
залъ, что мы можемъ войти. Мы вошли и увидѣли Сократа, съ котораго только-
что сняли оковы, и Ксантиппу **)—ты ее знаешь-сидѣвшую подлѣ него съ однимъ
изъ своихъ дѣтей на рукахъ. Увидѣвъ насъ, она тотчасъ подняла вопль и стала
говоритъ то, что обыкновенно говорятъ женщины въ подобныхъ случаяхъ. „О
Сократы*- говорила она. „Въ послѣдній разъ друзья твди будутъ бесѣдовать съ
тгбою  ты съ ники’** Но Сократъ, обратившись къ Бритову, сказалъ: „Критонъ,
пусть кто нибудь отведетъ ес домой**. Тогда нѣкоторые изъ Критоноьыхъ рабовъ
повели ее, а она кричала и ударяла себл въ грудь.

Спокойствіе, съ которымъ относился Сократъ къ предстоявшей
смерти, естественно вызывало на бесѣду о томъ, что такое смерть и
безсмертна ли душа человѣка. Давъ вто направленіе разговору, Пла-
тонъ влагаетъ въ уста своего учителя всѣ свои доводы въ пользу
безсмертія души.

Первый его доводъ — самое существованіе философіи. Смерть есть раз-
лученіе тѣла и души. Мудрый и при жизни разлучаетъ ихъ, только не насиль-
ственно, потому что считаетъ свсимъ долгомъ исполнять свое призваніе, пока зто
угодно богамъ; но онъ потому и мудръ, что высвобождаетъ свою душу отъ тѣла,
<вой умъ отъ чувственныхъ ощущеній. Эти ощущенія не даютъ истиннаго позна-
нія; наши обманчивыя и измѣнчивыя чувства могутъ порождать только мнѣнія,
л йстинное дознаніе, наука, есть чистая мысль, свободная оть всякой чувствен-
ной примѣсп. Смерть только довершаетъ разлученіе. Вотъ почему мудрый чело-
вѣкъ, подготовленный и нѣьоторммъ образомъ пріученый къ смерти, встрѣчаетъ
ее безтрепетно к ясно: она представляется ему полнымъ и окончательнымъ осво-
божденіемъ. „Пока мы живемъ, мы приближаемся къ истинѣ лишь настолько, на-
сколько удаляемся оть тѣла, отрекаемся отъ общенія съ нимъ, кромѣ случаевъ
крайней необходимости, не позволяемъ ему вносить въ насъ свойственную ему
порчу, и сохраняемъ свою чистоту до тѣхъ поръ, пока само божество не пош-
летъ намъ освобожденія. Тогда, свободные оть тѣлеснаго безумія, мы вѣроятно
вступаемъ въ сношенія съ людьми, пользующимися тою же свободой, и познаемъ
амч чистую сущность вещей**.

Другимъ доводомъ въ пользу безсмертія служитъ происхожденіе всего отъ
противнаго. Белиному—противоположно малое, прекрасному—безобразное, сну—
бодрствованіе. Если чтоннбудь дѣлается большимъ, то дѣлается потому, что боль-
шое было прежде малымъ, сдѣлавшееся красивымъ было некрасиво; пробуждаясь,
ш выходимъ изъ состоянія сна. Таковъ основной законъ природы. Какъ бодр-
ствованію противополагается сонъ, такъ в жизни противополагается смерть. Если-
би сонъ существовалъ, а противоположнаго ему, т.-е. пробужденія отъ сна. не
было, то все находилось бы вѣчно въ состояніи сна. Еслибъ все живущее уми-
рило и, умерши, сохраняла образъ смерти, то, наконецъ, все бы умерло и не оста-
лось бы ничего живого. Жизнь и смерть—двѣ противоположности, и должны про-
исходить одна отъ другой. Жизнь есть сліяніе души и тѣла, смерть—ихъ разлу-
ченіе, И такъ какъ жизнь происходить отъ смерти, то души умершихъ непре-
мѣнно должны переселяться въ преисподнюю и возвращаться къ жизни, пройдя
черезъ смерть.

*) Иля просто Одвйяядпать: то били должностныя лмиь, приводившія въ исполненіе
гудебіяе приговоры

**) Жена Сократа.

Квлвиия мегома лжги>лтпті.	75
Третій доводъ—воспоминаніе души объ ея прошломъ. Цаше знаніе есть ве
что иное какъ воспоминаніе Мы должны были научиться раньше току, что при-
поминаемъ въ жизни, а это было бы невозможно, еслибъ душа наша не суще-
ствовала прежде, чѣмъ облеклась въ тѣло. Мы, напр., называемъ извѣстныя вещи
равными, другія неравными. Но понятія о равенствѣ и неравенствѣ совсѣмъ не
то, что вещи равныя и вещи неравныя. Значитъ, мы знали понятіе полнаго ра-
венства прежде, чѣмъ родились. Тоже относится и къ справедливости, добротѣ,
святости. Ясно, что наши души существовали прежде, чѣмъ стали жить въ об-
разѣ человѣка, и существовали белъ тѣлъ, но имѣли разумѣніе. Если понятія,
къ которыкъ мы постоянно возвращаемся, то есть, красота, справедливость н
всѣ сущности этого рода имѣютъ дѣйствительное бытіе, и мы сводимъ всѣ наша
чувственныя впечатлѣнія къ этимъ первоначальнымъ понятіямъ, какъ типиче-
скимъ и пребывающимъ въ насъ самихъ, то несомнѣнно, что наша душа суще-
ствовала до нашего рожденія. А если это вѣрно, п если необходимо, чтобы душа,
вступая въ жизнь, прошла черезъ смерть, то необходимо также, чтобъ она пере-
живала тѣло, потому что ой предстоитъ возвратиться къ жіізнп.

Сверхъ того, есть вещи, которыя могутъ разлагаться, именно вещи сложныя;
но нельзя опасаться разложенія вещей несложныхъ. А по какпмъ признакамъ
узнаются сложность и несложность? Несложность познается -по постоянству и не-
измѣняемости, сложность по измѣнчивости вещей. Беѣ вещи, которыя мы можемъ
видѣть, которыхъ касаемся, которыя воспринимаемъ нашими чувствами, никогда
не пребываютъ въ одномъ п томъ же состояніи; напротивъ сущности, каковы равен-
ство, красота, благо, никогда не измѣняются; онѣ всегда тожественны съ собою;
слѣдовательно, чувственно воспринимаемые предметы сложны, а понятія просты,
несложны. Человѣкъ состоятъ изъ тѣла и души; тѣло, безъ сомнѣнія, принадле-
житъ къ разряду предметовъ, воспринимаемыхъ чувственно и, подобію имъ, сложно
и распадается. Дута же непремѣнно относится къ числу вещей постигаемыхъ.
„Когда она пользуется тѣломъ для изслѣдованія какого нибудь предмета посред-
ствомъ зрѣнія, слуха или инаго чувства, она привлекается тѣломъ къ вещамъ,
которыя никогда не пребываютъ въ одинаковомъ состояніи; она блуждаетъ, сму-
щается п шатается, точно опьянѣлая.... Когда же она разсматриваетъ предметы
сама по себѣ, не обращаясь къ помощи тѣла, то направляется къ тому, что чисто,
вѣчно, безсмертно, неизмѣнно;.... тогда прекращаются ея блужденія, она остается
всегда тожественною себѣ, потому что сливается съ тѣмъ, что неизмѣнно, и пріоб-
щается прчродѣ этого неизмѣннаго1*. Душа, слѣдовательно, по самой природѣ
своей проста, то есть вѣчна; по смерти человѣка, тѣло разлагается, а душа пе-
реходитъ въ „среду ей подобную, чудную, чистую, невидимую11.

Душу можно сравнить съ гармоніей лиры, возражаетъ Симмій Сократу. Гар-
монія — нѣчто невидимое, безтѣлесное и божественное, лира — тѣло, т. е. нѣчіо
принадлежащее къ числу вещей сложныхъ п подлежащихъ уничтоженію. Когда
лира разбита, когда струны ся порваны, нельзя сказать, что продолжается гармо-
нія. Нате тѣло есть нѣчто сложное, составныя части котораго уравновѣшиваются
Тепломъ, холодомъ, сухостью и влажностью; душа, быть можетъ, тоже гармонія,
пропеходяліая отъ счастливаго смѣшенія этпхъ свойствъ. Оттого, когда наше тѣло
слишкомъ ослаблено, или слиткомъ напряжено болѣзнямп. оно разрушается, а съ
ниМъ должна улетучиваться п душа, какъ улетучивается гармонія разбитой лиры.
Платоновъ Сократъ говоритъ противъ этого сравненія, ссылаясь сначала на теорію
воспоминаній души о прежнемъ ея состояніи. Существованіе гармоніи. издаваемой
ляреяі.. ве предшествуетъ существованію сомой лиры. Чтобы представятъ себѣ душу
продуктомъ гармоническаго сочетанія составныхъ частей тѣла, необходимо прязнагь.
что душа не сѵществовала раньше этого сочетанія, что она—его слѣдствіе. Но еот
вѣрно, что учиться значитъ припоминать. то надо допуститъ, что душа суще-
ствовала прежде, чѣмъ были ыожены составныя част і нашего г-и а. Наконецъ,
сопоставленіе души и гармоніи несогласимо съ властью души надъ тѣломъ. Гос-
подство безтѣлеснаго начала надъ тѣлеснымъ неоспоримо. (Когда тѣло ощущаетъ
жажду, развѣ душа не властна помѣшать ему пить? Когда оно голодно, развѣ
душа не можегь удерживать его отъ ѣды? Развѣ пс противится она его влечені-
ямъ. страстямъ? Если ле душа гармонія. оьа должна быть въ полкой зависимости
отъ составныхъ частей, счастливое сочетаніе которыхъ ее порождаетъ. Вмѣсто
того, чтобы властвовать надъ ними, она должна бы имъ повиноваться. А этощю-
шворѣчить общеизвѣстному факту.

Кебесъ дѣлаетъ Сократу другое возраженіе. Онъ допускаетъ, что душа суще-
ствовала ранготе тѣла и переживаетъ его: но всегда лч она будетъ переживать
сто? Не можетъ ли она уничтожаться, износивъ нѣсколько тѣлъ, какъ умираетъ
ткать, износивъ нѣсколько одеждъ, имъ самимъ сотканныхъ? Сокрагъ оівѣчаетъ
на это сомнѣніе, что существуетъ нѣчто само по себѣ благое, прекрасное, вели-
кое. Если, кромѣ красоты вообще, есть что нибудь красивое, то это [что нибудь
красиво потому, что оно причастно красотѣ и т. д. Если это вѣрно, то когда го-
ворятъ. что Спмкій выше Сократа, но ниже Федона, этимъ высказываютъ. что
Симмій совмѣщаетъ въ себѣ величіе и малость, Но то, что вѣрно относительно
отдѣльныхъ лицъ, невѣрно въ примѣненіи къ сущностямъ. Человѣкъ можетъ быть
одновременно великъ и малъ, по сравненію съ другими: но величіе вообще ни-
когда не можетъ быть въ тоже время и малостью, никогда малость не можетъ
сдѣтаться величіемъ: „словомъ, одно изъ противополагаемыхъ. пока оно остается
ііротиьопо’агаемымъ, не можетъ сдѣлаться или быть тѣмъ, что ему иротчвопоізжно,
во удаляется или погибаетъ при появленіи послѣдняго4. Если справедливо, что
вещи рождающіяся происходятъ отъ ихъ противоположностей путемъ взаимнаго
рожденія, то это не примѣнимо къ неизмѣннымъ сущностямъ, которыя, своимъ
присутствіемъ, даютъ названіе тѣмъ предметамъ, гдѣ онѣ пребываютъ. Еротиво-
лоложныя сущности немыслимы Есть и друтія вещи, которыя не могутъ суще-
ствовать рядомъ и одновременно, именно тѣ. которыя всегда удерживаютъ идею
своей сущности и ие терпятъ идеи сущности противоположной. Такъ число три,
будучи нечетнымъ, никогда не можетъ сдѣлаться четнымъ. Душа даетъ жизнь тѣлу,
она всюду приноситъ еь собой жизнь. Прогивопо.тожі:ос жизни есть смерть; душа
поэтому никогда ие приметъ противоположнаго тому, что она приносить. Другими
словами: она безсмертна „Такимъ образомъ, когда смерть приближается къ чело-
вѣку, въ немь умираетъ то. что смертно, а что безсмертно, то удаляется здоро-
вымъ и неиспорченнымъ, уступая мѣсто смерти и

Но если душа безсмертна, то какое же существованіе ожидаесь ее по разлу-
ченія съ тѣломъ? Платонъ отвѣчаетъ на этотъ вопросъ поэтически! и миѳами. По
' Мсрти человѣка, дута его увлекается своимъ геніемъ туда, гдѣ люди или чаграж-
Дшотея, или подвергаются карѣ Души злыхъ переходятъ въ подземныя обители,
(рестувлѣйшія изъ нихъ тамъ и остаются; друтія, смотря по степени виновности,
Добываютъ тагъ больше пли меньше времени, п, лотомъ возвращаются въ дру-
гія тѣла. Чистыя души живутъ, напротивъ, эдалн отьтѣлесныхъ предметовъ жиз-
нію божественною.

Послѣ этой важной к въ данныхъ обстоите! ьствахъ трагической бесѣды,
Критомъ спрашиваетъ Сократа, не дастъ ли онъ друзьямъ какихъ нибудь по-
рученій о своихъ дѣтяхъ и своемъ погребеніи. О дѣтяхъ Соврать отвѣчаетъ, что
мбиищійся о своей душѣ. то есть, приготовляющій ее къ бдммвний жи^ни за
76*
тробсмь, сдѣісет;. и безъ соруленіи всс и для всѣхъ; а что и* забот"т<:я объ атомъ,
тотъ не сдѣлаетъ ни для кого и ничего, хотя бы ему и было что ннбудь поручено.
А относительно погребенія, Сократъ шутливо упрекаетъ Кретона, что бесѣда о без-
смертіи души не убѣдила его видѣть въ умершемъ учителѣ не Сократа, а только
его тѣло, и потомъ говоритъ другимъ ученикамъ: Критонъ поручился судьямъ
что я не у?ду изъ тюрьмы: теперь поручитесь ему. что я уйду изъ згою брев-
ваго тѣла

Сказавъ это, онъ всталъ и лерешелъ въ сосѣднюю комнату для омовенія, заклю-
чаетъ свой разсказъ Федонъ. Критонъ послѣдовалъ за нимъ, а насъ Сократъ просилъ
подождать. Мы остались, боездуя между собою о томъ, что онъ говорилъ, обсуж-
дая имъ сказанное и припоминая ожидающее насъ несчастіе; мы чувствовали
что лишаемся отца и осуждены провести остальную часть жизни сиротами. Когда
онъ омылся- принесли его дѣтей, которыхъ у него было трое: двое маленькихъ и
одинъ уже большой, и пришли его домашнія женщины. Онь говорилъ съ ними нѣ-
которое время при Критонѣ и сдѣлалъ свои распоряженія, потомъ велѣлъ удалить
женщинъ и дѣтей и возвратился къ намъ. Закатъ солнца уже приближался, такъ
какъ Сократъ долго пробылъ въ сосѣдней комнатѣ. Вернувшись онъ сѣть аа кро-
вать к не успѣлъ поговорить съ нами немного, какъ вошелъ служитель Одиннад-
цати и, подойдя къ нему, сказалъ: „Сократъ, мнѣ ве придется дѣлать тебѣ тспъ
самый упрекъ, что и другимъ; какъ только я грихожу возвѣстить имъ. по прика-
занію властей, что время выпить ядъ, они бранятъ меня и проклинаютъ;
гебя же, съ тѣхъ горъ какъ ты здѣсь, я всегда находилъ самымъ храбрымъ, са-
мыхъ кроткимъ и Еаилучіпимъ изъ всѣхъ, когда либо содержавшихся въ этов
тюрьмѣ, и увѣренъ, что въ эту минуту ты сердишься не на меня, а на тѣхъ,
кто былъ причиной того, что происходить. Теперь прощай; ты знаешь чтб япря-
шелъ объявитъ тебв; постарайся съ возможно большею твердостью перенести не-
избѣжное1'. И онъ отвернулся, скрывая слезы, и вышелъ Смотря ему вслѣдъ. Со-
кратъ сказалъ; „Прощай и ты. Мы послѣдуемъ твоему совѣту". А потомъ, обраща-
ясь къ намъ, прибавилъ: „Вы видите, какъ честенъ этотъ человѣкъ1 Во все время
моего заключенія, онъ часто навѣщалъ меня и бесѣдовалъ со гной; всегда оеъ
велъ себя, какъ добрѣйшій изъ людей, и какъ искренно онъ теперь плачетъ!
Исполнимъ же охотно его волю, Критомъ, и пусть принесутъ мнѣ ядъ, если его
уже растерли; если же онъ еще ве растертъ, то пусть его растираютъ".—„Но солнце,
кажется, еще освящаетъ горы, Сократъ, оно еще не закатилось, сказалъ Кри-
тонъ; я знаю, что многіе принимаютъ ядъ очень поздно, что они прежде хоро-
шо ѣдятъ и пьютъ; нѣкоторымъ даже удавалось насладиться предметомъ своей
любви. Не ешѣшп и ты, время еще терпитъ".—„У тѣхъ, о которыхъ ты говоришь
Критонъ, были свои причины поступать такимъ образомъ, отвѣчалъ Сократъ. Они
видѣли въ этомъ свою выгоду. У меня тоже свои причины этого ке дѣлать. При-
нявъ ядъ нѣсколіко позднѣе, я ничего не выиграю, а только буду смѣшонъ са-
мому себѣ, оказываясь на столько привязаннымъ къ жизни, чтобы беречь ее.
когда ея уже нѣть. Иди же, любезный Критовъ: сдѣлай по-моему, и не мучь меы
больше". Тогда Критонъ подалъ знакъ близь стоявшему рабу. Рабъ вышелъ и
вскорѣ возвратился съ тѣхъ, кто долженъ былъ подать Сократу ядъ, который оиъ
несъ совершенно растертымъ въ чашѣ. Увидѣвъ этого человѣка, Сократъ сказалъ
ему: „Хорошо, любезный; скажи только, чгб мнѣ дѣлать. Ты долженъ это знать".
„Нужно только", отвѣчалъ'вошедшій, „выпить ядъ и потомъ ходить по комнатѣ, пока
не почувствуешь тяжести въ ногахъ. Тогда надо лечь на кровать; ядъ уже подѣв-
ствуеть самъ" И онъ подалъ ему чашу. Сократъ принялъ ее чрезвычайно спо-
койно, безъ трепета, не измѣнившись ни въ цвѣтѣ, ни въ лицѣ но, взглянувъ вз
обыіповенію твердо на етого человѣка, спросилъ „Скажи, можно ли пролить на-
много этого напитка, чтобы совершить возліяніе''***—„Сократъ, отвѣтилъ тотъ: мы
растираемъ столько яда, сколько нужьо на одинъ пріемъ**.—„Понимаю, сказалъ Со-
кратъ; но позволена по крайней мѣрѣ помолиться богамъ, чтобъ они благословили
наше переселеніе отсюда и сдѣлали его благополучнымъ. Объ этомъ мелю ихъ.
да углу шатъ онн мою молитву**. Сь этими словами онъ поднесъ чашу къ губамъ
и выпилъ ядъ съ изумительнымъ спокойствіемъ н кротостью.

До этой минуты, продолжалъ Фелонъ, сочти у всѣхъ иасъсш.с доставало силъ
сдерживать слезы; но увидѣвъ, что онъ пьетъ, что онъ выпилъ, мы уже не могли
ыадѣіь собою. У меня самого, несмотря на всѣ мои усилія, такъ обилье = полились
слезы, что я прикрылся плащемъ. чтобы ілро себя плакать на свободѣ. Не бѣду
Сократа оплакивалъ я, а свою, помышляя о томъ, н&кого друга л теряю. Кри-
шнъ, расплакавшійся прежде меня, вышелъ изъ комнаты. Аполлодоръ, почти
не перестававшій плакать и прежде, сталъ громко кричать и такъ стонать,
что стоны его надрывали сердце у всѣхъ присутствовавшихъ, кромѣ Сократа.
„Что вы дѣлаете, странные люди?** сказать онъ. „Не для того ли удалилъ я жен-
щинъ, чтобъ избѣжать чего нибудь подобнаго? Мнѣ всегда говорили, что умирая,
надо слышать и произносить только ободряющее слово. Успокойтесь же и пока-
жите больше твердости'. Эти слова пристыдили насъ, и мы сдержали наши слезы.
А Сократъ, ходившій по комнатѣ, сказалъ, что чувствуетъ тяжесть въ ногахъ,
легъ на спину, какъ совѣтовалъ ему человѣкъ, подавшій чашу съ ядомъ. Тогда
лотъ человѣкъ, наблюдавшій нѣкоторое время его ноги и голени, сильно
ежахъ ему ногу и спросилъ, чувствуетъ ли снъ. Сократъ отвѣчалъ, что
нѣтъ. Тотъ сжалъ еку голени и, ощулнвая выше, показалъ намъ, что тѣло
холодѣетъ в вытягивается; потомъ, ощупывая его снова, сказалъ, что какъ только
"охолодѣетъ сердце, Сократа уже не станетъ. Вся нижняя часть живота уже по-
холодѣла. Сократъ, раскрывсіись — онъ былъ покрытъ — сказахъ Крчтону, и это
были послѣднія его слова „Критонъ, мы должны пѣтуха Аскленію: не забудь упла-
тить этотъ долгъ** ♦).—„Исполню**, отвѣчалъ Критовъ; „ко подумай, не имѣешь ли
сказать еще что нибудь**. Сократъ ничего не отвѣчалъ; нѣсколько минуть спустя,
ояъ вздрогнулъ. Тогда подавшій чашу съ ядомъ совсѣмъ раскрылъ его; взглядъ
Жирата былъ неподвиженъ; увидѣвъ это, Критонъ закрылъ ему уста и глаза.

Діалоги Платона, составляющіе десять книгъ ею «Государства»
и двѣнадцать квитъ его «Законовы, имѣютъ, не самому своему со-
держанію, не драматическій, а поучительный характеръ. Они зна-
комятъ съ содержаніемъ Платоновыхъ лекцій въ Академіи. Сократъ
является главнымъ собесѣдникомъ также в въ «Государствѣ»; но
тутъ онъ еще менѣе похожъ иа дѣйствительнаго Сократа, чѣмъ въ
Другихъ діалогахъ Платона. А въ «Законахъ» онъ уже не является
совсѣмъ. Въ «Государствѣ», одномъ ивъ своихъ обширнѣйшихъ со-
чиненій, оконченномъ уже въ старости, Платонъ излагаетъ свою
этику и основанія своей діалектики; въ атомъ сочиненіи недостаетъ
только его физики, или философіи природы, которая изложена имъ въ
Залогѣ «Тимей». Въ первомъ Платонъ объясняетъ свой идеалъ госу-
дарства, говоритъ чтд такое справедливость, государство, воспитаніе,

*) У грековъ былъ обычай приносятъ по внядоровлеяіг жертву богу ьрачебваго
,гТ)ет»й, Эскулапу, а Сократъ, умирая, избавляйся отъ болѣзней.
при какихъ условіяхъ государство можетъ быть счастливымъ, иго
долженъ управлять имъ, излагаетъ свои мнѣнія о порокѣ и добродѣ-
тели, объ образованіи гражданъ, о тимократіи, аристократіи, олигархіи,
демократіи, тираниіи, объ искусствѣ, поэзіи и загробной жизни. Діа-
логъ обнимаетъ существеннѣйшія стороны его педагогическихъ и по-
литическихъ воззрѣній, предлагая идеальное устройство государства,
отвѣчающее философскому міровоззрѣнію автора. По совершенству ли-
тературной обработки, это лучшее сочиненіе Платона. Всѣ стороны
его таланта сказались въ немъ вполнѣ.

Формальная задача діалога «О государствѣ» — изслѣдовать,
что такое справедливость. Но разрѣшить эту задачу возможно
только предположивъ существованіе идеальнаго государства, устро-
еннаго ко извѣстной цѣльной системѣ, и діалогъ переходитъ къ
подобному государству, которое переводчики Платона большею
частью называютъ «республикой?, хотя отсутствіе монархіи со-
всѣмъ не существенно въ системѣ Платона. Послѣдній даже скло-
нялся въ пользу единоличнаго правленія, признавая царя-философа
идеаломъ правителя. Въ своемъ идеальномъ государствѣ онъ предо-
ставляетъ управленіе дѣлами небольшому числу гражданъ, исключая
народъ отъ участія въ дѣлахъ. Бъ этомъ отношеніи онъ стоитъ на
почвѣ всѣхъ тогдашнихъ теоретиковъ аристократическаго порядка.
Подобно Ксенофонту, Платонъ убѣжденъ въ негодности демократи-
ческаго устройства; масса, толпа представляется ему и не довольно
просвѣщенною, и не довольно безпристрастною и справедливой, чтобъ
управлять государствомъ, и онъ передаетъ управленіе въ руки
одного или немногихъ, но лучшихъ людей — мыслителей. Исходя,
таяимъ образомъ, отъ мысли, что общество иѳ способно къ самоуп-
равленію, Платонъ даетъ государству право вмѣшиваться даже и
въ домашнюю жизнь гражданъ, какимъ пользовалась въ Спартѣ
отеческая власть эфоровъ. Первое мѣсто въ своемъ идеальномъ
государствѣ онъ отводитъ военному сословію, воспитанію котора-
го посвящена значительная часть діалога. Мысли Платона о взаим-
номъ отношеніи і’.олокь и отсутствіи частной собственности так
же близки къ спартанскимъ порядкамъ. Гимнастика, музыка г
философія —• вотъ что должно, по его мнѣнію, входить въ систему
воспитанія гражданъ. Первая развиваетъ тѣло, вторая—чувство,
третья—умъ Но поэзія совершенно исключена' изъ Платонова госу-
дарства. Платонъ не допускаетъ въ немъ даже Гомерн, поэмы кото-
раго имѣли у грековъ тоже значеніе, что Библія у новыхъ народовъ.
Для сохраненія чистой нравственности въ своемъ государствѣ, Пла-
тонъ считаетъ необходимой коренную религіозную реформу. Боже-
ство должно быть едино, какъ источникъ всею благою. Оно должно
быть безстрастно, неизмѣнно, чуждо любьи и зависти, гордости и
корыстолюбія. Всѣ несовершенства юра должны быть приписаны
пе недостатку благоволенія съ его стороны, а недостатку всемогу-
щества надъ силою вещей. Новые миѳы должны замѣнить старыя
сказанія о любовныхъ похожденіяхъ боговъ и раздорахъ между ними.
Самъ Платонъ далъ образцы такихъ новыхъ миѳовъ во многихъ
своихъ діалогахъ и въ концѣ діалога <0 государствѣ».

Такимъ образомъ, Платонъ ввѣряетъ управленіе своимъ идеаль-
нымъ государствомъ очень небольшому числу старшихъ, избираемыхъ
военнымъ сословіемъ. которые должны. быть пріучены къ философ-
скому мышленію и погружены въ созерцаніе Добра, Правды и Кра-
соты. Его идеалъ—спартанское устройство на философской, или, вѣр-
нѣе, на фантастической подкладкѣ. Естественный въ наше время
вопросъ о томъ, возможно ли вообще примѣненіе къ жизни такихъ
теоретическихъ представленій о государствѣ, повидимому, не сму-
щалъ мыслятеля-иозта. Ему казалось, что то или другое искусствен-
ное построеніе государства и даже религіи можетъ быть цѣликомъ
примѣнено, гдѣ угодно, лишь бы только руководители государства
прониклись основными философскими идеями этого искусственнаго
построенія.

Сочиненіе Платона «С законахъ» можетъ быть названо допол-
неніемъ къ діалогу «О государствѣ». Писанное уже въ глубо-
кой старости, оно уступаетъ другимъ ого діалогамъ въ послѣдова-
тельности и красотѣ изложенія, и во многомъ протиьорѣчитъ ихъ.

Платонъ былъ современникомъ крутаго поворота греческой жизни
и мысли. Свидѣтель начинавшагося разложенія коренныхъ основъ гре-
ческой культуры, упадка нравовъ, религіозныхъ вѣрованій и воспита-
нія, политическаго могущества и литературы, онъ отвернулся отъ
современности и искалъ спасенія въ умозрѣніи и морали, вы-
ходившихъ одною своею стороной изъ предѣловъ древняго міра,
оставаясь при этомъ чистѣйшимъ грекомъ по своимъ пріемамъ, вку-
сить и манерѣ. Недовольный аѳинскими учрежденіями, опъ не скры-
вать своего предпочтенія дорійскому олигаркическому государствен-
ному устройству, съ примѣсью идеализма, который уже потому но могъ
имѣть практическаго значенія, что государство, религія и нравы не
сочиняются по отвлеченнымъ нормамъ, а нуждаются въ реальной
почвѣ. Въ наше время о такомъ мыслителѣ сказали бы, что онъ
оставилъ трудные пути положительнаго знанія и ищетъ спасенія въ
чиггициямѣ. Но въ тс время положительное знаніе было еще въ
^твѣ; историческій опытъ также былъ не великъ; мысль искала
выхода и освобожденія изъ разлагающейся дѣйствительности. Соеди-
івігщц/ у Платона съ юмтическикъ --аллитоыъ и гизъиой фантазіей,
она естественно и но могла создать ничего другаго, кромѣ его фи-
лософской системы. Этимъ соединеніемъ мысли, фантазіи и поэтиче-
ской формы объясняется необыкновенная популярность Платонъ
въ древнее и въ новое время. Ери немъ философія окончательно
дѣлается принадлежностью общаго образованія. Онъ сталъ основате-
лемъ цѣлой школы, въ которой потомъ искали утоленія неудовлетво
репныя натуры. Въ третьемъ столѣтіи нашей эры уже насчитывай
до шестидесяти комментаторовъ Платоновыхъ сочиненій, въ кото-
рыхъ находили родственныя черты и стремленія неоплатоники я хри-
стіанскіе пнсатехй

ШИ. Арияшп---Ѳевфрасть.

Совсѣмъ въ другомъ направленіи работалъ Аристотель, именемъ
и дѣятельностью котораго заключается классическій періодъ грече-
ской литературы. Если Платонъ можетъ быть названъ отцомъ фи-
лософскаго идеализма, то Аристотеля можно назвать родоначальни-
комъ положительнаго знанія, Аристотель начинаетъ съ эмпирическаго
дазнагг, съ геоттазимато фактическаго событія — такова его ?очы
отправленія. Онъ увлекаетъ это данное въ процессъ мышленія, рас-
плавляетъ его огнемъ своего анализа и возводитъ на вершину
самосознанія. Онъ бѣжитъ покоя, а не жаждетъ его, какъ Платонъ,
Въ его глазахъ идея сама по себѣ бездѣятельна, а солную жизнь
даетт, только дѣятельность, А ристотель итогъ истину предмета въ
его цѣли; по цѣли онъ стремится опредѣлитъ причину; цѣль пред-
полагаетъ движеніе; цѣлесообразное движеніе—развитіе, развитіе-
осуществленіе себя наисоворшѳннѣйшимъ образомъ, невозможное
одѣйствотвореніѳ благаго. Эта цѣль—дѣятельное начало, Абуоч, не даю-
щее идеѣ успокоиться. Вещество есть поприще, на которомъ совер-
шается движеніе, оно даете дѣятельности практическую состояли
несть, оно—необходимое условіе всякаго развитія- Отсюда два мо-
мента у Аристотеля: динамія и энергія, возможность и дѣйствитель-
ность; субстратъ и ферма, сливающіяся въ томъ высшемъ единствѣ,
гдѣ цѣль есть, вмѣстѣ съ тѣмъ, и осуществленіе. Они неразрыв-
ны: вещество безъ формы, отвлеченное отъ дѣятельности — не
истина, алогическій моментъ -одна сторона истины; форма, съ своей
стороиы, невозможна безъ вещества; процессъ жизни состоитъ въ ихъ
взаимлодѣйствіи.

Аристотель родился въ 384 году, въ Отагирѣ, на Стримовскожъ
заливѣ. Отецъ его Пиксмахъ, врачъ македонскаго царя Амипта П,
умеръ, когда Аристотель былъ еще очень молодъ и оставилъ его подъ
опекой Проксена изъ Атарнея, въ Малой Азіи. Семнадцати лѣтъ Ари-
стотель пріѣхалъ въ Аѳины, чтобъ учиться, и съ двадцатклѣтЕЯГО
возраста слушалъ Платона въ академіи до самой его смерти. Въ 348
году онъ возвратился въ Атарней, сблизился съ тиранномъ Герміемъ
и женился на егс племянницѣ или дочери. Но три года спустя, Гермій
былъ убитъ, и Аристотель бѣжалъ на островъ Лесбосъ. Филиппъ Ма-
кедонскій пригласилъ его къ себѣ и поручилъ ему воспитаніе своего
сына Александра. По смерти Филиппа, Аристотель опять поселился въ
Аѳинахъ и открылъ школу философія на загородномъ публичномъ мѣстѣ
гимнастическихъ упражненій, близь храма Аполлона Никейскаго, съ
СЪ КрЫТЫМИ ХОдаМИ ДЛЯ прогулокъ (нерйгатоі, ОТСЮда жармгатцпхоі,
передатетики), которое называлось лицеемъ ( Абхеюѵ). Здѣсь онъ
училъ до самой смерти Александра; но въ 323 году, обвиненный въ
нечестіи, онъ дхежѳнъ былъ бѣжать ивъ Аѳинъ въ Халкиду на Эвбеѣ,
гдѣ умеръ въ концѣ слѣдующаго года, на пгостъдесятъ-треті.емъ году
жизни.

Литературная и ученая дѣятельность Аристотеля въ высшей степени
разнообразна. Энциклопедистъ своего времени, ояъ обнималъ почти
всѣ области тогдашняго знанія и писалъ капитальныя сочиненія, на
долго сдѣлавшія его учителемъ человѣчества, діалоги, популярные
трактаты и даже стихотворенія. Чтобы не возвращаться къ этимъ по-
слѣднимъ, скажемъ теперь же, что сохранились скудные отрывки
его эпическихъ пѣсень и элегій, которые не отличаются выдающимися
поэтическими красотами. Точный, сухой и холодный умъ Аристо-
теля чувствовалъ себя дома въ мірѣ наблюденій, теоретическихъ
наслѣдованій и логическихъ построеній, а не въ мірѣ художествен-
ныхъ образовъ. Аристотель писалъ стихи, потому что хорошо усвоилъ
себѣ технику стихесіожонія и имѣлъ передъ  лазами прелестные
образцы Гомера, Симонида и Пиндара. Діалоги Аристотель: «Эддемъ»,
«Гриллъ» и другіе, были главнымъ образомъ посвящены вопросамъ
морали и напоминали діалоги Платона. Есть извѣстіе, что онъ еще
въ молодости отказался отъ этой формы литературнаго творчества,
отчаиваясь сравняться въ ней съ своимъ учителемъ. Онъ предпочелъ
форму популярныхъ трактатовъ; но капитальнѣйшіе труды его были,
5еаъ сомнѣнія, составлены на основаніи его лицейскихъ лекцій и стали
извѣстны публикѣ лишь послѣ его смерти. То были тѣ янамаяитыя
«вкроатическіе» или «акроаматическіе» трактаты, самое названіе ко-
торыхъ указываетъ ихъ спеціальное назначеніе: слово іхроара значитъ
лекція. Сюда относятся, прежде всего, его «Физика», «Метафизика»
« трактаты о логикѣ, составляющіе его сочиненіе, извѣстное подъ
именемъ «Органонъ». Мы остановимся на этихъ сочиненіяхъ Ари-
стотеля, имѣвшихъ большое вліяніе и въ древности, и у новыхъ на-
родовъ.

Подъ общимъ именемъ «Органонъ» С'Ор-рѵоѵ) разумѣютъ обыжно-
венно не менѣе шести отдѣльныхъ сочиненій Аристотеля о логикѣ,
названныхъ такъ нѳ самимъ авторомъ, а позднѣйшими его послѣдо-
вателями. ’Орутѵоѵ значитъ орудіе, инструментъ, въ данномъ случаѣ
орудіе, употребляемое философіей для познанія истины, т.-ѳ. логика.
Это общее названіе дано слѣдующимъ сочиненіямъ: ученію о кате-
горіяхъ, ученію о выраженіи понятій словомъ, двумъ объ аналитикѣ,
сочиненіямъ о топикахъ и софистической системѣ доказательствъ.
Ивъ нихъ безспорно подлинными признаются только четыре по-
слѣднія. Каксе мѣсто принадлежитъ каждому изъ нихъ въ общей
Аристотелевой системѣ логики, объ этомъ думаютъ различно. Въ
сочиненіи о категоріяхъ *). Аристотель объясняетъ различіе между
гомонимомъ. синонимомъ, перонимомъ, значеніе словъ, отношеніе под-
лежащаго къ сказуемому, и перечисляетъ десять признаваемыхъ имъ
категорій: субстанція, количество, качество, отношеніе, мѣсто, время,
положеніе, владѣніе, дѣятельность или страдательное состояніе, го-
воритъ о понятіи противоположнаго, прежняго, одновременнаго, о
движеніи и различныхъ видахъ понятія «имѣть». Сочиненіе о выра-
женіи понятій въ словѣ, герминевтика, посвящено языку вообще,
сочетанію словъ, предложенію, утвержденію и отрицанію, общимъ г
частнымъ сужденіямъ. Какъ и сочиненіе о категоріяхъ, оно вызвало
сомнѣнія ві принадлежности сто Аристотелю. и тѣ, кто не раііѣ
ляѳтъ теперь ятпхъ сомнѣній, пришли къ тому заключенію, что око.
если и принадлежитъ Аристотелю, то незакоичѳно имъ и представ-
ляетъ какъ бы отрывокъ изъ чего-то цѣльнаго. Изъ двухъ сочиненій
обь «Аналитикѣ» **), первое, въ двухъ книгахъ, объясняетъ, кякі
составляются умозаключенія. и разлагаетъ готовыя заключенія и вы-
воды. Второе, тоже въ двухъ книгахъ, обсуждаетъ умозаключеніе,
по скольку оно служитъ для доказательствъ и опредѣленій, и объяс-
няетъ его значеніе въ наукѣ. Въ восьми книгахъ своихъ «Топи-
ковъ» ***) Аристотель поставилъ себѣ задачей найти методъ дяя
составленія діалектически доказательныхъ умозаключеній изъ вѣ-
роятныхъ и возможныхъ посылокъ. Это сочиненіе имѣетъ не
столько паучную, сколько практическую цѣль — болѣе удобное
веденіе бесѣдъ и споровъ, и принадлежитъ къ числу самыхъ по-
пулярныхъ и удобочитаемыхъ трудовъ Аристостеля. Къ нему при-

*) Слово „категорія1 значитъ „ «явленіе1', а въ переноскомъ смыслъ, внежія рысап
понятія, подъ которыя можетъ бить подведено все сущее, самыя общія формы сущаго.

**) Подъ словомъ аѵаХотіха греки разумѣли разложеніе умозаключеній, т.-е. сведеніе
ихі къ послѣднимъ икъ основаніямъ.

***) Греческіе иргмекіе роторы и грамматисты называли этимъ именемъ систеввл-
ческое изложеніе извѣстныхъ общихъ понятій и умозаключеніе, какъ тособіе при №
борѣ цѣлесообразныхъ доказательствъ
мыкаетъ послѣдняя часть такъ-называемато «Органона» — сочине-
нье объ обманчивыхъ умозаключеніяхъ софистовъ, въ двухъ кни-
гахъ, въ которыхъ авторъ провѣряетъ умозаключенія софистовъ
діалектическимъ методомъ. Ня одинъ изъ древнихъ писателей не
оставилъ по собѣ столько обстоятельныхъ, хотя и отрывочныхъ, со-
чиненій о логикѣ, которыя отлично знакомитъ насъ съ состояніемъ
этой науки въ исходѣ классическаго періода греческой литературы.

Точно также не сохранилась въ полномъ видѣ такъ-называемая
«Метафизика» Аристотеля, въ четырнадцати кішгахъ. Самоо заглавіе
этого сочиненія, какъ и заглавіе «Органонъ», не принадлежитъ ему.
Армсготодь всего чаще называетъ предметомъ свсого піістоящаі'! со-
чиненія «первоначальную философію» (хршт?) фіХочоюіа). Заглавіе «Мета-
физика» дало ему позднѣе, и притомъ потому, что оно было написано
вепосредстаенпо послѣ физики (Та раса та сроэаа). Ни порядокъ, въ
которомъ размѣщены отдѣльныя его части, ни окончательная обра-
ботка цѣлаго не принадлежатъ Аристотелю. Полагаютъ, что собственно
зерномъ Аристотелева труда были книги первая, третья, четвертая,
шестая, седьмая, восьмая и девятая нынѣшней ѳгс «Метафизики».
Азторъ излагаетъ существо и задачу философіи, к критически обо-
зрѣваетъ начала, положенныя въ основу ея прежними мыслителями.
Сущее есть высшій принципъ, къ которому все сводится, на кото-
ромъ основаны универсальность и единство научнаго знанія. Мета-
физика изслѣдуетъ существо бытія, его причины и основныя на-
чала. Ея задача—познаніе самосущей субстанціи. У Аристотеля
четыре принципа. матерія, неопредѣленный, безразличный, страда-
тельный субстрактъ, способный жить, принимать форму и опредѣ-
ленность; форма, или образующая сущность (сйод); дѣйствующая
причина, которая приводить въ дѣйствіе способность, обусловленную
причиной формальной, и, наконецъ, совершенная цѣль. Причина
вѣчнаго движенія—вѣчно дѣятельная сила, вѣчно движущее з само
неподвижное есть божество, вѣчная невещественная форма, перво-
образъ всякой формы, сознающій себя разумъ, или божественный
Духъ, первоноч&льнѣйшій источникъ мышленія. Существованіе его
вытекаетъ изъ необходимости предположить космологически перваго
Двигателя, онтологически абсолютное бытіе и нравственно абсолют-
ную цѣль, его высшимъ и вѣчнымъ совершенствомъ обусловлены
Цѣлесообразность и вѣчность міровато порядка.

Аристотель изложилъ свою физику въ трехъ сочиненіяхъ: «Чте-
нія о физикѣ» С Амроазіо «рікз'.хті, въ восьми книгахъ), «О небѣ» (Иері
(-йраѵсб, въ четырехъ книгахъ) и «О рожденіи и смерти» (Пері -уёѵЕзвик
фОсрсЦ, въ двухъ книгахъ). Онъ начинаетъ ее, послѣ краткаго
очерка прежнихъ системъ, съ движенія и его моментовъ—простран-
ства и времени, и нереходитъ отъ общаго къ обособленіямъ и част-
ностямъ вещественнаго міра, не теряя изъ виду главной мысли-
движенія, живаго процесса. Аристотель разсматриваетъ природу какъ
причину, для чего нибудь дѣйствующую, имѣющую цѣлесообразное
стремленіе, и потомъ уже переходитъ въ внѣшней необходимости
сущаго. Природа есть то, что достигаетъ своей цѣли — внутренней
опредѣленности всякаго предмета. Дѣйствительное рождается изъ
возможнаго. Иногда природа не достигаетъ своей цѣли; ея ошибки
порождаютъ уродовъ, но сшибаться можетъ только тотъ, кто дѣ-
лаетъ что нибудь сь цѣлью. Таковъ общій смыслъ названныхъ трехъ
сочиненій; но они, кремѣ того, исполнены интереса по своему
энциклопедическому содержанію, обнимающему разнообразнѣйшія
явленія природы и существующія о нихъ мнѣнія, по обилію ори-
гинальныхъ мыслей и наблюденій, излагаемыхъ авторомъ. Къ со-
чиненію о рожденіи и смерти примыкаетъ «Метеорологія» Ари-
стотеля (МетгшроХо^іха, въ четырехъ книгахъ), основанная на ста-
рательныхъ наблюденіяхъ, произведенныхъ подъ аеинскимъ мери-
діаномъ. Это попытка дать болѣе правильныя, математическія осно-
ванія теоріи метеорологическихъ явленій, чѣмъ прежнія.

Аристотель не отступаетъ отъ коренныхъ началъ сіюей филосо-
фіи природы также и въ «Психологіи» (Пері три книги). Его
психологія—не метафизика души. Онъ не ставитъ передъ собой душу,
какъ дѣлали схоластики, и не разбираетъ, чтб это за вещь: простая
или сложная, духовная или вещественная, а пытается выяснить
процессъ дѣятельности въ живомъ организмѣ. Въ самокъ началѣ
снъ проводитъ яркую черту между своимъ воззрѣніемъ и дуализмомъ
метафизики. Сказавъ, что душу разсматриваютъ какъ нѣчто отдѣ-
ляемое отъ тѣла въ мышленіи и какъ нераздѣльное съ тѣломъ въ
чувствахъ, физіологически, онъ прибавляетъ: Съ одной стороны, на-
примѣръ, гнѣвъ разсматривается какъ порывъ и кипѣніе крови, съ
другой — какъ желаніе справедливаго воздаянія; но это все равно
что разсматривать одинъ домъ со стороны защиты отъ дождя и вѣтра,
другой—со стороны матеріала, изъ котораго онъ построенъ, одинъ
со стороны формы, другой — со стороны вещества и необходимости.
Душа есть энергія перехода изъ возможности въ дѣйствительность,
сущность—еі8о4—органическаго тѣла; она достигаетъ формы, наи-
болѣе ей соотвѣтствующей, и для этого она дѣятельна. Нельзя скра-
шивать, говоритъ Аристотель, одно ли душа и тѣло, или разное,
какъ нельзя задаваться вопросомъ: одно ли воскъ и его ферма
Главный интересъ не въ томъ: тожественны ли, или нѣтъ, душа и
тѣло, а въ токъ, тожественна ли дѣятельность съ органокъ. Веще-
ственная сторона представляетъ только возможность, а не реальность
дуіги; субстанція глава — способность видѣть; винтите его этой спо-
собности, вещество можетъ остаться тоже, но смыслъ его будетъ
утраченъ. Талъ неразрывны, по Аристотелю, душа и тѣло. Онъ
'.ііоодѣляетъ душу трои іо: какъ питающуюся, чакъ чунстпѵюіпую
м какъ разумную, согласно тремъ глньдымъ функціямъ дуіги и
тремъ царствамъ жизни: растительному, животному и человѣческому.
Души растительныя и животныя содержатся въ мыслящей; питаю-
щаяся составляетъ природу растеній. Человѣкъ имѣетъ высшую,
разумную душу, разумъ -ѵооц—лишенный дѣйствительности безъ
мышленія, возбуждаемаго чувственнымъ впечатлѣніемъ. По Аристо-
телю, разумъ—книга съ ТОлыме листами, па которыхъ ничего не
написано. Но это не значитъ, что онъ іаЪиІа газа. Дѣятельность
принадлежитъ ему, а внѣшнее впечатлѣніе—только поводъ къ ней,
оно нѳ умѣетъ писать на бѣлыхъ листахъ той книги, съ которою
Аристотель сравниваетъ разумъ. Въ принципѣ онъ божественъ, не-
дѣлимъ и вѣченъ, источникъ истины а самосознанія. Чувствованіе
имѣетъ предметомъ частное, а знаніе и разумъ — всеобщее, котсрое
въ извѣстной степени само составляетъ сущность души.

Въ тѣсной связи съ этимъ сочиненіемъ Аристотеля с душѣ, по-
полняя въ тоже время и его сочиненія о физикѣ, находится рядъ
небольшихъ трактатовъ, обыкновенно издаваемыхъ подъ именемъ
Р&гѵа Ыаіигаііа — трактатовъ объ отдѣльныхъ явленіяхъ, общихъ
всѣмъ живымъ существамъ: о снѣ и пробужденіи, молодости и ста-
рости, вдыханіи и выдыханіи, жизни и смерти, объ ихъ причинахъ,
существѣ и отношеніи къ душѣ и тѣлу.

Въ исторіи человѣческаго знанія очень важны также біоло-
гическія сочиненія Аристотеля, иди его ученіе о животномъ и ра-
стительномъ мірѣ. Они излагаютъ описательно, анатомически и
физіологически результаты долгихъ п трудныхъ изслѣдованій и на-
блюденій автора. Къ этому разряду принадлежатъ сочиненія: «Объ
исторіи животныхъ^ (Пері 'юторіа, десять книгъ), «О членахъ
животныхъ» (Пері и.оріо>ѵ, четыре книги), «О рожденіи живот-
ныхъ» (Пері Сшшѵ уаѵсае<вс, пять книгъ). Указавъ главныя породы
животныхъ, Аристотель изслѣдуетъ ихъ особенности и свойства,
органическія функціи ихъ членовъ, ихъ образъ жизни, головыя
отличія, процессъ ихъ рожденія и роста. Это зоологическая энцикло-
педія того времени, изложенная систематически и освѣщенная об-
щею философской идеей.

Пропуская сохранившіяся сочиненія, принадлежность которыхъ
Аристотелю возбуждаетъ сильныя сомнѣнія, переходимъ прямо къ
Лмъ вш трудамъ, которыя пиѣіогъ въ виду примѣненіе званіи
къ практической жизни. Этика Аристотеля, или его ученіе о мо-
ради, изложена въ трехъ сохранившихся сочиненіяхъ, котсркя
носятъ заглавіе: «Этика Бикомаха» (’ПВіха Иі/ораувіа, въ десйпг
Кишахъ), «Этика Эвдема» (НЫ Еэдтриіа, въ семи книгахъ), и
«Большая Этика» (МгуаХа ’НІЧхя, въ двухъ книгахъ). Первая при-
знается подлиннымъ сочиненіемъ Аристотеля, которое, вѣроятно, было
издано Никомахомъ по смерти отца; вторая составлева Эвдемомь
Родосскимъ, ученикомъ Аристотеля, но составлена самостоятельно,
отчасти съ цѣлью дополнить ого ученіе и отразить нападки против-
никовъ послѣдняго. Третья, т&къ-нязываемая «Большая Этика», есть
іюль извлеченіе ивъ двухъ первыхъ, .‘дѣланное уже въ позциѣ*тее
время. Ученіе Аристотеля о морали тѣсно свяа&но съ политикой, и
основано на той мысли, что стремленіе къ истинной добродѣтели
црарождено человѣку, что добродѣтель, не будучи чистымъ зна-
ніемъ въ смыслѣ Сокрага и Платона, пріобрѣтается однако раз-
умнымъ упражненіемъ и воспитаніемъ. Безъ разума нѣтъ добра,—
безъ добродѣтели невозможно разумное. Оттого два вида добро-
дѣтели: добродѣтель — теоретическая и практическая — неразрывно
связаны между собою. Практическая добродѣтель возможна то-
гда, когда наши естественныя влеченія повинуются разуму и отъ
нею получаютъ надлежащую мѣру. А опредѣлить эту мѣру, или вѣрную
середину, можетъ только разумъ. Разумная энергія—источникъ выс-
шаго счастія, которое Аристотель называетъ совершенной практи-
ческой дѣятельностью при совершенномъ образъ жизни. Жизнь, по
священная удовольствію и удовлетворенію страстей, свойственна
животному; жизнь по разуму и нравственно-политической мудрости-
человѣку; жизнь, посвященная наукѣ, есть высшее счастіе и со-
единяетъ человѣка съ божествомъ.

Къ тому же разряду принадлежатъ восемь кастъ «Политики»
(ПоХѵпха) Аристотеля, напнеявной не раньше ЗЗь года, потому что
въ ней упоминается объ убіеніи Филиппа Македонскаго. Это не
столько теоретическое и философское, сколько историко-критическое
сочиненіе, посвященное государственной мудрости въ тѣсной сьнзл
съ этикой. Своею цѣлью, историческою подкладкой и практическимъ
характепомъ оно рѣзко отличается отъ Платонова «Государства».
Не имѣя въ виду проектировать совершеннѣйшее государственное
устройство — совершенной формы правленія не существуетъ по
Аристотелю — онъ обсуждаетъ главнымъ образомъ существую-
щее устройство разныхъ государствъ съ историко-критической точ-
ки зрѣнія и не выходитъ изъ предѣловъ реально возможнаго
«Политика* Аристотеля обнимаетъ всю политическую практику
грековъ, которыхъ государственныя формы вполнѣ выработались л
опредѣлились въ его время. Греческое государство не выходить за
предѣлы городской общины. У грековъ государство городъ. На-
ше нынѣшнее представленіе о государствѣ уже не совпадаетъ по-
этому съ греческимъ. Древнее государство совершенно поглощало че-
ловѣка своимъ абсолютизмомъ, какова бы ни была въ немъ фор-
ма правленія. Для Аристотеля государство — но только учрежденіе,
ограждающее безопасность своихъ гражданъ, но и такой союзъ, та-
кое общежитіе, которое обнимаетъ собою всѣ другія формы общѳжи
тія, направленныя къ достиженію благихъ цѣлей. Собственно въ номъ
заключается цѣль человѣческой природы, только въ немъ и черезъ
него человѣкъ достигаетъ свойственной ему достойной и счастливой
жизни. Эта достойная и счастливая жизнь заключается въ томъ, что
въ государственномъ общежитіи достигаютъ своего полнаго развитія
лучшія стороны человѣческой природы: счастіе не въ праздномъ
удовольствіи, а въ дѣятельности. Полное развитіе лучшихъ сторонъ
человѣка есть добродѣтель, и человѣкъ можетъ достигать ея только
въ государственномъ общежитіи, которое, сверхъ того, даетъ ему
средства пользоваться и умѣренными внѣшними условіями счастія,
избавляя его отъ нечеловѣческаго напряженія и лишеній. Человѣкъ
дѣлается настоящимъ человѣкомъ только въ государствѣ. Разумная
я нравственная дѣятельность точно такъ же предполагаетъ граждан-
ское общежитіе, какъ и это общежитіе помогаетъ отдѣльному чело-
вѣку имѣть такую дѣятельность, отличающую его оть всѣхъ дру-
гихъ существъ. Политическія учрежденія въ своей связной совокуп-
ности воспитываютъ гражданина въ духѣ добра и справедливости,
какъ здоровый воздухъ и здоровая пища сохраняютъ здоровье и
красоту тѣла. Оттого образованіе государства и поступленіе въ число
его гражданъ совсѣмъ пе зависитъ отъ произвола отдѣльныхъ лицъ,
капъ принадлежность руки къ организму не зависитъ отъ ея жела-
нія или нежеланія. И рука, и отдѣльный человѣкъ созданы для того
только, чтобы входить вмѣстѣ съ другими членами въ составь цѣ-
лаго. Можно даже сказать, что, по существу своему, государство пред-
тествсвало семьѣ и человѣку въ отдѣльности, потому цѣлое что не-
премѣнно предшествуетъ части. Съ упраздненіемъ цѣлаго отпали бы
и рука и нога, оставивъ по себѣ одни только имена, точно рѣчь
идетъ о какой-нибудь каменной рукѣ или ногѣ. А такія были
бы неестественны. Мы тогда только называемъ вещи соотвѣт-
ственно понятіямъ о нихъ, когда присущія имъ свойства еще жи-
вы, когда ихъ возможности еще въ дѣйствіи. Когда же этого нѣтъ,
о нихъ уже нельзя сказать, что они тѣже самыя: они тѣже
только по имени. Человѣкъ оть природы «существо политическое»
(Сйоѵ галітіхбѵ) съ неяамѣтцымъ отпечаткомъ государства Склонясь,
какъ Ксенофонтъ и Платонъ, въ пользу государственнаго устрой-
стаа спартанцевъ, критянъ и карѳагенянъ, Аристотель призна&п
два главныхъ типа государствъ: аристократическій и уклонившійся
отъ аристократическаго, изъ которыхъ каждому соотвѣтствуютъ три
вида: первому—три аристократическія формы разнаго достоинства—
царская власть, аристократія, гражданство; второму—гираянія, оли-
гархія и демократія- Ихъ различіе обусловлено цѣлями властвую-
щихъ, преданныхъ или общему благу, или собственнымъ интересамъ.
Государственное устройство должно быть выраженіемъ существую-
щихъ общественныхъ отношеній. Дѣло государственнаго человѣка
знать, какая форма правленія: царская власть, чистая аристократія,
или власть гражданъ, наилучшая при данныхъ условіяхъ. Этотъ
взглядъ Аристотеля сильно расходится съ произвольнымъ к личнымъ
отношеніемъ Платона къ вопросамъ государственнаго устройства, при
обсужденіи которыхъ Платонъ совсѣмъ отрѣшатся стъ реальной исто-
рической почвы. Положительный умъ Аристотеля не могъ остано-
виться на этой точкѣ зрѣнія учителя и далъ ей отпоръ въ области
политическихъ знаній, какъ и зъ другихъ отрасляхъ тогдашней науки.

Для историка литературы особенно любопытна Аристотелева тео-
рія искусства, единственная дошедшая до насъ теорія древняго міра.
Сочиненіе Аристотеля «О поэзіи», собственно «Поэтика» (Пері ігоііугшр)
принадлежитъ къ числу позднѣйшихъ его работъ. Какъ и во всѣмъ
другимъ частямъ тогдашнимъ знанія, Аристотель и здѣсь начинаетъ
съ анализа отдѣльныхъ явленій и отъ нихъ восходилъ къ общему
Его сочиненію о поэзіи предшествовало недошедшее до насъ сочи
неніо «О поэтахъ» (Пері копра»), о которомъ мы знаемъ отъ дру-
гихъ писателей и въ которомъ онъ критически разсматривалъ эпи-
ческихъ и драматическихъ поэтовъ. Самая «Поэтика» его дошла до
насъ далеко не въ полномъ и притомъ но въ подлинномъ видѣ.
Но и въ настоящемъ своемъ видѣ она принадлежитъ къ числу дра-
гоцѣннѣйшихъ памяти ковъ классической древности. Аристотель
расходится и тутъ съ своимъ учителемъ Платономъ, хотя и полага-
етъ въ основу своей теоріи искусства принципъ «подражанія» (иіцтрц).
Платонъ относилсг отрицательно къ искусству и къ тому положенію,
какое отводила ому греческая жизнь; онъ отвергалъ его высокое
образовательное значеніе. Основывая искусство также на принцйцѣ
подражанія, Платонъ не признавалъ за нимъ никакой реальности.
Оно, въ его глазахъ, не можетъ давать ничего иного, кромѣ призрака
дѣйствительности и сущности, можетъ только возбудительно дѣйство-
вать на наши чувства и вводить въ заблужденіе и слушателей, и
ври~о.іей. Сами тудожпики не постигаютъ сущности воображаемыхъ
ими предметовъ, ихъ дѣятельность и произведенія лишь праздная
игра, разсчитанная на то, что кажется прекраснымъ народу и лю
дамъ же повимаюпихэ, нѳ философамъ; самая трагедія не состав-
ляетъ исключенія изъ этого общаго правила, будучи наиболѣе по-
дражательнымъ изъ всѣхъ родовъ художества. По Платову, искус-
ство съ философской точки зрѣнія приноситъ только вредъ. Фанта-
зія, разсуждалъ Платонъ, даетъ отпечатокъ предмета, но и самый
предметъ ость лишь отпечатокъ присущей ему идеи, той идеи,
что живетъ въ божественномъ разумѣ. Художественное произ-
веденіе является такимъ образомъ отпечаткомъ отпечатка пред-
метовъ въ фантазіи, т.-е. отпечатокъ отпечатка съ отпечатка,
или отпечатокъ, изображающій предметы изъ третьихъ рукъ. Пла-
тонъ совсѣмъ упускаетъ изъ виду, что даже и по его теоріи
въ результатѣ должно ныходить нѣчто ияое — прохожденіе пре-
краснаго природы черезъ творческій духъ человѣка, идеализиро-
вавъ», сглаживаніе недостатковъ прекраснаго, даннаго природой.
Аристотель рѣшительно выступилъ противъ точки зрѣнія Платона.
По его мнѣнію, искусство именно потому и выше дѣйствительности,
что оно есть подражаніе, дающее очищенный, просвѣтленный отпе-
чатокъ дѣйствительности. Изъ всѣхъ живыхъ существъ, человѣку
наиболѣе свойственно стремленіе къ подражанію, ему дано отъ при-
роды находить удовольствіе въ проявленіяхъ подражанія, и Аристо-
тель заключаетъ поэтому объ естественномъ происхожденіи поэзіи,
а съ нею н всякаго искусства. Несмотря на неполноту дошедшаго
до насъ текста Аристотелевой «Поэтика», она такъ богата глубокими
и правдивыми мыслями и замѣтками, что не дальше, какъ въ прошломъ
столѣтіи, вдохновляла и руководила знаменитаго автсра «Гамбург-
ской Драматургіи*. Аристотель говоритъ въ ней о существѣ, видахъ
и происхожденіи поэзіи, и останавливается съ особеннымъ внима-
ніемъ и симпатіей на анализѣ трагедіи: ея существѣ, составныхъ
частяхъ, фабулѣ, изображеніи характеровъ, языкѣ и превосходствѣ
надъ эпосомъ.

«Риторика* (Пері рт)«оріхт)4), или теорія ораторскаго искусства, въ
трехъ книгахъ, написана Аристотелемъ въ сравнительно молодые годы.
Съ ироніей отзывается онъ о своихъ предшественника къ на этомъ попри-
щѣ, о скудости ихъ философскаго образованія, объ ихъ пустословіи, объ
исауггтвч’нности и безполезной мелочности і.ридуманвыхъ таи раз-
личій и правь къ, объ ихъ вздорныхъ и смѣшныхъ раздѣленіяхъ кра-
снорѣчія и ребяческихъ рецептахъ. Всѣ они, по мнѣнію Аристо-
теля, говорили только о несущественномъ, оставляя безъ внима-
нія именно существо дѣла. Для Аристотеля риторика—средство обсуж-
дать каждый отдѣльный случай, каждое явленія съ научной убѣди-
тельностью; ея цѣль--истина и правда, и самое злоупотребленіе ею

СНОВІЦА* ЖЯ0Р1Я ЛИТКГІТУГИ.	Чі
отнюдь еѳ упраздняетъ ея полезности. Аристотель анализируетъ виды
и условія краснорѣчія согласно его существу и цѣлямъ.

Мы пропускаемъ большее число сохранившихся отрывковъ и тв-
семъ, принадлежность которыхъ Аристотелю въ высшей степени со-
мнительна. Названныхъ нами к коротко изложенныхъ главныхъ со-
чиненій этого величайшаго гнциклопелиста кзассичсссдой древности
уже достаточно, чтобы судить о силѣ его ума, высокомъ достоинствѣ
его метода и необыкновенномъ разнообразіи его ученой и философ-
ской дѣятельности. Вь виду этихъ великахъ преимуществъ, пи отитъ
писатель древняго міра не имѣлъ такого огромнаго вліянія на умы
въ теченіе цѣлыхъ тысячелѣтій. Въ Греція и въ Италіи, въ отда-
ленныхъ областяхъ римской имперіи, на востокѣ и на западѣ, у
христіанскихъ и мусульманскихъ народовъ, у евреевъ, тридцать-
шесть его сочиненій, изъ которыхъ одна половина не признается
подлинною, долгое время были удавнымъ источникмоъ и двигателемъ
знанія и философскаго изслѣдованія.

Аристотель оставилъ свою аѳинскую школу Ѳеофрасту, кото-
рый былъ не столько его ученикомъ, сколько сотрудникомъ и дру-
гомъ. Родившись въ 384 году, въ Эрезѣ, на Лесбосѣ, опъ былъ только
двѣнадцатью годами моложе Аристотеля, и вмѣстѣ съ нимъ посѣ-
щалъ одно время школу Платона. Его звали собственно Тиртамомь
имя Ѳеофраста (божественно говорящаго) было дано ему учениками.
Аристотель считалъ его ученѣйшимъ и способнѣйшимъ изъ свсихъ
слушателей, и, умирая, поручилъ ому опеку надъ сыномъ, свою
школу и библіотеку. Ѳеофрасту было сорокъ лѣтъ, когда умеръ
Аристотель; онъ дожилъ до глубокой старости и, по свидѣтельству
позднѣйшихъ писателей, пользовался большою популярностью въ
Аѳинахъ.

Ѳеофр&сть писалъ очень много по разнымъ частямъ знанія, но
его сочиненія, за весьма немногими исключеніями, извѣстны намъ
только по однимъ заглавіямъ. Исключеніе составляютъ: два сочиненія
о растеніяхъ, одно въ десяти, другое въ восьми книгахъ, изъ кото-
рыхъ сохранились первыя шесть; сочиненія «О камняхъ», опытъ
минералогіи, «Объ огпѣ», въ двухъ книгахъ, изъ которыхъ уцѣ-
дѣла одна, и «Характеры» (Н&иоі ^яряхт^ря) — тридцать очень ко-
ротенькихъ, ио мастерски написанныхъ очерковъ, посвященныхъ
характеристикѣ странностей нравственнаго міра, и которымъ впо-
слѣдствіи подражали и древніе, и новые писатели. Полагая послѣд-
нею и высшею цѣлью философіи—нравственное совершенствова-
ніе человѣка, Ѳеофрастъ поучаетъ на конкретныхъ примѣрахъ току,
что излагалъ Аристотель въ формѣ отвлеченныхъ мыслей. Вы-
ставляя нравственныя странности преимущественно съ ихъ смѣш-
ной сторсны, ояъ, очевидно, имѣетъ въ виду осмѣять ихъ и, въ то-
же время, дать читателю легкое чтеніе. «Характеры» Ѳѳофраста
изобилуютъ сверхъ того памекамя на многіе аѳинскіе нравы, обычаи,
привычки и т. п. Ѳеофрастъ былъ хорошій наблюдатель. Въ числѣ
біо характеристикъ есть три различныхъ очерка, иосвягценныхъ
тренъ разнымъ видамъ болтуновъ. Въ одномъ изъ нихъ онъ ха-
рактеризуетъ, йодъ именемъ	(у французовъ ЬаЬШагЗ, у нѣм-

цевъ РаяеВіапв), пустомелю, надоѣдающаго всякому своею празд-
ной, приторной, безсмысленной болтовней; въ другомъ, подъ именемъ
/дАоі (у французовъ рагіеиг, у нѣмцевъ ЗсЬѵаеіздг), говоруна, который
побитъ прислушиваться къ собственной болтовнѣ, пе даетъ говорить
другимъ, безпрерывно прерывая ихъ, и лучше всѣхъ знаетъ рѣши-
тельно все, о чемъ бы ни шла рѣчь; въ третьемъ, подъ именемъ
Іоуожсибс, вѣстовщика-враля (у французовъ рааѳйе іи чцагімт, у н ѣм-
цевъ Хеиікеіізкгаѳшег). Приводимъ Ыѳофрастсву характеристику
суевѣрнаго человѣка-.

„Суевѣріе можно вообще опредѣлить, какъ страхъ передъ божествомъ.

„Вотъ характерныя черты суевѣрнаго; вымывъ руки н окрог.ивъ себя свя-
щенною водой онъ кладетъ въ ротъ лавровый іисгь ’) и токъ разгултааетъ
весь день. Когда норёкъ перебѣжитъ ему дорогу, онъ ни за что не идетъ
дальше, пока по ней не пройдетъ кто-нибудь другой •), или самъ предвари-
тельно бросаетъ черезъ дорогу три камня 4). Замѣтивъ въ своемъ домѣ змѣю,
хотя бы и безвредную, онъ тотчасъ призываетъ Собація •), а если змѣя была
священная •), тотчасъ у строи вьетъ на мѣстѣ часовню. Прохода мимо свя-
щенныхъ камней на перекресткахъ онъ поливаетъ ихъ масломъ изъ своей
сыяикн, падаетъ на колѣна, произноситъ молитву и потомъ уже идетъ дальше.
Когда мышь прогрызетъ у него мѣшокъ съ мукой, ояъ идетъ къ гадателю и спра-
шиваетъ, чтб ему дѣлать. И если гадатель говоритъ ему, что надо отдать мѣтокъ
мастеру, чтобы тотъ починилъ сго, онъ не соглашается на это, отворачивается
а приноситъ очистительную жертву. Особенно озабоченъ онъ частыми очищенія-
ми своего дока подъ тѣмъ предлогомъ, что въ него напущена Геката Мпмэхо-

') При входѣ въ храмы, ва площадяхъ и передъ частными дошипг, когда чъ лихъ
находилось мертвое тѣло или лежала родыьяица, ставились у трековъ сосуды съ свя-
щенною водой. Вода освящалась погруженіемъ въ нее голодна изъ подъ жертвенника.

’) Лавръ, посвященный Аполлону, предохранялъ отъ яла. Поэтому суевѣрные люди
нетолько жевали лавроше листья, но * * разводили лавровое дерево передъ своими домами.

•) Перебѣганіе дороги норкоиъ, волкомъ, змѣей, совою и т. д. считалось у гре-
ковъ дурною примѣтой. Если по дорогѣ стачалъ проходилъ другой, то дурпая лримѣта
ОТНОСИЛАСЬ къ атому другому.

*) Число три. какъ и другіе нечетныя числа, считалось священнымъ.

‘) Названіе одного фригійскаго божества и мистическое имя Діонисія (Вахта)

Такъ-называемая священная имѣя была не велика, покрыта голосами и очень
ядовита,	.

’) Отсюда греческая пословица: каждый молятся помазанному камню.

’) Полагали, что люди, желающіе зла человѣку, могутъ разными чарами хриманя-
•ап въ докъ его эту страшную богиню, вотшебнипу іютземнагс міра.
домъ услыхавъ крикъ совы 1), оиъ вздрагиваетъ к восклицаетъ: „Всемогущія Леи-
на!'' Онъ во подходитъ ни къ мопиѣ, ни къ мертвому тѣлу, ни къ родильнидт
На каждый четвертый и седьмой день онъ приказываетъ варить вико для своеі!
прислуги онъ самъ отправляется на рынокъ, покупаетъ мирру, ладонь и жерг
венныя печенья, а возвратившись домой, цѣлый день вѣнчаетъ гермофродлторѵ;.
Приснится ли ему сонъ, онъ тотчасъ бѣжитъ къ снотолкователямъ, прорицате-
лямъ и птицегадатедямъ. чтобы спросить ихъ, какому боту или какой <югинѣ надо
молиться, чтобы добиться посьдщснія; онъ каждый мѣсяцъ посѣщаетъ съ женою
орфическихъ жрецовъ, а если женѣ некогда сопровождать его, то съ кормии-
пей и дѣтьми. Онъ навѣрное принадлежитъ и къ числу усердно окрапываюцихь
себя морскою водой. При видѣ одного изъ тѣхъ, что с.такяются по перекресткамъ,
увѣнчанные чеснокомъ, онъ мостъ себѣ голову, призываетъ жрицъ и поручить
имъ свое очищеніе посредствомъ морскаго лука и молодой собаки »). Завидѣвъ
съумасшедшаго или страдающаго падучей болѣзнію, онъ приходить въ ужасъ е
плюетъ себѣ въ грудь * *).“

Никто нѳ интересуется теперь сочиненіями Оеофразта о расте-
ніяхъ и пр., потому что спи не двинули науки впередъ, и только его
< Характеры*, образчикъ которыхъ приведенъ нами сейчасъ, тѣсно
связаны съ его литературнымъ именемъ.

ПН. Срцам і і»ш тіш>—Апіфап  Алекяп—Ішадп 

Греческое творчество сказало свое послѣднее слово устами Аристо-
теля. Это слово было теоретическое; Аристотель рукою мастера подвелъ
итогъ всему творческому движенію, которое имъ завершилось. Затѣи,
начинается процессъ постепеннаго разложенія нравственныхъ и вся-
ческихъ основъ античной жизни, который привелъ къ христіанству. По-
добные перевороты, совершенно измѣняющіе не только условія жизни,
но и все направленіе исторіи, выдвигающіе насцену новыя народности
и новыя историческія силы, совершаются очень медленно и почти не-
замѣтно. Греческая литература еще много вѣковъ продолжала произво-

') Сова считалась птицей Аѳины.

*) Въ древности все эго были нечистые предметъ, осквернявшіе человѣка, іююряі
къ ницъ прикасался.

') Варка мша была однимъ иаь многихъ очистительныхъ средствъ у людей суе-
вѣрныхъ.

4) Бюсты на столбахъ, въ родѣ бюстовъ Гермеса. Въ честь Гермофродита, сына Гер-
меса и Афродиты, соединявшаго въ себѣ оба ноля, существовалъ храмъ ьъ А-шикх1

") На перекресткахъ, гдѣ въ полночь можно было чарамъ вызывать Гекату, екм-
дыьались жертхы, вазначеяныя для этой ботики, и лоторыя потокъ уиосшы бѣдиис
люди, не страшась оскверненія Тамъ ке сваливался соръ послѣ оысппельннхъ перѳ-
мон і Кто подбиралъ его, тотъ считался оскверненнымъ, а ьъ глазахъ суевѣрнаго олень
видъ оскверненныхъ уже осквернятъ и его самого. Счищеніе посредствомъ молѵдрі
собаки заключалось въ томъ, что ее водвіи кругомъ очищаемаго.

*) Слюнѣ приписывалась чудесная сида, особенно противъ колдовства и дуритъ
примѣтъ. Суевѣрный въ извѣстныхъ случаяхъ трижды плева гь себѣ въ груд ь.
.игъ новыя явленія; но эти явленія были уже слабыхъ отраженіемъ
ея прошлаго блеска и силы. Для вѳя наступила пора увяданія и
агоніи.

Мы уже имѣли случай намекнуть на печальныя судьбы грече-
ской поэзіи въ четвертомъ вѣкѣ до христіанской эры, богатомъ и
мыслителями, и ораторами. Этотъ вѣкъ певыставилъ ни одного ли-
рика, кромѣ того же Аристотеля ни одного эпика ши эдегяка. Я
только позднѣйшій цвѣтъ греческой поэзіи—драма—еще продолжала
обнаруживать несомнѣнные признаки жизни. Но и она преобрази-
лась и приняла новыя формы. Отбросивъ хоръ и равнообразіе
метровъ, она останови асъ теперь на ямбическомъ метрѣ. Такъ-назы-
ваемая средняя комедія, (‘ѵ; і*ё<н; хшршйіа)? господствовавшая въ Аѳи-
нахъ послѣ пелопоннесской войны до македонскаго владычества, уже
не могла, по новому аѳинскому закону, выводить на сцену полити-
ческихъ людей; но она и при этомъ умѣла плѣнять и привлекать
публику. Трудно опредѣлить, что именно разумѣли подъ именемъ
средней комедіи древніе критики; характеръ ея много зависѣлъ отъ
акчвыхъ осооеаностей поэтогъ. Мы зна-амъ только, тго -)на были чрез-
вычайно плодовиты. По словамъ Атенея. ему одному случилось
прочесть болѣе восьмисотъ пьесъ этого рода. Французскій элли-
нистъ Эггёръ слѣду ющнмъ образомъ объягаязтъ плодовитость преем-
никовъ Аристофана. Публика любила загадочное, и театръ предла-
гать загадки на обсужденіе и разрѣшеніе; публика ненавидѣла ма-
кедонянъ, и театръ выводилъ на сцену война-хвастуна. Женщины
легкаго поведенія и непріятныя стороны брака также снабжали сце-
ну обильнымъ матеріаломъ. «Трижды несчастливъ тоть, кто сталъ
вторымъ мужемъ!» говоритъ одно лицо въ комедіи Эвбула. «Я еще
жалѣю перваго: опъ не зналъ, какое бѣдствіе—женщина. Но второй уже
зналъ въ чемъ дѣло». У того же поэта есть діалогъ, въ которомъ
перечислены женщины, прославившіяся своею злостью. Одинъ и&ъ
собесѣдниковъ противополагаетъ Медеѣ Пенелопу, Клитемнестрѣ—
Алнесту, но Федрѣ онъ уже не можетъ противопоставить никого,
потому что исчерпалъ списокъ добродѣтельныхъ женщинъ. Гастро-
номія также занимаетъ много мѣста въ средней номедін- Сцены за-
носчивости и плутовства на рынкѣ, сцены, изображающія соблазнъ
человѣка въ виду вкусныхъ яствъ, которыхъ онъ нѳ въ состояніи
купить; домашнія сцены, изображающія паразита, который разска-
зываетъ происхожденіе своего ремесла, восходя къ законамъ Солона
и къ примѣрамъ изъ жизни боговъ, пли повара, который въ тор-
жественномъ тонѣ излагаетъ тайны своего искусства и высокое влія-
ніе кухни на дѣла человѣческія—вотъ что всего чаще встрѣчается
въ сохранившихся отрывкахъ изъ пьесъ средней комедіи. Легкая
сатира очевидно преобладала, въ ней. Но самымъ крупнымъ матеріа-
ломъ была для средней комедіи философская и литературная крити-
ка. Прежніе великіе политическіе интересы отошли теперь на задніе
планъ; общее мнѣніе занято гораздо больше борьбою философскихъ
системъ, сопе рвачествомъ между отдѣльными мыслителями и. рит»
рами. Платонова академія и Аристотелевъ лицей, стоическая и другія
философскія школы, поэзія, въ особенности серьезная, стали добычей
театра. Законъ, повидимому, не мѣшалъ затрогивать тѣхъ совре-
менниковъ, которые не занимали политическихъ должностей. Въ
виду всѣхъ этихъ частностей, представляемыхъ сохранившимися от-
рывками изъ пьесъ средней комедіи, трудно опредѣлить общій типъ
этой комедіи. Она частью придерживается прежнихъ образцовъ съ
Аристофаномъ во главѣ, не касаясь, однако, текущей политики, частые
стремится приплть часто бытовой характеръ.

Сохранившіеся отрывки пьесъ этой поры чрезвычайно много-
численны. Но александрійская критика отнесла къ числу классиче-
скихъ только произведенія двухъ писателей, которыхъ мы назовемъ
представителями средней комедіи: Антифаиа и Алексиса. Ани-
фань былъ уроженецъ Родоса, поселившійся въ Аѳинахъ; Алексисъ
прибылъ туда изъ аѳинской колонія Туріи, о которой мы уже упо-
минали. Оба они отливались почти сказочною плодовитостью. Антифану
приписывали двѣсти-восемьдесятъ комедій, Алексису—двѣсти-сорокъ-
пять. Судя по дошедшимъ до насъ отрывкамъ, онѣ однако же не
страдати небрежной отдѣлкой формы. Ямбическій стихъ этихъ отрыв-
ковъ безукоризненъ, и пе уступаетъ стиху Аристофана. Оба писа-
теля остроумны и блестящи; ихъ образы исполнены жизни и гранта.
Антифанъ мастерски изображалъ, немногими штрихами, нравствен-
ное состояніе человѣка. Въ одномъ отрывкѣ онъ такъ характери-
зуетъ старостъ: «Она жертзевнякъ бѣдствій; туда стекаются они
всѣ, отыскивая себѣ прибѣжища». О жизни онъ говоритъ въ дру-
гомъ мѣстѣ: «Жизнь очень похожа на вино; когда отъ нея остается
.тишь нѣсколько капель, эна обращается въ уксусъ». Алексисъ не
любилъ ни Платона, ни пифагорейцевъ я, повидимому, былъ больше
сенсуалистомъ. Сохранилась остроумная его сцена, изображающая
Платона, Спевзиіша и учениковъ академіи, которые, бесѣдуя между
собою о природѣ, отличаютъ животное царство отъ деревъ и овощей, во
недоумѣваютъ, къ какому царству отнести тыкву. Алексисъ неисто-
щимъ въ насмѣшкахъ падь пиѳагорейцами. Оиъ выставляетъ игъ
людьми, которые питаются ниѳагореизмами, хорошо отшлифованны-
ми сужденіями и очень тонкими мыслями, и вступается за прзва
человѣческаго желудка, сомнѣваясь въ возможности питать его та-
кимъ образомъ. Въ его глазахъ пиѳагорѳйцы—притворщики, вѣрны*
буквѣ, но не духу своего ученія. Перечисляя въ одномъ отрывкѣ
правила пизагорейскаго устава, онъ сопровождаетъ это перечисленіе
слѣдующимъ разговоромъ: «Однако, Элгхоритъ, принадлежащій къ
этой сектѣ, Ѣсть собачье мясо». — «Да, но только мясо мертвой со-
баки: это уже не одушевленное существо». Въ другомъ отрывкѣ,
одно изъ дѣйствующихъ лицъ комедіи Алексиса говоритъ: «Что
за басни ты намъ разскагыъаешь! Оставимъ и гиней, и акаде-
мію, и одеонъ *), и вздоры софистовъ, въ которыхъ я не вижу
ничего путнаго! Выпьемъ, Сикозъ, милѣйшій Сиконъ! Будемъ пить
напропалую и жить весело, пока есть на чтб! Да здравствуетъ
шумный безпорядокъ, Майесъ! Нѣтъ ничего пріятнѣе желудка.
Желудокъ — это твой отецъ, твоя мать. Добродѣтели, посольства,
начальствованія — все это суета, пустой шумъ призрачнаго мира.
Въ день, опредѣленный богами, смерть наложитъ на тебя свою
леденящую руку. ЧтЬ останется жить тогда? То, что ты съѣлъ и
выпилъ, и ничего больше. Все остальное прахъ: прахъ Перикла,
прахъ Кодра или Кимоиа!» Послѣдніе стихи этого отрывка были,
повидимому, подражаніемъ знаменитой эпитафіи, будто бы начертан-
ной па могилѣ Филиппа Македонскаго: «Уношу съ собою все, что
л съѣлъ, воспоминанія о моихъ кутежахъ и любовныхъ наслажде-
ніяхъ».

Мало-по-малу средняя комедія стала чисто бытовою, извѣст-
ной подъ именемъ «новой комедіи» (ѵёа хшршЗіа). Антифанъ, Алек-
сисъ и другіе представители ея, безъ сомнѣнія, способствовали та-
кому переходу комедіи смѣшанной въ комедію, воспроизводящую
сцены дѣйствительной жизни, картины нравовъ и характеровъ. Новая
комедія, въ лидѣ своихъ представителей, всегда считала своимъ родона-
чальникомъ Эврипида, который былъ для нея высшимъ авторитетомъ.
Это былъ ея «золотой поэтъ», какъ называли Эврипида писатели
того времени. Самыми выдающимися представителями этого новаго
рода драматическихъ произведеній были Менандръ и Филимонъ.
Филемонъ говорилъ, что еслибъ онъ былъ вполнѣ увѣренъ, что
Умершіе еще живутъ послѣ смерти, то охотно повѣсился бы, чтобъ
только видѣть Эврипида. Отъ него вела новая комедія плодотвор-
ное упрощеніе драмы, низведеніе героическихъ сюжетовъ на сте-
пень обыденныхъ событій человѣческой жизни, замѣну полу-боговъ
нидьми и, наконецъ, упрощеніе самой рѣчи. Менандръ въ своихъ
*1к*сахь заимствуетъ у Эврипида мысли, выраженія, даже цѣлые
тікхи, но особенно ревностнымъ подражателемъ послѣдняго изъ ве-
ликихъ драматурговъ Греціи является онъ въ реальномъ изображеніи

*) Здміе въ Аѳинахъ, гдѣ предварительно раяъигрываліеь музкаальняя части сце-
*иеси*ъ дредзтаиеній.
человѣческихъ страстей- Другимъ писателемъ, имѣвшимъ большое в лія-
ніе па новую комедію, былъ Софронъ, жившій въ Сиракузахъ въ
исходѣ пятаго вѣка. Софронъ не былъ поэтомъ въ томъ смыслѣ, что его
пьесы не имѣли стихотворной формы. Онъ писалъ сцены, которымъ
далъ названіе «мимовъ» *), сцены въ діалогической формѣ, иа до-
рійскомъ нарѣчіи, въ которыхъ изображалъ мужчинъ и женщинъ
изъ народа, со всею свойственною имъ живостью и простотой, Пла-
тонъ, быть можетъ знавшій Софрона въ Сиракузахъ, очень любилъ
эти картинки народной жизни. Мимы Софрона ярко воспроизводили
дѣйствительность; но это не были въ строгомъ смыслѣ комедіи; въ
нихъ отсутствовали и общая завязка, и дѣйствіе. Сцены, отъ кото-
рыхъ сохранились многочисленные, но очень короткіе отрывки, елѣ
довали одна за другою безъ взаимной связи, и не могли исполняться
въ театрѣ. Онѣ только читались и декламиро вались въ обществѣ,
но имѣли несомнѣнное и сильное вліяніе на аѳинскихъ писателей.

Менандръ родился въ Аѳинахъ въ 342 году, и умеръ тамъ же,
въ 290 году, пятидесяти-двухъ лѣтъ. Его успѣхъ привлекъ на дра-
матическое поприще многихъ, изъ которыхъ александрійцы выдѣ-
лили четверыхъ, какъ первокласныхъ коническихъ писателей; но
одинъ только Филемонъ могъ поравняться съ Менандромъ, котораго
онъ пережилъ почти тридцатью годами, на поприщѣ новой комедіи.
Менандру приписывали восемьдесятъ пьесъ, Филемону до полутораста.
Трое другихъ писателей новой комедіи, причисленныхъ александрій-
цами къ числу классиковъ; Филиппидъ, Дифилъ и Аполлодоръ, так-
же писати мчень много, хотя и меньше двухъ ніЧваиігьгхъ кммл-
ковъ, но, повидимому, уступали имъ въ силѣ таланта. Къ сожалѣ-
нію, до насъ не дошло отъ новой комедіи грековъ ничего, кромѣ
отрывковъ, да передѣлокъ и заимствованій, сдѣланныхъ римскими
писателями Теренціемъ и Плавтомъ. По этимъ отрывкамъ, передѣл-
камъ и заимствованіямъ, можно приблизительно очертить общій ха-
рактеръ пьесъ этого рода. Ихъ любимыми бытовыми сюжетами были
дѣвушка, покинутая въ дѣтствѣ, или похищенная у своихъ роди-
телей; юноша, влюбившійся въ иностранку и отказывающійся же-
ниться на выбранной для него невѣстѣ; но мнимая иностранка ока-
зывается аеинянкой хорошаго происхожденія, и бракъ совершается
къ общему удовольствію; на этомъ фонѣ появлялись живыя фигуры
скупаго и жестокаго отца, тиранствующаго въ своемъ домѣ, или отца
слабаго и податливаго; разсудительной матери семейства, или взыс-
кательной и повелительной женщины, напоминающей до пресыщенія-
что она взята замужъ не безъ приданаго; расточительнаго, легки-

*) Міры, отъ р'.роираі, содражать.
мысленнаго, почти развратнаго сына, но въ сущности честнаго и
способнаго искренно любить; хитраго раба, помогающаго сыну вы-
манивать деньги у добряка-отца; паразита, падкаго до вкусныхъ
яствъ; сикофанта, путающаго дѣла, чтобы удить въ мутной водѣ;
хвастливаго воина, храбраго аа словахъ и трусливаго на дѣлѣ, пре-
возносящаго свей небывалые подвиги и повѣствующаго о небыва-
лыхъ походахъ; безсовѣстныхъ торговца рабами и сводницы; люби-
мой молодой дѣвушки, иногда недостойной любви, но чаще заслу-
живающей уваженія въ своей бѣдности и проникнутой благородны-
ми и высокими чувствами и намѣреніями. Изобрѣтательность поэ-
товъ до безконечности разнообразила оттѣнки этихъ характеровъ
и ихъ взаимныя столкновенія, не сходя съ реальной почвы, наблю-
дая и воспроизводя жизнь во всѣхъ ея тонкостяхъ.

Сохранившіеся стихи изъ пьесъ Менандра и Филемона содер-
жатъ большею частью нравственныя нарѣченія, остроумныя замѣча-
нія и поговорки. Но такой матеріалъ не даетъ никакой возмож-
ности возстановить хотя бы только отдѣльныя сцены изъ ихъ пьесъ.
Римскій писатель Аллъ Геллій посвятилъ цѣлую главу своихъ
«Аттическихъ Ночей» стилю Менандра, но толью его стилю. (Ме-
нандръ былъ ученикъ Ѳеофраста, но склонялся самъ къ новому въ
то время ученію Эпикура, которое сначала было явленіемъ чисто
теоретическимъ и философскимъ, и еще не обнаружило своихъ
безнравственныхъ послѣдствій. Опъ, впрочемъ, не предается умо-
зрѣнію въ своихъ пьесахъ, но подобно эпикурейцамъ, постоянно
останавливается на жалкихъ сторонахъ человѣческаго существованія,
тѣмъ ярче выставляя важность и заслуги мудрости и нравственнаго
достоинства въ человѣкѣ. Въ отрывкахъ изъ его пьесъ встрѣчаются
слѣдующія мысли:

„Если. Трофимъ, ты одинъ изъ всѣхъ людей надѣленъ съ самаго івоего за-
чатія преимуществомъ дѣлать только то. что тебѣ угодно, и быть всегда счастли-
вымъ, если какое нибудь божество посулило тебѣ зту милость, ты въ правѣ
негодовать; это божество обмануло тобя и дурно лопупило съ тобою. Но если ты
дыгаеігъ общимъ воздухомъ на одинаковыхъ условіяхъ съ нами, го. выражаясь
языкомъ болѣе трагическимъ, ты долженъ лучше переносить эти несчастія и вос-
питать свой умъ. Короче сказать: ты человѣкъ, и потому больше всякихъ дру-
гихъ существо подверженъ мгновеннымъ переходамъ отъ униженія къ вепчцр, и
потомъ отъ величія къ униженію. И это по всей справедливости. Потому что че-
ловѣкъ, столь хилый по своей природѣ, пускается на огромныя греддріятія:
чоіда онъ падаетъ, почти всѣ его блага погибаютъ при этомъ. Но ты, Трофимъ,
не лишился большаго богатства; твои настоящія невзгоды не представляютъ ни-
чего особеннаго. покорись же на будущее время этому состоянію посредственности".

Приводимъ еще одинъ отрывокъ:

„Всѣ другія существа гораздо счастливѣе и разсудительнѣе человѣка. Взгля-
ните, яиримѣръ, ка зтого осла. Его доля безспорно жалкая. И, однако, ничего
алаго не приключается ему по собственной винѣ: онъ знаетъ только тѣ Сѣды, кото-
рыя даны ему природой. Мы же. напротивъ, кромѣ неизбѣжныхъ невзгодъ, еаш
создаемъ себѣ еще и другія. Чихнетъ ли кто нпбудь—мы безпокоимся; произне-
сетъ ли кто ннбудь неблагозвучное слово, мы выходимъ изъ себя; приснится л
кому нибудь сонъ- -мы въ страхѣ; прокричитъ ли ночная сова — мы трепещемъ
Соперничество, слава, честолюбіе, законы—все это бѣды, прибавленныя. нами ш
злу, уже данному природой.“.

Это уже пе прежнее художественное творчество, создавшее
идеальные образы и въ трагедіи, и въ комедіи: это творчество
больше разсудочное, создающее разсудочные идеалы. Именно таю*
идеалы, облеченные въ популярную форму—таково содержаніе піесъ
новой комедіи. Мы не имѣемъ теперь никакой возможности опре-
дѣлитъ относительное достоинство драматическихъ писателей того
времени. По нѣкоторымъ отрывкамъ можно только догадываться, что
Филемонъ былъ скорѣе послѣдователемъ основателя стоической
школы Зенона, чѣмъ послѣдователемъ Эпикура. Вотъ его опредѣленіе
справедливаго человѣка, сохранившееся въ одномъ отрывкѣ:

„Справедливый человѣкъ не теть, кто не дѣлаетъ чееъраводхивостп, а тст-.
кто, имѣя возможность поступать несправедливо, не хочетъ поступать такимъ об-
разомъ; не тотъ, кто воздержался отъ присвоенія себѣ предметовъ ѵ&юцѣниыъ
а у кого есть мужество ке брать вещей драгоцѣнныхъ, имѣя возможность при-
своить ихъ себѣ безнаказанно н къ дѣть нми; не теть, кто исполняетъ обыдевяня
правила справедливости, но у кого чистое, безхитростное сердце, кто хочетъ
быть, а не казаться справедливымъ11.

Въ другомъ отрывкѣ Филемона мы читаемъ слѣдующія трога
тельныя строки, обличающія серьозное моральное страданіе:

„Еслибъ слезы были цѣлительнымъ средствомъ противъ нашихъ невзгодъ
еслкбь всякій, кто плачетъ, переставалъ страдать, то мы покусали бы слезн и
вѣсъ золота. Но невзгоды наши не обращаютъ теперь ни сакого вниманія ня. вапа-
слезы; онѣ идутъ все тою же дорогой—чее равно, плачемъ ли мы, или нѣть Что
же мы выигрываемъ отъ слезъ? Ничего Но у горя свой плодъ, какъ у растеній:
этоть плодъ—наши слезы“.

На драматическихъ состязаніяхъ Филемонъ часто одерживалъ
побѣды надъ Менандромъ; но публика, повидимому, отдавала пред-
почтеііе послѣднему, н ея мнѣніе вообще раздѣлили позднѣйшіе
иисятелп

XXXVI. Рргнсш фіжефіл мсіі Арктонлі. -Ь ыііие и м»ш — Аіеісги. — Ояш.-
Эшуреіды. — Окннп.

Приведенные нами отрывки изъ піесъ Менандра и Филзксна
даютъ сами по себѣ нѣкоторое представленіе о томъ, какое вліяніе
имѣла на литературу того времени философія. Свѣтлая пора грече-
ской мысли и жизни приходила тогда къ копцу. Послѣ Платона в
Аристотеля, греческая философія уже ищетъ очевиднаго, одно оче-
видное принимаетъ за истину. Ея требованія становятся яснѣе, но,
вмѣстѣ съ тѣмъ, я площе; она ставятъ цѣлью своихъ изысканій
внѣшній критерій истины и ищетъ его въ личномъ мышленіи. Въ
этихъ условіяхъ, когда мысль теряетъ твердую, научную почву подъ
ногами, въ умахъ возникаетъ потребность строгаго догматизма, въ
которомъ мышленіе хочетъ окопаться, укрѣпиться противъ всякаго
нападенія, не зная, что худшій врагъ уже проникъ въ него. Да и какъ
было не искать твердыни внутри себя, когда все окружающее разру-
шаюсь и оказывалось или ложнымъ, или дряхлымъ? Для Греціи на-
стала пора тяжкихъ страданій и униженій—сначала македонское, по-
томъ римское владычество. Въ греческой жизни такъ тѣсно были
сплочены между собою всѣ элементы, что ни искусство, ни наука не
могли пережить гражданскаго устройства и политической свободы
Философіи еще оставалась въ теченіе вѣковъ насущною потреб-
ностью образованныхъ людей, но въ ней уже прекратилось прежнее
творческое движеніе. Люди переставали вѣрить въ науку, какъ пере-
стати вѣрить въ государство и въ гражданскую доблесть. Риторство
и форма стали окончательно заѣдать мысль и знаніе. Гражданское
растлѣніе проникло и въ сферу мышленія.

Греческая культура была слишкомъ богата содержаніемъ, ея
пѣли и стремлевія были «ілиііікомъ широки, она стояла слишкомъ
высоко педъ общимъ умственнымъ уровнемъ древняго міра, чтобы
ластъ безъ долгой и сѳрьозной борьбы. Въ ней нашлось еще довольно
силъ, чтобы давать отпоръ тому процессу разложенія, который на-
чался для нея съ самаго македонскаго завоеванія. Греческая мысль
еще долго продолжала работать, правда, не создавая ничего новаго,
ничего способнаго обновить и двигать міръ, но пытаясь извлечь все-
возможные выводы изъ великихъ начатковъ философіи, завѣщанныхъ
мыслителями классическаго періода. Мы имѣли случай уідомяпуть объ
ученіи киреяейской школы, или гедонитэвъ *). Платонъ оспаривалъ
это ученіе въ своемъ діалогѣ «Филебъ»; Аристотель также считалъ
Аристиппа софистомъ, Но къ этой школѣ принадлежали, между про-
чимъ, два писателя, имѣющіе немалое значеніе въ истеріи греческой
литературы. Теодоръ Киренскій, по прозванію «безбожникъ» (і
въ своемъ сочиненіи о греческихъ народныхъ богахъ (Пврі
8гшѵ), прямо отрицалъ ихъ существованіе и, навлекши себѣ этими
мнѣніями преслѣдованіе ареопага, былъ принужденъ искать убѣжища
У Дмитрія Фалѳролскагс, по совѣту котораго египетскіе Птолемеи по-
ложили основаніе александрійской библіотекѣ. Очень много шуму
надѣлала въ древнемъ мірѣ попытка его ученика, мессѳнца Эвгемера,

') Стр. 1168.
дать раціональное объясненіе господствующей народной религіи, по-
пытка конечно несостоятельная, но вполнѣ отвѣчавшая тогдашнему
скептицизму и уровню исторической критики. и повторенная въ во-
семнадцатомъ вѣкѣ скептиками новыхъ народовъ. Въ сочиненіи Іе-ра
іѵа-^раат; онъ изложилъ свое атеистическое ученіе въ видѣ романи-
ческаго путешествія вокругъ Аравіи до Индіи. Ни одинъ изъ гре-
ческихъ историковъ не заходилъ такъ далеко въ этомъ направленіи,
какъ Эвгемеръ, современникъ Кассандра Македонскаго. Онъ совсѣмъ
передѣлалъ божестаенмі.ы а гѵрсичес.ая сказами И. боги и герои
въ егс глазахъ простые люди, превосходившіе общій уровень лю-
дей силой и способностями, и возведенные на степень боговъ и
героевъ уже по смерти, въ награду за ок&занныя ими услуги и со-
вершенные подвиги. Въ подтвержденіи своихъ мнѣній, Эвгемеръ не
іх тана вливался передъ самыми странными выдумками. Онъ объявч л>.
что имъ открыто, во время плавайте по индійскому морю, предпри-
нятаго по приказанію Кассандра, баснословная страна Нанхайя, гдѣ
находится будто бы храмъ Зевса Трифильскаго. Въ этсмъ храмѣ онъ
будто бы нашелъ золотую колонну съ надписью, гласившей, что ко-
лонна возведена самимъ Зевсомъ, и содержавшей изложеніе его под-
виговъ эа то время, когда онъ жилъ на землѣ. Нѣкоторые выдаю-
щіеся люди, между прочими историкъ Полибій, раздѣлялъ мнѣніе
Эвгемера; римскій :іоэтъ Энній перевелъ его священную исторію; но,
говоря вообще, Эвгемеръ никогда не пользовался большимъ автори-
тетомъ. Ученіе, что всѣ боги были простыми смертными, оскорбляю
благочестивыхъ язычниковъ, и навлекло Звгеиеру обвиненіе въ без-
божіи, для язычника Страбона'имя Эвгемера было синонимомъ лжеца.
Но ученіе его нашло горячихъ сторонниковъ между христіанскими
противпиками язычества; Мичуцй Феликсъ, Дистанцій и блаженнмі
Августинъ пользовались имъ для развѣнчанія языческихъ боговъ.
Они раздѣляли общую теорію Эвгемера и ставили его высоко, какъ
историческаго критика.

Самымъ энергическимъ противовѣсомъ начинавшемуся разложенію
греческой философіи явился, на поворотѣ изъ четвертаго вѣна въ третіе,
стоицизмъ. Его основатель, Зенонъ изъ Киттіоиа, на островѣ Кипрѣ'
родился въ 340 году. Потерпѣвъ кораблекрушеніе, котороо лишию
его везго саетсшші, онъ прибылъ въ А<л илы, чтобы, посвятить тС*
философіи. Въ теченіе двадцати лѣп. »ыъ слушалъ скачала вдникя
Кратеса, потомъ мыслителей меѵарской школы Діодора Кроноса а
Стнльпона, а подъ конецъ преподавателя Платоновой академіи,
Полемона, и основалъ свою школу, прозванную стоической, отъ
крытой галлереи (аѵоа), гдѣ онъ преподавалъ. Пятьдесятъ слиш-
комъ лѣтъ стоялъ Зѳноеъ во главѣ этой школы, окруженный общимъ
уваженіемъ за свое ученіе и своч безупречный образъ жязяи Со-
хранившіеся отрывки сочиненій Зенона но даютъ возможности опре-
дѣлить, что ямевво въ стопцирхѢ и.рипа;ілвжлто ему и что было вне-
сено позднѣе его послѣдователями. Какое сильное нравственное влія-
ніе имѣлъ Зенонъ, видно по ученику его Клеанту, простому рабо-
чему, который. изъ любви къ философіи и стоѣ, брался только за
ночныя работы, чтобы днемъ заниматься съ своимъ учителемъ. Но
главной опорой стоицизма считался уже въ древности Хризиппъ,
ученикъ Клеанта, родившійся въ Киликіи въ 282. умершій въ
203 году, плодовитый и тщеславный, написавшій до семисотъ сочи-
неній, которыя всѣ погибли.

Стояки учили, что мудрость есть знаніе божественнаго и чело-
вѣческаго, но это знаніе не самодѣльно: оно только средство, при
помощи котораго человѣкъ научается поступать добродѣтельно. Древ-
нѣйшіе стоики цѣнили знаніе прежде всего съ этой практиче-
ской стороны. Въ глазахъ Хризиппа, самая физика существуетъ
только для того, чтобъ человѣкъ умѣлъ отличать добро отъ зла.
Заимствуя логику и физику изъ прежнихъ ученій, стоики, какъ
и друтія философскія школы тсгэ времени, главнымъ образомъ иа-
леіали на этику, на внутренній міръ человѣка. Ихъ основнымъ пра-
виломъ было: «поступай по природѣ», т.-е. нѳ по своей прихоти,
а по внушенію всюду властвующаго разума- Тотъ живетъ согласно
съ природой, кто никогда не *забываетъ, что существуетъ не для
себя одного, но какъ часть цѣлаго, вселенной и человѣчества, кто
ставить свой образъ дѣйствій въ зависимость отъ разумнаго позпа
нія своего откошенія къ вселенной н человѣческому обществу Въ
этомъ и эажы-пчаь".'СЯ добродѣтель, ь-лорая для сгоякозъ точно такой
же познаваемый предметъ, какъ и для Сократа, и только дѣйствіе,
вытекающее изъ яснаго сознанія, имѣетъ въ ихъ главахъ нравствен-
ную цѣну: безъ такого сознанія, самое законное дѣйствіе съ нрав-
ственной стороны совершенно безразлично. Для нихъ добродѣтель не
имѣетъ и нѳ можетъ имѣть степеней: она едина, и потому человѣкъ
непремѣнно’- или добродѣтеленъ, или пороченъ. Середины между
этими двумя понятіями не существуетъ. Никакія матеріальныя блага
не могутъ сдѣлать человѣка счастливымъ, юля очъ Зс обладаетъ
высшимъ человѣческимъ благомъ—сознательной добродѣтелью.

Въ противоположномъ направленіи, но съ помощію одинаковыхъ
пріемовъ мышленія, возникло изъ кирѳнейскаго гедонизма философ-
ское ученіе Эпикура. Эпикуръ былъ сынъ аѳинскаго гражданина;
жъ родился двумя годами раньше Зенона, въ 342 году, ьа островѣ
Самосѣ, рано предался философіи и усвоилъ себѣ ученіе Демокрита,
воззрѣніямъ котораго на природу оставался вѣренъ до конца. Иа
тридцать-шестомъ году жизни онъ открылъ свсю школу въ саду, при-
надлежавшемъ ему въ Аѳинахъ, который оиъ завѣщалъ потомъ
своимъ ученикамъ. Эпикурейск&н школа, по крайней мѣрѣ сначала,
была тѣснымъ дружественнымъ союзомъ, стремившимся къ веселой
общественно-литературной жизни, основанной на полномъ взаимномъ
довѣріи его членовъ другъ къ другу. Это эпикурейское братство,
или. какъ называли его позднѣе, «эпикурейская паства», съ самаго
качала было предметенъ самыхъ лживыхъ и грубыхъ клсветъ;
Эпикуру и его ученикамъ приписывали постыднѣйшія дѣла, не
имѣя на то никакого основанія. Доказано, что жизнь Эпикура
отличалась безукоризненной нравственной чистотой, и что причиной
всѣхъ, направленныхъ противъ него, обвиненій было частью пепо
киманіе его ученія, частью извращеніе послѣдняго, подкрѣпленное
ссылкой на его авторитетъ. Эпикуръ умеръ яа семь десять-второмъ
году жизни (въ 270 г. до Р. X.), послѣ долгой и мучительной бо-
кѣзни, котсрую онъ переносилъ съ величайшимъ терпѣніемъ и душев-
ною ясностью. Древніе приписывали ему до трехъ-сотъ книгъ. Изъ
этихъ сочиненій были составлены имъ самимъ небольшія извлеченія,
излагавшія его философію въ очень сжатомъ видѣ и которыя онъ совѣ-
товалъ ученикамъ знать наизусть. Діогенъ Лаэртскій сохранилъ намъ
большую часть этихъ извлеченій; кромѣ того, извѣстный римскій
поэтъ Лукрецій Каръ, по направленію эпикуреецъ, въ своемъ замѣ-
чательномъ эпическомъ стихотвореній «О природѣ вещей», даетъ
очень наглядное представленіе объ эчикуреизмѣ, какъ философскомъ
ученіи.

Какъ для стоиковъ, такъ и для эпикурейцевъ, философія имѣла,
прежде всего, практическую цѣль. У эпикурейцевъ она должна вести
къ счастливой жизни. Эпикуръ, какъ и стоики, сохраняетъ дѣленіе
философіи на логику, физику и этику, но послѣдняя стоитъ и у него
на первомъ планѣ, а первыя двѣ служатъ главнымъ образомъ ея
цѣлямъ. Этика Эпикура есть ученіе о счастіи, какъ о высшемъ благѣ
жизни. Всякое живое существо, съ самаго своего рожденія, чуж-
дается непріятнаго и ищетъ пріятнаго, и то, что дѣлаетъ въ этомъ
смыслѣ животное по инстинкту, то долженъ дѣлать человѣкъ по разуму.
Но пріятное намъ и ваше счастіе находятся въ тѣснѣйшей связг
съ добродѣтелью. Нѣтъ пріятной жизни безъ добродѣтели, и добро-
дѣтели безъ удовольствія. Высшимъ благомъ или счастіемъ Эпи-
куръ считалъ состояніе нравственнаго довольства и спокойствія,
какъ слѣдствіе удовлетворенія всѣхъ тѣлесныхъ потребностей. Со-
стояніе это ие утрачивается ни при минутномъ, ни при болѣе про-
должительномъ страданіи, потому что мудрый живетъ не въ настоя-
щемъ только, но постоянно припоминаетъ пріятное прошлое и беэ-
стралао смотрятъ въ будущее. Мудрецъ, ио идеалу эпикурейцевъ,
пребываетъ въ состояніи полнѣйшаго спокойствія, ничѣмъ не сму-
щаемой ясности духа, онъ выше превратностей судьбы. Самая
смерть не страшитъ его, потому она есть полное прекращеніе вся
ихъ страданій.

Стоики и эпикурейцы искали нравственнаго счастья различны-
ми путями, первые проповѣдывали строгое воздержаніе отъ пріят-
ностей жизни, вторые — соединеніе пріятнаго съ разумно нравствен-
нымъ. Третью попытку въ тонъ же родѣ сдѣлали скептики, искав-
шіе спокойствія въ ипдиферѳзтизмѣ, основанномъ на сомнѣніи въ
возможности познавать истину. И для скептиковъ философія была
только средствомъ, а нѳ цѣлью. Скептическая школа была основана
Пиррономъ, уроженцемъ города Фліунта(въ Пелопоннесѣ). Пирронъ
былъ современникъ Александра Македонскаго, участвовалъ въ его
походѣ въ Мадію и потомъ основалъ въ родномъ городѣ свсю фило-
софскую школу. Тѣмъ, что извѣстно намъ объ его ученіи, мы обя-
заны ученику его Тимону, прозванному силлографокъ *) за свои
сатирическія стихотвопѳнія, направленныя противъ всѣхъ школъ,
«ромѣ скептической. Самъ Пирронъ, повидимому, ничего не писалъ,
и пѣгому Тимлнъ считается лрлдсташ-.телемъ скептическій сіколы въ
е& старѣйше мъ видѣ. Философія, по мнѣнію Тимона, должна вести къ
счастію; но тотъ, кто желаетъ жить счастливо, долженъ обратить
вниканіе на три обстоятельства: во-первыхъ, на то, какъ существуютъ
вещи, во вторыхъ на то, какъ намъ относиться къ пимъ, и въ треть-
яхъ- -каковы будутъ послѣдствія нашего къ зимъ отношенія. На пер-
вый изъ этихъ вопросовъ, самый существенный для скептиковъ, они
отвѣчали, что нельзя сказать ничего вѣрнаго о существѣ вещей. Наши
чувственныя ощущенія показываютъ намъ вещи лишь въ томъ видѣ,
іл- какомъ онѣ намъ предегачіяютоя, а нѳ въ дѣйствительЕомъ ихъ
видѣ. «Я ощущаю что-нибудь сладкое, но я все-таки нѳ знаю,
дѣйствительно-ли оно сладко >, говоритъ Тимонъ. Наши знанія и
мнѣнія уже потому обманчивы, что они у одного человѣка такія-то,
У другого такія-то: такъ, налр., добро и зло сами по себѣ ничего
опредѣленнаго не представляютъ, и опредѣляются только по согла-
шенію между людьми. А если ни въ чувственномъ мірѣ, ни въ на-
шемъ разумѣ нѣтъ критерія истины, то каждому сужденію съ
полнымъ правомъ можетъ быть противопоставляемо иное, и на вто-
рой вопросъ приходится отвѣтить, что мы должны воздерживаться
отъ всякаго сужденія о вещахъ **), или же, такъ какъ это тробс-

*)	— насмѣшка.

**) 7 Тимона «яо/ч, кедержаніе отъ. сужденія.
вынін неисполнимо, нѳ давать нашему сужденію окончательной формы
и оставлять вопросъ открытымъ. На третій вопросъ скептики отвѣ-
чали, что слѣдствіемъ такого сдержаннаго отношенія къ вещамъ
должно быть невозмутимое спокойствіе духа, или счастіе. Кто на-
учился считать все сомнительнымъ и потому безразличнымъ. топ
не будетъ, подобно глупой толпѣ, предаваться страстямъ и стразу
Онъ будетъ равнодушенъ ко всему; высшее счастіе (ітиря&х) за-
ключается именно въ отреченіи отъ всякихъ человѣческихъ инте-
ресовъ.

Какія направленія и формы ни принимала греческая мысль по-
слѣ Платона и Аристотеля, ока неизбѣжно наталкивалась на удуш-
ливую нравственную пустоту, наступившую для древняго человѣка
послѣ паденія его прежнихъ идеаловъ, и приходила, тѣмъ или инымъ
путемъ, къ безотрадному, въ сущности, аскетизму. Ужасающее, Звз
предѣльное сомнѣніе объяло умы, усиливаемое смутнымъ еовпашекъ
безпомощности, песпособноети овладѣть имъ и положить ему пре-
дѣлы. Отъ такого умствеппыо настроенія до мистицизма былъ одинъ
только шагъ. Мистицизмъ даетъ уму возможность успокоиться, внупи
ему самодовольство и увѣренность въ томъ, что онъ позналъ всю тщету
человѣческой мудрости. Въ теченіе первыхъ вѣковъ нашей эры грече-
ская философія стала все болѣе и болѣе принимать мистическую г
религіозную оксаску. Послѣдней отчаянной ея попыткой помѣшать
распространенію христіанства оружіемъ греческой мысли и культуры
былъ неоплатонизмъ, усвоившій себѣ, именемъ Платона, господство-
вавшія мистическія вѣянія времени и родившійся уже не на чисто-
греческой, а на александрійской почвѣ, гдѣ сталкивались всѣ эле-
менты разлагавшихся культуръ: восточной и греко-римской.

Греческая философія пережила такимъ образомъ три крулныг*
періода, оставившихъ по себѣ глубокій слѣдъ въ исторіи человѣче-
ства. До Сократа она была попыткой человѣческаго ума понять
природу, создать науку о природѣ, ее занимали сдинстьеппг яви
нія фчягчѳ-'-Каіс мра. Человѣкъ еще де выдѣлялъ себя изъ прлродл.
не противопоставлялъ ей себя. Это выдѣленіе и противопоставите
начинаются съ Сокра.». Сократъ сгремится познать внутренняго че-
ловѣка, законы его мышленія, Платонъ уже считаетъ внѣшній міръ,
прежде единственный предметъ философскаго познав&ннія, обманчи-
вымъ призракомъ; Аристотель пытается примирить внутренній міръ
человѣка и природу, духъ и матерію; но эта попытка не находить
продолжмтѳлѳй въ изжившемъ свси творческія силы древнемъ мірѣ-
Въ третьемъ періодѣ природа уже интересуетъ человѣка больше сь
практической стороны; человѣкъ ищетъ удовлетворенія исключительно
внутри себя, оставляя ее въ сторонѣ; философія выставляетъ я»
первый планъ практическія и нравственныя цѣли—то добродѣтель,
то удовольствіе, то равнодушіе, то мистическія измышленія. Есте-
ствознаніе, прежде неразрывное съ философіей, остается на десятомъ
аланѣ, и оживаетъ вмѣстѣ съ нею не раньше 14-го и 15-гостолѣтій
нашей эры.

ШІИ. Алеасавдріісюі перюгь гриескИ итершрм.—Іг» йціі характеръ г іиивціегі
діятив—ГрАескіе пімпц третьяго гіи д» ірп'тіаискоЙ эры.

Завоеваніе Востока Александромъ Македонскимъ сопровождалось
распространеніемъ греческаго языка и греческой образованности по
есей егс имперіи. Сама имперія, державшаяся только ею личнымъ
авторитетомъ и талантомъ, распалась послѣ его смерти; но македон-
скіе генералы, подѣлившіе ее между собою, могли держаться въ
своихъ владѣніяхъ только при помощи просвѣщеннаго греческаго
элемента. Греческое образованіе, мало-по-малу, стало на Востокѣ та-
кимъ же ходячимъ и модныхъ, явленіемъ, какъ французское обра-
зованіе въ Европѣ временъ Людовика XIV. Литература и искуство,
какъ источники утонченнаго наслажденія, питавшіе къ тому же
тщеславіе преемниковъ Александра, нашли себѣ ревностныхъ покро-
вителей во многихъ изъ нихъ. Особенно выдались въ этомъ отно-
шипи египетскіе Птолемеи, привлекавшіе въ свою новую греко-
егяпетскую столицу извѣстнѣйшихъ ученыхъ и писателей, и собрав-
шіе громадную александрійскую библіотеку, о которой мы уже имѣли
случай говорить. Они основали въ Александріи знаменитый музей,
который быть въ одно и то же время и академіей, и университе-
томъ, гдѣ преподавали литературныя и ученыя знаменитости; раз-
ливгтагося во всѣ стороны греческаго міра,

Александрійскому періоду было чуждо и теоретическое, и худо-
жественное творчество. Творческая пора греческой литературы за-
кончилась со смертью Аристотеля. Ни философія, ни поэзія пе обо-
гатились за это время ни однимъ великимъ произведеніемъ. Алексан-
дрійскіе писате.іи упражнялись во всѣхъ родахъ, по главная заслуга
я*ь заключалась въ собираніи, объясненіи и критической оцѣнкѣ
литературныхъ памятниковъ классической поры, въ переводѣ еврей-
скихъ ветхозавѣтныхъ книгъ на греческій языкъ, въ изученіи египет-
ской исторіи, въ разработкѣ геометріи Эвклидомъ и другими учеными.
То была пора подведенія итоговъ богатому содержанію прошлаго,
^ександрія насчитывала, начиная съ третьяго вѣка до христіанской
нѣры, н6 мало поэтовъ всякаго рода: эпическихъ, лирическихъ, дра-
матическихъ и прсч. Всѣ они отлично владѣли стихомъ и литера-

кюіпия исторія іитиРАТУРЫ.	77
турною прозой, и многіе были чрезвычайно плодовиты. Но дыханіе
жизни, но творческая сила уже оставили ихъ.

Въ виду затерявшихся литературныхъ преданій, въ виду вольныхъ
и невольныхъ искаженій, постигающихъ всякую письменную лите-
ратуру, въ виду, наконецъ, распространившихся подлоговъ, вполнѣ
понятны и въ высшей степени почтенны усилія древнихъ критиковъ
внести побольше свѣта въ туманную область исторіи греческой ли-
тературы. Съ тѣхъ поръ, какъ литературные памятники были со-
браны и приведены въ порядокъ въ Александріи, явилась возмож-
ность, имѣя всѣ эти памятники передъ глазами, тщательно сравнитъ
ихъ и отдѣлить подлинное и достовѣрное отъ неподлиннаго и со-
мнительнаго. Кое-что было сдѣлано еще прежде въ этомъ направ-
леніи; но одинъ изъ знаменитѣйшихъ александрійскихъ ученыхъ,
Каллимахъ, первый поставилъ себѣ эту обширную задачу во всемъ
ея объемѣ, конечно превышавшую силы одного человѣка. Совре-
менники и ближайшіе преемники Каллимаха дѣятельно продолжали
его критическія работы. Область литературы, подлежавшая раз-
работкѣ, была необозрима, и масса сомнительныхъ сочиненій такъ
громадна, что несмотря на многочисленность работавшихъ, они не
могли удовлетворительно разрѣшить всѣ представившіеся имъ во-
просы. Да и не всѣ отдѣлы литературы подверглись въ одинаковой
степени критическому изслѣдованію. Александрійскіе грамматисты
больше всего интересовались поэтами, съ произведеніями которыхъ
они были лучше знакомы. Критика въ нашемъ смыслѣ, критика исто-
рическая и спеціально-филологическая,- была имъ недоступна уже по-
тому, что они были новичками въ этомъ дѣлѣ. Сами греки часто знали
о жизни своихъ давно умершихъ писателей небольше, чѣмъ мы теперь
знаемъ. Въ позднѣйшее время пытались пополнить эти пробѣлы, но не
находили для этой цѣли иного матеріала, кромѣ анекдотовъ. При жи-
вой фантазіи грековъ, увлекавшей ихъ невольно къ сложенію ми-
ѳовъ, баснословный элементъ всегда преобладалъ въ ихъ попыткахъ
этого рода. Исторія греческой литературы до Архилоха, т.-е.
до седьмаго вѣка, была и для нихъ окутана едва проницае-
мымъ мракомъ. Греки не имѣли точныхъ хронологическихъ свѣ-
дѣній и о классическомъ періодѣ своей литературы; исключеніе
составляли только произведенія аттическихъ драматурговъ, и отчасти
хоровыя пѣсни лириковъ. Для всей остальной литературы, особенно
для обширной прозаической литературы, у нихъ не доставало хро-
нологическихъ данныхъ. Самыя попытки ихъ выработать эти дан-
ныя были отрывочны и шатки до того самаго времени, когда
учрежденіе большихъ библіотекъ въ Александріи и Пѳргамѣ даю
возможномъ грамматистамъ начать овой историко-критическія работы.
Когда масса рукописей александрійской библіотеки была приведена
въ порядокъ и распредѣлена по группамъ Ликофрономъ, Зѳнодотомъ
и другими, тогда было приступдено къ библіографическимъ работамъ.
Кчллъиалъ госта валъ каталогъ александрійской библіотеки. ото былъ
систематическій, распредѣленный по предметамъ, и критическій
указатель наличныхъ рукописей. Въ каталогъ входили: заглавіе со-
чиненія съ указаніемъ числа строкъ, начальныхъ словъ рукописи и,
гдѣ было нужно, съ замѣчаніями о дѣйствительномъ или предпола-
гаемомъ ея авторѣ. Но для болѣе основательныхъ изслѣдованій Калли-
маху и его сотрудникамъ не доставало ни мѣста, ни времени. Размѣръ
каталога былъ огроменъ, и надо было постоянно имѣть въ виду необ-
ходимость не слишкомъ расширять его. Библіотека содержала 90,000
'.витковъ по очищеніи ея отъ дублетовъ, и это число должно было бы-
стро возростать при тогдашенй литературной производительности. Ка-
талогъ Каллимаха былъ потомъ пополненъ и исправленъ Аристофа-
номъ Византійскимъ. Пергамскіе ученые составили такой же ката-
логъ для тамошней библіотеки. Другіе предпринимали спеціальныя
библіографическія и критическія работы объ отдѣльныхъ писателяхъ,
но глазнымъ источникомъ для работъ этого рода оставались ката-
лога библіотекъ. Указатели сочиненій греческихъ поэтовъ, ораторовъ,
философовъ и пр., оставленные памъ Діогеномъ Лаэртскимъ. Сви-
дой и другими біографами, большею частью почерпнуты оттуда.

Но александрійскіе грамматисты не ограничились одною этою ра-
ботой. Онм нанялись также историко-литературными задачами и
эстетической критикой. Труды ихъ по исторіи литературы были
посвящены преимущественно поэтамъ. Одни изъ нихъ спеціально
рмработывали исторію того или другаго рода поэзіи, другіе изучали
одного какого нибудь писателя и составляли о немъ монографіи, и
только немногіе пытались составить общую исторію греческой по-
эзіи. Исторіей прозаической литературы занимались больше риторы
и философы. Особенно интересовались греки исторіей философіи и ея
представителями, и усердно работали со этой части. Въ своихъ
эстетическихъ трудахъ, грамматисты пытались обрисовывать нрав-
ственную физіономію писателей и достоинство ихъ литературныхъ
произведеній.

Богатство литературы, разросшейся до размѣровъ, въ которыхъ
она переставала быть доступной отдѣльному лицу, побудило александ-
рійскихъ грамматистовъ сдѣлать то, что рано или поздно придется
сдѣлать я ученымъ новыхъ народовъ. Уже до нихъ практика пре-
подаванія выработала извѣстныя нормы при выборѣ рукописей для
чтенія, которая потомъ была подкрѣплена авторитетомъ признан-
77’
ньгхъ критиковъ, и этотъ своего рода канонъ не остался безъ бои-
шаго вліянія на дальнѣйшую судьбу письменныхъ памятниковъ
греческой литературы. Онъ не йогъ не способствовать сохраненію
такихъ произведеній, которыя были признаны первоклассными:
напротивъ то, чему въ немъ было отведено второе или третье мѣсто
по качеству, предавалось забвенію и погибало безслѣдно. До насъ
не дошло ни одно изъ сочиненій классическаго времени, исключен-
ное изъ этого литературнаго канона. Послѣдній былъ распространенъ
грамматистами только на поэтовъ; проза была предоставлена ими ри-
торамъ, въ рукахъ которыхъ находилась и эта часть преподава-
нія. Составителями литературнаго канона были главнымъ обра-
зомъ грамматисты третьяго и втораго вѣка до христіанской эры: Ари-
стофанъ Византійскій и Аристархъ. Изъ массы произведеній поэтиче-
ской литературы они выбрали небольшое сравнительно число поэтовъ,
какъ главныхъ представителей отдѣльныхъ родовъ поэзіи, и эти
поэты считались съ тѣхъ поръ по преимуществу классиками. Про-
изведенія, издавна и единогласно признанныя всѣми за образцовыя,
заняли первое мѣсто въ александрійскомъ канонѣ; рядомъ съ ними
были помѣщены поэты, признанные второстепенными. Этотъ вы-
боръ классическихъ поэтовъ, отвѣчавшій дѣйствительной потреб-
ности того времени, сталъ достояніемъ всѣхъ образованныхъ
людей древняго міра. Къ тому же тѣсному кругу избранныхъ
авторовъ относились главнымъ образомъ критическія и объяснитель-
ныя работы грамматистовъ. Но и это ограниченное число поэтовъ
превышало мѣру требованій обыкновеннаго читателя; особенно для
цѣлей преподавая.я сдѣланъ былъ еще болѣе тѣсный выборъ, за
невозможностью прочитывать всѣхъ классиковъ канона въ нѣсколько
учебныхъ лѣтъ. Въ византійскомъ періодѣ литературы кругъ наи-
болѣе читаемыхъ писателей съуживался все больше и больше.

Въ общемъ, работы греческихъ ученыхъ по исторіи ихъ на-
ціональной литературы были пе маловажны, хотя онѣ и не перехо-
дили за предѣлы монографій, жизнеописательныхъ очерковъ и би-
бліографическихъ указателей; но до насъ дошла лишь самая малая
часть этихъ работъ.

Чтобы дать понятіе о томъ, что производили александрійскіе
поэты, внѣ тѣхъ ученыхъ работъ, о которыхъ мы говорили выше,
мы укажемъ на александрійскаго трагика Ликофрона. Сохранилась
цѣлая его поэма «Александра» (’АльііѵЗра), въ которой онъ, но при-
мѣру Эсхила, выводитъ Кассандру, называя ее Александрой, выводить
ее одну и притомъ не самолично, а замѣняя другимъ лицомъ, вои-
номъ, который повѣствуетъ Пріаму чтд сказала она въ темницѣ
подъ наитіемъ боговъ, и произносить 1,474 стиха, составляющихъ
всю поэму — прочество с гибели Трои, и притомъ большею
частью спеціальныхъ, непонятныхъ тому, кто не изучилъ до тон-
кости миѳическихъ преданій, героическихъ родословныхъ и леген-
дарной географіи *). Эти стихи безукоризненно правильны, но со-
дзржаніе ихъ старо и избито до послѣдней степени. Воинъ оказы-
вается знатокомъ стихотворной техники и потому дѣлаетъ приличныя
оговорки всякій разъ, когда это представляется автору необходимымъ.
Миѳическіе вымыслы, которыми авторъ украшаетъ свое произведеніе,
запр., пребываніе Геракла во чревѣ китовѣ, пи съ чѣмъ несооб-
разны. Поэма Ликофрона исполнена учености, но это не поэтическое
произведеніе, а нѣчто въ родѣ сборника миѳологическихъ свѣдѣній.

Такимъ же ученымъ поэтомъ былъ и Каллимахъ, писавшій
всевозможныя стихотворенія и дидактическія сочиненія въ прозѣ.
Современникамъ особенно нравились его элегіи, за которыя они
причисляли его къ первокласнымъ пеэтамъ. До насъ дошло очень
мало отрывковъ изъ этихъ элѳпй, но одна ивъ нихъ, «Кудри Ве-
реники», очень близко переведена римскимъ поэтомъ Катулломъ. Ве-
реника — супруга Птолемея Ш, дочь царя киренскаго, по пору-
ченію которой былъ убитъ ея первый женихъ за связь свою съ ея
матерью. Въ благодарность за побѣды, одержанныя ея мужемъ въ
Азіи, она принесла свои чудные волосы въ даръ Афродитѣ. На слѣ-
дующее утро, когда эти кудри исчезли изъ храма, астрономъ Ко-
венъ Самосскій объяснилъ, что боги вознесли пхъ на небо и пре-
вратили въ свѣтило. Въ этой элегіи много ума и много умѣнья, но и
она напоминаетъ «Александру* Ликофрона. Кудри, знающія исто-
рію и географію такъ же хорошо, какъ преподаватели александрій-
скаго музея, припоминаютъ, что персы желѣзомъ пронзили Аѳонскую
гору, восклицаютъ: «Чтб могутъ Кудри, когда горныя массы усту-
паютъ желѣзу?» и проклинаютъ халибовъ, открывшихъ желѣзо.
И все. это по поводу ножницъ, срѣзавшихъ локонъ съ головы Ве-
реники!

Каллимахъ писалъ также эпиграммы, между которыми встрѣ-
чаются очень удачныя, не позволяющія отказать ему въ поэтическомъ
талантѣ, и гимны на старый ладъ, въ которыхъ авторъ повѣство-
валъ о похожденіяхъ Зевса, Деметры или Аполлона. Но эти гимны
сложены безъ вѣры, и больше свидѣтельствуютъ объ учености, чѣмъ
о вдохновеніи ихъ автора. Шесть сохранившихся религіозныхъ по-
эмъ Каллимаха представляютъ лишь собраніе мало извѣстныхъ ми-
ѳическихъ сказаній, именъ и эпитетовъ, съ проблесками дѣйстви-
тельнаго таланта, сказавшагося, напр., въ разсказѣ о мукахъ Эри-

*) Ликофроиова „Александра" переведена и комментирована французскимъ элли-
вистомъ Деэкьмъ (ПеЪёсие), давпгммъ кэючл въ ея темнымъ мѣстамъ.
зихтопа, извѣстнаго сына, ѳессалійскаго царя, котораго Деметра на-
казала мучительнымъ голодомъ за дерзкое нарушеніе неприкосно-
венности дуба въ ея священной рощѣ, и который въ мукахъ голода
пожиралъ собственное тѣло.

Въ числѣ учениковъ Каллимаха былъ одинъ даровитый алексан-
дріецъ, но имени Аполлоній. Двадцати лѣтъ отъ роду, онъ нависа»
эпическую поэму о походѣ аргонавтовъ, которая возбудила зависть и
негодованіе его учителя. Каллимахъ написалъ на нее рѣзкую сатиру
и такъ усердно старался повредить Аполлонію въ ЕЬштѣ, что юноша
удалился на Родосъ и тамъ занялся преподаваніемъ риторики и грам-
матики Отсюда его обыкновенное прозвище Аполлоній Родосскій.
На Родесѣ Аполлоній передѣлалъ свою погну, которая дошла до насъ
въ этомъ новсмъ своемъ видѣ. Большой успѣхъ ея заставилъ власти
призвать его обратно въ Александрію по смерти Каллимаха и дать
ему очень видное общественное положеніе. Проживъ девяносто лѣтъ,
Аполлоній умеръ въ самомъ началѣ втораго вѣка до христіанской
эры. Его поэма объ аргонавтахъ (Аруоѵссатіха), въ четырехъ пѣсняхъ,
считается лучшимъ произведеніемъ александрійской поэзіи. Аполло-
ній строго придерживался въ ней укоренившихся миѳическихъ ска-
заній, но мѣстами обнаружилъ несомнѣнный талантъ, особенно въ
изображеніи страсти Медеи, конечно, не чуждомъ также и вычуръ, и
прикрасъ. Но его Медея скучна въ сравненіи съ «Медеей» Эврипида.

Другіе александрійскіе поэты—Филискъ, Созифей, Созифаяъ, Го-
меръ младшій и пр.—были еще менѣе значительны; но не въ поэзіи
была сила александрійскихъ писателей, а въ ихъ кропотливыхъ ра-
ботахъ надъ памятниками греческой литературы, работахъ, которыя
мы кратко очертили выше. Особенно прославились этими работами
Зе но дотъ, Аристофанъ византійскій и Аристархъ, котораго имя, какъ
ученаго критика, стало съ тѣхъ поръ нарицательнымъ. Исторія ли-
тературы обязана этимъ людямъ чистымъ и правильнымъ текстомъ
Гомера и другихъ классическихъ писателей, и не сни были причи-
ной тому, что произведенія многихъ лучшихъ писателей но дошли
до пасъ въ полномъ г. очищенномъ видѣ.

Мы остановимся очепъ недолго па другихъ писателяхъ третьяго
вѣка, работавшихъ на другой почвѣ—въ Сициліи, въ эллинизиро-
ванныхъ странахъ Азіи и въ самой І'реціи.

Новое средоточіе греческой учености и образованности, Алек-
сандрія представляла самое пестрое смѣшеніе національностей, на-
рѣчій, направленій. Восточный деспотизмъ правителей и условныя
формы греческой культуры могли нѳ мѣшать ученымъ работамъ
грамматистовъ и риторовъ, но они нѳ могли неблагопріятствовать
оригинальности литературнаго творчества. Нѣкоторую оригинальность
этого рода обнаружила въ третьемъ вѣкѣ только дорійская литера-
тура въ Сициліи. Довольно назвать Архимеда, чтобы показать пол-
ное право сицилійской литературы третьяго вѣка на особенное внима-
ніе исторіи. Знаменитѣйшій изъ древнихъ математиковъ родился
въ Сиракузахъ, въ 287 году до Р. X., и будучи-въ родствѣ съ ца-
ремъ Гіѳрономъ, тѣмъ не менѣе посвятилъ себя наукѣ. Состоя-
ніе математики до его времени такъ мало извѣстно теперь, что нѣтъ
возможности вполнѣ оцѣнить его заслуги; но несомнѣнно, что ему при-
надлежали совершенно новыя тогда изслѣдованія о кругѣ и цилиндрѣ,
о сфероидахъ и коноидахъ, объ измѣреніи круга и спираляхъ. Архи-
медъ былъ также единственнымъ древнимъ писателемъ, оставившимъ
цѣнныя свѣдѣнія о механикѣ и гидростатикѣ. Ему принадлежитъ
открытіе того закона, что тѣло, погруженное въ жидкость, теряетъ
столько своего вѣса, сколько вѣситъ измѣщенная имъ жидкость; съ
помощью этого закона, оиъ опредѣлилъ, на сколько обманулъ Гіерона
мастеръ, дѣлавшій ему корону изъ чистаго золота. Задача эта была
разрѣшена имъ во время купанья, и разсказываютъ, что онъ, внѣ
себя отъ радости, не одѣтый бросился изъ воды домой, съ крикомъ:
<Еѵрт]ха» (нашелъ)! Извѣстно его заявленіе Гіерону, что онъ пере-
вернулъ бы землю, еслибъ ему дали какую-нибудь твердую точку
опоры внѣ ея. Глубокій смыслъ этого заявленія отлично характери-
зуетъ его, какъ механика. Ему приписываютъ изобрѣтеніе водоподъ-
емной машины, такъ-называемаго безконечнаго или Архимедова
винта, который онъ примѣнялъ, въ бытность свою въ Египтѣ, для
осушенія залитыхъ Ниломъ мѣстностей. Полибій, Ливій и Плутархъ
съ удивленіемъ говорятъ о тѣхъ приспособленіяхъ, которыя были
имъ придуманы для защиты Сиракузъ отъ нападенія римлянъ, осо-
бенно объ его метательныхъ снарядахъ. Есть преданіе, что въ 212
году, когда римляне овладѣли Сиракузами, онъ сидѣлъ на площади,
погруженный въ математическія соображенія надъ фигурами, начер-
ченными имъ на пескѣ, и былъ убитъ проходившимъ римскимъ солда-
томъ, котораго онъ будто бы попросилъ не портить этихъ фигуръ.
На могилѣ его былъ поставленъ цилиндръ, въ которомъ лежалъ шаръ,
въ память опредѣленнаго имъ отношенія цилиндра къ шару. Пови-
димому, математическія дарованія его превышали даже талантъ его
старшаго современника, александрійскаго геометра Эвклида, при-
знаваемаіо отцомъ математики и также оставившаго нѣсколько со-
чиненій, изъ которыхъ одно—<Начала» (Етоі^еіа)—посвящено основ-
нымъ началамъ математики.

Кромѣ Архимеда, Сицилія имѣла въ третьемъ вѣкѣ своего исто-
рика Тимея, извѣстнаго намъ только по отзывамъ позднѣйшихъ пи-
сателей. Тимей былъ авторомъ исторіи Сициліи, въ сорока книгахъ,
которыя не сохранились. Полибій, начавшій свою исторію съ того
времени, на которомъ остановился Тимей, упрекаетъ его въ явномъ
искаженіи истины и издѣвается надъ его мѣстнымъ, сицилійскимъ
патріотизмомъ- Тимей, повидимому, былъ только усерднымъ собира-
телемъ миѳовъ и не отличался широкимъ кругозоромъ. Онъ даже
приписывалъ гнѣву Геракла неудачу нападенія Аѳинянъ на Сира-
кузы подъ начальствомъ Никія. Но трудъ его представлялъ много
интереснаго сыраго матеріала, тщательно имъ собраннаго.

Гораздо болѣе видное мѣсто, чѣмъ въ исторіи, заняла сицилій-
ская литература третьяго вѣка въ поэзіи. Судя по дошедшимъ до
насъ свѣдѣніямъ, сиракузанинъ Рияоонъ былъ человѣкъ съ замѣ
нательнымъ драматическимъ талантомъ. Ему принадлежитъ ««обрѣ-
теніе новаго вида драмы, который снъ называлъ гилатро-трагедіей,
т. ѳ. забавной трагедіей, комической породіей на трагедію. Боль-
шимъ талантомъ обладать и извѣстный сицилійскій идиіл ликъ
Ѳеокритъ. Онъ былъ гоже сиракузскій уроженецъ; годы ого рож-
денія и смсртк нои&вѣстны, но нѣкоторыя обстоятельства его жяедз
упомянуты въ его сочиненіяхъ. Въ юности онъ жилъ нѣкоторое время
на Кбсѣ, гдѣ учился у поэта Фи.іеты, потомъ посѣтилъ Александріи,
ио написалъ большую часть своихъ стихотвореній ужо пс возвращеніи
въ Сиракузы. Ѳеокритъ писалъ элегіи, гимны, ямбы, отъ которыіь
ничего пе осталось, эпиграммы, изъ которыхъ иныя сохранились, и
идилліи, дошедшія до насъ почти безъ искаженій и вполнѣ. Слову
«идиллія», еіЗбХХюѵ,—уменьшительное отъ слова ёі8о«, образъ. Идиллія,
і оэтому, нѣчто въ родѣ эскиза, наброска, картинки, небольшое стихо-
твореніе въ какомъ бы то ни было родѣ. Нѣкоторыя изъ тридцати
Ѳеокритовыхъ идиллій, и между ними самыя первыя, имѣютъ буко-
лическій характеръ, представляя картинки изъ народной жизни:
отсюда приданный идилліи смыслъ стихотворенія въ пастушескомъ ро-
дѣ. Но между идилліями Ѳеокрита много стихотвореній, Ее имѣющихъ
ничего общаго съ пастушеской жизнію; между ними есть стихотво-
ренія эпическія и лирическія самаго разнообразнаго свойства. Почти
всѣ они написаны дорійскимъ нарѣчіемъ и почти всѣ гекзаметромъ.
Была и еще одна причина, заставившая древнихъ видѣть въ Ѳеся-
ритѣ поэта буколическаго — относительная свѣжесть его стихотворе-
ній, его обращеніе къ живому источнику всякой поэзіи—къ природѣ.
Въ эпохи пресыщенія людей перезрѣлой и застоявшейся тавилкяа
ціи, возвращеніе къ природѣ всегда дѣйствуетъ освѣжающимъ обра
золъ на нравственное настроеніе человѣка. А Ѳеокритъ пѣлъ не вы-
мышленныхъ, а дѣйствительныхъ пастуховъ Сициліи, пѣвцовъ и
музыкантовъ изъ народа; онъ только далъ художественную обрабо«У
реальнымъ пастушескимъ типахъ, чего не могли дѣлать его подра-
жатели древнихъ и новыхъ временъ. Пастуху Ѳеокрита совершенно
чужда условная софистическая мудрость: опъ и наивенъ, и хитеръ,
и заносчивъ, и грубъ. Это настоящій сынъ пустыни, оживляемой
только стадами. Онъ выражается очень грубо, и въ тоже время
образно, горячо и сильно.

Нѣкоторыя изъ стнхотээреній Ѳеокрить—просто мимы, какія
писалъ сиракузянинъ Софронъ, но мимы въ стихахъ. Это сцены ивъ
обыденной жизни, безъ драматической завязки, но близкія къ коме-
діи по своей разговорной формѣ и обрисовкѣ характеровъ. Таково,
напримѣръ, его стихотвореніе: «Сирэкузянки на праздникѣ Адониса».

Двѣ сиракузянки, Пряксиноя и Горго, мужья которыхъ живутъ въ Алекеанд
ріи, сговорились сойтись у одной изъ нихъ, чтобы вмѣстѣ пойти во дворецъ Пто-
лемеевъ, на праздникъ Адониса. Ояѣ Сначала бесѣдуютъ между собой», не безъ
злословія о своихъ мужьяхъ, и потомъ идутъ па праздникъ. Съ трудомъ удается
имъ пробраться во дворецъ. На улицѣ толпа народа; имъ попадаются боевые
вони даря; при входѣ во дворецъ, надо проталкиваться сквозь густую толпу лю-
бопытныхъ. Но сиракузянки мужественно одолѣваюсь всѣ яти препятствія. Окѣ
уже протолкались къ самому ложу Адониса, и не могутъ удержаться отъ заяв-
леній своего восторга- Одинъ сосѣдъ пытается унять ихъ, но онѣ не даютъ ему
поблажки. Опѣ утихаютъ только тогда, когда жрчца начинаетъ пѣть свой гимнъ
въ честь Адониса. Послѣ гимна, икъ очень хотѣлось бы остаться во дворцѣ; но
лдва изт. нихъ припоминаетъ, что мужъ еще ничего не ѣлъ и что нельзя безна-
казанно томить его голодомъ.

Такой же характеръ картинки, вырванной изъ жизни, имѣютъ
миѳологическія идиллія Ѳеокрита, напр. любовная жалоба юноши
Полифема, въ стихотвореніи «Циклопъ», или разсказъ поэта о пер-
вомъ подвигѣ Геракла. Въ нихъ нѣтъ и слѣда археологической уче-
ности александрійскихъ поэтовъ. Ѳеокритъ придаетъ жизнь своимъ
миѳологическимъ фигурамъ. Материнское чувство Алкмены, героизмъ
Діоскуровъ, красота Елены, первая любовь, почтительная и страстная,
цѣлительное или по крайней мѣрѣ успокоивающѳе дѣйствіе занятій и
поэзіи па сердечныя страданія—вотъ сюжеты оживленныхъ литера-
турныхъ картинокъ Ѳеокрита.

Между идилліями поэта есть и посланія, въ которыхъ онъ обра-
щается къ тому или друтому лицу. Посланіе къ Птолемею грѣшитъ
счевидпымъ преувеличеніемъ заслугъ и доблестей египетскаго царя.
Гораздо лучше въ этомъ отношеніи посланіе къ Гіерону, посвящен-
ное, главнымъ образомъ, восхваленію поэзіи и поэтовъ, въ виду мер-
кантильнаго духа времени, на который негодуетъ Ѳеокритъ. Нѣчго
въ родѣ посланія представляетъ и идиллія «Прялка». У Ѳеокрита
былъ другъ Емкій, врачъ и поэтъ, жныній въ Милетѣ. Посылы;
женѣ его прялку изъ слоновой кости, сдѣланную въ Сиракузахъ,
поэтъ высказываетъ свои пожеланія и этой близкой женщинѣ, и
своей прялкѣ: «Смотря на тобя»—говоритъ онъ прялкѣ,—«всѣ бу-
дутъ говорить: подарокъ малъ, но велика благодарность; все цѣнна,
что исходитъ отъ друга*.

Эпиграммы Ѳеокрита могутъ называться этимъ именемъ только
въ сановъ первоначальномъ смыслѣ этгго слова. Это короткія надігии
къ статуямъ, жертвоприношеніямъ, могиламъ. Онѣ нисаны на раз-
ныхъ парѣ шилъ, по псѣ отличаются свойственными ѲеоКриту а ія
Шбствсмт и простотой. Вотъ, папр., эшп раина еа могилу сатиркы
Гипконакса:

„Здѣсь покоится Гиппонаксъ. вѣстникѣ Музъ. Если ты дурной человѣкъ, не
приближайся къ этой могклѣ, если же чистый душою, смѣло садись и — придетъ
охота уски“.

ве-,-Криту уступали въ талантѣ и простотѣ два другихъ поэта,
имена которыхъ обыкновенно соединяютъ съ его именемъ—Віонъ и
Моехъ. Оба были современники Ѳеокрита: Біонъ былъ іоніецъ,
усвоившій себѣ дорійскую манеру Ѳеокрита и постоянно жившій въ
Сиракузахъ. Онъ преждевременно погибъ отъ поднесеннаго ему нѣжь-
те яда. Мы узнаёмъ эти подробности изъ стихотворенія Мосха-
«Плачъ по БіоеѢ». «Ядъ дошелъ до твоихъ устъ, о Біонъ, и ты
видѣлъ ядъ», говоритъ Мосхъ въ этомъ трогательномъ стихотвореніи.
«Какъ могъ овъ пройти черезъ твои усга и не смягчиться? Кто
тотъ свирѣпый смертный, что могъ приготовить ядъ и дать его тебѣ
въ то время, когда гы говорилъ? Онъ, стало быть, нѳ поддался ча-
рующему обоявію твоей пѣсни!* О самомъ Мосхѣ извѣстно только,
что онъ былъ сиракузянинъ и ученикъ Біона. Въ одной язь
своихъ идиллій онъ называетъ себя наслѣдникомъ той дорій
ской музы, о котсрсй Біонъ преподавать своимъ ученикамъ. Сохра-
нившіяся стихотворенія Біона и Мосха не представляютъ ничего бу-
колическаго, хотя и называются идилліями. Вѣроятно, буколически
ихъ произведенія погибли. Изъ уцѣлѣвшихъ идиллій Біона одна,
очень граціозная и трогательная, посвящена плачу о смерти Адо-
ниса. Изъ нея заимствовалъ Торквато Тассо одну изъ лучшихъ сво-
ихъ сценъ. У Біона Афродита приходитъ къ умирающему Адонису,
у Тассо—Герминія къ Танкреду; печаль и отчаяніе любовницы изо-
бражены съ одинаковою правдивостью у греческаго и итальян-
скаго поэта. Другія идилліи Біона болѣе или менѣе напоминаютъ
Ѳеокрита. У Мосха уже больше изысканности и манерности, чѣмъ
у обоихъ его старшихъ современниковъ.

Мы только назовемъ другихъ греческихъ поэтовъ третьяго вѣса,
не принадлежавшихъ ни Александріи, ни Сициліи, и въ сущности
очень мало замѣчательныхъ. Довольно упомянуть нѣсколько дѣланныхъ
героическихъ поэмъ критянина Ріана, сухую и учебную поэму кк-
гакійца Арата, любимца македонскаго царя Антигона Гоната: «Явле
нія и предзнаменованія» (Фиѵбр^ѵа хаі Люат^біа), въ 1,154 гектамет-
рахъ, туманную поэму Эвфоріона, ученаго библіотекаря Антіоха
Великаго, посвященную аттическимъ древностямъ (Молота, или
'Атах-сз, «Смѣсь»), да отрывокъ изъ любовной элегіи колофонца Гер-
мевіанакса—остроумной характеристики всѣхъ знаменитыхъ поэ-
товъ и мыслителей, платившихъ дань чувству любви, — довольно
упомянуть эти образцы литературы третьяго вѣка, чтобы полу-
чить о ней ясное представленіе. Разумѣется, всѣ эти писатели
были, болѣе или менѣо, плодовиты. Каждый изъ нихъ писалъ очень
много и въ прозѣ, и въ стихахъ; но то, что мы назвали, достаточно
знакомитъ съ ихъ литературною дѣятельностью. Намъ остается только
прибавить къ приведеннымъ именамъ и сочиненіямъ имя халдея Бе-
рова, составившаго ня греческомъ языкѣ исторію своего отечества
(Ва^оЛшѵіаха г, Халдаіха), въ трехъ книгахъ, на основаніи вавилон-
скихъ жреческихъ хроникъ,—сочиненіе, которое дошло до насъ въ
отрывкахъ, и Манеѳона, главнаго жреца въ Геліополосѣ (при Пто-
лемеѣ П Фвдадельфѣ), который, кромѣ другихъ, утраченныхъ те-
перь, сочиненій, написалъ на греческомъ языкѣ исторію Египта
(Аіулгааха), также въ трехъ книгахъ, съ древнѣйшихъ временъ до
македонскаго завоеванія. Отъ этой исторіи сохранялись также одни
только отрывки, и притомъ искаженные позднѣйшими евреями и
христіанами въ ихъ вѣроисповѣдномъ интересѣ. Назвавъ этихъ писа-
телей, мы, конечно, далеко не исчерпали всѣхъ тогдашнихъ дѣятелей
греческой литературы, число которыхъ постоянно росло сь распро-
страненіемъ эллинизма на Востокѣ; но наша задача—представить толь-
ко главныя чертъ, литературѣ третьяго нѣка до христіанской эры.

ІПТИІ Грешиш лтератур* при рпект мі.іыѵті д« івтешові.— ПиіііІ.—
кісіВ Гширмесй. Длдоръ СццііеЛ— Плуу*ргь.

Мы не будемъ долго останавливаться и на греческихъ писа-
теляхъ двухъ послѣднихъ столѣтій до Р. Хр. Въ это время
греки е.дѣляли больше для распространенія эллинизма ва Востокѣ и
въ Римѣ, чѣмъ для своей литературы. Они были не только учите-
лями, но и гувернерами сначала римскихъ гражданъ, потомъ поддан-
ныхъ римскаго императора. Ихъ писателямъ естественно было сдѣ-
латься и наставниками римлянъ въ литературѣ. Греческій поэтъ
втораго вѣка Никандръ написалъ дидактическую поэму о гемлѳ-
дѣли, которою, повидимому, пользовался Виргилій для своихъ
<Георгикъ». Поэма эта не сохранилась, не двѣ поэмы того же автора,
до насъ дошедшія, не даютъ высокаго понятія объ его талантѣ. Ни
капдръ, писавшій въ половинѣ втораго столѣтія, былъ жрецомъ
Апполона въ іонійскомъ городѣ Кларѣ, и считался не только хоро-
шимъ поэтомъ, но и искуснымъ врачемъ. Двѣ уцѣлѣвшія его поэмы:
объ укушеніяхъ ядовитыхъ животныхъ (Ѳ-цраха), въ 9Г.8 гекзамет-
рахъ, и о ядахъ и противоядіяхъ (АХеЬ'рарна”а)> въ 630, не что иное,
какъ медицискія замѣтки въ стихотворной формѣ. Въ первой онъ пе-
речисляетъ ядовитыхъ животныхъ, во второй—различные яды, кото-
рые могутъ проникать въ организмъ вмѣстѣ съ пищей, и соотвѣт-
ственныя имъ противоядія. Болѣе пестомъ былъ уроженецъ Сирія
Мелеагръ. Полагаютъ, что онъ-же быть и тѣмъ киническимъ фи-
лософомъ, носящимъ тоже имя, который писалъ сатиры въ прозѣ.
Нѣкоторыя эпиграммы Мелеагра подтверждаютъ эту догадку. Меле-
агръ писалъ просто и остроумно. Его описанія весны напоминаютъ
стихотворенія Біона и Мосха. Онъ былъ и первымъ грекомъ, которому
пришла мысль составить сборникъ избранныхъ стихотвореній. Самъ
онъ далъ своей антологіи названіе <Вѣнокъ изъ эпиграммъ» и соста-
вилъ ѳѳ изъ произведеній сорока-шести болѣе или менѣе извѣстныхъ
поэтовъ. Но этотъ сборникъ не сохранился. По всей вѣроятности, за
мѣчательными писателями своего времени были также два стоика-. Па-
нетій и Посидоній. Напстій родился на Родосѣ, въ началѣ втор&ш
вѣка, и нѣкоторое время имѣлъ свою школу въ Римѣ, которую посѣ-
щалъ, между прочимъ, и Сципіонъ Эмиліанъ. Мы знаемъ оть самого
Цицерона, что его сочиненія объ обязанностяхъ есть почти переводъ
Панѳтіова трактата о томъ же предметѣ. Посидоній, ученикъ Пане-
тія и учитель Цицерона, также далъ послѣднему матеріалы для
его сочиненій о судьбѣ и о природѣ боговъ.

Но самымъ значительнымъ писателемъ втораго вѣка былъ исто-
рикъ Полибій. Онъ родился въ 205 или 204 году, въ Мегалопохѣ, въ
Аркадіи. И отецъ егс, и самъ Полибій иірали видную роль въ со-
бытіяхъ, окончившихся римскимъ завоеваніемъ. Ихъ усилія спасти
Грецію отъ римскаго владычества были безуспѣшны. Несчастный По-
либій самъ попалъ къ римлянамъ въ заложники. Онъ прибылъ въ Римъ
въ 166 году и долго прожилъ на чужбинѣ. Тамъ полюбилъ его Сци-
піонъ Эмиліанъ; Полибій сталъ его совѣтникомъ и неразлучнымъ
спутникомъ, и находился при немъ, когда тотъ вступалъ въ
побѣжденный Карѳагенъ. Близость съ римскимъ полководцемъ
и римскимъ обществомъ, конечно, много помогла ему въ испол-
неніи задуманнаго имъ литературнаго предпріятія. Ему хотѣлось на-
писать для грековъ исторію римскихъ завоеваній и объяснить имъ.
почему небольшой народъ, котораго они такъ долго не знали, достигъ
всемірнаго владычества. Полибію быси о?крыты римскіе архивы; мате-
ріалы стекались къ нему съ разныхъ сторонъ; онъ получилъ поаво-
леніе поѣхать въ Египетъ, Галлію, Испанію и другія провинціи,
чтобы дополнить свои изысканія. Плодомъ этихъ при готовительныхъ
работъ было историческое сочиненіе, въ сорока книгахъ, которое По-
либій назвалъ всеобщей исторіей. То была дѣйствительно все-
общая исторія міра за послѣдніе полвѣка, протекшихъ отъ начала
второй пунической войны до пораженія царя Персея: «До этого
времеви», говоритъ онъ, «событія міра были какъ-бы разбросаны...
Но съ тѣхъ поръ исторія начинаетъ слагаться въ нѣчто цѣльное:
событія, происходящія въ Италіи и Африкѣ, переплетаются съ собы-
тіями въ Азіи и Греціи, и все приходитъ къ одной развязкѣ.» Исто-
рикъ посвящаетъ сначала двѣ книги предварительнымъ соображе-
ніямъ и свѣдѣніямъ; онъ разсказываетъ первую пуническую войну
з важнѣйшія событія, происходившія въ Сициліи, въ Африкѣ,, въ
Иллиріи, въ Галліи, въ Испаніи и въ Греціи до вторженія Анни-
бала въ Италію. Самое сочиненіе, которому предпосланы эти пред-
варительныя свѣдѣнія, начинается съ третьей книги, въ которой По-
либій излагаетъ войну римлянъ съ Аннибаломъ до битвы при Кан-
нахъ. Четвертая и пятая книги посвящены союзнической войнѣ въ
Греціи, съ эпизодическимъ повѣствованіемъ о войнѣ родосцевъ съ
византійцами, о событіяхъ на островѣ Критѣ, въ Египтѣ, Сиріи и
Мамой Азіи до конца сто-сороковой олимпіады (220—217 гг. до Р. X.).
Изъ сорока книгъ, составлявшихъ этотъ обширный трудъ, до насъ
дошли вполнѣ только эти пять первыхъ, обнимающихъ четыре года—
одну олимпіаду, другія книги уцѣлѣли лишь въ отрывкахъ.

Полибій внесъ въ свой историческій трудъ совершенно новую
мысль—мысль о всеобщей исторіи, какъ наукѣ, изслѣдыьающей вза
имную связь между міровыми событіями. На эту мысль навалъ сго
самый ходъ ссвромснЕыхъ событій, роковымъ образомъ приводившихъ
человѣчество къ всемірному владычеству Рима. Глубокое изслѣдова-
ніе причинъ, породившихъ описываемыя событія, раскрытіе обстоя-
тельствъ, которыми они были вызваны, и ихъ послѣдствій—вотъ что
имѣетъ въ виду исторія Полибія, которую авторъ называетъ
«прагматическою>, заимствуя это выраженіе у первпететлческой
школы, обозначавшей имъ практически примѣнимыя знанія, въ осо-
бенности нравственныя. Изображая и разсказывая, онъ въ тоже
время объясняетъ, онъ пишетъ «прагметейю» *), т.-е- сочине-
ніе о политикѣ и морали по поводу явленій человѣческой жизни.
Его цѣль—упражнять опытность читателя, посвятить его въ управ-
леніе дѣлами, обобщить и возвысить его мысль, развить въ немъ

♦) Отъ ярауца, іон. лрідиа, «ра?ц, іов. дѣятельность, дѣяніе, дѣло и т. д.
государственный умъ. Полибій далъ первый образчикъ такой исто-
ріи. Онъ никогда не декламируетъ, не риторствуетъ, его мысль всегда
занята изслѣдуемымъ предметомъ, а нѳ одной только формой изло
жевія Безъ него, мы меньше знали бы римлянъ, даже не смотря
на 'ІИта Линія, Саллюстія и многихъ другихъ писателей. Онъ рас-
крываетъ тайны римской политики, знакомитъ съ духомъ римскихъ
учрежденій, и въ совершенствѣ даетъ понять, почему римляне стали на-
слѣдниками Александровой имперіи. По словамъ самихъ французскихъ
эллинистовъ, Боссюэтъ и Монтескьё очень часто ограничиваются тѣмъ,
что переводятъ Полибія. Многія плодотворныя и вѣрныя мысли, ко-
торымъ удивляются въ «Рѣчи о всеобщей исторіи», Боссюзта, ивъ
сочиненіи Монтескье о причинахъ величія и паденія римлянъ,—не что
иное, какъ заимствованія изъ исторіи Полибія. Послѣдняя имѣетъ, од-
накоже, и свои недостатки. Повѣствованіе Полибія нѣсколько холодно
и сухо; удовлетворяя вантъ умъ, оно даетъ очень мало воображенію.
Греки упрекали Позибія и въ тонъ, что онъ писалъ не клѵличе
скинъ языкомъ. Они находили въ его прозѣ неупотребительныя слова
и обороты, нѣкоторое злоупотребленіе техническими выраженіями,
заимствованными у перипатетиковъ. Тѣмъ не менѣе, историческій
трудъ Полибія остается однимъ изъ прекраснѣйшихъ памятниковъ
греческаго генія.

Приводимъ начальныя главы сочиненія Полибія, составляющія
вступленіе въ его всеобщую исторію:

1.	Еслибъ тѣ, которые до насъ разсказывали событія, упускали воздавать
похвалу самой исторіи, то, можетъ быть, понадобилось бы поощрить каждаго гь
пріобрѣтенію и усердному чтенію историческихъ книгъ, потому-что нѣть ничего
болѣе поучительнаго для челевѣка. чѣмъ наука о дѣяніяхъ минувшихъ временъ.
Но такъ-какъ не иные только, и не мимоходомъ, а всѣ. такь-сказать, начинали
съ того и окаячавали тѣмъ, что изученіе исторіи есть яаилучшая школа образо-
ванія и упражненія въ государственныхъ дѣлахъ, чтс воспоминаніе о чужихъ судь-
бахъ дѣйствительнѣйшее и единственное средство научиться переносить съ до-
стоинствомъ перемѣну счастія, го ни отъ кого, конечно, нельзя ожидать, что онъ
станетъ еще разъ повторять многократно в хорошо сказанное, а всего менѣе отъ
насъ. Уже одна необычайность тѣхъ событій, которыя мы намѣрены описать,
сама но себѣ способна привлечь и поощрить всякаго, будь онъ юноша или чело-
вѣкъ зрѣлый, къ чтенію этого сочиненія. Едва ли найдется человѣкъ, настолько
низменный и равнодушный, чтобы не желать ознакомиться с-ь тѣмъ, какъ к ка-
кими пріемами политическаго искусства почти весь обитаемый міръ побѣжденьи
подчиненъ одному римскому владычеству мегьше чѣмъ въ пятьдесятъ-три гаи-
явленіе до тѣхъ поръ небывалое, и нѣть человѣка, который былъ бы такъ пома
сценъ какимъ-ннбудь инымъ зрѣлищемъ или какою-либо иною наукой, чтобы ста-
вить что-зибудь выше этого званія.

2-	Какъ зелпка необычайная важность предмета, которымъ мы намѣрены
заняться, зто всего лучше обнаружитъ сопоставленіе я сравненіе славнѣйшяі'.
изъ прежнихъ царствъ, о которыхъ обстоятельно писали историки, съ рвмекпі
владкчес-г.чомь. Слѣдующія царства заслуживаютъ такого сопоставленія и сравне-
нія. Персы нѣкогда обладач' великимъ царствомъ и могуществомъ; но всякій разъ,
кот они осмѣливались переступать границы Азіи, это всегда сказывалось опас-
нымъ не только для ихъ владычества, но и для нихъ самихъ. Лакедемовцы долгое
время стремились къ верховному господству надъ греками, и, достигнувъ нако-
ненъ этой цѣли, безспорно пользовались имъ всего двѣнадцать лѣтъ. Македонцы
влаотвсвадн кь Европѣ оть береговъ Адріатическаго моря до рѣки Истера *), чтб
составляетъ лишь очень небольшую часть названной части свѣта: потомъ они при-
соединили къ ней владычество надъ Азіей, положивъ конецъ персидскому царству.
Но какъ ни казались велики ихъ владѣнія и могущество, они все-таки оставили
еетронутой очень большую часть земли. Имъ никогда ве приходила мысль бороться
за Сицилію, Сардинію и Ливію; а о воинственнѣйшихъ западныхъ па]юдахъ
Европы они даже не знали въ буквы ономъ смыслѣ слова. Римляне же. покоривъ
себѣ не отдѣльныя части земли, а всю землю, положи іи основаніе такому вели-
кому царству, что современники могутъ только удивляться пмъ, а. потомство ни-
когда не будетъ въ состояніи выйти изъ его предѣловъ. Въ частностяхъ это бу-
детъ видно яснѣе изъ нашего сочиненія, которое въ то же время представить
докізательства тому, какъ много великой поіьзы можетъ принести тотъ родъ исто-
ріографіи, который излагаетъ одновременныя дѣла и отношенія разныхъ государствъ.

3.	Наше историческое сочиненіе начнется, но времени, со стачороковой олим-
піады, по событіямъ со времени, слѣдовавшаго у грековъ за гакъиагываемсЙ
іоюзническей войной, первой войной, предпринятой Филиппомъ, сыномъ Дмитрія
и отцемъ Персея, за-одао съ ахейцами, противъ этолійцевъ; у жителей Азіи- вой-
ною Антіоха съ Птолемеемъ Филопаторокъ за Белосирію; въ Италіи и Ливіи—
войною между римлянами и карѳагепцами, которую по большей части называютъ
Аачибаіовой войной. Эти событія примыкаютъ къ тѣмъ, которыми заключилъ
свое сочиненіе сикіокецъ Аратъ.

Въ прежнее время, всѣ міровыя событія были разрознены, потоху-что все
кроосходивічее было раздѣльно какъ по цѣли и послѣдствіямъ, такі й по мѣстно-
стяхъ. Но, начиная съ того времени, исторія сливается въ одно цѣлое, итальян-
скія и ливійскія событія переплетаются съ азіятскими и греческими, и всѣ яаправ-
ляютсъ къ единой цѣли. Отъ того мы и начинаемъ съ этого времени наше исто-
рическое сочиненіе. Послѣ того, какъ римляне побѣдили карэагенцевъ въ выше-
упомянутой войнѣ, н, повидимому, уже совершили все важнѣйшее и величайшее
для завоеванія міра, они теперь виервые дерзнули .протянуть руку къ остальному
и перейти съ войскомъ въ Грецію и азіятскія страны.

Еслибъ мы были хорошо знакомы съ государствами, боровшимися за иіро-
вое владычество, то, быть можетъ, че было бы нужно возвращаться къ преж-
нему времени и излагать планъ или силы, съ которыки римляне присту-
пили къ столь великимъ предпріятіямъ. Но такъ-какъ большинство грековъ
ие знаютъ ни с римскомъ, пи о карс.агенскомі, государствѣ, каково было прежде
могущество каждаго изъ нихъ, и какія дѣла совершены этими народами, то мы
считаемъ необходимымъ предпослать нашей исторіи настоящую и слѣдующую книги,
чтобы никто, приступивъ прямо къ нашему повѣствованію о событіяхъ, не на-
шелъ его непонятнымъ и не остановился на вопросѣ, какія июбраже.нія или ка-
кія силы и средства легли въ основаніе этихъ римскихъ предпріятій, посредствомъ
которыхъ римляяе покорили себѣ всѣ извѣстныя намъ земли и моря, но чтобъ
изъ этихъ книгъ и нашего вступленія читателямъ стало ясно, что средства былч

*} Дуная.
довольно звачятельЕы для внушенія рихлянамъ мысли о владычествѣ надъ всей
землей и для успѣшнаго выполненія этой мысли.

4.	Особенность настоящей исторіи и необычайность нашихъ временъ состоитъ въ
томъ, что какъ судьба направила почти всъ міровыя событія въ одну сторону,
заставила ихъ но необходимости подвигаться къ одной и той же цѣли, такъ и
исторія должна сразу показать путь, проложенный гудьбою для того, чтобы при-
вести событія къ ихъ завершенію. Именно эта мысль, въ связи съ тѣмъ обстоя-
тельствомъ, что въ наше время никто еще не предпринималъ написанія всеобщей
исторіи, ободрила и увлекла насъ предпринять настоящій нашъ трудъ; въ про-
тивномъ случаѣ я не взялся бы такъ рѣшительно за эту задачу. Бидя. что нѣко-
торые хота и излагаютъ отдѣльныя войны и извѣстныя связанныя съ нвмп дѣя-
нія, ко никто, сколько намъ извѣстно, даже не ставилъ себѣ задачей изслѣдовать
общую, обнимающую всѣ частности, связь между событіями, я счелъ необходи-
мый!. не потерять изъ виду прекраснѣйшее и въ тс же время полезнѣйшее дѣло
судьбы и не допустить, чтобъ мимо него проходили безъ вниманія. Хоти судьба
и приноситъ много новаго, хотя она постоянно оказывается дѣятельною въ жизни
человѣка, она, однако же, никогда еще не создавала такого дѣла и никогда не
давала такого образчика своего могущества, какъ въ наше время. Этому не на-
учаютъ пишущіе отдѣльныя исторіи; въ противномъ случаѣ, тотъ, кто побра-
сѣтилъ, одинъ за другимъ знаменитѣйшіе города, или видѣлъ ихъ отдѣльныя изо-
женія, долженъ бы думать, что окъ ознакомился и съ видомъ всей обитае-
мой земли п еь цѣлымъ ея состояніемъ и порядкомъ, чего, конечно, не признаетъ
никто. Тѣ, кто думаетъ пріобрѣсти достаточное позваніе цѣлаго изъ отдѣльныхъ
исторій, похожи, маѣ кажется, на людей, которые, смотря на оторванныя части
нѣкогда одушевленнаго и прекраснаго тѣла, думали бы пріобрѣсти такимъ образомъ
дѣйствительное представленіе о силѣ и красотѣ самого живаго существа. И если
бы кто-нибудь, сложивъ эти части, вполнѣ возстановилъ живое существо въ его
образѣ к со всѣмъ благородствомъ одушевленія, то всѣ они, полагаю, тотчасъ со-
гласились бы, что они были прежде очень далеки отъ истины и могли быть сра
впиваемы съ сновидцами. По одной части можно, правда, получить представленіе
о цѣломъ, но по ней нельзя пріобрѣсти вѣрнаго понятія и дѣйствительнаго зна-
нія. Отсюда слѣдуетъ, что отдѣльная исторія очень мато способствуетъ вѣрному
познанію цѣлаго. Къ нему ведутъ только соединеніе и сопоставленіе частей, какъ
и показаніе сходства п различія, и кто тщательно изучаетъ исторію въ этомъ
„мыслѣ, тогъ можетъ извлечь изъ нея столько же пользы, сколько и удовольствія.
V

У Полибія было не мало подражателей; Посидоній даже напи-
салъ продолженіе его исторіи; но до насъ нѳ дотло ни его сочине-
ніе, ни историческіе труды другихъ писателей: Кастора, Ѳеофана и
Юбы. Послѣдній, какъ мы знаемъ отъ Плутарха, составилъ римскую
исторію, о которой Плутархъ отзывается съ большими похвалами. Онъ
былъ сынъ царя Юбы, побѣжденнаго Цезаремъ, и привезенъ въ Римъ
еще ребенкомъ. Цезарь далъ ему хорошее воспитаніе, а Августъ
возвратилъ ему утраченное прежде имѣніе. «Плѣнъ былъ счастли
вѣйшимъ обстоятельствомъ его жизни, говоритъ Плутархъ въ *Жл
знѳописаніи Цезаря *. Рожденный варваромъ и нумидійцемъ, онъ
обязанъ плѣну тѣмъ, что занялъ мѣсто между ученѣйшими грече-
скими историками”.
До васъ дошла, хотя и не вполнѣ, «Древняя исторія Рима» (Ар-
Х«о>отіа Р®|*а€хі) ДіояисіяГаликарнасскаго, въ двадцати книгахъ,
которая обнимала періодъ времени отъ основанія Рима до первой пу-
нической войны и, стало-быть, оканчивалась на томъ самомъ вре-
мени, съ котораго начинается исторія Полибія. Діонисій нарочно
жилъ въ Римѣ для изученія латинскаго языка и собиранія матеріа-
ловъ, и тамъ-же издалъ свой трудъ послѣ двадцати-двухлѣтвихъ изы-
сканій. Скрапились тольнэ отпнпадцатъ первыхъ хлэть и нѣсколько
отрывковъ изъ девяти другихъ,—отрывковъ, большею частью най-
денныхъ въ недавнее зремя. итвльяпсежь учены мъ Анджело Маи.
Діонисій 2читаетъ римлянъ народомъ греческаго происхожденія, буд-
тобы заимствовавшимъ въ Греціи свои нравы, религію и учрежде-
нія. По нѣкоторому сходству между греческой и римской жизнью. чНЪ
смѣло заключаетъ о прямомъ заимствованіи одного народа отъ дру-
гого, а ему нерѣдко случается видѣть сходство тамъ, гдѣ мы ви-
димъ только различіе. При такомъ пріемѣ, его исторія, разумѣется,
наполнена крупными ошибками. Желаніе блеснуть риторскимъ искус-
ствомъ заставило его вложить въ уста легендарныхъ людей отлично
отшлифованныя рѣчи. Короче, Діонисій не былъ талантливымъ исто-
рикомъ, а критическія его сочиненія еще слабѣе его древней рим-
ской исторіи. Собственно говоря, эти критическія сочиненія нѳ что
иное, какъ риторское разглагольствованіе о прежнихъ писателяхъ.
Ихъ нѣсколько, но мы не будемъ перечислять греческихъ заглавій.
Для характеристики критическихъ сужденій Діонисія довольно бу-
детъ сказать, что онъ, напримѣръ, упрекалъ Ѳукидида за неудач-
ный выборъ сюжета и за изображеніе печальныхъ событій, унизи-
тельныхъ для его согражданъ. Какъ истый риторъ, Діонисій умѣетъ
видѣть въ сочиненіяхъ другихъ писателей однѣ только слова и фразы.

Другой историкъ, Діодоръ Сицилійскій, уроженецъ города
Агяріона въ Сициліи, составилъ подъ именемъ «Библіотеки» (Вф-
Хіо&іІхті) всеобщую исторію въ сорока книгахъ. Онъ много путе-
шествовалъ по Европѣ и Азіи, былъ въ Египтѣ и вездѣ собиралъ
матеріалы для своей работы, но не умѣлъ сложить изъ нихъ нѣчто строй-
ное и цѣльное. Его предисловіе, въ которомъ оиъ излагаетъ обя-
занности историка, называютъ блестящимъ фасадомъ посредствен-
наго зданія. Діодоръ недаровитъ и скученъ; у него, какъ и у
Діонисія, нѳ мало грубыхъ ошибокъ. Но, какъ сборникъ матеріаловъ,
его «Библіотека» можетъ быть названа драгоцѣпнымъ памятникомъ
древности. У него мы находимъ отрывки изъ погибшихъ сочиненій
многихъ историковъ: Гекател, Ктезія и другихъ. Отъ историческаго
труда Діодора сохранились пять первыхъ книгъ, посвященныхъ
Египту, Ассиріи и первымъ временамъ Греціи, и еще десять
маовпил мстоггл іитературы.	76
книгъ— отъ одиннадцатой до двадцатой включительно --заканчиваю-
щихся битвою при Ипсѣ. Сохранившіеся «ярыини двадцати-пяп
утраченныхъ книгъ Діодора немногочисленны; открытіемъ большин
ства изъ ппхъ наука также обязана Анджело Маи. Діодоръ довелъ
свою исторію до походовъ Цезаря въ Галлію. (^времениикъ Діонисія
Галикарнасскаго, онъ долго жилъ въ Римѣ при Цезарѣ и Августѣ.

Интереснѣйшими историческими матеріалами очень богато со-
чиненіе замѣчательнаго географа древности Страбона, уроженца
города Амазім въ Каппадокіи. Страбонъ родился приблизительно за
лолвѣка дб Р. X. въ знатномъ греческомъ семействѣ, которое по
матери состояло въ родствѣ съ Понтійскими царями и дало ему от-
личное образованіе. Не своимъ убѣжденіямъ, онъ былъ стоикъ. Онъ
тоже жилъ въ Римѣ, много путешествовать и самъ посѣтилъ боль
тую часть описываемыхъ имъ странъ. Изъ всѣхъ его сочиненій
(а опъ писалъ много) сохранилась почти вполнѣ его «Географія»
(Геа>7ра<ріха), въ семнадцати книгахъ—лучшее, что только оставила
намъ древность ко этой части. Приввазая географію достойнымъ
предметомъ изученія для мыслителя, Страбонъ сначала критически
обозрѣваетъ топографію Гомера, переходитъ къ космографіи и
критикѣ древнѣйшихъ географовъ, преимущественно Эратосѳена, и
йотомъ описываетъ Европу, Азію и Африку. Начиная съ запада,
онъ ведетъ читателя по Иберіи и прилегающимъ къ ней островамъ,
по Галліи, Британіи, Италіи до Адріатическаго моря, Сицилія и
Карѳагена, потомъ переходитъ на сѣверъ и востокъ до рѣки Истера
(Дуная), черезъ Македонію, въ Элладу, при описаніи которой авторъ
посвящаетъ свою восьмую книгу оцѣнкѣ греческихъ поэтовъ и
историковъ; въ девятой книгѣ онъ даетъ хвалебное описаніе Аѳинъ,
и потомъ говоритъ объ Ахайѣ, Ѳессаліи, Италіи и островѣ Критѣ
Познакомивъ читателя съ нравами и обычаями островитянъ, авторъ
переходитъ къ описанію Азіи съ ея варварскими народами на про-
странствѣ отъ Танаиса (Дона) до Понтійскаго побережья, говорить о
Малой Азіи, Цикладахѣ, Сиріи, Индіи и Персіи, Ассиріи, Месо-
потаміи, Финикіи, Палестинѣ, Аравіи и оканчиваетъ свое сочиненіе
описаніемъ Египта и Ливіи. Всѣ сокровища древнихъ литературъ
были доступны Страбону, и онъ прекрасно ими воспользовался. Для
историка и географа древняго міра трудъ его представляетъ чрез-
вычайное разнообразіе общихъ и мѣстныхъ свѣдѣній, кочерпкутыхъ
изъ такихъ источниковъ, которые теперь по большей части уже не-
доступны изслѣдователю.

Чтобы познакомить съ изложеніемъ Страбона и кстати съ свое-
образными понятіями тогдашнихъ языческихъ писателей Греціи обі
еврействѣ, приводимъ небольшой отрывокъ изъ второй главы сеяиад
цатой книги, гдѣ Страбонъ съ явычѳской точки зрѣнія описываетъ
Іудею и, представивъ географическій очеркъ страны, продолжаетъ:

35.	Моисей, одинъ изъ египетскихъ жрецовъ (?!), владѣвшій частію нижняго
Египта, переселился въ Іудею, недовольный египетскими учрежденіями, и многіе
поклонники божества переселились вмѣстѣ съ нимъ. Онъ утверждалъ и училъ,
что ни египтяне, ни ливійцы не имѣютъ вѣрнаго понятія о божествѣ, пред-
ставляя его себѣ похожимъ на дикихъ звѣрей и домашнихъ животныхъ, что вѣр-
наго представленія о божествѣ не имѣютъ также и эллины, придающіе ему чело-
вѣческій видъ. Божествомъ можетъ быть лишь то единое существо, которое об-
нимаетъ насъ всѣхъ, и землю, и море, и которое мы называемъ вселенной и
природой вещей. Какъ же можетъ кто нибудь, не дишившійся разсудка, дерзнуть
дать обратъ тому, чтб не имѣетъ сходства ни съ однимъ изъ нашихъ предметовъ?
Надо, напротивъ, отказаться отъ всякихъ изображеній божества, но отвести ему
святилище и достойный храмъ и покгопятьст ему безъ его изображенія: тамъ
иадэ и спать, какъ самому для собственнаго 6гага, такъ и другимъ, которые под-
вержены сновидѣніямъ, для блага другихъ; люди, живущіе добродѣтельно и спра-
ведливо, могутъ постоянно ожидать отъ божества чего нибудь добраго, или дара,
или знаменія; другіе же не могутъ.

36.	Тапши поученіями онъ убѣдилъ не малое число разсудительныхъ лю-
дей и отвелъ иль на то мѣсто гдѣ тетерь находится Іерусалимъ. Онъ легко овла-
дѣлъ стрмнсю, которая незавидна и за которую никто, конечно, не пожелалъ бы
вступитъ въ серьоекую борьбу, потому что она скалиста, и хотя самое мѣсто хо-
рошо орошено водою, но окружено безплодною, безводною и, на пространствѣ
шестидесяти стадій внизъ, каменистою землей. Такъ какъ онъ въ тоже время,
«іѣсто орулія, имѣлъ передъ собо„> для зашити святыню « божества, которому
желалъ найти обитель, то онъ обѣщалъ ввести таиое богослуженіе и такія жертво-
прямошенія, которыя не будутъ обременять участниковъ ки роскошью. ни востор-
женнымъ изступленіемъ, ни другими пошлыми дѣйствіями. Привлекши къ себѣ
шикъ образомъ сердца, этотъ человѣкъ основалъ довольно значительное цар-
ство потому что, вслѣдствіе такого ученія и такихъ обѣщаній, къ нему примк-
нули многіе.

37.	Его преемники нѣкоторое время оставались при пѣхь же самыхъ обы-
чаяхъ, были справедливы в истинно богобоязненны; но впослѣдствіи, когда
сначала суевѣрные люди, а готомъ тиранны стали во главѣ жречества, суевѣріе
породило воздержаніе оть извѣстныхъ яствъ, отъ которыхъ спи и теперь воздер-
живаются по обычаю, збрѣзаиіе и вырѣзаніе *) и все подобное, усталовленное
закономъ, а изъ тиранній вышли разбои, потому что отступники терзали страну,
какъ свою собственную, такъ и сосѣднюю, а прислужники тиранновъ грабили
чужія земля и покорили себѣ большую часть Сиріи и Финикіи. Тѣмъ не менѣе
удержалось извѣстное почтеніе къ столицѣ, къ которой не относились съ яе-
иависгью, какъ къ мѣстопребыванію тиранновъ, но которою гордились, какъ свя -
тыней, и которую чтили.

38.	Таковъ ходъ вещей, общій у эллиновъ к варваровъ. Люди живутъ, сое-
диненные въ гражданскія общества, подчиняясь общему закону, потому что въ
противномъ случаѣ было бы невозможно многимъ дѣлать одно и тоже въ сопа
сіи между собою, въ чемъ и заключается гражданскій союзъ, и вообще имѣть
общежитіе. Законъ же бываетъ двоякій, исходя или отъ боговъ, или оть людей.

*) Подъ словомъ ёхторі] Страбонъ разумѣетъ обрѣзаніе женскаго пола, которое окъ
ошбочво переносить съ египтянъ на іудеевъ.
Древніе считали велѣніе боговъ выше и священнѣе, и оттого такъ часто обра-
щались къ оракуламъ за совѣтомъ, и одинъ, избирая въ совѣтники Зевса, спѣ-
шилъ въ До дону

..........за тѣмъ, чтобъ оракуть

Темно-сѣнистаго Зевссва дуба его научилъ тамъ ’).

Другой въ Дельфы, „узнать о подкинутомъ ребенкѣ, живъ ли овъ еще" а
сынъ „ пелъ въ обитель Феба, чтобы развѣдать о своихъ родителяхъ" •). И у Кри-
тянъ

..........Едва девяти лѣтъ достигнувъ.

Тамъ ужъ царемъ былъ Миноеь. собесѣдникъ Кроніона мудрый * *),
нисходящій каждыя девять лѣтъ, какъ говоритъ Платонъ, въ гротъ Зевса и
приносящій людямъ полученныя отъ Зевса велѣнья. Оттого и прсдвѣщатели чти-
лись такъ высоко, что признавались достойными царскаго сана, что они переда-
вали намъ, и при жизни, и по смерти, данныя богами велѣнья, поучительныя увѣ-
щанія; такъ и Тирезію

Разумъ еку сохраненъ Персефоной и мертвому; въ адѣ

Онъ длить съ умовъ; всѣ другіе безумными лѣнями воютъ 5).

Такими были и Лмфіарей, н Трофоній, и Музей, тотъ ботъ у готовъ, съ дав-
нихъ поръ нѣкій Заммксисъ, пиѳягореепъ, и въ тоже время предвѣщающій Бв-
ребисту ’) Декеней; „алѣе у босгсоранцевъ Архапкаръ, у индійцевъ гимноеофясты,
у персовъ маги и вопрошатели мертвыхъ, и такъ-называемые блюдо- и водо-гада-
іели ’); у асснрійпевъ халдеи, у римлянъ тирренскіе іптіцегадатели. Въ такомъ
родѣ были и Мопсей. и его преемники, которые начали не изъ дурныхъ намѣ-
реній, но выродились въ худшее •).

39.	Когда въ Іудеѣ уже очевидно воцарились тиранны, сначала Александръ
изъ жреца сдѣлался паренъ *). Его сыновьями были Гиркавъ и Аристовулъ. И
когда между ники завязался споръ о власти, тстда прибылъ Помпей, низложите
ихъ обоихъ, разрушилъ ихъ крѣпости, и приступомъ взялъ самый Іерусалимъ—
расположенную на скалѣ и хорошо прикрытую крѣпость, внутри водообильную,
снаружи же совсѣмъ безводную, окруженную рвомъ, высѣченнымъ въ свалѣ, глу-
биною въ шестьдесятъ, шириною въ двѣсти-пятьдесятъ футовъ. Какъ говорятъ.
Помпей овладѣлъ городомъ, воспользовавшись ігоаздннчнымъ днемъ, когда іудеи
воздерживаются отъ всякой работы, наполнилъ рсвь и приставилъ штурмовыя
лѣстницы. Потомъ онъ приказалъ срыть всѣ стѣны и разрушилъ, насколько копь,
разбойничьи крѣпостцы и сокровищницы тиранновъ...."

’) Стихи изъ „Одно сен".

’) Стихи изъ Эерипидовыхъ „Финикіянокъ".

•) Тамъ же.

4) Изъ „Одиссеи"-

') Тамъ же.

•) Гетскій царь.

’) Блюдогадатели давали свои ііредвѣпачія надъ блюдамъ, наполненныхъ всдой. Это
были тоже всдо.'адагели.

’) Считаемъ почти излишнимъ напоминать. что это—мнѣніе писателд-дзнчииыц к*
торое тольхо потому додано занять »ѣсго в-1 исторіи датерагуры, что оно госясдетзо-
вало въ греко-римскомъ мірѣ

:) Страбонъ ошибается: не Александръ Я иней, а братъ его Аристовулъ (обк бии
смі.оньл первосвященника Іоанна Гкркана) первый аришиъ царскій титулъ.
Исключительность и оригинальность еврейской народности уже
тогда возбуждали недоразуменія н неудовольствіе другихъ населеній,
среди которыхъ жили евреи. При императорѣ Калигулѣ, жители
Александріи посылали къ нему грамматиста А піона съ жалобами на
евреевъ, которыхъ жило много въ этомъ городѣ. Аніонъ былъ егип-
тянинъ, написалъ нѣсколько сочиненій, въ томъ числѣ истерію
Египта; но всѣ они погибли. Мы акаемъ объ его сочиненіи про-
тивъ евреевъ по дошедшему дс насъ отвѣту, написанному евреемъ
Іосифомъ Флавіемъ въ защиту своихъ соплеменниковъ. Іосифъ
родился въ Іерусалимѣ въ 37-мъ году послѣ Р. X., принадлежалъ
къ еврейскому священству и сражался противъ Вѳспасіапа, но по-
томъ призналъ его власть, присоединилъ къ своему еврейскому
имени римское имя Флавій, и пользовался большимъ расположеніемъ
Весиасіана и Тита. Его «Исторія войны евреевъ съ римлянами»,
въ семи книгахъ, исполнена драматическаго интереса. Написанная
сначала на сирійскомъ языкѣ, отрасли арамейскаго, оно было пере-
ведено самимъ авторомъ на тогдашній греческій языкъ, эллинисти-
ческій, какъ называли его въ то время въ отличіе отъ классиче-
скаго. Остальныя сочиненія Флавія: его автобіографія, древняя исто-
рія евреевъ до ихъ возстанія противъ римлянъ въ СО-къ году по Р. X.,
въ двадцати книгахъ, защита еврейскаго народа и отвѣтъ Аніону,
въ двухъ книгахъ, и сочиненіе о мученической смерти Ыаккабеевъ,
къ роду которыхъ принадлежалъ авторъ, написаны по-гречески. Од-
но мѣсто его дровней исторіи евреевъ, гдѣ онъ упоминаетъ въ не-
многихъ словахъ о Спасителѣ, вызвало оживленную полемику меж-
ду учеными. Виллуаэонъ и другіе спеціалисты считаютъ это- мѣсто
апокрифическимъ; по ихъ мнѣнію, оно прибавлено какимъ-нибудь
позднѣйшимъ переписчикомъ, какъ ото часто случалось съ древни-
ми писателями; другіе не раздѣляютъ этого мнѣнія Виллюаэона-
Во второй главѣ восемнадцатой книги, Іосифъ Флавій такъ описы-
ваетъ четыре секты, существовавшія у евреевъ при началѣ нашей
эры:

„Тѣ, которые между евреями особенно занимались мудростью, уже нѣсколько
вѣковъ раздѣлялись на три секты: эссеевъ, садуккесвъ и фарисеевъ, о которыхъ
в долженъ сказать здѣсь нѣсколько словъ, хотя и говорилъ о нихъ во второй
книгѣ моей исторія войны евреевъ противъ римлянъ.

„Образъ жизни фарисеевъ не изнѣженный, ке пріятный, а простой. Они
упорно держатся за то, въ чемъ убѣждены; онн такъ почитаютъ старцевъ, что не
смѣютъ имъ протоворѣчить. Онн приписываютъ судьбѣ все, что происходить, не
отнимая, однако жо, у человѣка трава соглашаться, такт-что хотя все и дѣлается
по ватѣ божіей, но отъ нашей воли зависать стремиться въ добродѣіелп или къ
пороку. Они вѣрятъ, что души безсмертны, что онѣ подвергаются суду на томъ
свѣтѣ, и награждаются или наказываются, смотря по тому, были ли онѣ добро-
дѣтельны или порочны; что однѣ остаются вѣчно полоненными въ этой другой
жизчи, а другія возвращаются ва этотъ свѣтъ. Этимъ вѣрованіемъ оки пріобрѣл
столь великую власть надъ народомъ, что народъ слѣдуетъ ихъ мнѣніямъ во все»
что касается псклокенія Богу и обращенныхъ къ нему торжественныхъ молитвъ,
и такимъ образомъ цѣлые города даютъ благопріятныя свидѣтельства объ игъ
добродѣтели, образѣ жизни и рѣчахъ.

Гадухкеи ио/пгав-т». что души ливраютъ вмѣстѣ съ тѣл»ьъ. что едик'твемое,
что мы обязаны дѣлать, заключается въ соблюденіи закона, к что добродѣтельно
ье уступать въ мудрости тѣхъ, кто псучаеть насъ мудрости. Принадлежащіе п
этой сектѣ немногочисленны; но оаа состоитъ изъ людей самаго высокаго обще
ствепнаго положенія. Почти все дѣлается пс ихъ мнѣнію, потому-что онн, возне-
сенные противъ своего желанія къ должностямъ п почестямъ, принуждены при-
норавливаться къ образу дѣйствій фарисеемъ: народъ не потерпѣлъ бы ихъ прв-
тяводѣйствія фарисеямъ.

„Ессеи, составляющіе третью секту, цринисываюгь и ввѣряютъ все безъ исклю-
ченія божественному провидѣнію. Они считаютъ дупи безсмертными, убѣждены,
что надо всѣми силами стремиться поступать справедливо, и ограничиваются при-
сылксй своихъ приношеній въ храмъ, не приходя сами совершать жертвы, таль-
ка къ они совершаютъ ихъ отдѣльно съ ббльпими еще церемоніями. Ихъ нраія
безупречны, и единственное ихъ занятіе заключается въ обработкѣ земли. Добро-
дѣтель ихъ такъ удивительна, что много превосходить добродѣтель всѣхъ грековъ
и другихъ народовъ, потому-что они только ей и обучаются и постоянно заняты
ею. Они сообща владѣютъ своимъ достояніемъ, безъ всякаго преимущества бога-
тыхъ передъ бѣдными, и число ихъ превышаетъ четыре тысячи человѣкъ У нихъ
нѣтъ ни женъ, ни слугъ: они .убѣждены, что жены не способствуютъ спокойствіи
жизни, а относительно слугъ считаютъ за оскорбленіе природы, равняющей всѣхъ
людей, порабощеніе ихъ себѣ; они взаимно нрислужив&кпъ другъ другу и выбі
раютъ добрыхъ людей изъ числа жертвонриъосктелей, къ которымъ поступаетъ
все, сберегаемое общимъ трудомъ, и которые заботятся о прокормленіи всѣхъ. Такой
образъ жизни почти тожественъ съ тѣмъ, какой соблюдаютъ между даками такъ-
навиваемые плисты.

Іуда, о которомъ мы говорили выше *), былъ основателемъ четвертой секты.
Она во всемъ сходится съ сектой фарисеевъ, за исключеніемъ того, что, пс учекііэ
ея приверженцевъ, признавать господиномъ и царемъ можно только Бога; они
такъ пламенно любятъ свободу, что нѣть гѣхъ мученій, которыхъ они бы пепе
ре нести и которымъ ени не согласились бы исдвер гнуть самымъ дорогихъ яхі
людей, чтобы только не назвать какого бы то ни было человѣка владысой и го-
сподиномъ. Не буду болѣе распространяться объ этомъ обстоятельствѣ, извѣстномъ
столь многимъ, что я не только не опа-^юсь недовѣрія къ сказанному мною, во
боюсь, что не съумѣю выразитъ, до какой степени простирается ихъ невѣроятное
терпѣніе и презрѣніе къ страданіямъ. А эта неодолимая твердость мужества бьш
еще усилена оскорбительнымъ отношеніемъ правителя Іудеи, Гессія Флора к.
нашему народу, и наконецъ побудила народъ возстать противъ римлянъ.*

Разсказавъ въ слѣдующей затѣмъ, небольшой третьей главѣ тоі
же книги о смерти сестры Ирода Велккагс Саломеѣ и Августа, о
воцареніи Тиверія и смутахъ у парѳянъ и въ Арменіи, Іосифъ оере-
ходитъ въ четвертой къ неудовольствію и буиту евреевъ противъ
правителя іудеи Еилата, и говоритъ, между прочимъ, о Спасителѣ

*) Въ предъидущей пазѣ. Это былъ гашеяшгаь, урэженецъ города Ганин, горь-
кій драгъ римскаго владычества.
„Въ это самое время былъ Іисусъ, человѣкъ мудрый, если только можно счи-
тать его просто человѣкомъ,—такъ дивны были его дѣла. Онъ поучалъ тѣхъ, кто
любилъ поучаться истинѣ, и привлекъ не только многихъ іудеевъ, по и многихъ
язычниковъ: то былъ Христосъ. Такъ-какъ главнѣйшіе изъ нашего народа обви-
нили его передъ Пилатомъ, то послѣдній велѣлъ распять его. Любившіе его при
жизни не покинули его послѣ смерти. Ояъ явился имъ живой и воскресшій на
третій день, какъ предсказывали святые пророки, и совершилъ много другихъ чу-
десъ. Отъ него-то получили свое имя христіане, которыхъ мы встрѣчаемъ и по-
нынѣ."

Іосифа Флавія не безъ основанія упрекаютъ въ томъ, что онъ
принесъ много жертвъ привычкамъ и вкусу своихъ греческихъ и
римскихъ читателей; но сочиненія его тѣмъ не менѣе исполнены
живаго интереса, и могутъ быть названы характернѣйшимъ отраже-
ніемъ общаго состоянія умовъ и историческихъ знаній въ концѣ
перваго вѣка христіанской эры.

По необходимости уступая сначала македонскому, потомъ рим-
скому завоеванію Востока, евреи принуждены были выйти изъ сво-
его многовѣковаго разобщенія съ остальнымъ міромъ и принять, въ
лицѣ своихъ даровитѣйшихъ людей, болѣе или менѣе видное уча-
стіе въ общемъ движеніи умовъ. Самое направленіе этого движенія
было благопріятно для нихъ, какъ и вообще для восточныхъ религіоз-
ныхъ ученій. Одинъ изъ самыхъ талантливыхъ александрійскихъ
евреевъ, котораго можно назвать Мендельсономъ перваго вѣка на-
шей эры, Филонъ, сдѣлалъ сѳрьозную попытку согласовать еврей-
скую теологію съ Платоновой философіей.

Филонъ родился въ концѣ перваго вѣка до Р. X., въ Алексан-
дріи, въ знатномъ священническомъ семействѣ, и съ своей стороны
участвовалъ въ 40 году въ депутаціи, отправленной къ Калигулѣ
александрійскими евреями, чтобы ходатайствовать въ ихъ пользу, а
два года спустя былъ посланъ въ Іерусалимъ съ богатыми дарами.
Не отказываясь отъ еврейскихъ мѳссіаническихъ надеждъ, Филонъ по-
святилъ себя изученію греческой философіи, и плодомъ этого изу-
ченія, въ связи съ еврейскимъ богословіемъ, была новая система,
аллегорически толковавшая Библію, находившая въ ней подтверж-
деніе Платоновыхъ мыслей о сотвореніи міра и изложенная Фило-
номъ въ многочисленныхъ его сочиненіяхъ, изъ которыхъ важнѣй-
шія уцѣлѣли до нашего времени. Сочиненія эти, по своему содер-
жанію, могутъ быть раздѣлены на три разряда: физическія, этиче-
скія и политико-историческія. Нѣкоторыя изъ нихъ уже не суще-
ствуютъ на греческомъ языкѣ и дошли до насъ только въ армян-
скомъ переводѣ.

Какъ сильно порывался въ то время человѣкъ изъ ужасающей
нравственной пустоты къ идеаламъ и положительному вѣрованію,
показываютъ жизнь и вліяніе Аполлонія Тіанскаго, жившаго въ
Кадлодопіи при Клавдіи и Неронѣ, повидимому ученика пиѳ&горейца
Эвксена. Аполлоній жилъ въ чудотворномъ храмѣ Асклепія въ Згѣ,
погруженный въ манію и мавтяку. Раздавъ бѣднымъ отцовское со-
стояніе—такъ говорила о немъ молва—онъ поѣхалъ путешествовать
по Европѣ, Африкѣ, Азіи до самой Индіи, былъ изгнанъ изъ Рима
извѣстнымъ декретомъ противъ философовъ, посѣтилъ въ качествѣ
знаменитаго тауматурга (ѵот-; хаі рд-рц) Испанію и Египетъ, потомъ
воспользовался возможностью возвратиться въ Римъ, и въ высокой
старости умеръ главою ново-пиоагорейеной школы въ Эфесѣ. Ему
приписывали строжайшее соблюденіе пиоагорейскаго образа жизни,
сліяніе пифагореизма съ ученіемъ Платона и индійскою мудростью,
и чудотворенія, которыя доставили ему славу сверхъ естественнаго
существа. Императоръ Александръ Северъ помѣстилъ его бюстъ ря-
домъ съ бюстами Авраама, Орфея и Христа въ своей домашней бож-
ницѣ; языческіе писатели противопоставляли его самому Спасителю.
Принадлежность Аполлонію приписываемыхъ ему сочиненій счита-
лась болѣе или новѣе сомнительною; но мы знаемъ о нихъ только
отъ другихъ писателей. Сохранившіяся подъ именемъ Аполлонія
117 „леемъ признаны позднѣйшими упражненіями слушателей какой-
нибудь риторской школы.

Кромѣ этого, крайне интереснаго мистическаго явленія, грече-
ская литература представила за это время нѣкоторое оживленіе ритор-
скаго искусства, блестящимъ представителемъ котораго былъ уро-
женецъ Виѳиніи и современникъ Нерона, ораторъ Діопъ, прозван-
ный за свое краснорѣчіе Злотоустомъ (хрсасэтор.04). Изъ сохранив-
шихся восьмидесяти рѣчей или трактатовъ Діона, нѣкоторыя замѣ-
чательно хороши, налр., его олимпійская рѣчь (’Окорігіхбі), въ кото-
рой Фидій объясняетъ собравшимся грекамъ идею своего Зевса олим-
пійскаго; или рѣчь, озаглавленная именемъ Діогена (Дюувѵц;), гдѣ
онъ говорить о государственномъ управленіи, и другія. Дюнъ не-
рѣдко изысканъ въ своихъ произведеніяхъ и часто заставляетъ при-
поминать, что онъ риторъ; по, за всѣмъ тѣмъ, онъ не лишенъ го-
рячности и убѣжденій, и былъ, по преданію, искреннимъ сторонни-
комъ Аполлонія Тіанскаго.

Однимъ изъ самыхъ крупныхъ писателѳйГреціи за это время, былъ
извѣстный греческій біографъ Плутархъ, родившійся въ половикѣ
перваго вѣка нашей эры въ Херонейѣ, въ Беотіи. Онъ самъ гово-
ритъ, что во время путешествія Еерсна по Греціи, т.-е. въ 66 году,
онъ учился въ Дельфахъ у философа Аммонія. По возвращеніи въ
Херонейю, опъ еще въ молодости участвовалъ въ переговорахъ сво-
его родного города съ сосѣдними городами, женился и прожилъ въ
немъ почти всю жизнь. Намъ странно теперь читать его признаніе,
что онъ имѣлъ въ виду удержать Хероиейк; отъ упадка вліяніемъ
своей 'фомкой репутаціи. Но онъ ке разъ былъ въ Римѣ, гдѣ съ
большимъ успѣхомъ читалъ на греческомъ языкѣ публичныя лекціи
о философскихъ и латериту;иыхъ во проемъ, приилькая <игорную
публику. По нѣкоторымъ свѣдѣніямъ можно полагать, что онъ умеръ
въ концѣ царствованія Адріана, достигнувъ семидесяти-лѣтняго
возраста.

У новыхъ народовъ Плутархъ былъ и остается однимъ изъ по-
пулярнѣйшихъ писателей Греціи. Его 46 <Параллельныхъ жизни
описаній» (Віоі яараНтДоі)—сравнительныя біографіи знаменитыхъ
людей І'реціи и Рима, по простотѣ и популярности изложенія до-
ступны всѣмъ возрастамъ и вкусамъ. «Параллельныя жизнеописанія»
постоянно сопоставляютъ двухъ героевъ, одного греческаго и одного
римскаго, сравнивая ихъ на основаніи одного общаго критерія. Плу-
тархъ обладалъ особеннымъ даромъ воспроизводить характерныя
нравственныя черты историческихъ лицъ, изображать ихъ живыми
и дѣйствующими. Вильмѳнъ прекрасно охарактеризовалъ этотъ даръ
въ слѣдующихъ немногихъ строкахъ: «Какія картины выше про-
щанія Брута съ Порціей, тріумфа Павла Эмилія, плаванія Клео-
патры по Кидау и такъ живо описанной сцены, гдѣ таже Клео-
патра, склонившись къ окну неприступной башни, куда она скры-
лась, старается дать знакъ побѣжденному н раненному Антонію,
котораі-с ояа ожидаетъ для того, чтобъ умереть? А сколько другихъ
привлекательно-энергическихъ описаній у Плутарха! Я рядомъ съ
этими блестящими ббразаки, какая наивность правдивыхъ, заду-
шевныхъ подробностей, которыя захватываютъ человѣка на мѣстѣ
и рисуютъ его во всю глубину, показывая его со всѣми егс мелоч-
ными сторонами! Быть можетъ, это послѣднее качество, всѣми при-
знанное за Плутархомъ, заставило упускать изъ виду блескъ его
стиля и его живописующій геній, но именно соединеніе краснорѣчія
съ правдой дало ему такое сильное вліяніе на всякое живое вообра-
женіе. Довольно указать на Шекспира, котораго гордый и свобод-
ный геній никѣмъ не вдохновлялся больше чѣмъ Плутархомъ, и ко-
торый обязанъ ему прелестнѣйшими и естественнѣйшими сценами
своего «Коріолана» и своего «Юлія Цезаря». Монтзнь, Монтескье,
Русаб-~еще три генія, на которыхъ отразилось вліяніе Плутарха и
которые были поражены и осѣнены его свѣтомъ. Эта безсмертная
живость Плутархова стиля, въ соединеніи съ счастливымъ выборомъ
величайшихъ сюжетовъ, какіе только способны занимать воображе-
ніе и мысль, достаточно объясняетъ неистощимый интересъ его исто-
рическихъ сочиненій. Онъ рисовалъ человѣка, и достойно очерни*
величайшіе характеры и прекраснѣйшія дѣянія человѣчества».

Характеристика Плутарха, принадлежащая Руссо, можетъ служить
дополненіемъ къ этимъ строкамъ Вяльмена. * Плутархъ, говорить Руссб,
блеститъ такими подробностями, съ которыя мы, современные писате-
ли, ие дерзаемъ вдаваться. Онъ обладаетъ неподражаемымъ умѣньемъ
рисовать великихъ людей въ мелочахъ, и такъ счастливъ въ вы-
борѣ штриховъ, что часто ему довольно одного слова, одной улыбки,
одного жеста, чтобъ очертить своего героя. Однимъ шутливымъ
словомъ Аннибалъ успокояваетъ свое испуганное войско и встав-
ляетъ его, смѣясь, идти въ бой, который предалъ въ его руки Италію.
Агезилай, верхомъ на палкѣ, заставляетъ меня полюбить побѣдителя
персидскаго царя... Филсьеменъ, сну стиль нлищъ, рубитъ дрена въ
кухнѣ своего хозяина. Физіономія не сказывается въ крупныхъ чер-
тахъ, характеръ не проявляется въ коликихъ дѣяніяхъ: только въ
мелочахъ раскрывается природа. Пуо.іичпыл дѣта слишкомъ эбых-
новенны, или слишкомъ подготовлены, а именно на нихъ однихъ
и позволяетъ сатана вливать? г. нашимъ авторамъ ссвремеяЕоѳ ДО-
СТОИНСТВО. ...»

Плутархъ не лишенъ, однако же, довольно крупныхъ недостат-
ковъ. Его жизнеописанія почти никогда не даютъ полныхъ біогра-
фій; историкъ часто оставляетъ въ тѣни крупные факты, или не
отводитъ имъ надлежащаго мѣста. Будучи прекраснымъ разсказчи-
комъ, онъ не сильный критикъ, и дѣлаетъ грубыя ошибки, говоря
о Римѣ и его учрежденіяхъ. Иногда онъ противорѣчить самому себѣ.
Фактической сторонѣ его біографій нельзя довѣрять безъ критической
провѣрки. Но вы легко извиняете все это такому привлекательному со-
бесѣднику и моралясту. Плутархъ не разсказчикъ только, ко и мо-
ралистъ. Кромѣ біографій, онъ оставилъ много другихъ сочиненій
разнообразнаго содержанія, извѣстныхъ подъ общимъ именемъ «Нрав-
ственныхъ трактатовъ» (Кбоа, или Могаііа) и посвященныхъ вопро-
самъ философіи, политики, нравственности и религіи. Ихъ достоин-
ство такъ же разнообразно, какъ и ихъ содержаніе; между ними
есть и нѣсколько діалоговъ, изъ которыхъ одинъ—діалогъ «О любви»—
(Ашаіогіив ЬГЬег) отлично рисуетъ воззрѣнія Плутарха. Въ свомхъ
«іЪавствеияыіт. Тр&ктагаяъ», онъ крстиьникъ стоккооі- и стороа-
никъ Платоновыхъ идей; но въ діалогѣ о любви онъ оставляетъ въ
сторонѣ метафизику и высокую поэзію, и является просто хорошимъ
супругомъ, хорошимъ отцомъ семейства и очень пріятнымъ разсказ-
чикомъ. Его книга—хвала законной любви—содержитъ множество
прекрасно разсказанныхъ анекдотовъ на тему супружеской нѣжности.
Той же искренностью, простотой и тѣмъ же направленіемъ проник-
нуты и другія его сочиненія. Мы не дѣлаемъ выписокъ изъ сочи-
неній Плутарха, потому что короткій отрывокъ не могъ бы дать по-
нятія объ его историческихъ разсказахъ — біографіяхъ замѣчатель-
ныхъ людей. А другія его сочиненія гораздо менѣе интересны и
оригинальны.

ПШ. Гмиессл исаіш и*ри+ Ни, ш гіс* Аттмъ.

Уже на писателяхъ перваго вѣка сказалась сильная потреб-
ность въ нравственномъ обновленіи міра. Идеи любви къ чело-
вѣку, братства между людьми, самопожертвованія для общихъ
цѣлей, для блага человѣчества, смутно бродйли въ умахъ. Прежнія
метафизическія тонкости все бсдѣе теряли свою привлекатель-
ность въ глазахъ поколѣній, жаждавшихъ новыхъ нравственныхъ
идеаловъ и задачъ. Во второмъ вѣкѣ выдающимися выразителями
этой потребности и этого направленія были Эпиктетъ и Маркъ Ав-
релій, измѣрившіе подъ ихъ вліяніемъ суровое ученіе стоиковъ,
основателя котораго отрицали страданіе • и требовали бегучастньге
отношенія ко всѣмъ и ко всему, во имя силы и достоинства души.
Названные писатели стоятъ на той же точкв зрѣнія, но уже во имя
религіознаго чувства. Эпиктетъ былъ авторомъ поученій, которыя,
съ перемѣною лишь нѣсколькихъ словъ, стали правиломъ для ов.
Нила и синайскихъ отшельниковъ; Маркъ Аврелій написалъ одинъ
изъ замѣчательнѣйшихъ нравственныхъ трактатовъ.

Эпиктетъ, уроженецъ Фригіи, сосредоточилъ все свое внима-
ніе не столько па умозрѣніи стоиковъ, сколько на практической и
нравственной сторонѣ ихъ ученія, на обязанностяхъ человѣка. Онъ
училъ, сначала въ Римѣ, потомъ въ эпнрокомъ городѣ Никомсхѣ, я,
какъ Сократъ, училъ только къ бесѣдахъ, а не писалъ сочиненій,
что человѣкъ долженъ главнымъ образомъ помышлять о божествѣ,
отдѣ людей и ботовъ, которое справедливо управляетъ всѣмъ, подчи-
няться ему охотно и сердечко, и добровольно слѣдовать во всемъ
его волѣ, потому что оно дѣлаетъ все съ ьеличайшею мудростью;
что это настроеніе полагаетъ конецъ всѣмъ жалобамъ и всякому ро-
поту и подготовляетъ умъ переносить спокойно самыя печальныя со-
бытія. По его мнѣпію, никогда не слѣдуетъ говорить: «Я утратилъ
то-то», а лучше сказать: «Я возвратилъ то то». «Мой сынъ умеръ: я
возвратилъ его». Также объ имуществѣ и обо всемъ. Могутъ сказавъ:
отнимающій долженъ быть злой человѣкъ; но дѣло не въ томъ, че-
резъ кого требуется у васъ обратно то, что было вамъ дано на-времм.
Пока ссудившій васъ позволяетъ вамъ пользоваться предметомъ, за-
ботьтесь о немъ, какъ о добрѣ, принадлежащемъ ближнему, к&кь
поступаетъ путешественникъ въ гостинницѣ. Бы не должны же-
лать, чтобы все дѣлалось такъ, какъ вы хотите; вы должны же-
лать, чтобъ все дѣлалось такъ, какъ оно происходитъ Вы здѣсь не
больше какъ актеръ, вы играете то лице въ комедіи, какое назначено
вамъ исполнять. Если роль коротка, играйте короткую роль; если
она длинна, исполняйте длинную; оставайтесь на сценѣ столько вре-
мени, сколько угодно хозяину; являйтесь богатымъ или бѣднымъ
согласно его приказанію. Ваше дѣло—хорошо играть назначенную
вамъ роль, но выбирать ее—дѣло другаго. Имѣйте всегда передъ
глазами смерть и самыя тяжкія бѣдствія, и вы никогда не будете
имѣть низкихъ мыслей, ни безмѣрно желать чего пи будь. Чело-
вѣкъ долженъ быть кротокъ, скрывать свои добрыя рѣшенія, осо-
бенно въ началѣ, и тайно исполнять ихъ; ничто не разрушаетъ ихъ
такъ, какъ нескромное ихъ обнаруживаніе.

Ученіе Эпиктета прекрасно изложено его ученикомъ Арріаномъ
въ уцѣлѣвшемъ краткомъ и сжатомъ «Руководствѣ» (Е^еірібкч), и
въ обширномъ сочиненіи: «Разсужденія Эпиктета» ('Екиттроі» Зіатрфаі),
нѣчто въ родѣ записокъ Ксенофонта о Сократѣ—сочиненіи, отъ ко-
тораго уцѣлѣли только четыре книги и большое число отрывковъ,
небольшой отрывокъ, въ которомъ изложенъ разговоръ Веспасіана
Слѣдующій еъ Гельвиціеиъ Присномъ, можетъ дать понятіе объ об-
щемъ характерѣ «Разсужденій»:

— „Не ходя въ сенатъ".—Отъ тебя зависитъ, чтобы я пересталъ быть сена-
торомъ. но пока я сенаторъ, я дохжегъ посѣщать его совѣщанія.—„Если такъ,
иди, но не говори тамъ ни слова".—Не спрашивай моего мнѣнія, и я буду молчать.
„—Но мнѣ необходимо спросить гебя".—АмьЬ необходимо сказать тебѣ то, что я
считаю справедливымъ.—„Но если гы будешь говорить, я погублю тебя".—Развѣ
я говорилъ когда-нибудь, что я безсмертенъ? Ты сдѣлаешь свое дѣло, а — свое.
Твое дѣло -убивать; мое—иогвбнуть безъ страха; твое дѣто—изгонять; мое—уѣхать
безъ сожалѣнія.

Арріанъ былъ еще и выдающійся историкъ. Его «Походы Але-
ксандра» (‘Аѵі^ааѵ; АЛе^аѵЗроо), въ семи книгахъ, на аттическомъ на-
рѣчіи, напоминающіе «Анабазисъ» Ксенофонта, содержатъ довольно
полное, и во всякомъ случаѣ лучшее и достовѣрнѣйшее описаніе до-
ходовъ Александра Македонскаго, составленное на основаніи пока-
заній очевидцевъ, записками которыхъ онъ пользовался. Арріанъ го-
ворить въ этомъ трудѣ о положеніи греческихъ и македонскихъ дѣлъ
до Александрова похода въ Азію, о событіяхъ въ Македоніи и Ма-
лой Азіи де битвы при І^раникѣ, описываетъ эту битву и дальній
шія военныя мѣры побѣдителя, дѣйствія персовъ на Эгейскомъ мо-
рѣ, битву при Исаѣ, осаду Тира, ноходъ въ Египетъ, событія въ
Сиріи и при--евфратскихъ областяхъ, сношенія со скиѳами, пере-
даетъ географическія и этнографическія свѣдѣнія объ Индіи, они-
смваеть подробности индійскаго похсда, попытки Александра сбли-
зить македонцевъ съ азіатами, егс правительственныя мѣры въ за-
воеванномъ краѣ и другія предпріятія, его кончину и заключаетъ
слѣдующей характеристикой личности и міроваго значенія своего
героя:

28.	Такъ уперъ Александръ въ теченіе сто-четырнадпатой олимпіады, когда
і’егезій былъ архонтомъ въ Авинахъ. Онъ жиль тридцать-два года н восемь мѣ-
сяцевъ, какъ говоритъ Аристсвулъ: онъ былъ царемъ тридцать-два года и тѣ во-
семь мѣсяцевъ. Онъ былъ очень красивъ тѣломъ и чрезвычайно дѣятеленъ, скоръ
въ исполненіи своей воли, въ высшей степени мужественъ, необыкновенно често-
любивъ. страстно любилъ опасности, былъ очень внимателенъ, къ богослуженію,
весьма сдержанъ вь тѣлесныхъ наслажденіяхъ, въ духовныхъ же ненасытимъ
Только хвалой; при яевыяснившемся еще положеніи дѣліь былъ такъ же находчивъ,
какъ и въ высшей степени счастливъ, и обладалъ необыкновеннымъ умѣньемъ
ставить на ноги, вооружать и снаряжать войско, возбуждать мужество своихъ
сенатъ, внушать ихъ наплучшія надежды, и въ опасныхъ случаяхъ разгонять ихъ
страхъ собственнымъ безстрашіемъ: онъ былъ какъ бы созданъ для всего итого.
Оттого во всѣхъ случаяхъ, когда надо было дѣйствовать наудачу, онъ приетунагъ
къ дѣлу съ величайшей увѣренностью, и гдѣ предстояло выиграть что-нибудь у
противника неожиданностью, мастерски умѣлъ дѣйствовать прежде, чѣмъ против-
никъ только догадывался о возможности такого дѣйствія. Онъ былъ непоколебимо
твердъ въ исполненіи договоровъ или словесныхъ обѣщаній, по возможности ограж-
далъ себя отъ обманщиковъ и ихъ сѣтей, и относительно денегъ былъ такъ же
бережлкві- для собственныхъ удовольствій, какъ въ высокой степени щедръ въ
благотворительности къ другимъ.

29.	Если же Александръ въ горячности иля въ порывистомъ гнѣвѣ какъ-ни-
будь провинился, если онъ выше мѣры усвонвалъ и перенималъ иноземные обычаи,
то я, по крайней мѣрѣ, не приписываю этому большой важности, снисходя къ юно-
сти Александра и принимая въ соображеніе непрерывность его счастія и классъ
людей, которые, для развлеченія, а не для пользы, окружаютъ царей и, на бѣду по-
слѣднихъ, и впредь будутъ окружать ихъ. Впрочемъ, сколько мнѣ извѣстно, изъ всѣхъ
царей древности раскаяніе въ своихъ ошибкахъ было свойственно только Алек-
гавдру, вслѣдствіе прирожденнаго ему благородства. Другіе же, напротивъ, хотя к
йкѣчаютъ свои ошибки, но большею частью думаютъ, въ своемъ зловредномъ вы-
сокомѣріи, прикрыть собственную вяну снисходительной защитой случившагося, въ
чемъ енк сильно заблуждаются. Единственнымъ искупленіемъ ошибки предегаз-
ляется, по крайней хѣрѣ мкѣ, признаніе провинившагося и откровенное его раска-
яніе, потому-что тѣмъ, кто испыталъ что-нибудь непріятное, перенесенный не-
пріятности кажутся менѣе жесткими, когда ихъ виновникъ сознаётся, что посту-
пилъ не хорошо, и самъ виновный сохраняетъ на будущее время добрую надежду,
что никогда ле впадетъ болѣе въ туже ошибку, высказавъ открыто свос сожалѣніе о
зрехнихь. Даже и то, что онъ велъ свое происхожденіе отъ бога, не представ-
ляется мнѣ большимъ порокомъ, хотя бы это и не было только искуснымъ пріе-
мокъ съ цѣлью внушить, такимъ образомъ, почтеніе своимъ подданныхъ. При всемъ
томъ, онъ, какъ мнѣ кажется, не уступаетъ въ царственномъ блескѣ ни Миносу,
ни Эаку, ни Радаиапту, которыхъ въ древности тоже производили отъ Зевса, что
однако же ии мало не навлекало имъ упрека вз. высокомѣріи; онъ не уступалъ ни
езею, сыну Посейдона, ни Іону, сыну Аполлона. Такъ и персидская сго одежда
была, во моему мнѣнію, слѣдствіемъ разсчета относительно варваровъ, чтобы
особа царя не представлялась имъ совершенно чуждою, н относительно македон-
цевъ, съ цѣлью до извѣстной степени оградить царя отъ македонской необуздан-
ности и заносчивости. Въ тѣхъ же гидахъ, по коему мнѣнію, онъ включилъ вт
ихъ ряды персидскихъ яблококосцевъ ♦), а въ отрадъ своихъ тѣлохранителей— знат-
ныхъ персовъ. И, какъ утверждаетъ Аристоьулъ, онъ удѣлялъ такъ много вреисвт
гозоЙкамъ не ради вина, такъ какъ онъ, но разсказамъ, пилъ не много, а пт
пріязни къ своимъ друзьямъ.

30.	Кго порицаетъ Александра, тотъ пусть ссылается въ своемъ порнвдші
не на то только. чтЬ дѣйствительно заслуживаетъ порицанія, а пусть воэметь
Александра въ цѣломъ и помыслить, кто такой онъ самъ и въ какомъ по-
ложеніи онъ находится, и кѣмъ былъ тоть. на какую высоту человѣческаго сча-
стія тотъ вознесся, прежде, чѣмъ онъ, будучи самъ гораздо ниже, погруженный
въ мелочныя дѣла и даже ихъ не держа въ порядкѣ, станетъ порицать человѣка
который, безъ всяк&го противорѣчія, сдѣлался царемъ обѣихъ частей свѣта и на-
полнилъ ксе своимъ именемъ. Я съ своей стороны полагаю, что не было тогда ва
землѣ ни того народа, ни того горо да, не было даже человѣка, до котора го бы не
дошло имя Александра. Оттого, по моему мнѣнію, не безъ божественнаго произво-
ленія родимся зтегь человѣкъ, не сравнимый ни съ какимъ другимъ человѣкомъ.
На э-го указывали, говорятъ, и нарѣченія оракуловъ во время кончины Алек-
сандра, и видѣнія, явившіяся иноіимъ; на это указываютъ до-сихъ-порь воздавае-
мое людьми сверхчеловѣческое почитаніе его памяти, и, наконецъ, теперь еще. по
прошествіи столь долгаго времени, даваемыя македонскому народу оракульски
нарѣченія о поклоненіи ему. Я и самъ, въ ноемъ описаніи дѣлъ Александра, дол-
женъ былъ порицать въ немъ нѣкоторыя стороны и, однако же, не стыжусь быть
поклонникомъ его личности. То, что я порицалъ въ его дѣйствіяхъ, в осуждалъ
по собственьой любви къ правдѣ и на пользу человѣчеству; оттого и я, съ свое»
стороны, не безъ божественнаго внушенія приступилъ къ написанію настоящаго
сочиненія.“

Опытному читателю не трудно судить но этому отрывку, въ къ
кокъ духѣ писалъ Арріанъ и насколько отразигись на его образѣ мы-
слей нравственно-религіозныя, вліяніи промечи.

Дополненіемъ къ згой исторической работѣ служитъ другое со
чиненіе Арріана, считавшееся восьмою ея книгой — сочиненіе объ
Индіи (’Іѵііх^), па іонійскомъ нарѣчіи. Оно даетъ болѣе вѣрныя свѣ-
дѣніи о нравахъ, учрежденіяхъ и характерѣ этой страны, чѣмъ всѣ
другія ея описанія у грековъ и римлянъ. Арріанъ написалъ еще н<*
дошедшую до насъ исторію преемниковъ Александра, въ десяти кни-
гахъ, нѣсколько другихъ философскихъ, историческихъ и географи-
ческихъ сочиненій, отъ которыхъ сохранились только скудные от-
рывки, два трактата о военномъ искусствѣ и одинъ объ охотѣ, ко-
торые у цѣлѣй. Арріанъ съ отличіемъ служилъ въ римскомъ войскѣ
при Адріанѣ, и въ 134 году былъ назначенъ губернаторомъ Каппа-
докіи, гдѣ, вѣроятно, собралъ много матеріаловъ для своихъ исто-
рическихъ работъ.

Маркъ Аврелій написалъ (плохимъ греческимъ языкомъ — по
отзывамъ эллинистовъ) замѣчательную книгу подъ заглавіемъ: «Про

*) Мы уже имѣя случай объяснить происхожденіе итого яхаианіл.
(

себя», или <Думы» (Ец Еаотбѵ) о добродѣтели и человѣческомъ до-
стоинствѣ. Эта книга доставила знаменитому стоику на римскомъ
престолѣ славу глубокаго моралиста. Но сами поклонники его сочи-
ненія признаютъ послѣднее созданіемъ не философіи, а стоическаго
благочестія. У него нѣтъ выработаннаго, цѣльнаго и стройнаго міро-
воззрѣнія, а есть довольно безсвязныя мысли, согрѣтыя тѣмъ сер-
дечнымъ чувствомъ, которое овладѣвало тогда многими серьезными
людьми помимо ихъ воли. Въ своемъ сочиненіи Маркъ Аврелій ухо-
дитъ въ пустыню, стремится забыть людскія сужденія, книги, міръ,
ищетъ одинокой бесѣды съ собою и съ божествомъ. Въ этомъ отно-
шеніи оно представляетъ крайне пптересноѳ для историка знаменіе
ли.

Параллельно съ этимъ направленіемъ продолжало усиливаться во
второмъ вѣкѣ другое—скептическое, талантливѣйшимъ представите-
лемъ котораго былъ Лукіанъ. Осъ родился въ одной изъ сирійскихъ
провинцій, въ городѣ Самосатѣ, былъ современникомъ Траяна, Ад-
ріана и Антониновъ и дожилъ до глубокой старости. Ни годъ его
рожденія, ни годъ его смерти неизвѣстны. Онъ самъ говоритъ, что
егс родители жили бѣдно, и прямо изъ начальной школы отдали
его въ работу къ дядѣ ого матери, занимавшемуся полировкой мра-
мора. На первыхъ же порахъ, разсказываетъ онъ въ своемъ сочине-
ніи «Сонъ, иля жизнь Лукіана» (Оѳ Зсшпіо вей ѵіш Ьпсіапі), ему
случилось разбить, по неловкости, мраморную доску, за чтб онъ
былъ жестоко побитъ дядей и съ ревомъ и крякомъ бѣжалъ отъ
него домой. Въ слѣдовавшую затѣмъ ночь онъ видѣлъ сонъ, побу-
дившій его рѣшите;іьно отказаться отъ ремесла дяди и посвятить
себя ученымъ занятіямъ. Въ то время талантливому юношѣ было
открыто одно только блестящее поприще—ораторское искусство, по-
прище многосторонне образованнаго ритора и софиста. Ораторы-со-
фисты имѣли опять большой успѣхъ въ греко-римскомъ мірѣ вто-
раго вѣка, какъ люди, обнимавшія все поле изящной литературы,
изучившіе древнихъ поэтовъ и мыслителей, въ совершенствѣ вла-
дѣвшіе греческимъ языкомъ и способные говорить умно и со вку-
помъ обо всякомъ предметѣ, относящемся къ этой обширной и при-
мекательпей области тогдашняго знанія. Этимъ поприщемъ плѣнился
и Лукіапъ, одаренный необыкновеннымъ талантомъ. Но мы не
знаемъ, какъ пробился онъ впередъ и вышелъ изъ нужды, и гдѣ
онъ учился—въ Антіохіи, Эфесѣ или Смирнѣ, трехъ ближайшихъ
средоточіяхъ греческой образованности въ Азіи. Мы знаемъ только,
что онъ провелъ нѣсколько лѣтъ въ Греціи, потомъ попалъ въ
Галлію, гдѣ эллинизмъ процвѣталъ въ Ліонѣ, Тулузѣ и особенно
въ Марсели, котосую еще Цицеронъ назвалъ Аѳинами Галліи. Онъ
очевидно намѣревался быть учителемъ краснорѣчія, потому что всюду
произносилъ публичныя рѣчи о разныхъ предметахъ, привлекая
любознательную молодежь. Прославившись и обогатившись на этомъ
поприщѣ, Лукіанъ пріѣзжаетъ на коротксе время въ свой родной го-
родъ, знавшій его только безвѣстнымъ и бѣднымъ мальчикомъ, по-
тенъ поселяется въ Аѳинахъ, гдѣ измѣняетъ родъ своихъ занятій;
изъ ритора дѣлается философамъ. Но и философія не удовлетворя-
етъ ею; онъ перестаетъ исключительно заниматься ею и посвя-
щаетъ себя придуманному имъ самимъ сатирическому діалогу. Его
лучшія произведенія относится, вѣроятно, къ этой порѣ его жи-
зни, коіда онъ уже достигъ сорока-лѣтнаго возраста. Впослѣд-
ствіи мы встрѣчаемъ его опять странствующимъ ораторомъ, а при
императорѣ Коммодѣ—начальникомъ судсбпой части въ Египтѣ, съ
надеждой сдѣлаться со временемъ губернаторомъ этой провинціи.
Оправдалась ли эта надежда, и когда именно умеръ Лукіанъ — мы
не знаемъ. Благочестивый Свида утверждаетъ, что онъ былъ ра-
стерзанъ бѣшенными собаками за непочтитольныео отзывы о хри-
стіанахъ.

При императорахъ Троянѣ, Адріанѣ и Антонинахъ, римская импе-
рія пользовалась сравнительно благоразумнымъ и умѣреннымъ правле-
ніемъ. Люди могла хоть немного вздохнуть послѣ предшествовав-
шихъ тяжелыхъ временъ безправія и самовластія. Названные цезари
выказывали любовь къ литературѣ, наукѣ и ихъ отечеству—Греціи;
шарлатаны заискивали въ нихъ, и шарлатанство процвѣтало въ на-
укѣ и литературѣ; въ тоже время усиливалось и другое характери-
стическое направленіе времени—суевѣрное и мистическое. Прежнихъ
богамъ, съ именами которыхъ древніе греки соединяли реальныя и
опредѣленныя представленія, стали придавать совершенно имъ чуж-
дый таинственный и мистическій смыслъ, примѣшивая къ нимъ
восточныя представленія. Никогда еще не бывало зъ греческомъ
мірѣ столько шарлатановъ и прѳдвѣщателей, опиравшихся на общую
склонность къ мистицизму. Лукіанъ былъ безпощаднѣйшимъ и остро
умнѣйшимъ противникомъ этого направленія. Въ сущности атеистъ,
онъ осмѣивалъ боговъ и соединяемыя съ нимп древнія и новыя
представленія. Это былъ одинъ изъ талантливѣйшихъ сатириковъ
не только греческихъ, но и всемірныхъ. Его сатира обнимаетъ со-
временную жизнь во всѣхъ ея проявленіяхъ: религія, философія, литера-
тура, частная жизнь—всего коснулось его сатирическое перо, за исклю-
ченіемъ одной только политики. Тонкость наблюденія, художественное
воспроизведеніе характеровъ, прекрасный языкъ и блестящее остро*
уміе и теперь еще сохранялиъ сочиненіямъ Лукіана всю ихъ
привлекательность и неистощимый интересъ. Конечно, характеръ
литературной дѣятельности Лукіана совершенно отрицательный, и
его не разъ упрекали въ этомъ; но въ данномъ случаѣ дѣйство-
вать отрицательно значило приносить положительную пользу не
только современникамъ, но и отдаленному потомству. Срывая маску
съ шарлатановъ и мистиковъ своего времени, онъ разоблачалъ ми-
стическое шарлатанство вообще. Число его противниковъ возрасло
послѣ его смерти, съ распространеніемъ христіанства. Полагали, что
онъ нападалъ и на христіанство, но он-ь имѣлъ лишь очень поверх-
ностныя свѣдѣнія о христіанскомъ учепіи и былъ но воспитанію
язычникъ-атеистъ, у котораго предубѣжденіе противъ всякихъ новыхъ
религіозныхъ всходовъ, въ виду общаго ѵпадка философской и науч
ной мысли, было въ то время очень естественно. Только человѣкъ,
проникнутый эллинизмомъ до мозга костей, могъ выразиться о первыхъ
христіанахъ такъ, какъ это сдѣлалъ Лукіанъ въ своей «Смерти Пе-
регрина» (Пе тогбе Регедгіпі): «Эти несчастные воображаютъ, что они
безсмертны и будутъ жить вѣчно. Поэтому ови презираютъ мученія
и добровольно идутъ на смерть. Ихъ первый законодатель увѣрилъ
ихъ, что всѣ они братья. Разъ отбросивъ вашу вѣру, они отрека-
ются оть нашихъ боговъ и поклоняются своему распятому законо-
дателю. Принимая его наставленія съ слѣпою вѣрой, они пренебре-
гаютъ всякимъ имуществомъ и считаютъ его общимъ. И если-бъ
между ними явился ловкій обманщикъ, онъ могъ бы обогатиться
очень быстро, одурачивъ этихъ простыхъ и легкомысленныхъ людей-»

Подъ именемъ Лукіана до пасъ дошло нѳ менѣе восьмидесяти
сочиненій, въ томъ числѣ 71 небольшой діалогъ, которые считаются
за три отдѣльныхъ сочиненія, подъ заглавіями: «Бесѣды боговъ»
(Віа.Іоці (Іеопіт), «Бесѣды мертвыхъ» (Біаіоді пюгіиогиш) в «Бесѣды
морскихъ боговъ» (Біаіо^і шагіпі). Спеціалисты употребили много труда
и остроумія, чтобы выдѣлить изъ нихъ подлинныя сочиненія этого
даровитаго писателя. Беккеръ, Диндорфъ, Зоммербродтъ и другіе
работали надъ этой задачей, которая, однако-же, и до сихъ поръ
остается неразрѣшенною.

Ни одинъ писатель тѣхъ временъ не даетъ такого яснаго поня-
тія о нравственномъ настроеніи человѣка во второмъ вѣкѣ, какъ
Лукіанъ. Этотъ вѣкъ, когда никто уже не вѣрилъ въ прежнее язы-
чество, а христіанство ѳщо не одержало полной побѣды, о"разился,
какъ въ фокусѣ, въ его сочиненіяхъ. Лукіанъ былъ скептикъ не
только въ религіи, но и въ философіи. Его сатира наноситъ жесто-
кіе удары и богамъ Олимпа, и философамъ. Даже и тѣ, кто принад-
лежалъ по своему направленію къ скептической школѣ, не были из-
кковоия ИСТОРІЯ ЛИТКРАТІРЫ.	79
бавлены отъ его насмѣшекъ. Лукіанъ не философъ въ строгомъ
смыслѣ слова; у него не было никакой положительной доктрины; онъ,
прежде всего, отрицатель и сатирикъ. Въ своемъ сочиненіи: «Жизнь
на аукціонѣ» (Ѵііаппп аисѣіо), гдѣ, въ видѣ продажи философскихъ
сектъ, такъ остроумно осмѣяны представители существующихъ
школъ, Пирронъ осмѣивается точно такъ же, какъ и другіе руково-
дящіе мыслители. Хозяинъ, покупающій его, какъ раба, доказываетъ
ему довольно жестко, что есть нѣчто достовѣрное, и хотя философъ
повторяетъ и подъ ударами: «Воздержись отъ всякаго положитель-
наго мнѣнія», онъ не одерживаетъ побѣды: палка дѣлаетъ чудеса, и
Пирронъ поневолѣ идетъ за хозяиномъ на мельницу. Слѣдующее
обращеніе Тимона къ Зевсу, въ діалогѣ: «Тихонъ, или мизантропъ»,
можетъ служить образчикомъ самыхъ ѣдкихъ сатиръ Лукіана на язы-
ческихъ боговъ:

,0 Зевсъ, покровитель дружбы и гостепріимства, ты, глава обществъ и пи-
ровъ, мечущій молнію и принимающій наши клятвы, тучегонитель, потрясающій
громомъ; ты, наконецъ, которому поэты, въ своемъ восторгѣ, придаютъ еще
столько другихъ прозвищъ, особенно когда имъ трудно соблюсти размѣръ стиха, по-
тому что тогда ты получаешь, по нхъ желанію, всякаго рода имена, поддержи-
ваешь цезуру стиха и наполняешь пробѣлы въ ритмѣ: гдѣ теперь и твоя гремучая
молнія, и грозные раскаты твоего грома, твои огненные, сверкающіе, страшные
перуны? Увы! Уже давно все это не больше какъ вздорныя измышленія поэтовъ,
отъ которыхъ остаются только трескучія фразы. Эти пресловутые перуны, пора-
жавшіе изъ такой дали, и которыми всегда были вооружены твои руки, не знаю
какъ, совсѣмъ погасли и до того похолодѣли, что въ нихъ уже не осталось ни
одной искры гнѣва для наказанія злыхъ. Да, люди, замышляющіе клятвопре-
ступленіе, больше страшатся свѣтильника, дурно погашеннаго наканунѣ, чѣмъ
пламени этихъ перуновъ, укрощающихъ вселенную. Имъ сдается, что ты бро-
саешь лишь старую головешку, огня и дыма которой имъ нечего бояться и кото-
рая только и можетъ, что запачкать ихъ сажей“.

Лукіанъ неистощимъ въ своихъ остротахъ на Зевса, какъ пред-
ставителя той идеи, которую воплощали греки въ своихъ богахъ.
Зевсу посвящены у Лукіана, кромѣ небольшихъ и отрывочныхъ
діалоговъ, обширнюе діалоги: «Укрощенный Зевсъ» (Дцріѣег сопіпи-
іов), «Зевсъ—трагическій актеръ (Дирііег іга^оедив); къ нему воз-
вращается Лукіанъ во многихъ другихъ своихъ діалогахъ. Въ діа-
логѣ «Мениппъ (Мепіррпв), или путѳщѳетвіе по воздуху, Мениппъ,
разсказывая другу свое странствованіе на луну, на солнце, на небо
и въ обитель Зевса, такъ передаетъ свою бесѣду съ величайшимъ
изъ боговъ:

„Скажи же мнѣ, Мениппъ, какого мнѣнія обо мнѣ люди?* спрашиваетъ
Зевсъ.—Какого же иного, о всемилостивѣйшій владыка, какъ не благочеств-
вѣйшаго: они признаютъ тебя владыкой всѣхъ боговъ, отвѣчалъ я. — „Ты шу-
тишь? возразилъ Зевсъ. Меѣ извѣстна ихъ страсть къ новому, хотя бы ты н ве
сказалъ «того. Было время, когда я казался имъ пророкомъ, врачемь и всѣмъ на
свѣтѣ, когда „имя Зевса наполняло всѣ улицы, всѣ рынки людей" •): тогда бли-
стати Додонъ и Пиза, и всѣ смотрѣли на видъ съ благоговѣніемъ, и я едва могъ
открывать глаза оть дыма жертвоприношеній. Но съ этихъ перъ, какъ Аполлонъ
открылъ свою прорицательную лавочку въ Делчфехъ, Асклепій—свою аптеку въ
Пергамѣ, а во Ѳракіи построенъ храмъ Бендиды**), въ Египтѣ храмъ Анубиса***)
и храмъ Артемиды въ Эфесѣ, все бѣжитъ туда; соблюдаемомъ праздникамъ и ге-
катомбамъ, выставляемымъ у алтарей въ тѣхъ мѣстахъ, нѣтъ конца, а ко мнѣ они
относятся, какъ къ отжившему человѣку, и полагаютъ, что съ меня довольно и
одного жертвоприношенія въ пять лѣтъ, въ Олимпіи. Оттого-то и алтари мои бы-
ваютъ холодгѣе законовъ Платона и силлогизмовъ Хризмпна.

Бесѣдуя такимъ образомъ, мы пришли къ тому мѣсту, гдѣ онъ долженъ былъ
сѣсть, чтобы слушать молитвы: тутъ былъ устроенъ рядъ отверзтій, на подобіе
колодцевъ, съ крышками, н при каждомъ отверстіи стояло золотое сѣдалище. Зевсъ
сѣлъ на первое изъ нихъ, снялъ крышку и благоволилъ слушать молящихся. По
всей землѣ люди молились о самыхъ разнообразныхъ предметахъ: я знаю это,
потому что самъ нагнулся къ отверзтію и слышалъ молитвы Онѣ были такого
содержанія: Зевсъ, благоволи «-дѣлать меня царемъ; Зевсъ, дай вырости моему чес-
ноку и луку; о боги, приберите скорѣе моего отца. Иной молилъ: дай мнѣ наслѣ-
довать моей женѣ. Другой: не іаЗ кому нибудь замѣтить, что я подрываю моею
брата. Иной: помоги мнѣ выиграть дѣто въ судѣ; пошли, чтобъ я былъ увѣнчанъ
въ Оікмніи. Изъ плавающимъ по морямъ, одни молили о сѣверномъ, другіе о
южномъ вѣтрѣ, житель деревни—о дождѣ, шерстобитъ—о солнечномъ днѣ. Зевсъ
вынлушаль, взвѣсилъ каждую молитву и пе обѣщалъ ничего, только

Далъ Пелейону одно, а другое владыка отринулъ *♦**).

Оиъ пропускалъ въ отверзтіе уважительныя молитвы и платъ ихъ по правую
руку, а нечестивыя отправлялъ назадъ, дуя въ отверзтіе, чтобъ онѣ не приближа-
лись къ небу. Я замѣтилъ, что одна молитва поставила его въ затруднительное
поюженіе: такъ-какъ два человѣка молили о противоположномъ и оба сулили
одинаковыя жертвы, то онъ не знать, чью молитву лучше исполнить; съ нимъ
случилось тоже, что бываетъ съ академиками, снъ никакъ пе могъ па чемъ ни-
будь остановиться, воздержался, подобно Пирреку. отъ рѣшенія п сомнѣвался.
Удѣливъ достаточно вниманія молитвамъ, онъ перешелъ ва другое сѣдалище, на
гвулся ьадъ вторымъ отверзтіемъ и занялся клятвами и произносящими клятвы.
Послушавъ и ихъ и разгромивъ при этомъ эпикурейца Гермодора, онъ пересѣлъ
на слѣдующее мѣсто, чтобы внимать гаданіямъ и предзнаменованіямъ, потомъ къ
отверзтію жертвоприношеній, въ доторое проходилъ дымъ, принося Завсу имя
каждаго жертвоприяосящаго. Когда все это было покончено, онъ далъ свои по-
велѣнія погодѣ и вѣтрамъ. „Сегодня долженъ быть дождь у екяеевъ, молнія должна
сверкать у ливійцевъ, а у эллиновъ — падать снѣгъ. Ты, сѣверный вѣтеръ,
дуй въ Лидіи; ты, южный, оставайся въ покоѣ; западный вѣтеръ долженъ волнэ-
в&ть Адріатическое море, а на Каппадокію должно бытъ излито около тысячи
четвериковъ града".

•) Начало стихотворенія писателя тре.-ьлго вѣха до Р. X., Арата Солойскагэ (въ
Киликіи).

Культъ Бендидн проникъ въ А.ѳиьы иль Ѳракіи, вь питомъ вѣкѣ до Р. X.

♦♦♦) Человѣчески: фигура съ собачьей головой, сынъ Озириса. И его культъ пере-
мелъ изъ Егклта въ Грецію а Римъ.

„Иліада*-, XVI, 261.
Мениппъ описываетъ далѣе обѣдъ боговъ, разсказываетъ, какъ
онъ провелъ у нить ночь и какъ, на другое утро, Зевсъ созвалъ
безсмертныхъ и держалъ ямъ рѣчь объ испорченности человѣчества,
въ которомъ появились всякія философскія секты.

.... „Не самые безбожные изъ нихъ—такъ называемые эпикурейцы* *4, говорилъ
отецъ боговъ въ своей рѣчи14. Они жестоко вредятъ намъ, утверждая, что боги не
пекутся о людяхъ и вообще совсѣмъ не заботятся о томъ, что происходитъ на
свѣтѣ. Поэтому вы должны подумать, какъ бы не пришлось вамъ голодать,
если эпикурейцы убѣдятъ въ этомъ людей. Кто сталъ бы приносить вамъ жертвы,
яе ожидая, что самь получитъ что нибудь за это? Вчера всѣ вы слышали отъ
нашего гостя, какія обвиненія взводятся на Селену: обсудите же теперь, чтб было
бы всего полезнѣе для людей и всего безопаснѣе дгя к&съ4-. Когда Зевсъ произ-
несъ эти слова, все собраніе заволновалось и всѣ разомъ закричали: „Мечи пе-
руны, жги, громи ихъ, бросай ихъ въ Баратренъ '). какъ б[юсаіъ гигантовъ въ
гартаръ44. Но Зевсъ велѣлъ имъ утихнуть и сказалъ- „Такъ и будетъ, какъ вы
желаете, всѣ будутъ разгромлены вмѣстѣ съ діалектикой, но никто не можетъ
быть заказанъ теперь же: настоящіе четыре мѣсяца, какъ вы знаете, вакаціон-
ные, и мы уже объявили остановку дѣлъ въ судахъ ’); въ будущемъ году, съ
началомъ весны, священная гроза снесеть негодяевъ*4.

Рекъ, и во знаменье черными Зевсъ помоваетъ бровями

„О Мениппѣ же, продолжалъ онъ, мнѣ сдается вотъ что: Гермесъ долженъ
спять съ него крылья, чтобъ онъ не могъ еше разъ подняться сюда, и сегодня же
свести его на землю.*4 И съ этими словами онъ закрылъ собраніе, меня же Кпл-
ленецъ *) взялъ за правое ухо, и опустилъ вчера кі. вечеру на Ксраникѣ *).

Теперь, любезный другъ, ты слышать все, что я принесъ новаго съ пеба.
заключилъ Мениігпъ; иду возвѣстить все это философамъ, прогуливающимся по
Пойкилю •).“

Въ сбояхъ сатирахъ Лукіанъ неподражаемо ядовитъ и остро-
уменъ. Съ безпощадной откровенностью бичуетъ онъ продѣлки
софистовъ и умственную нищету философскихъ и литературу нхъ
кружковъ, разоблачая людей, которые прикрывались передъ толпою
громкими именами философовъ и ораторовъ. Въ пемъ есть черты
чисто аристофановскія, даже больше, чѣмъ ариетофановскія. Никто не
обладалъ въ древности такимъ даромъ ярко выставлять господствую-
щія идеи со всѣми ихъ тончайшими оттѣнками.

Почти всѣ сочиненія Лукіана имѣютъ діалогическую форму,
которою онъ владѣлъ съ рѣдкимъ мастерствомъ. Это не дра-

•) Пропастъ въ Азинахъ, куда бросали прессу пникою-.

’) Е-Аі/Еіоіа, перемкріе, обычное въ праздничное гремя, и вакація, остановка су-
дебныхъ и другихъ дѣлъ.

») „Иліада*4, I, 528.

<) Прозвище Гермеса отъ горы Киллеиы, въ Аркадіи.

*) Бои тая площадь въ Аѳинахъ.

') Знамеѳнтая пестрая галлерея съ колоннами, въ Алинахъ, гдѣ учатъ Левовъ 
отъ которой получили названіе сгонки, его послѣдователи.
м&тическія произведенія въ тѣсномъ смыслѣ, а небольшіе са-
тирическіе очерки въ блестящей разговорной формѣ, но въ ко-
торыхъ больше таланта и остроумія, чѣмъ во многихъ боль-
шихъ драмахъ и комедіяхъ. Нѣкоторые изъ нихъ, по своему худо-
жественному совершенству, могутъ-быть поставлены на ряду съ луч-
шими литературными памятниками древнихъ и новыхъ народовъ.
Укажемъ, напр., на его «Бесѣды мертвыхъ* (Біаіо^і шогіиогнт), на
его «Пѣтуха» или «Сонъ сапожника Микилла» (Зотпіиш зеи Саііиз),
на «Корабль али Желанія» (Каѵі^іиш зеи ѵои) и др.

Вотъ, напр., одна изъ короткихъ «Бесѣдъ въ царствѣ мертвыхъ»,
бесѣда между Діогеномъ и Александромъ Македонскимъ:

Діогенъ. Чтб это, Александръ? И ты умеръ, какъ всѣ мы?

Александръ. Какъ видишь, Діогенъ. Что же удивительнаго въ томъ, что
умеръ человѣкъ9

Діогенъ. Аммонъ, стало быть, солгалъ выдавая тебя з~ своего сына, и ты
былъ въ самомъ дѣлѣ сыномъ Филиппа?

Александръ. Очевидно: будь я сынъ Аммона, я бы не умеръ.

Діогенъ. Разсказывали нѣчто подобное и про Олимпію, что ее посѣщалъ
драконъ, что его видѣли на ея ложѣ, что ты произошелъ такимъ образомъ, и что
Филиппъ дался въ обманъ, повѣривъ, что ты его сынъ,

Александръ. Я тоже слышалъ это, какъ и ты, но теперь вижу, что в мать,
и А» неновы пророки говорили неправду.

Діогенъ. Однако, ихъ ложь была не безполезна для тебя въ твоихъ дѣлахъ,
Александръ- многіе преклонились передъ тобой, потому что считали тебя боже-
ствомъ. Скажи, пожалуйста, кому оставилъ ты твое громадное царство?

Александръ. Не знаю. Діогенъ: смерть постигла меня прежде, чѣмъ я рас-
порядился объ .стомъ; но, умирая, я передалъ Пердиккѣ мой перстень съ печатью.
Чему же ты смѣешься, Діогенъ?

Діогенъ. Мнѣ вспомнилось, какъ поступали съ тобой греки, какъ они льстили
тебѣ. когда ты принялъ власть, и какъ избрали тебя своимъ главою и вождемъ
противъ варваровъ, какъ нѣкоторые причислили тебя къ .двѣнадцати богамъ,
строили тебѣ храмы и приносили жертвы предполагаемому сыну дракона. Скажи,
гдѣ же похоронили тебя македоняне?

Александръ. Я все еще лежу въ Вавилонѣ, вотъ уже тридцатый день; во
Птолемей, начальникъ моихъ гипаспистовъ *), обѣщаетъ, что капъ только настоя-
щая сумятица дастъ ему вздохнуть, онъ перевезетъ менч въ Египетъ и тамъ
погребетъ меля, чтобы я сталъ однимъ изъ египетскихъ боговъ.

Діогенъ. Какъ же меѢ не смѣяться, Александръ, когда я вижу, что ты и
къ Гадесѣ безумствуешь в надѣешься сдѣлаться Анубисомъ или Озирисомъ? Вы-
броси изъ уха эти бредни, божественнѣйшій: кто разъ переплылъ роковое озеро
и прибылъ вт. глубь его устья, тому уже нѣть возврата, потому что Закъ не зѣ-
ваетъ. да нельзя пренебрегать и Церберомъ. Но мнѣ было бы очень любопытно
узнать отъ тебя, какъ переносишь ты воспоминаніе о томъ, сколько счастія остав-
лено (сбою на землѣ—к охранная стража, и гкпасписты. к сатрапы, сколько зо-
лота и поклонявшихся тебѣ народовъ, Вавилонъ и Бактру, и большихъ звѣрей, и
дочести, и славу; припоминая, какъ ты блисталъ на конѣ въ бѣлой чалмѣ и
пурпурномъ плащѣ, не смущаешься ли ты этимъ воспоминаніемъ- О чемъ же

*) Особый родъ сіхоты, ея щитоносцы, а впослѣдствіи, при Александрѣ, легкая вѣхоіа
ты плачешь, безумецъ? Р<?вѣ не училъ тебя мудрый Аристотель считать нена-
дежными эти дары счастія?

Александръ. Мудрый? Это былъ величайшій шуть изъ всѣхъ льстецовъ.
Предоставь мнѣ одному знать, какія письма онъ мнѣ писалъ, какъ злоупотреб-
лялъ онъ моей жаждой образованія, льстя и восхваляя мскя то за мою красоту,
какъ будто и она часть истиннаго блага, то за мои дѣла и за кое богатство, по-
тому что онъ считалъ и богатство истиннымъ благомъ, чтобы самому не сты-
диться, получая что ннбудь. Этотъ человѣкъ- скоморохъ и проныра, Діогенъ;
отъ всей его мудрости я только и выигралъ, что утрата всего тою, что ты сей-
часъ перечислилъ, мучитъ меия, точно все это- -вели'-айшія блага

Діогенъ. Знаешь, что ты долженъ дѣлать? Я дань тебѣ лекарство противъ
твоего страданія. Такъ лакъ здѣсь не ростеть чемерица ♦), то еычей воды изъ
Леты побольше и не одинъ разъ: тогда ты перестанешь смущаться по повоіу
истинныхъ благъ Аристотеля. Вонъ тамъ я вижу еще Квита и Кахіасоена * **)♦) 
многихъ другихъ, которые идутъ растерзать тебя и отомстить за то, чтб ты имъ
причинилъ: поспѣши же другою дорогой и пей почаще, какъ я тебѣ сказалъ.

Этимъ направленіемъ было проникнуто все, чтс писалъ Лукіанъ;
оно было распространено и въ обществѣ, но никто другой не умѣлъ
такъ рельефно и мѣтко выражать его.

Лукіанъ оставилъ и два разсказа, тоже въ сатирическомъ духѣ:
«Правдивые разсказы» (Ѵегае Ніаіогіае) и «Люцій» (Ьисшз), или
«Оселъ». ОСа осмѣиваютъ, какъ осмѣивалъ Сервантесъ рыцарскіе ро-
маны, входившія во второмъ вѣкѣ въ моду нелѣпыя романическія по-
вѣствованія, въ видѣ фантастическихъ путешествій и превращеній.
Публика, въ то время извѣрившаяся въ жизнь и жаждавшая чудес-
наго, усердно читала небылицы объ отдаленныхъ странахъ, о превра-
щеніяхъ одного человѣка въ другаго, или человѣка въ животное, я
животнаго въ человѣка. Таковы были милетскіе разсказы, о разнуз-
данности которыхъ упоминаетъ Овидій, и къ которымъ Апулей отно-
силъ своего «Золотаго осла». Въ своихъ «Правдивыхъ разсказахъ»,
изобилующихъ остроумными намеками на авторовъ, большею частью
неизвѣстныхъ намъ теперь даже по имени, Лукіанъ не спорить
прямо )іротивъ общей склонности современниковъ къ чудесному и
сказочному, а показываетъ па собственномъ повѣствованіи, въ кя-
кія дебри можно забрести, если позволить себѣ лгать и освободить
фантазію отъ всякихъ границъ возможнаго. Это произведеніе Лу-
кіана превосходно по забавному неправдоподобію вымысла, по воз-
растающему интересу подробностей и необыкновенному изяществу
формы. Въ числѣ бичуемыхъ имъ авторовъ, онъ называетъ только
историка Ктезія и неизвѣстнаго намъ Ямвула, предоставляя чита-
телямъ угадывать другихъ поэтовъ, историковъ и философовъ, «на-

*) Греки приписяъали этому корню цѣлебное дѣйствіе ьа мозгъ.

**) Ліеклрникь Аристотеля и спутникъ Александра «ъ походахъ, поплаіввягііел
жизнію на одномъ пирѣ за то, что порицалъ честолюбивое намѣреніе Александра, по-
пасть въ число боговъ.
поднявшихъ свои разсказы множествомъ чудесъ и баснословныхъ
событій». Въ его разсказѣ представлены люди-рае генія, сирены съ
ослиными логами, островъ-сыръ, путешествіе на луну, пребываніе
въ животѣ кита, бой между островами, и подобные вымыслы, неви-
димому, заимствованные у осмѣиваемыхъ писателей. Но Лукіанъ
умѣлъ ихъ выбрать и отлично сгруппировать для своей цѣли. Къ
сожалѣнію, «Правдивые разсказы» остались недоконченными: ав-
торъ остановился на концѣ второй книги, гдѣ онъ сакъ обѣщаетъ
нѣсколько другихъ, которыя должны были повѣствовать объ его
приключеніяхъ послѣ кораблекрушенія на материкѣ антиподовъ.
Раблз и Свифтъ заимствовали у него нѣсколько оригинальныхъ
мыслей, одинъ въ «Гаргантуа», другой—въ «Странствованіяхъ Гюл-
ливера».

Разсказъ «Люцій или оселъ» былъ породіей на недошедшія до
часъ «Превращенія», въ нѣсколькихъ квитахъ, авторомъ которыхъ
былъ нѣкто Люцій. Лукіанъ бичуетъ въ этомъ разсказѣ суевѣріе
грековъ. Онъ подвергаетъ самого Люція тѣмъ превращеніямъ, кото-
рыя тотъ выдаетъ за истинныя, и одѣваетъ его въ шкуру осла-
Романъ рисуетъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, оживленную картину радостей и
жалкихъ сторонъ жизни, написанъ живо и весело. Дѣйствительность
и вымыселъ такъ удачно перемѣшаны въ немъ, что этотъ оселъ,
бывшій прежде человѣкомъ и опять получающій человѣческій образъ,
интересуетъ васъ не меньше, чѣмъ заинтересовалъ бы самый бле-
стящій герой романа.

Между сочиненіями Лукіана есть одно, менѣе сатирическаго
характера: «О томъ, какъ надо писать исторію» ((іиошойо кійогіа
асгіЬешІа яіь). Лукіанъ высоко ставитъ прагматизмъ Ѳукидида. Исто-
рикъ долженъ писать просто и понятно не для однихъ только обра-
зованныхъ людей, но и для всѣхъ. Разумѣется, и въ этомъ трактатѣ
сказался, и притомъ въ самыхъ изящныхъ проблескахъ, сатирическій
талантъ автора.

Лукіанъ писалъ и стихи. Въ его эпиграммахъ, разбросанныхъ
по греческой антологіи, есть одна, въ которой онъ говоритъ о со-
браніи своихъ сочиненій: «Это писалъ Лукіанъ, ученый въ древ-
нихъ вещахъ и критикъ глупостей. Потому что глупо даже и то,
чтй люди считаютъ мудрымъ. У людей нѣть никакой постоянной и
достовѣрной мысли: надъ тѣмъ, чему ты удивляешься, издѣваются
Другіе». Эпиграммы его большею частью злы и ѣдки, и потому
вполнѣ отвѣчаютъ паіпему современному понятію объ этсмъ родѣ
поэзіи. Вотъ, папр., еще одна изъ нихъ:

„Одинъ врачъ прислалъ ко мнѣ своего сына, чтобъ онъ учился у меня сло-
весности. Какъ только мальчикъ выучилъ: „Гнѣвъ, богиня. воспой", и „тысячи
бѣдствій со дѣлалъ-*, и слѣдующій аатѣмъ стихъ:
Многія души могучія славныхъ героевъ низринулъ
Въ мрачный видъ,—

отецъ пересталъ посылать его въ мою школу. Потомъ, при первомъ свиданіи
онъ сказалъ мнѣ: «Благодарю тебя, мой другъ; но сынъ мой можетъ заучить все
это у меня, потому что я низвергаю много душъ въ аидъ, и мнѣ совсѣмъ ве
нужно на это учителя словесности•*.

Передъ талантомъ Лукіана блѣднѣютъ всѣ другіе греческіе пи-
сатели втораго вѣка, хотя многіе изъ нихъ и славились въ то время.
Но это были, по большей части, выродившіеся софисты, блестѣвшіе
умѣньемъ красно говорить и писать. Таковы были уроженецъ Мара-
осна въ Аттикѣ, Иродъ (по-гречески 'НрбЗт;^) Аттич ескій, вос-
питатель Люція Вера и Маока Аврелія, усыновленныхъ Аптоииномъ
благочестивымъ, и ученикъ его виѳлнецъ Элій Аристидъ, фа-
натическій язычникъ. Сочиненія Ирода Аттическаго не дошли до
насъ; но многочисленныя рѣчи Аристида сохранились и обличаютъ
въ немъ искуснаго фразера. Мы назовемъ еще Гермогеи а, ав-
тора «Риторики», низводящаго ораторское искусство на степень ме-
ханическаго упражненія. Очень характернымъ явленіемъ были его
преждевременная зрѣлость и паденіе. Пятнадцати лѣтъ отъ роду, онъ
такъ блистательно преподавалъ риторику, что самъ Маркъ Аврелій
пожелалъ слушать его, а десять лѣтъ спустя, онъ уже лишился па
мяти и слова, и жилъ до глубокой старости въ идіотизмѣ. Максимъ
Тирскій писалъ небольшія статьи о нравственной философіи и
популяризовалъ Платона. Гораздо важнѣе его, врачъ Секстъ Эмпи-
рикъ (6 Ерйеіріхб;), три сочиненія котораго, сохранившіяся до на-
шего времени: «Пирроновскія мысли и примѣры» (ПирршѵеТаі 6-оп-
-шзгі?) въ трехъ книгахъ, «Противъ догматиковъ» (Про? іоб? Зоура-п-
хои?), въ пяти, и «Противъ математиковъ» (Про? тоос раЭцратіхоо?),
въ шести, написаны прекраснымъ языкомъ, просто и ясно. Авторъ
возстаетъ въ нихъ противъ догматизма въ наукѣ, и съ талантомъ
защищаетъ скептическую точку зрѣнія въ философіи. Медицинскія
сочиненія сго утрачены. Очень полезное и обширное сочиненіе оста-
вилъ по себѣ уроженецъ Малой Азіи, ученикъ Ирода Аттическаго,
Павзаній, составившій подробное описаніе Греціи (Пері-^утрц
тт(? БШбо?), въ десяти книгахъ, въ которыхъ авторъ, объѣхавшій
всю І'рецію, излагаетъ безъ большаго искусства и умѣнья множе-
ство драгоцѣннѣйшихъ археологическихъ, географическихъ и исто-
рическихъ свѣдѣній. Если мы назовемъ еще су хаю и холоднаго ис
торика А п и і а н а, родомъ изъ Александріи, который былъ домовымъ
управляющимъ римскихъ императоровъ и написалъ римскую исто-
рію (Рошзіхі] іэгоріа) по народамъ и провинціямъ, въ двадцати- четы-
рехъ книгахъ, отъ которыхъ сохранилась почти половина, и врачей
Аретея и Галіена, писавшихъ спеціально медицинскія вещи,
то исчерпаемъ сколько-нибудь выдающіяся литературныя имена вто-
раго вѣка. Мы могли бы прибавить къ приведеннымъ именамъ мно-
жество другихъ. Второй вѣкъ христіанской эры отличался большою
плодовитостью; но онъ не произвелъ ничего болѣе замѣчательнаго и
важнаго, чѣмъ все то, что упомянуто въ нашемъ краткомъ очеркѣ.
Объ эротической литературѣ мы будемъ говорить въ другомъ мѣстѣ

Поэзія за послѣдніе три вѣка, отъ половины перваго столѣтія
до Р. X. до конца втораго вѣка христіанской эры, также не пред-
ставляетъ ничего, кромѣ произведеній дидактическаго, можно ска-
зать техническаго содержанія и нѣсколькихъ болѣе или менѣе остро-
умныхъ эпиграммъ, съ которыми связаны мало извѣстныя имена
Геліодора, Маркелла, Андромаха, Стратона. Только въ концѣ втораго
и въ началѣ третьяго вѣка выдаются два поэта, на которыхъ мы
остановимся: Оппіанъ и Бабрій.

Оппіанъ былъ родомъ изъ Аназарба, въ Киликіи, и современ-
никъ императора Александра Сейера. Его отецъ, богатый человѣкъ,
навлекъ себѣ гнѣвъ императора, былъ лишенъ всего состоянія и со-
сланъ. Оппіанъ сопровождалъ его на островъ Меаиту (Мальта) и
т&мъ писалъ свои дидактическія поэмы, доставившія ему въ то
время большую извѣстность. Онъ самъ поднесъ ихъ въ Римѣ сыну Се-
вера, Антонину Каракаллѣ, который наградилъ его и простилъ его
отца. Оппіанъ умеръ рано, тридцати лѣтъ отъ роду, въ своемъ род-
номъ городѣ Аназарбѣ, гдѣ была въ то время эпидемія. Городъ поста-
вахъ на его могилѣ статую, съ нескромной надписью: «Я Оппіанъ; я
снискалъ безсмертную славу. Завистливая Парка и жестокій Плу-
тонъ похитили истолкователя Музъ во цвѣтѣ лѣтъ. Еслибъ я жилъ
долѣе, и завистливый рокъ оставилъ меня на землѣ, то пи одинъ
смертный не могъ бы поравняться славой со иною».

Послѣ Оппіана осталось много сочиненій, между прочимъ, три
дидактическія поэмы: одна объ охотѣ (Коѵц^Б-іха), въ пяти книгахъ,
другая объ уженьѣ (“АКіеотіха), также въ пяти книгахъ, третья,
зь трехъ книгахъ, о птицеловствѣ. Послѣдняя утрачена; во
вторая сохранилась вполнѣ, а изъ первой недостаетъ одной только
пятой книги. Оппіанъ  самый цвѣтистый изъ греческихъ поэтовъ,
но цвѣты его не всегда плѣняютъ читателя. Онъ часто повторяется,
особенно въ своихъ изображеніяхъ любви; но нѣкоторыя мѣста его
позмъ обличаютъ замѣчательный талантъ. Таково, напр., описаніе
боя двухъ быкопъ и охоты на льва въ поэмѣ объ охотѣ, или харак-
теристика нѣкоторыхъ рыбъ въ поэмѣ объ уженьѣ. Тутъ онъ яв-
ляется хорошимъ наблюдателемъ я живописцемъ. Натуралисты очень
Цѣнятъ научную точность Оппіана, несмотря на басни, примѣшивае
мыя ихъ иногда къ фактически вѣрнымъ свѣдѣніямъ и наблюденіямъ.
Знаменитый въ свое время Бюффолъ пользовался поэмами О а піана
при составленіи своей «Естественной Исторіи».

Другой поэтъ, о которомъ мы должны упомянуть—баснописецъ
Бабрій, жилъ, по всей вѣроятности, въ началѣ третьяго вѣка хри-
стіанской эры. Полагаютъ, что царемъ Александромъ, отцомъ того
юноши, которому Бабрій посвятилъ свое собраніе басень, былъ
императоръ Александръ Северъ, убитый въ 235 году; полагаютъ
также, судя пс латинскому его имени — Валерій Бабрій, что онь
былъ римлянинъ, а не грекъ; но всо эте только догадки, и очень
можетъ быть, что Бабрій жилъ во второмъ, даже въ первомъ вѣкѣ
нашей эры. Самыя басни Бабрія стали извѣстны только въ послѣд-
нее время, благодаря Миноиду Минѣ, который нашелъ на Авенѣ,
въ 1844 году, сто-двадцать-три бася и: до того времени было
извѣстно не больше двѣнадцати. Въ найденномъ сборникѣ басни
расположены въ алфавитномъ порядкѣ, по первымъ буквамъ пер-
ваго стиха каждой изъ нихъ, озаглавлены словомъ «Миѳіам-
бы», т.-е, миѳы, или басни, въ ямбахъ, и написаны тѣмъ раз-
мѣромъ, который, какъ извѣстно, созданъ Гинпонаксомъ. Бабрій не
только хорошо владѣлъ стихомъ, но и не былъ лишенъ поэтиче-
скаго дарованія. Не всѣ его басни удачны, но между ними встрѣ-
чаются и очень удачныя. Нѣкоторыя замысловаты и туманны, съ
ребяческими нравоученіями, другія вовсе не басни, а просто не
совсѣмъ пристойныя сказки; Бабрій часто повторяется, проводя
одну ц ту же мысль въ разныхъ басняхъ; онъ изображаетъ и ля-
гушку, желающую раздуться въ вола, и ящерицу, которая хочетъ
помѣриться длиною съ змѣей, и птицу, усиливающуюся заржать
какъ лошадь. Но у него есть и прекрасныя басни, навр., та, въ
которой разсказаны хитрости, употребляемыя лисой, чтобы загнать
лань въ берлогу больпаго льва. Рѣчи лисы превосходны. Понятно,
что лань не могла противиться имъ, хотя уже почувствовала одна-
жды прикосновеніе львиныхъ когтей къ своему уху и была обязана
тогда своимъ спасеніемъ единственно быстротѣ своего бѣга. Она,
тѣмъ пе менѣе, поддается красно говорящей лисипѣ и дѣлается до-
бычею льва. Вотъ конецъ этой басни: «Поставщица стояла тутъ же,
горя нетерпѣніемъ получить свою долю добычи. Сердце лани выпа-
даетъ; лиса поспѣшно схватываетъ его: эго ея награда за труды-
Однако левъ, сосчитавъ всѣ внутренности, сталъ искать именно
сердца, которое особенно любилъ, и перешарилъ во всѣхъ углахъ
своего ложа и своей берлоги. А лиса, ловко обходя его, говорить;
«У нея не было серцда, не ищи напрасно. Калъ могло быть у нея
сердце, когда она уже два раза входила въ берлогу льна!» Другая
басня, о земледѣльцѣ, потерявшемъ свой доступъ, очень ориги-
нальна:

,Земледѣлецъ, рывшій землю въ своемъ випсградникѣ. потерялъ за-
ступъ. Онъ старался разузнать, не взялъ ли его кто нибудь изъ сосѣднихъ
крестьянъ. Всѣ отвѣчали, что нѣтъ. Не зная, чтб дѣлать, крестьянинъ пзвегъ
всѣхъ въ городъ, чтобъ они ириса гнули, такъ ьакі. есть повѣрье, что въ деревнѣ
живутъ слишкомъ добродушные боги, а настоящіе, всевидящіе боги пребываютъ
въ стѣнахъ города Когда они миновали городскія ворота и стали мыть ноги у
источника, сложивъ свои котомки на землю, раздался голосъ вѣстника, кричав-
шаго, что онъ даетъ тысячу драхмъ тому, кто укажетъ, гдѣ вещи, украденныя въ
храмѣ. „Ого! сказалъ нашъ крестьянинъ. Я предпринялъ глупое странствіе! Какъ
мажетъ богъ звать воровъ другого, не зная тѣхъ, что обокрали его самого, и
обѣшая деньги тому, кто откроетъ ему всра?“

Нѣтъ никакой возможности опредѣлить теперь степень ориги-
нальности Бабрія, какъ баснописца. Со временъ Езопа, многіе пи-
сали басни, которыя не дошли до насъ, и мы нѳ имѣемъ никакихъ
данныхъ для сравненія его съ предшественниками. Очень вѣроятно,
что многія его басни были только передѣланы изъ прежнихъ, какъ
и басни римскихъ баснописцевъ. Но слѣдующая басня, въ которой
оиъ ссылается на собственный опытъ, должна принадлежать исклю-
чительно его перу;

„Гермесъ, наполнивъ телѣгу лживыми увѣреніями, хитростями всякаго рода
и всевозможными плутнями, объѣзжалъ міръ, переходя отъ одного народа къ
Другому и раздавая всякому во частицѣ своего товара. Онъ прибылъ въ страну
арабовъ. Тамъ его телѣга изломалась на дорогъ и не могла двигаться дальше.
Арабы расхищаютъ достояніе купца, точно какое нибудь богатое сокровище.
Іелѣса опорожнена; Гермесъ не можетъ продолжать свою торговлю—не за яедо-
.татконъ людей, которыхъ онъ еще могъ бы посѣтить. Съ тѣхъ норъ арабы — я
узналъ ото по опыту--обнанщики и плуты, ина языкѣ ихъ нѣть ни слова правды*1.

Нравоучительные вымыслы древнихъ баснописцевъ, греческихъ
и римскихъ, перешли впослѣдствіи, черезъ множество каналовъ, къ
новымъ народамъ, баснописцы которыхъ часто почерпали у нить
сьои сюжеты, давая имъ болѣе или менѣе самостоятельную и на-
ціональную обработку.

И- Г?* ми» пегш трегип)  чія май столѣтій ірктімя»! эры.—Ашсш ими.

Разнообразные элементы древняго міра, перемѣшавшіеся въ
Александріи, естественно привели мало-по-малу къ сліянію восточ-
ныхъ ученій съ философскими школнии Гзбціж, друі имя словами—
къ мистическому эклектизму, или такъ-паэываемому неоплатониз-
му. По странному стеченію обстоятельствъ, основателемъ этой
важной школы былъ не кто иней, какъ одинъ изъ носильщиковъ
въ Александріи, родившійся въ христіанскомъ семействѣ и съ страстью
предавшійся философіи — Аммоній, прозванный по своему ремеслу
Саккой, т.-е. носильщикомъ мѣшковъ. Разумѣется, и онъ имѣть
своихъ предшественниковъ: новыя ученія никогда не возникаютъ
вдругъ, безъ нѣкоторыхъ подготовительныхъ и болѣе или менѣе
преждевременныхъ попытокъ. Онъ основалъ школу, гдѣ препода-
вало, въ этомъ направленіи. Самъ онъ ничего не писалъ; но мы
имѣемъ отъ другихъ достовѣрныя^ свѣдѣнія объ его ученіи, прими-
рявшемъ ученія Платона и Аристотеля. Плотинъ и другіе философы
александрійской школы дали его системѣ дальнѣйшее развитіе; но
основныя ея положенія беапорпо принадлежали Аммонію, въ числѣ
слушателей котораго были Оригенъ и другіе знаменитые христіане.
Аммоній умеръ въ половинѣ третьяго вѣка.

Первымъ продолжателемъ его былъ Плотинъ, родившійся въ Ли
копэлѣ, въ верхнемъ Египтѣ, въ началѣ третьяго вѣка, пріѣхавеій
въ Александрію двадцати-пяти-лѣтнимъ молодымъ человѣкомъ, и
бывшій много лѣтъ усерднѣйшимъ слушателемъ Аммонія. Желая изу-
чить на мѣстѣ тайны восточной мудрости, онъ послѣдовалъ за арміей
императора Гордіана въ Персію, и едва спасся отъ опасностей этого
несчастнаго похода. При императорѣ Филиппѣ онъ поселился въ Римѣ
и долго преподавалъ съ большимъ успѣхомъ свое новое ученіе. Мно-
гочисленныя его сочиненія были собраны ученикомъ его Порфиріемъ
и раздѣлены имъ на шестъ частей, по девяти книгъ въ каждой: от-
сюда и данное имъ зазваніе: энвеады.

Плотинъ въ высшей степени оригиналенъ. Сухое и мелочное изло-
женіе отвлеченныхъ понятій перемѣшано въ его сочиненіяхъ съ вос-
торженными, поэтическими отступленіями; темныя и тяжелыя мѣста
съ блестящими страницами, полными воодушевленія и жизни. Мнѵ
гіе задавались намѣреніемъ опредѣлить, что именно принадлежитъ
въ сочиненіяхъ Плотина самому автору и что- -его учителю Аммонію,
но задача оказалась неразрѣшимою *). Во всякомъ случаѣ, сколько бы
онъ ни заимствовалъ у Аммонія, оригинальность его таланта несомнѣн-
на. «Эннвады» —нѣчто въ родѣ философской энциклопедіи, которая об-
нимаетъ психологію, мораль, физику и кончается богословіемъ. Въ
этомъ отношеніи Плотинъ былъ вполнѣ человѣкъ своего времени. Его
эннеады совмѣщали въ себѣ все то, что онъ признавалъ истиннымъ
во всѣхъ философскихъ системахъ и религіяхъ. Въ научномъ смыслѣ,
все это было сшито, какъ говорится, бѣлыми нитками, и построено
на ошибочномъ мистическомъ предположеніи, что человѣкъ одаренъ
превышающею разумъ инстинктивною способностью прозрѣвать ис-
тину и единство всего сущаго. Поученію Плотина, высшую истину
можно только созерцать, а не познавать, и состояніе такого созердднія
есть полное единеніе съ божественнымъ; опо не то, что чистое мы-

•) См. ѴасЪегог, Нівіоіге сгіііцие іе 1’ЕссІе (і’АІехашкіе, 3 ѵоі., 1о4<5—Ы.
юленіе, незнающее объекта внѣ себя, только въ созерцаніи пре-
кращается раздвоеніе между мыслящимъ субъектомъ и предметомъ
мышленія. (Созерцаніе есть непосредственное соприкосновеніе съ бо-
жественнымъ. Человѣкъ — истечете божества; пребываніе въ тѣлѣ
не свойственно его душѣ, оно есть кара, и только отрѣшаясь отъ
всего тѣлеснаго, онъ можетъ возвратиться къ своему источнику. Пло-
тинъ доводилъ такимъ образомъ платонизмъ до самыхъ крайнихъ его
послѣдствій.

Вслѣе близкимъ къ Платону оставался современникъ Плотина,
Лонгинъ, уроженецъ Аѳинъ, авторъ многихъ критическихъ и рито-
рическихъ работъ, комментаторъ «Федона» и «Тимеа», и въ особен-
ности авторъ сочиненія «О возвышенномъ» (Шріофоіх). Плотинъ,
учившійся у Аммонія вмѣстѣ съ Лонгиномъ, признавалъ егс не
философомъ, а риторомъ, быть можетъ потому, что Лонгинъ не за-
ходилъ въ мистицизмѣ такъ далеко, какъ его бывшій товарищъ,
Лонгинъ былъ министромъ царицы Зеновіи и казненъ императоромъ
Авреліапомъ по взятіи Пальмиры.

Трактатъ «О возвышенномъ»—единственное сочиненіе Лонгина, до-
шедшее до пасъ, и то въ отрывкахъ. Оно лмѣетъ положительныя до-
стоинства. Лонгинъ не сводитъ поэзіи и краснорѣчія на риторство,
и считаетъ источникомъ возвышеннаго глубокое душевное волненіе
и благородныя стремленія и мысли. Его критическія сужденія о пи-
сателяхъ большею частью мѣтки и вѣрны; онъ умѣлъ увлекаться
великими талантами и удивляться имъ; это быль человѣкъ съ литера-
турнымъ вкусомъ, умомъ и сердцемъ. Онъ больше мыслитель, чѣмъ,
яапр.,другой, неоплатоникъ Порфирій, ученикъ Плотина, уроженецъ
Батанеи, въ Сиріи (233 г.). Сирійское имя его Малькъ значитъ царь, и
греческое «Порфирій»—переводъ этого имени. Преемникъ Плотина, онъ
преподавалъ въ Римѣ философію и краснорѣчіе до начала четвер-
таго вѣка, и писалъ очень много, нѣкоторыя его сочиненія сохрани-
лись, въ томъ числѣ его «Жизнь Плотина» (ПеріПлштіѵоо ріоо) и со-
чиненіе «О воздержати оть мяса» (Пгрі якоуі)? тшѵ ёр^о^шѵ). Мы не
знаемъ, насколько онъ былъ оригинальнымъ мыслителемъ; но сочи-
ненія его показываютъ, что онъ обладалъ обширными свѣдѣніями въ
восточныхъ и греческой литературахъ и большимъ даромъ ясно и кра-
сиво излагать свои задушевныя мистическія мысли. Ученикъ Пор-
фирія, Ямвжихъ философъ, тоже сиріецъ, какъ егс учитель и какъ
романистъ, носившій тоже имя, преподавалъ въ Александріи, про-
давился не меньше Порфирія и самого Плотина, и умеръ въ 333 г.
Это былъ уже мистикъ въ полномъ смыслѣ слова, крѣпко придер-
»®б&вшійся магіи и разныхъ способовъ приводить людей въ прямое
общеніе съ божествомъ, или съ божественными духами. Крупныя со-
чиненія его утрачены; не то, что сохранилось, пе даетъ о немъ вы-
сокаго понятія, какъ о писателѣ. Его изложеніе безсвязно, нѳобра-
ботано. Онъ, видимо, пренебрегалъ формой. Только мѣстами скалы-
ваются въ его сочиненіяхъ проблески литературнаго таланта.

Названные паки писатели представляютъ почти всю греческую
литературу третьяго вѣка. Другіе литературные памятники этой поры
ничѣмъ не замѣчательны. Виѳинецъ Діонъ Кассій написалъ обшир-
<

пую «Римскую Исторію» (РшуаіхТ| іаторіа), начиная съ прибытія Энея
въ Италію до императора Александра Севера. Часть этого труда до-
шла до насъ, и по ней можно судить о крайней слабости цѣлаго со-
чиненія. Автору можно вѣрить тамъ, гдѣ онъ говоритъ какъ очеви-
децъ; во въ изложеніи событій отдаленныхъ временъ онъ дѣлаетъ
постоянныя ошибки. Геродіанъ, о жизни котораго извѣстно очень
мало, оставилъ «Исторію римскихъ императоровъ послѣ Марка Авре-
лія» (Та р.Ета Мархоѵ 0чс«(КвІа), въ восьми книгахъ, обнимающихъ
всего шестидесятилѣтній періодъ до императора Гордіана ПІ, хорошо
написанную, но не сильную по части хронологіи и географіи. Ком-
пиляція преподавателя краснорѣчія, т.-е. ритора, Эліапа: «Разныя
Исторіи* (ПтхіЦ іоторіа), нынѣ въ четырнадцати книгахъ, была
прежде полнѣе, по представляетъ не что иное, какъ смѣсь до-
вольно интересныхъ матеріаловъ, заимствованныхъ изъ другихъ со-
чиненій, безъ вкуса, безъ критики, безъ указанія источниковъ.
Филостратъ Старшій, уроженецъ Лемноса и софистъ, написалъ,
по порученію императрицы Юліи Домны, «Жизнь Аполлонія Тіан-
сяаго» (Віос АтеоХАюѵіоо Тоаѵешс), въ восьми книгахъ, наполненную
ни съ чѣмъ несообразными баснями, съ примѣсью грубыхъ геогра-
фическихъ сшибокъ и анахронизмовъ. Какъ романъ, это сочиненіе
написало легко и читается съ удовольствіемъ; но оно крайне слабо
какъ біоірафія. Защитники язычества, въ борьбѣ съ христіанствомъ,
любили противопоставлять Аполлонія Спасителю; но христіанскіе пи-
сатели горячо опровергали и осуждали «сочиненіе Филострата, кото-
рый и самъ очевидно писалъ его съ полемическою цѣлью, разсказы-
вая о чудесахъ, совѳршовныхъ Аполлоніемъ, о прорицаніяхъ его,
которыя уже успѣли оправдаться, и вдаваясь въ самыя отчаянныя
мистическія бредни, па которыя было такъ падко погибавшее язы-
чество. О другихъ его сочиненіяхъ, какъ и о сочиненіяхъ его пну»
или племянника Филострата Младшаго, довольно сказать, что это
были риторскія упражненія, за исключеніемъ «Жизнеописаній софи-
стовъ* (Віоі оофізтйѵ), въ двухъ книгахъ, которыя представляютъ нѣ-
который интересъ, хотя и говорятъ о людяхъ, давно уже предан-
ныхъ забвенію.

Какъ ослабѣли творческія способности грека, показываютъ, между
прочимъ» «Жизнеописанія и ученія философовъ» (Пері 0пі>ѵ, 8оурцгг«ѵ
ипр.), составленныя киликійцемъ Діогеномъ Лаэртскимъ въ тре-
тьемъ вѣкѣ. Описывая жизнь философовъ, авторъ излагаетъ въ то-
же время и ихъ ученія, и книга его существенно необходима для
всякаго, кто хочетъ ознакомиться съ исторіей греческой философіи
на основаніи источниковъ; но онъ дѣлаетъ это безъ системы, безъ
послѣдовательности, часто безъ разумѣнія, механически сопостав-
ляя выписки изъ книгъ своей библіотеки. И если сочиненіе Діогена
имѣетъ для насъ теперь огромную важность, то единственно потому,
что оно содержитъ множество выписокъ изъ древпихъ сочиненій, на-
всегда утраченныхъ. Почти тоже можно сказать и о компиляціи
Атенея: «Ужинъ софистовъ» (Аеигѵобо^іэЫ), въ пятнадцати кни-
гахъ, въ разговорной формѣ: художники и ученые, собравшись у
римлянина Ларевція, совтязаются въ учености и приводятъ въ сво-
ихъ разговорахъ очень важные отрывки изъ памятниковъ древней
литературы, которыхъ мы не знали бы безъ Атенея. Послѣдній, впро-
чемъ, даровитѣе Діогена и лучше его понимаетъ то, что пишетъ.

Аѳины, между тѣмъ, продолжали славиться своими школами, ко-
торыя посѣщались усердно; но или преподаватели эгихъ школъ огра-
ничивались устнымъ изложеніемъ, или ихъ сочиненія погибли. Во
всякомъ случаѣ, они уже не внесли ничего новаго въ греческую ли-
тературу. Нужны были успѣхи христіанства, упраздненіе языческихъ
школъ тамъ, гдѣ оно уже преобладаю, признаніе римской лмператор-
слой политикой того, что опа еще недавно сожигала, и сильное рас-
пространеніе неоплатонизма, чтобъ оживить аѳинскія школы и
вызвать ихъ къ дѣятельности. Четвертый вѣкъ былъ для нихъ вѣ-
комъ борьбы за эллинскую культуру съ ея религіей, философіей и
нравами. Аѳины стали въ этомъ столѣтіи послѣднимъ оплотомъ древ-
няго міра противъ наплыва новыхъ вѣрованій.

Изъ писателей этой боевой поры мы назовемъ Либапія, родомъ
изъ Антіохіи на Ороитѣ, гдѣ онъ и умеръ въ концѣ четвертаго вѣка,
-іибаній учился и училъ въ Аѳинахъ; онъ жилъ также въ новой
столицѣ имперіи—Византіи и въ другихъ мѣстахъ. Близкій со многими
знаменитостями христіанства: Василіемъ Великимъ, Іоанномъ Злато-
устомъ, Григоріемъ Назіанзиномъ, онъ оставался ревностнымъ языч-
никомъ и оставилъ много сочиненій по исторіи, миѳологіи, морали,
большею частію обычныя въ то время риторскія упражненія. Всего
интереснѣе его писька, въ числѣ болѣе двухъ тысячъ, представляю-
щія превосходный матеріалъ для изученія греческой литературы и
греческаго общества въ четвертомъ вѣкѣ. Онъ пишетъ, наир., св.
Василію Великому любезное письмо, исполненное величайшихъ по-
хвалъ, и получаетъ отъ отца христіанской церкви не менѣе любез-
ный и хвалебный отвѣтъ. Того требовали условія греческаго обще-
житія. Либаній, къ тему же, всегда былъ и оставался риторомъ, поклон-
никомъ правильной и красивой фразы. Гораздо бслѣѳ серьезнымъ
писателемъ былъ другой преподаватель краснорѣчія Ѳемистій, ро-
домъ изъ Иафлагоніи, занимавшій впослѣдствіи важныя должности въ
Константинополѣ, бывшій наставникомъ Аркадія и пользовавшійся
уваженіемъ и язычниковъ, и христіанъ, ^емистій всю жизнь оста-
вался язычникомъ или, вѣрнѣе, свободнымъ мыслителемъ. До пасъ
дошли многія его сочиненія, между которыми есть замѣчательныя
его рѣчи, особенно рѣчь, въ которой онъ обращается къ императору
Валѳнту съ горячей защитой вѣротерпимости.

Но самымъ талантливымъ писателемъ четвертаго вѣка былъ без
спорно императоръ Юліанъ. Онъ шелъ противъ духа времени и палъ
жертвой безплодности подобныхъ стремленій, своего религіознаго и фило-
софскаго романтизма, но это не мѣшало ему быть очень оригиналь-
нымъ талантомъ. Отъ сочиненій его, направленныхъ противъ хри
стіансгва, осталось очень немногое и очень слабое. Его зашита элли-
низма, или религіозныхъ преданій Греціи, противъ христіанскихъ на-
падокъ, дошла до насъ только въ отрывкахъ. Два его сочиненія:
«Гимнъ о царѣ Солнцѣ» (В^4 ВяаіХёа НХіс?) и рѣчь «О матери бо-
говъ» (Е’х ті}ѵ ретёра йешѵ) проникнуты александрійскимъ мистициз-
момъ. Ео онъ написалъ еще «Мизопогона» (Мюаиішушѵ ») Агао/іхо;)
и «Цезарей» (Каізарес, или Еорлоаіоѵ 17 Крбѵіа), написалъ остроумно,
живо, изящпымъ языкомъ, напоминающимъ самого Лукіана. Его
«Посланіе къ аѳинскому сепату и народу» можетъ быть поставлено
на ряду съ лучшими произведеніями классической древности. Его
сочиненія по философіи и морали, письма и даже стихотворенія также
заслуживаютъ вниманія историка.

Однимъ изъ лучшихъ произведеній Юліана по справедливости
считается сатира: «Цезари», или «Пиръ». Авторъ изображаетъ въ
ней доблести, слабости и пороки римскихъ императоровъ. Фигуры по-
слѣднихъ очерчены рукою мастера. Юліанъ, конечно, не пощадилъ
Константина, склонившагося на сторону христіанства. Такъ же та-
лантливо написана другая сатира Юліана: «Вратъ Бороды» (Мвзопо-
гонь), направленная противъ насмѣшекъ антіохійскихъ христіанъ
надъ авторомъ, его философскими притязаніями, небрежной одеждой,
нечесаной бородой и рѣзкими манерами. Но именно въ этой сатирѣ,
помимо воли автора, сказалось, между прочимъ, какъ безсильна рѣши-
мость одного человѣка идти противъ общихъ стремленій зремевя
Онъ самъ говоритъ въ одномъ мѣстѣ «Мизопогона»:
На десятый мѣсяцъ наступаетъ древній праздникъ Аполлона, и городъ дол-
женъ былъ отправиться въ Дафну и праздновать. Я оставляю дранъ Зевса Казія
и пріѣзжаю, ожидая увидѣть всю пышность, на какую только способна Антіохія.
Воображеніе мое было полно благоуханіями, жертвоприношеніями, возліяніями,
юношами въ великолѣпной бѣлей одеждѣ, символѣ ихъ душевной чистоты: но все
ото былъ только прекрасный сонъ. Вхсжу въ храмъ и не вижу тамъ ни одной
жертвы, ни единаго печенья, ни кусочка ладрпа. Я изумленъ; мнѣ сдастся одна-
ко же, что приготовленія сдѣланы внѣ храма, что изъ уваженія къ моему сану
государя и ііервоевящеышка всѣ ожидаютъ моихъ приказаній, чтобы войти. Я спра-
шиваю жреца, какія приношенія бегу дѣлаетъ городъ въ зтотъ торжествспвыіі
день. „Никакихъ", отвѣчалъ онъ. „Вотъ единственный вусь, котораго я принесъ
изъ дому, потому что городъ ничего не принесъ сегодня".

Глубокіе корни, пущенные христіанствомъ, ставили языче-
скую реакцію въ необходимость, до извѣстной степени, соперничать
съ нимъ въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ и подражать ему. Письма и
рѣчи Юліана содержатъ очевидные слѣды этой тактики язычества.
Въ своихъ наставленіяхъ губернатору Галатіи, онъ признаётъ, что
христіане превосходятъ язычниковъ внѣшними добродѣтелями, и
приписываетъ этому обстоятельству успѣхи ненавистной ему секты.
Убѣждая язычниковъ не поддаваться на эту приманку и совѣтуя
губернатору не допускать, чтобы жрецы, служители боговъ, вели
непристойную или разсѣянную жизнь, Юліанъ прибавляетъ:

„Учреди въ каждомъ городѣ пріюты, чтобы люди, пе имѣющіе крова и
средствъ къ жизни, моглк пользоваться нашими благодѣяніями, какую бы рели-
гію они ня искоаѣдывали. Было бы постыдно, есічбъ наши подданные были ли-
шены всякой помощи съ пашей стороны, тогда какъ не видно ни одного нищаго
ни у евреевъ, ни даже въ нечестивой сектѣ галилеянъ (христіанъ), которая даетъ
пропитаніе не тоіько своимъ бѣднымъ, но часто и нашимъ."

Языческая литература Греціи, послѣ Юліана, не представляетъ
ничего, кромѣ темныхъ именъ, до половины шггато вѣка. Сочине-
нія двухъ аѳинскихъ преподавателей философіи за это время, Плу-
тарха и Сиріана, погибли, за исключеніемъ толкованій послѣд-
няго къ «Метафизикѣ» Аристотеля. Гораздо лучше извѣстенъ ихъ
ученикъ Проклъ, прозванный Діадох омъ, потому что наслѣдовалъ Си-
ріану въ завѣдываніи аѳинскою школой. Проклъ родился въ 412 году,
по однимъ въ Ксанѳѣ. въ Ликіи, по другимъ въ Константинополѣ, отъ
ливійскихъ родителей. Въ очень юные годы онъ учился въ Алек-
сандріи, а двадцати лѣтъ переселился въ Аѳпны, гдѣ слушалъ Плу-
тарха и Сиріана. Довершивъ свое образованіе путешествіями, онъ
окончательно поселился въ Аѳинахъ, и занявъ, въ половинѣ пятаго
вѣка, мѣсто Сиріана, въ теченіе тридцати лѣтъ съ большимъ успѣ-
хомъ преподавалъ въ духѣ неоплатонизма. Онъ умеръ въ 485 году.

Проклъ, писавшій очень много, считае'^я послѣднимъ замѣча-
тельнымъ мыслителемъ, послѣднимъ прозаикомъ и поэтомъ Греціи.

ВСЕОБЩАЯ ИСТОРІЯ ЛИТЕРАТУРЫ.	80
Не всѣ сочиненія его сохранились; но и то, что уцѣлѣло, все еще
очень значительно. Глубоко проникнутый духомъ александрійской
школы, Прокгь стремится все понять, все объяснить и все согла
совать. Въ его ученіе вошли и александрійская философія, и все
прошлое науки; всѣ элементы античной мудрости приведены имъ
къ единству съ точки зрѣнія платонизма. Самъ Проклъ называлъ
себя жрецомъ всѣхъ религій; объ былъ и философомъ всѣхъ школъ,
крупнѣйшимъ изъ греческихъ эклектиковъ. Ученость его была гро-
мадна. Кромѣ обширныхъ комментаріевъ къ древнимъ авторамъ, онъ
писалъ о важнѣйшихъ религіозныхъ и нравственныхъ вопросахъ
времени, и систематизировалъ ученія неоплатонизма, платя, разу-
мѣется, дань тому духу времени, лучшими выразителями котораго
были христіанскіе мыслители,

Стихотворенія Прокла—пе что иное, какъ шесть религіозныхъ
гимновъ: къ Афродитѣ (два гимна), къ Гекатѣ, Солнцу, къ Аекнѣ
Полиметидѣ, т.-е. къ наукѣ и мудрости, и къ Музамъ. Они замѣча-
тельны тѣмъ, что показываютъ наглядно, какъ измѣнились древне-
языческія представленія подъ вліяніемъ новыхъ идей: имена боговъ
сохранились, но смыслъ ихъ уже совсѣмъ другой. Вотъ гимнъ
Прокла къ Музамъ:

„Воспоемъ, да, воспоемъ свѣтъ, возносящій смертныхъ: то девять дочерей вели-
каго Зевса, Музы съ стройными голосами. Когда наши души блуждали по пропо-
стямъ жизни, спасительныя книги Музъ освѣщали ихъ и предохранили отъ
мрачнаго прикосновенія земныхъ страданій. Отъ нихъ научились н&шидупія воз-
носиться надъ глубокими волнами забвенія, чтобы чистыми достигать свѣтила,
съ которымъ связана ихъ судьба, свѣтила, нѣкогда ими покинутаго, когда снѣ
упали на берегъ жизни, безумно влюбгенныя въ матерію. Что до меня, богини,
утишите мои бурныя волненія, опьяните меня умными рѣчами мудрыхъ; не дайте
нечестивый ь людямъ отклонить меня съ пути священнаго, лучезарнаго и плодо-
творнаго. Изъ среды толпы, не знающей ни правилъ, ни узды, влеките безярс-
рывно къ священному свѣту маю блуждающую душу; возложите на нее плоды ва-
шихъ безцѣнныхъ произведеній к дозвольте ей всегда владѣть даромъ краснорѣчіе
и убѣжденія. Внемлите мнѣ, боги, управляющіе священною мудростью, вы. возжч
тающіе въ душахъ смертныхъ возвышенное пламя, вы, возносящіе ихъ въ оби-
тель безсмертныхъ, далеко отъ мрачной бездны этого міра, очищая ихъ таинствен-
ными пѣснями. Внемлите миѣ, могучіе спасители; укажите чистый свѣтъ
въ священныхъ книгахъ; разсѣйте туманъ передъ моими глазами, чтобы л безъ
труда могъ различать безсмертнаго бога к человѣка. Пусть губительный демонъ
не удерживаетъ меня вѣчно вдали отъ блаженныхъ,?подъ глубокими потосамг
забвенія. Пусть бѣдственная кара ие держитъ ві. узахъ жизни мою душу, тре-
пещущую въ волнахъ оледенѣлаго человѣчества, душу, которая не хочетъ бозѣг
блуждать такимъ образомъ. Но услышьте мою молитву, боги, руководителю луче-
зарной мудрости. Я стараюсь попасть на путь, ведущій къ вамъ: откройте мнѣ
тайны и высокія слова посвященій."

Проклъ придалъ нѣкоторое оживленіе аѳинской школѣ. Его дѣло
продолжали Маринъ, составившій его біографію, и Симплицій.
когда, въ 629 году, Юстиніанъ велѣлъ закрыть философскія школы.
Гонимые искали убѣжища, съ нѣкоторыми своими учениками, у
персидскаго царя Хозроя. Впослѣдствіи они возвратились въ Гре-
цію; но дѣло языческой культуры уже погибло безвозвратно.

ІИ. Гртпі роіап.—Іге ирекиждевіе  перемдныі характеръ—^Чудеса по т) сторону
Туле*, Актоміл Дімева.—Вавионам разсказы Дыша. — Эфесскіе разіизь' Есеіфна. —
і'ліціръ. — Зшеіеііс.

Послѣднимъ созданіемъ литературнаго творчества Греціи былъ
романъ. Въ томъ ьесоворшенпомъ, можно сказать, зародышномъ
видѣ, въ какомъ мы его знаемъ, спъ возникъ въ продолжительный
періодъ отживанія древняго міра съ его религіозными, нравственны-
ми и художественными идеалами. Древніе миѳы, изъ которыхъ
поэзія почерпала свое содержаніе въ лучшія времена греческой ли-
тературы, отжили свое время; литература временъ упадка, продол-
жая крѣпко держаться за античныя формы, обратилась къ тому
крупному, исключительному явленію внутренней жизни человѣка,
которое мы называемъ любовью и которое было единственнымъ силь-
нымъ чувствомъ, доступнымъ извѣрившемуся во все другое, культур-
ному человѣку тѣхъ временъ. Фантазируя неизмѣнно и исключи-
тельно на одну тему идеальной любви, греческіе романисты являются
безсознательными предшественниками новаго, романическаго, иде-
альнаго міровоззрѣнія; ихъ литературная дѣятельность шла парал-
лельно съ распространеніемъ христіанства, и хотя сами они остава-
лись язычниками, во невольно платили дань новымъ вѣяніямъ вре-
мени. Сначала ихъ мало читали, и этотъ новый видъ литературнаго
творчества даже не получилъ у древнихъ особаго названія. Мы на-
зываемъ его теперь романомъ», но греческіе беллетристы совсѣмъ
еѳ знали этого имени. Усердные читатели и подражатели нашлись
у чихъ только впослѣдствіи, въ христіанской Византіи и на като-
лическомъ Западѣ. Ихъ задачей было отнюдь не воспроизведеніе
дѣйствительной жизни. Напротивъ, они посвящали всю свою уче-
ность и всю свою фантазію изображенію всевозможныхъ проявленій
идеальной любви. Любящая чета неизмѣнно проводится ими черезъ
неслыханныя, фантастическія бѣды и опасности, подвергается же-
стокимъ испытаніямъ судьбы, и послѣ долгихъ и ужасающихъ пре-
вратностей непремѣнно дост игаетъ брачнаго союза и счастія—такова
постоянная тема этихъ романовъ. Первые греческіе романы были
исключительно повѣствованіями о любви, повѣствованіями въ прозѣ,
возникшими изъ стихотворныхъ разсказовъ того же характера, весьма
обильныхъ въ александрійскій періодъ греческой литературы.
Миѳы, въ когорыхъ почерпали богатый матеріалъ для своихъ
произведеній великіе писатели цвѣтущей поры, давно уже утратили
смыслъ для образованнаго грека временъ упадка. Вѣра въ миѳы по-
шатнулась въ Греціи задолго до римскаго владычества; наука и ли-
тература уже послѣ Софокла относились къ нимъ съ насмѣшкой.
Слѣды этого отношенія видны у Эврипида. Но поворотъ совер-
шился пока только въ понятіяхъ; учрежденія и весь общественный
и частный быть, какъ это обыкновенно бываетъ въ подобныхъ слу-
чаяхъ, были основаны на старыхъ, узаконенныхъ и общепринятыхъ
вѣрованіяхъ, съ которыми ихъ связывали тысячи историческихъ
нитей. Положеніе мыслящаго и образованнаго грека такъ-назы-
ваемаго эллинистическаго періода, когда греческое образованіе раз
лилось по всему Востоку, было похоже на положеніе современнаго
намъ француза или германца по отношенію къ католицизму и проте-
стантству. Расходясь съ народными вѣрованіями, онъ былъ вполнѣ
предоставленъ своимъ личнымъ воззрѣніямъ. Личность его, какъ
мыслителя и писателя, выступала на первый планъ изъ общеприня-
таго фона историческихъ чувствъ и воззрѣній. Въ эту пору впервые
стала ему доступна космополитическая идея, отрицательное отноше-
ніе къ національной исключительности. «Эллинизмъ» и «варварство»,
такъ рѣзко стоившіе другъ противъ друга въ эпоху персидскихъ
войнъ, теперь сливались въ одной обще - народной цивилизація.
Философскія системы стоиковъ, эпикурейцевъ, скептиковъ и пери-
патетиковъ замѣняли для образованнаго грека безпритязательныя
вѣрованія предковъ. Миѳъ для него умеръ, и умеръ навсегда.
Всѣ тогдашнія попытки къ эпической обработкѣ дѣйствительныхъ
миѳовъ отзывались оффиціальною искусственностью и приводили къ
тѣмъ мертворожденнымъ плодамъ, къ которымъ всегда приводитъ
фальшивое направленіе мысли. Искусственный эпосъ обращался въ
безсодержательную сказку. Не поэтическое воспроизведеніе миѳа, а
нѣчто совсѣмъ другое—изображеніе страстнаго и романическаго на-
строенія Медеи удалось Аполлонію Родосскому въ его поэмѣ объ
аргонавтахъ, какъ болѣе отвѣчавшее духу времени Рѣзко осужда-
лись тогда въ нѣкоторыхъ школахъ безплодныя попытки возсоздать
древній эпосъ. Литература пролагала себѣ новые пути, п направленіе,
отрицавшее возможность воскрешенія эпоса, обратилось къ собиранію и
стихотворной обработкѣ, нетронутыхъ доселѣ, небольшихъ мѣстныхъ
народныхъ сказаній, поэтическихъ легендъ, не имѣвшихъ миѳическая
или героическаго характера. Лучшими изъ обработанныхъ этими пи-
сателями легендъ были народныя сказанія о превратностяхъ, испы-
танныхъ тою или другою юною четой; содержаніе и характеръ этихъ
легендъ представляли много точекъ соприкосновенія съ общимъ на-
строеніемъ умовъ и литературы. Старые боги и миѳы ушли въ от-
далеяное прошлое; но любовь, охватывающая душу вс всѣ времена
и при всѣхъ направленіяхъ мысли, осталась, какъ единственно до-
ступный тогдашнему греку предметъ поэтическаго творчества. Обра-
тившись къ живому источнику, къ народной легендѣ, литература по-
черпнула въ немъ новыя силы и создала новый родъ поэзіи, — ро-
маническій или сентиментальный, смутно предвѣщая христіанство
и средніе вѣка.

Эротическая легенда стала любимымъ матеріаломъ для литера-
турной обработки въ александрійскомъ періодѣ греческой литературы.
Ею овладѣла и трагедія, начиная съ Эврипида; блестящая драма
тическая обработка отдѣльныхъ эротическихъ народныхъ гказашй
на аѳинской сценѣ не могла не обратить на нихъ вниманія литера-
турнаго міра; перезрѣлая греческая кулатура, какъ впослѣдствіи
французская культура ХѴШ вѣка, возбуждала идиллическое же-
ланіе приблизиться къ природѣ и возвеличить первобытнаго чело-
вѣка. Цѣлые сборники эротическихъ мѣстныхъ легендъ были
составлены тогда греческими учеными и литераторами, давая же-
ланную пищу романтическому настроенію времени. Особенно бо-
гаты такими сказаніями были іонійскіе города Малой Азіи, и меж-
ду ними Милетъ; усердно собирались тогда и любовныя легенды
Востока, съ ихъ чудесными сновидѣніями, въ которыхъ юноша впер-
вые видитъ во снѣ прелестный образъ своей милой и влюбляется
въ нео въ то самое время, когда и она, живя вдали и совсѣмъ его
не зная, впервые знакомится съ нимъ въ сновидѣніи. Разсказывае-
мые этими легендами факты, какъ нѣчто давно минувшее, передѣ
лывались и примѣнялись къ современности, и такимъ образомъ вос-
точная легенда становилась греческою, а потомъ и обще-европейскою.
Для примѣра, укажемъ хоть на трогательное сказаніе обь Антіохѣ,
тайво любившемъ Стратонику, вторую жену своего отца, царя Сѳ-
левка. Затаенная страсть истомила юношу и лишила его здоровья.
Врачи нѳ находили въ немъ никакого физическаго недуга, и только
знаменитому врачу Эросистрату Кеосскому удалось угадать психиче-
ское страданіе больного. Онъ посовѣтовалъ провести черезъ комнату
влюбленнаго пасынка всѣхъ красавицъ Селевкова двора и убѣдился
въ причинѣ болѣзни пасынка по усиленному біенію его сердца въ
ту минуту, когда въ его комнату вошла любимая инъ Стратоника.
Умяый врачъ сначала скрылъ это отъ Селевкаи сказалъ ему, будто
Царевичъ любитъ жену его, Эросистрата. Но когда царь предложилъ
врачу уступить больному свою жену и тѣмъ исцѣлить его, врачъ спро-
ыиъ царя: согласился ли бы онъ пожертвовать любимою женой для
собственнаго сына. Утвердительный отвѣтъ царя вызвалъ врача на
откровенность: Эросистрагъ объяснилъ ему настоящую причину бо-
лѣзни царевича, и Селевкъ уступилъ ему свою жену. Подробности
и самый мотивъ этого разсказа перешли потомъ въ другія восточ-
ныя, въ греческія и средневѣковыя за падно-европейскія легенды.
Греческая литература перенесла ихъ и на другія времена и лица.
Нѣчю подобное разсказываютъ греческіе писатели о знаніе питомъ Гип-
пократѣ и Пердиккѣ, сынѣ макендонскаго царя Александра I. Тѣнь
же мотивомъ остроумной діагнозы врача воспользовался впослѣдствіи
и греческій романистъ Геліодоръ, въ четвертой кпиіѣ свовхъ <Эѳіоп-
скихъ разсказовъ*, гдѣ врачъ подобнымъ же образомъ распознаетъ
болѣзнь влюбленной Хариклеи.

Любовь наполняла жизнь грека въ періодъ упадка, и многіе мы-
слители того времени посвящали свсе время изслѣдованію этой
всѣхъ объемлющей и неодолимой страсти, подкрѣпляя свои сообра-
женія примѣрами, все изъ тѣхъ же эротическихъ легендъ. Осо-
бенно замѣчательно въ этомъ отношеніи сочиненіе ученика Аристо-
э

теля, Клеарха. «О любви* (Ерытіха), изъ котораго дошли до насъ
многочисленные отрывки, благодаря Атепвю, который еще имѣлъ въ
рукахъ это сочиненіе. Клеархъ приводитъ пъ споемъ сочиненіи, для
объясненія свойствъ любви, народныя сказанія объ избранникахъ и
жертвахъ этой страсти. Любви отводилось теперь во всей литерату-
рѣ почетное мѣсто, какъ самой поэтической изъ страстей человѣка
Она одна была способна извлекать дѣйствительно поэтическіе звукъ
изъ души тогдашняго грека.

При такомъ романтическомъ настроеніи литературы, взглядъ на
женщину и самое положеніе ея должны были существенно измѣ-
ниться- Аѳины, эта столица древне-греческой культурѣ, всегда
охраня.іи завѣщанное предками отношеніе къ женщинѣ, какъ су-
ществу низшему и подвластному; но и тамъ женщина успѣла за-
воевать себѣ относительно большую свободу. Средняя и новая
комедія служитъ тому несомнѣннымъ доказательствомъ. Но Аѳины
уже давно перестали быть средоточіемъ греческой жизни. Гораздо
больше измѣнилось положеніе женщины въ остальной Греціи, осо-
бенно въ эллинизированной Азіи. Плутархъ говоритъ, что въ Спар-
тѣ мущины больше чѣмъ когда-нибудь подвластны аашщмнамъ;
въ Азіи, въ царствахъ, которыя основались послѣ македонскаго
завоеванія, выдается рядъ женскихъ характеровъ, оказывающихъ
могущественное вліяніе на мущинъ, разумѣется, въ средѣ высшихъ
классовъ, а то, что дѣлалось при дворахъ этихъ царствъ, не могло
оставаться безъ вліянія и па средніе классы. Старые обычаи, какъ
нѣчто испытанное, установившееся, конечно, продолжали держаться
въ Греціи и повсюду; но въ тоже время изъ женскихъ рядовъ вы-
дѣлился цѣлый слой свободномыслящихъ и свободно-живущихъ жен-
щлнъ, извѣстныхъ подъ именемъ гетеръ. Гетерамъ, какъ видно изъ
многихъ свидѣтельствъ греческихъ и римскихъ писателей, было до-
ступно высшее литературное образованіе. Онѣ читали, и къ нимъ
нерѣдко обращались поэты, посвящая имъ свои произведенія. «Чест-
ныя» жепщипы и дѣвушки у грековъ не показывались съ мущина-
ми ни за общимъ столомъ, ни въ театрѣ, онѣ еще не выходили
иначе, какъ въ сопровожденіи надежной спутницы; ихъ жизнь про-
текала въ особой, женской половинѣ домовъ; не видно, чтобъ онѣ
выходили замужъ по выбору сердца; по въ литературѣ, отражав-
шей идеи и нравы высшихъ классовъ, уже господствовали иныя по-
нятія. Она прославляла чистую любовь, способную выдержать вся-
кое испытаніе, какъ необходимое условіе поэтическаго брачнаго сою-
за. Въ ней высказывалось стремленіе къ тому идеалу, осуществле-
ніе котораго было такъ рѣдко въ дѣйствительности.

Длинный рядъ эротическихъ писателей александрійскаго періода,
которые могутъ быть названы родоначальниками греческаго романа,
открываетъ собою Аптимахъ, оплакавшій въ элегіи «Лидія» (Аббт]) кон-
чину своей возлюбленной. Это печальное событіе его жизни навело его
на грустныя размышленія объ общей участи людей, и опъ припо-
минаетъ трагическія событія героическаго времени. Его элегія дала
толчекъ романическому направленію въ литературѣ, усвоенному
вскорѣ и первыми александрійскими эротиками; Филетой, Гермесіа-
наксомъ Колофонскимъ и другими. Гермесіанаксъ Колофонскій,
ученикъ и другъ Филеты, особенно удачпо обрабоіывалъ эротическіе
разсказы. До насъ дошли лишь отрывки его элегій, раздѣленныхъ
имъ на три книги, которыя онъ назвалъ именемъ своей возлюб-
ленной (Агсѵтіоѵ); но уже и по нимъ видно, что авторъ пользовал-
ся героическими приключеніями древности, какъ матеріаломъ для
выраженія собственныхъ сердечныхъ ощущеній. Ко второй книгѣ
этихъ элегій принадлежалъ эротическій разсказъ обь Арксофонѣ и
Арсивоѣ. Сынъ финикійскихъ родителей, жившихъ въ кипрскомъ
Саланинѣ, богатыхъ, но не знатныхъ людей, Аркеофонъ влюбился
въ Арсиною, дочь гордаго кипрскаго царя Никокреона. Тщетно пред-
лагалъ онъ богатое вѣно за Арсиною; тщетно изливалъ по но-
чамъ свое горе у дверей любимой дѣвушки. Ему удается, наконецъ,
подкупить кормилицу и открыться своей возлюбленной; но Арсиноя
Разсказываетъ все своимъ родителямъ. Опи выгоняютъ кормилицу
ивъ Дому, и Аркеофонъ, въ отчаяніи, изводитъ себя голодомъ.
Ііа третій день послѣ его смерти, когда родные провожаютъ до мо-
билы трупъ всѣми оплакиваемаго юноши, Арсиноя съ насмѣшкой
смотритъ изъ окна на это печальное шествіе; но Афродита, него-
№ на такое безсердечіе и высокомѣріе, обращаетъ Арсиною
въ камень. Этогъ трогательный разсказъ наглядно характеризуетъ
любовные разсказы александрійскихъ эротиковъ. Изъ народной ле-
генды, связанной съ глмнемъ. по формѣ похожимъ на человѣка, за-
имствовано тутъ содержаніе трогательной повѣсти, которое, вѣроят
но, перенесено поэтомъ изъ отдаленнѣйшихъ временъ чуть не въ
современную дѣйствительность. Некокреонъ- саламинскій князь, на-
значенный Птолемеемъ въ стратеги на островѣ Кипрѣ въ 312 году.
На него, какъ на типичнаго высокомѣрнаго тйранна, перенесено дав-
нишнее народное сказаніе, утратившее всякую связь съ какою-ни-
будь опредѣленной эпохой. Оно встрѣчается, но съ другою обста-
новкой, въ «Метаморфозахъ» Овидія, и еще во время Плутарха на
Кипрѣ знали народную легенду объ окаменѣлой красавицѣ.

Въ александрійскомъ періодѣ греческой литературы были въ боль-
шомъ ходу подобныя собранія поэтически-обработанныхъ народныхъ
легендъ. Гермесіанаксъ былъ только однимъ изъ представителей этого
направленія въ литературѣ. Другіе собирали и обработывали народ-
ныя легенды съ ученою, этіологическою цѣлью. Фашистъ, въ сво-
ихъ элегіяхъ, перечислилъ старыя сказанія о любви боговъ и геро-
евъ къ красивымъ мальчикамъ и, между прочимъ, о любви Орфея
къ Коноидѣ, чтобъ объяснить обычай татуированія у ѳракійскихъ
женщинъ. Этіологическій характеръ мѣстныхъ легендъ давалъ пищу
ученымъ и, вмѣстѣ, поэтическимъ стремленіямъ. Характеръ этотъ
всего яснѣе выступаетъ наружу въ сочиненіяхъ самаго выдающа-
гося представителя тогдашней литературы — Каллимаха. Наиболь-
шую славу доставило ему собраніе элегическихъ разсказовъ, которое
онъ сакъ назвалъ «Ата», укапывая этикъ заглавіемъ на ого этіо-
логическое значеніе. Въ цѣломъ рядѣ избранныхъ легендъ онъ
объяснялъ читателю причины странныхъ обычаевъ на обществен-
ныхъ состязаніяхъ и религіозныхъ празднествахъ, значеніе темныхъ
названій греческихъ мѣстностей, прозвища боговъ и т. п. вещи.
Разсказы, собранные и обработанные Каллимахомъ, отличались отъ
подобныхъ попытокъ Филе ты, Гермесіанакса и другихъ только тѣмъ,
что авторъ имѣлъ въ виду удовлетвореніе любознательности, а не
одни только эротическія намѣренія и цѣли.

По примѣру такого уважаемаго писателя, какимъ былъ въ то
время Каллимахъ, литература ігродолжала создавать красиво обрабо-
танные сборники небольшихъ легендъ и распредѣлять ихъ по цик-
ламъ, въ особенности же отдѣлывать въ стихотворной формѣ любов-
ныя легенды. Діонисій Коринѳскій, Эвфоріонъ Халкидскій, Еикандръ,
Парѳеній и другіе писатели, которыхъ сочиненія не сохранились,
шли тѣмъ же путемъ, собирая и воспроизводя въ элегической фор-
мѣ то греческія, то римскія сказанія. Въ давнія героическія легея-
ды они вносили совершенно новыя, идиллическія, сентиментальныя,
можно сказать рыцарскія черты, приписывая героямъ въ такой-же
степени жажду славы, какъ и жажду снискать благосклонность
женщины, и окружали даже олимпійскихъ боговъ древности со-
вершенно новымъ, сентиментальнымъ обояніемъ. Изображая много-
численныя любовныя похожденія боговъ на землѣ, они уже не имѣ-
ли въ виду, подобно древнимъ легендамъ, генеалогическихъ цѣлей;
на первомъ планѣ стояло у нихъ и здѣсь изображеніе страсти, такъ
что боги ничѣмъ уже не отличались отъ людей, и точно такъ же
порабощались любовью, какъ и самые обыкновенные смертные. Самъ
Зевесъ и Аполлонъ являются у этихъ писателей, главнымъ образомъ,
рыцарскими по отношенію къ женщинамъ богами, надъ чѣмъ впо-
слѣдствіи такъ удачно издѣвались христіанскіе апологеты. Поэты
такъ же усердно впрягали и другихъ боговъ въ побѣдную колесницу
торжествующаго Эроса.

Это новое направленіе, которое мы уже назвали вовсе не
античнымъ именемъ романтическаго, оставалось однакоже вѣр-
нымъ древне - греческому преданію, не вымышляя фабулы для
своихъ литературныхъ произведеній, а почерпая ее изъ народныхъ
легендъ. Стараніе не отступать отъ послѣднихъ было еще такъ ве-
лико, что поэты въ своихъ стихотвореніяхъ съ антикварскою точ-
ностью указывали и критически оцѣнивали варіанты обработывае-
мыхъ ими легендъ. Но духъ времени немогъ не сказываться въ тѣхъ
украшеніяхъ, которыми поэты снабжали подробности легендарной
фабулы, въ той окраскѣ, какую они придавали всему разсказу.
Сказаніе объ Энонѣ, дочери троянскаго рѣчного бога Кебрена,
которую нѣкогда любилъ Парисъ, но потомъ покинулъ для Елены,
было одною изъ многочисленныхъ греческихъ народныхъ легендъ
о любви нимфы къ красивому смертному. По миѳической фа-
булѣ этого сказанія, покинутая Энона сначала отказывается спа-
сти раненнаго Париса своими цѣлебными травами, а потомъ рѣ-
шается помочь ему, но уже поздно, и она въ отчаяніи на-
лагаетъ на себя руки. Поэты александрійскаго періода еще усили-
ваютъ драматичность этой легенды. Въ разсказѣ Квинта Смирнскаго,
продолжателя «Иліады», писателя четвертаго вѣка нашей эры,—
разсказѣ, написанномъ въ подраженіе одному изъ александрійскихъ
поэтовъ, раненный Парисъ самъ проникаетъ въ горы къ своей, те-
тѳперь покинутой имъ, милой. Въ изнеможеніи падаетъ онъ ницъ
передъ нею и молитъ о спасеніи. Уязвенная измѣной Энона же-
стоко отталкиваетъ его, и онъ уходитъ не исцѣленный. Но жалость
вскорѣ овладѣваетъ любящей нимфой; она спѣшитъ ночью черезъ
лѣса и горы, при свѣтѣ луны, и настигаетъ уже трупъ Париса, со-
жигаемый на кострѣ другими нимфами и пастухами. Не сказавъ ни
слова, накрываетъ она свою голову, бросается въ пламя и сго-
раетъ въ объятіяхъ все еще страстно любимаго, хотя и измѣнивша-
го человѣка. По другому варіанту, который, вѣроятно, также прина-
длежитъ какому нибудь поэту александрійскаго періода, Энона ожи-
вляетъ трупъ Париса своими волшебными травами; но онъ, оживая,
произноситъ имя Елены, и оскорбленная нимфа въ ужасѣ погру-
жаетъ его снова въ непробудный сонъ смерти.

Сочиненія историковъ и антикваріевъ, тщательно собиравшихъ
мѣстныя народныя сказанія и обычаи, служили такимъ образомъ
обильнымъ источникомъ для поэзіи того Бремени. Съ этою цѣлью
составлялись даже краткія извлеченія изъ поэтовъ и историковъ,
спеціально назначавшіяся для такого именно употребленія. Таково
было небольшое, написапное прозой, сочиненіе Пареенія «О любов-
ныхъ похожденіяхъ». Авторъ посвятилъ его римскому поэту Корне-
лію Галлу, частью для того, чтобъ сдѣлать ему доступными сочине-
нія другихъ поэтовъ, частью чтобы доставить ему матеріалъ для но-
выхъ элегическихъ или эпическихъ разсказовъ любовнаго содержаніи.
Его сочиненіе (Ерштіхв) даетъ намъ возможность наглядно предста-
вить себѣ самый процессъ литературной работы эротиковъ и пря-
мо указываетъ на тѣсную связь римской поэзіи первыхъ временъ
имперіи съ александрійскою; мы уже не говоримъ о несомнѣнномъ
достоинствѣ и интересѣ его, какъ хорошаго сборника легендъ, по-
стоянно указывающаго источникъ, изъ котораго онѣ почерпнуты.

Изъ этихъ-то любовныхъ разсказовъ развился впослѣдствіи и
греческій романъ—послѣдній плодъ перезрѣвшей культуры, осужден-
ной передать дальнѣйшее направленіе человѣческой мысли и твор-
чества новому религіозному ученію и новымъ силамъ свѣжихъ на-
родовъ. Въ этомъ смыслѣ гакъ-называемый эллинистическій пері-
одъ греческой литературы былъ переходною эпохой отъ мотивевъ и
воззрѣній, вдохновлявшихъ древняго грека, къ воззрѣніямъ и моти-
вамъ иного рода, отъ класицизма цвѣтущихъ временъ къ сентимен-
тальному роману. Прежняя поэзія, вдохновляемая великими дѣлами,
обратилась въ поэзію ощущеній. Съ нею случилось тоже, что и съ
жвзпію: она ушла внутрь, въ частную жизнь, въ сокровенную
жизнь сердца. Въ самомъ человѣкѣ, въ его воззрѣніяхъ, въ еп»
быту, очевидно совершалась коренная перемѣна, и литература быіа
только выразительницей того, къ чему ткнула и влекла жизнь Это
видно и по сохранившимся остаткамъ позднѣйшаго греческаго эпоса-
Съ конца второго вѣка нашей эры, греческіе эпики брали сюжетами
для своихъ произведеній историческія или лечендарныя событія, изъ
которыхъ съ особенной любовью останавливались иа легендахъ о
походахъ АлександраМакедонскаго, съ примѣсью эротическихъ легендъ.
Сотѳрихъ обработалъ такимъ образомъ сказаніе о судьбахъ Аріадны и
любовную исторію красивой ІІаятеи, Трифіадоръ—сказаніе о Пелопсѣ
и Гипподаміи, и самъ Квинтъ Смирнскій кашель нужнымъ смягчить су-
хость своего троняскаго зпоса разсказомъ о Парисѣ и Энонѣ. Типи-
ческимъ произведеніемъ въ томъ же родѣ была обширная, зъ выс-
шей степени высокопарная и дутая поэма Лайна Паяспольсна-
го, посвященная сказаніямъ о Діонисѣ, на которой также отрази-
лось вліяніе эротической поэзія александрійскаго періода. Гораздо
талантливѣе, поэтичнѣе и художественнѣе было стихотворное по-
вѣтствоваьіе грамма.иста пятаго вѣка нашей эры, Музея, о любви
Геро и Леандьа (Тшѵ хай’ Нрш хаі АеаѵЗроѵ), а оно и поформѣ, ипо со-
держанію, только примыкаетъ къ тѣмъ александрійскимъ образцамъ,
которыхъ, очевидно, придерживался авторъ. Это прелестное оказаніе
было первоначально мѣстной этіологической легендой на Геллеспонтѣ;
оно еще до Музея было извлечено изъ неизвѣстности кймъ нибудь
изъ поэтовъ александрійскаго періода и такъ ярко освѣщено имъ, что
считалось типическимъ изображеніемъ вѣрной, неустрашимой любви,
побѣждающей даже и самую смерть. Мы встрѣчаемъ его у Вир-
гинія и Овидія и въ сочиненіяхъ позднѣйшихъ римскихъ игрече-
скихъ поэтовъ. Опо перешло потомъ и въ средневѣковыя европей-
скія литературы.

Независимо отъ очевиднаго духовнаго родства между этими лю-
бовными разсказами въ стихотворной формѣ и выработавшимся изъ
нихъ впослѣдствіи любовнымъ повѣствованіемъ, или романомъ въ
□розѣ, между ними мною сходства въ самомъ техническомъ ихъ по-
строеніи. Совершенно одинаково объясняютъ они встрѣчу двухъ лю-
бящихъ сердецъ. Всякій разъ, когда эротическое по вѣтствоваиіе спу-
скалось въ среду обыденной жизни, оно избирало для встрѣчи между
героями какой нибудь посѣщаемый и дѣвушками и юношами рели-
гіозный праздникъ, который, съ своими массами ликующаго народа,
своимь блескомъ и торжественностью, съ дымомъ и ароматомъ жертво-
приношеній, служилъ отличнымъ матеріаломъ для вступительной
части разсказа, и рѣзкимъ контрастомъ съ двумя юными существа-
ми, любовно ишѵщъни дру;ъ друга въ этой шумной сумятапѣ
Тѣмъ же средствомъ къ первому знакомству между своими героями
пользуются изъ дошедшихъ до насъ греческихъ романистовъ Ксено-
фонъ Эфесскій, Геліодоръ и Харитонъ. Молодой человѣкъ, будущій
герой, изображается въ греческомъ романѣ далекимъ отъ всякихъ
любовныхъ побужденій, гордо увѣреннымъ въ своей независимости
отъ !гро‘ілавіеннсй власти Эроса- Внезапно вар<,ждаюш.аяся сдастъ
тѣмъ безпощаднѣе овладѣваетъ имъ, какъ кара за дерзкую само-
надѣянность. Греки всегда смотрѣли на страстную любовь, какъ на
болѣзнь, помрачающую разумъ, и страшились горделиво издѣвать-
ся надъ нею и раздражать неумолимаго бога. Этотъ страхъ пе-
редъ страстью высказывается во многихъ ихъ легендахъ, и эротики
александрійскаго періода особенно любили обработывать легенды,
поучающія о тщетной борьбѣ гордой дѣвственной души противъ мо-
гучаго бога. Любимые ихъ образы—неприступныя дѣвушки, предан-
ныя Артемидѣ и мужской охотѣ, ненавидящія Афродиту, и кото-
рыхъ Эросъ однакоже покоряетъ своей власти. У романистовъ не-
приступные юноши, у эротиковъ неприступныя дѣвушки, но мотивъ
одинъ и тотъ же. мнѣніе грека о страсти и томительныхъ ея по-
слѣдствіяхъ для него или для нея, для того или для той, кто на-
влекъ ое себѣ гордымъ пренебреженіемъ и насмѣшками- Страсть
зарождается у этпхъ поэтовъ внезапно, и мгновенно охватываетъ
свою жертву. Имъ чуждо изображеніе постепенно возрастающей
и развиватощейся страсти, сомнѣній и колебаній. Молодыя сердца
ихъ героевъ влюбляются безвозвратно при первомъ свиданіи; съ
восторженнымъ изумленіемъ смотрятъ оии другъ на друга, забы-
вая всо остальное, черезъ глаза вливается любовь въ ихъ сердце.
Внезапное возгораніе страсти одинаково свойственно и греческимъ
эротикамъ александрійскаго періода, и романистамъ: во первые еще
любятъ съ древне-греческою наглядностью изображать при этомъ са-
мого Эроса зажигающимъ, по внушеніямъ своей матери, внезапную
и неотвратимую страсть своею опасною и мѣткою стрѣлой, тогда
какъ романисты оставляютъ на второмъ планѣ Эроса—божество, обра-
тившееся для нихъ въ чистую аллегорію.

Конечно, юноша и дѣвушка, способные уже однимъ своимъ по-
явленіемъ оказывать другъ на друга такое магическое дѣйствіе,
должны быть необычайно красивы и привлекальны по понятіямъ
греческихъ эротиковъ и романистовъ. И они не жалѣютъ красокъ
для литературнаго изображенія красоты своихъ героевъ. Смѣлыми
гиперболами и метафорами объясняютъ они дѣйствіе красоты на
всѣхъ, кто къ ней приближается. Они особенно любятъ говорить о
блескѣ глазъ, объ ихъ зажигательной силѣ, о нѣжномъ цвѣтѣ тѣла,
похожемъ на чистое сіяніе луннаго свѣта, на молоко или снѣгъ, изъ
подъ котораго выходятъ розы юныхъ ланитъ; любятъ сравнивать
оттѣнки красоты съ розами, лиліями, анемонами; но все же они,
калъ греки, гораздо сдержаннѣе и короче въ своихъ списаніяхъ кра-
соты, чѣмъ, напримѣръ, восточные эротики или позднѣйшіе визан-
тійскіе романисты. Имѣя передъ собою вѣками накошенныя, типич-
ныя скульптурныя изображенія боговъ и героевъ, они могли доволь-
ствоваться однимъ напоминаніемъ о нихъ, и часто прибѣгали къ та-
кому напоминанію. Часто сравниваютъ они совершеннѣйшую кра-
соту съ тѣмъ или другимъ скульптурнымъ изображеніемъ боговъ,
юношу приравниваютъ Эросу, Ахиллу и другимъ юнымъ ге-
роямъ; дѣвушку—Артемидѣ, Афродитѣ, Харитамъ и смертнымъ ге-
роинямъ древнихъ сказаній. Дѣйствіе страсти на юныя существа
изображается и зротиккми, и романистами довольно однообразно, какъ
дѣйствіе душевнаго недуга. Любовь, которую они сравниваютъ то
съ огнемъ, то съ безпокойными морскими волнами, совсѣмъ овла-
дѣваетъ душою ихъ героевъ: влюбленные ничего другого не видитъ
и не замѣчаютъ, перестаютъ заботиться о своей наружности; блѣд-
ность ихъ лица, внезапно смѣняющаяся яркимъ румянцемъ, и из-
мѣнчивость настроенія обличаютъ ихъ глубоко возбужденное нрав-
ственное состояніе. Это состояніе пе даетъ имъ покою и ночью, во
тмѣ и въ тпши еще сильнѣе осаждаютъ ихъ мысли, навѣваемыя
страстью, преслѣдуя ихъ даже и въ тревожномъ снѣ. Они чужда-
ются общества, въ особенности дѣловыхъ людей, к любятъ въ уеди-
неніи повѣрять свое горе деревьямъ и скаламъ. Но страданіе не
слабѣетъ и въ одинокой бесѣдѣ съ природой; оно неисцѣлимо; даже
вино, этотъ утѣшитель озабоченныхъ душъ, служитъ для него лишь
вовою пищей. Истощенная и измученная безмолвнымъ томленіемъ,
страстная натура влюбленныхъ наконецъ надламывается и подпадаетъ
дѣйствительной болѣзни.

Въ дальнѣйшемъ развитіи любовныхъ отношеній романисты уже
не такъ сходятся съ эротиками, и это понятно. Они больше держа-
лись реальныхъ условій греческой жизни, которыя почти пе допу-
скали чистаго и свободнаго сближенія между полами, и оставляли
поэтому весьма мало мѣста домогательству влюбленныхъ и поэтиче-
скому равнообразію средствъ къ достиженію ихъ цѣли. Эротики,
напротивъ, большею частью вращались въ отдаленномъ прошломъ,
которому приписывали болѣе свободные нравы. Отіого домогательство
влюбленныхъ, страстно желающихъ брачнаго союза, изображалось у
эротиковъ гораздо болѣе яркими красками и съ большею подроб-
ностью, чѣмъ у романистовъ, которые рѣдко останавливались на этой
части любовнаго разсказа.

Условія обыденной жизни, дѣйствительно, почти не давали
возможности влюбленнымъ лично сблизиться между собою. Юно-
шѣ, большею частью, приходилось вздыхать въ одиночествѣ по
своей милой и вырѣзывать ея имя на деревьяхъ, которымъ онъ по-
вѣрялъ завѣтную тайну своего сердца, ходить во слѣдамъ ея ногъ,
утѣшаться гадапьемъ на цвѣтахъ. Онъ желаіъ бы быть пчелой, чтобы
летѣть къ ней; удаленный отъ нея, онъ ревниво завидуетъ людямъ
и даже изображеніямъ, которыя ее окружаютъ. Еще сильнѣе стра-
даетъ, быть можетъ, въ своемъ одиночествѣ запертая въ женскихъ
комнатахъ дѣвушка. Но знатокъ любовныхъ хитростей, Эросъ, при-
думываетъ для влюбленныхъ средство выйти изъ затрудненія. Иногда
посредницей является кормилица; иногда влюбленный объясняется
подарками, и если находить возможность приблизиться къ любимой
дѣвушкѣ, то умѣетъ высказать ей свои чувства. На общемъ пир-
шествѣ любовь высказывается символически. При перемѣнѣ кубковъ,
влюбленный пьетъ изъ той чаши, изъ которой только-что пила ег"
возлюбленная, знаки и взгляды еще яснѣе высказываютъ его тайну.
Послѣ пира, онъ ноетъ о чужой любви, но онъ увѣренъ, что этотъ
намекъ будетъ понятъ.

У греческихъ эротиковъ и романистовъ выработались, такимъ
образомъ, опредѣленные, во многихъ чертахъ очень сходные, пріемы,
указывающіе на самую тѣсную историческую связь и преемствен-
ность между ними. Духъ времени далъ ихъ произведеніямъ общее
ияправленіе, а формы ихъ были уже дѣломъ литературной обра-
ботки, искусства и таланта. Эротики писали не иначе, какъ въ сти-
хахъ; ихъ произведенія были небольшими элегическими повѣство-
ваніями- Романисты ужо не связывали себя болѣе стихотворной <Іюр-
мой: они разсказывали любовныя исторіи въ прозѣ и пространнѣе;
но они, тѣмъ не менѣе, литературно воспитались на эротикахъ и
подражали имъ въ прозѣ, какъ завиднымъ образцамъ.

Само собою разумѣется, что греческіе романисты были нович-
ками въ этой области, и что романы ихъ нѳ выдерживаютъ срав-
ненеиія съ нашимъ современнымъ романомъ. Изображеніе са-
маго развитія характеровъ и страсти совершенно чуждо этимъ пер-
вымъ, по времени, европейскимъ романистамъ. Его замѣняетъ про-
странное повѣствованіе о похожденіяхъ влюбленной четы, объ ея
странствованіяхъ, о тѣхъ мѣстахъ и народахъ, куда забрасываетъ
ее судьба, неизмѣнно подвергающая ее самымъ невѣроятнымъ и
ужаснымъ испытаніямъ. Скудное въ психологическомъ отношеніи
содержаніе ихъ романовъ пополняется совершенно посторонними при-
мѣсями; блѣдность внутренней жизни дѣйствующихъ лицъ засти-
лается внѣшнею живостью и пестротой безпрерывно и произвольно
смѣняющихся картинъ и необычайныхъ приключеній.

Богатый матеріалъ для этихъ картинъ и приключеній былъ уже
заготовленъ греческою литературой въ то время, когда создавался
первый греческій романъ. Мы разумѣемъ особый видъ поэзіи, ко-
торый можно назвать этнографическимъ, и о которомъ мы упомина-
ли, говоря о разсказахъ Лукіана. То были разсказы о путешествіяхъ
въ отдаленнѣйшія страны и описанія тѣхъ чудесъ, которыми на-
подняла ихъ фантазія восточныхъ людей и грековъ. Греческіе море-
ходцы, возвращаясь ивъ дальнихъ и опасныхъ странствованій, при-
возили съ собою разсказы объ ужасахъ и волшебствахъ посѣщенныхъ
паи далекихъ, невѣдомыхъ странъ, поразившихъ ихъ воображеніе,
подготовленное и настроенное воспитаніемъ ко всему фантастиче-
скому, необычайному и чудесному. Такимъ образомъ, сложились еще
въ древности цѣлые циклы легендъ, предметомъ которыхъ были не-
бывалые макрокефалы, полу-люди и полу-еобаки, грифы, пигмеи,
добродѣтельные гиперборейцы, обитатели подземныхъ пещеръ, одно-
глазые аримаспы, кочевые, молокомъ питающіеся скиѳы и т. п. Съ
распространеніемъ греческой образованности, естественно, отодвига-
лись, но вмѣстѣ съ тѣмъ и расширялись географически тѣ предѣлы,
за которыми начиналась область чудеснаго; съ пимъ усиливалась и
любознательность греческой публики. Сказка была перемѣшана съ
былью; въ трезвыя, фактическія описанія природы и нравовъ отда-
ленныхъ странъ вносились съ полною вѣрой разсказы о тѣхъ неви-
данныхъ чудесахъ, которыя приписывала этимъ странамъ народная
фантазія. Особенно возбуждала воображеніе грека роскошная природа
Индіи. Скилаксъ, Ктезій и Мегасѳенъ фактически изслѣдовали эту
и въ дѣйствительности чудесную страну; но фантазія грека не до-
вольствовалась дѣйствительностью; къ реальнымъ особенностямъ Индіи
опа примѣшивала еще и особенности совершенно фантастическія.
Такъ сложилась настоящая поэзія путешествій въ прозаической формѣ,
открывшая доступъ въ греческую литературу восточнымъ сказкамъ,
предметомъ которыхъ были отдаленныя страны, въ особенности Ин-
дія. Восточная сказка плѣняла воображеніе грека въ новыхъ грече-
скихъ царствахъ на Востокѣ, открывая его фантазіи безпредѣльное
поле литературной дѣятельности, давно уже уклонившейся отъ здо-
ровой простоты лучшихъ временъ. Характернымъ обраэпомъ это-
го фантастическаго направленія, предвѣщавшаго средніе вѣка,
можетъ служить дошедшее до насъ, подъ именемъ Каллисѳѳна,
сочиненіе о жизни и дѣяніяхъ Александра Македонскаго. Изъ дѣй-
ствительной жизни юнаго македонскаго героя вошли въ эту книгу
только главныя очертанія; затѣмъ, исторія уже превращалась въ ле-
генду. И сдѣлано это такъ искренно, такъ наивно, что нѣтъ возмож-
ности приписать подобное повѣствованіе одному какому-нибудь ав-
тору: все доказываетъ, напротивъ, что этому повѣствованію пред-
шествовала усиленная работа народной фантазіи, созданіе которой
было только облечено въ форму книги въ эпоху послѣднихъ Птоле-
меевъ, и потомъ подвергалось многочисленнымъ передѣлкамъ и при-
бавкамъ. Почти оторвазяый отъ европейской почвы своего отечества,
македонскій герой является въ этой легендѣ исключительно завоева-
телемъ и устроителемъ Востока. Народу нравился рыцар .агород
яый образъ героя, особенно его боевые походы въ ч’ яя, невѣ-
домыя страны, въ которыхъ народная фантазія писывала ем\
борьбу съ чудовищами, посѣщеніе земли блаженныхъ, морскихъ пу-
чинъ, говорящихъ птицъ, пѣвчихъ деревъ, солнца и луны и т. п.
Съ упадкомъ греческаго миоа, эти и подобныя сказки о таннствен
яыхъ отдаленныхъ странахъ мало-по-малу проникали въ литера-
туру Греціи и заняли въ ней очень видное мѣсто. Какое значеніе
имѣли тогда подобныя романтическія легенды, всего лучше показы-
ваетъ ѣдкая сатира надъ ними Лукіана въ его «Правдивыхъ разска-
захъ». Съ обычнымъ своимъ остроуміемъ пародируетъ онъ распро-
странившійся въ литературѣ духъ необузданнаго суевѣрія и измыш-
ленія небывалыхъ, чудовищныхъ несообразностей, разсказывая свое
путешествіе на луну и другія свѣтила, свое пребываніе въ животѣ
громадной рыбы, свое посѣщеніе острова блаженныхъ и страны без-
божниковъ и т. п. По собственнымъ его словамъ, каждый разска-
зываемый имъ вымыселъ цѣлилъ въ какого-нибудь писателя.

То было время всевозможныхъ утопій, противъ которыхъ была
безсильна философская критика, сама утратившая античную почву
подъ ногами, и съ которыми могло справиться только новое религіоз-
ное ученіе, давшее человѣку высокіе нравственные идеалы и тѣлъ
отвѣтившее на самую глубокую потребность времени. Событія, сло-
мившія древнее государственное устройство и политическое могуще-
ство греческаго міра, оставили по себѣ въ душѣ мыслящаго грека
ту разрозненность съ прош лымъ и то недовольство, которыя при та-
комъ безъисходномъ положеніи ищутъ нравственнаго удовлетворенія
въ утопіи. Мечта всегда замѣняетъ, до извѣстной степени, дѣйство
тельность, когда дѣйствительность безотрадна и безнадежна Невоз-
можное въ жизни кажется возможнымъ въ поэзіп—въ идилліи кіи
сентиментальной утопіи. Одною изъ такихъ утопій была, напримѣръ,
та «земля блаженныхъ», о которой повѣствовали греческіе писателя
александрійскаго періода. Невѣдомыя греку часта земного шара были
еще такъ обширны, что на нихъ было мѣсто для всѣхъ несбые-
шихся надеждъ и мечтаній о возможномъ счастіи людей. Христіан-
ство указало на возможность такого счастія за гробомъ для правед-
ныхъ и вѣрующихъ; но фантазія грека еще долго искала этого сча-
стія гдѣ-то на островѣ блаженныхъ, о которомъ доходили до веп
фантастическіе разсказы. Грекъ твердо вѣрилъ, что полная справе-
дливость и нравственная чистота живутъ у невѣдомыхъ народовъ
на крайнихъ предѣлахъ земли. Отсюда фантастическія представленія
ірѳка о добродѣтели и счастіи кочевыхъ скиѳовъ на сѣверѣ и эеіо-
повъ на ютѣ или индійцевъ на Востокѣ. Эти представленія, сильно
распространенныя въ народѣ л въ публикѣ, какъ бы давали грече-
скимъ писателямъ фактическую почву, на которой они воздвига-
ли свои сентиментальныя, идиллическія утопіи. Въ восьмой книгѣ
своихъ «ФіХіг-гха» *), историкъ Ѳеопомпъ повѣствуетъ со словъ
одной очень древней легенды, какъ фригійскій царь Мидасъ
однажды опоилъ Силена виномъ, которое онъ подлилъ въ ис-
точникъ, и какъ удалось ему связать опьянѣвшаго полубога.
Проснувшись, Силенъ долженъ былъ купить себѣ свободу откры-
тіемъ своихъ сокровеннѣйшихъ знаній. Повѣдавъ Мидасу о жал-
кой участи людей, онъ противопоставилъ ей блаженное состояніе
извѣстной ему страны на крайнихъ предѣлахъ земли. По ту сторону
океана, на которомъ Европа, Азія и Африка плаваютъ какъ острова,
лежитъ, говорилъ онъ, единственный настоящій материкъ необычай-
ныхъ размѣровъ. И люди, и животныя достигаютъ тамъ громаднаго
роста и живутъ вдвое дольше здѣшнихъ. Ихъ жизнь течетъ счаст-
ливо и мирно, не нуждаясь въ тяжеломъ трудѣ земледѣльца; земля
родить безъ посѣва и обработки; боги часто посѣщаютъ эту блажен-
ную землю за ея благочестіе; туземцы не знаютъ болѣзней и весело
умираютъ. Точно также описалъ Гскатей Обдерскій, современникъ
Александра Македонскаго и перваго Птолемея, счастливую страну бла-
женныхъ гиперборейцевъ, и ему, конечно, подражали впослѣдствіи,
видоизмѣняя ходячія сказанія о сѣверѣ, которыя мы встрѣчаемъ
потомъ даже у Плутарха. Легенды другихъ народовъ, совпадая съ
греческимъ преданіемъ, заставляли грека вѣрить въ дѣйствительное
существованіе на сѣверѣ, югѣ, востокѣ и западѣ такихъ странъ,
которыя и по чуднымъ особенностямъ своей природы, и по необык-
новенному счастію и справедливости людей, гораздо выше всего того,
что было у него передъ глазами. Таковой извѣстное «Священное По-
вѣствованіе» Эвгемера **). По совѣту своего друга, македонскаго царя
Кассандра, разсказываетъ опъ, предпринялъ я дальнія путешествія,
и пустился однажды изъ счастливой Аравіи по океану. Черезъ нѣ-
сколько дней онъ прибылъ къ группѣ острововъ, между которыми
особенс отличались три: первый островъ, называемый «священнымъ»,
богатъ ладономъ и миррой, населенъ «панхеями» и управляется ца-
ремъ; второй служитъ мѣстомъ погребенія умершихъ на священномъ
островѣ, а третій, въ тридцати стадіяхъ на востокъ, довольно об-
ширный, лежитъ такъ близко отъ Индіи, чтс съ восточнаго мыса
его видѣнъ индійскій материкъ. Тамъ искони живутъ: панхеи и,
сверхъ того, переселившіеся па островъ индійцы, скиьы и критяне.
Съ особенной любовью описывалъ Эвгемеръ прелести этого острова,

♦) Си. выше, стр. 1167.

♦*) Стр. 121 і, 1312.

ВСКОЫЦАЯ ИС.'ОІ’ІЯ ГИТЕІ'АТУРЫ.

81
роскошное плодородіе земли, окружающей столицу острова — Па-
вару, обиліе благословенныхъ водь, разнообразіе животнаго цар-
ства и металловъ. Въ этой прелестной странѣ жило счастливое и
благочестивое племя, раздѣленное на три касты, наслаждаясь бога-
тыми и справедливо распредѣленными дарами природы. Остальнымъ
населеніемъ управляютъ переселившіеся съ Крита жрецы, живущіе
въ священномъ районѣ великолѣпнаго храма, воздвигнутаго въ
честь Зевса, въ плодороднѣйшей мѣстности, въ шестидесяти ста-
діяхъ отъ столипы. Блестящее описаніе этого храма завершается у
Эвгѳмера упоминаніемъ о золотой колоннѣ близь алтаря, на которой
самъ Зевсъ будто бы начерталъ свое повѣствованіе о первоначальной
исторіи эллинскихъ боговъ. За этимъ романическимъ вступленіемъ
слѣдуетъ уже извѣстное прагматическое толкованіе миѳовъ. Сочине-
ніе Эвгомера написано съ такою наглядною подробностью, что Діо-
доръ. забывъ романическій характеръ всего путешествія, передаетъ
географическія и племенныя свѣдѣнія Эвгемера за чистую ис-
тину.

Совсѣмъ другой характеръ имѣло фантастическое повѣствованіе
Ямвула объ его странствованіяхъ и похожденіяхъ въ отдаленныхъ
краяхъ. Время и отечество отото автора намъ незвѣстны. У Діо-
дора сохранилось короткое извлеченіе изъ его разсказовъ, которое
даетъ возможность опредѣлять общее содержаніе его сочиненія. Ямвулъ,
сынъ промышленника, съ юныхъ лѣтъ стремившійся къ образованію,
отправился, по смерти своего отца, черезъ Аравію въ страну пряно-
стей съ торговыми цѣлями. Напавшіе разбойники сдѣлали его самого
и его спутника пастухами; потомъ оба они были захвачены въ плѣнъ
эѳіопами, приведены къ берегу моря и, въ качествѣ искупительной
жертвы, приносимой эѳіопами морю, отравлены въ океанъ на ко-
раблѣ, снабженномъ пищей и питьемъ па шесть мѣсяцевъ. Имъ
было строго запрещено возвращаться на берегъ, и иелѣно плыть
на югъ, гдѣ, говорили имъ, они найдутъ блаженный островъ, на-
селенный доброжелательными людьми. Пространствовавъ ва ко-
раблѣ четыре мѣсяца, они приблизились къ обширному круг-
лому острову, и были благосклонно приняты его жителями
Собственно описаніе природы и жизни на этомъ блаженномъ
островѣ и составляло содержаніе разсказа Ямвула. Островъ при-
падлежалъ къ группѣ семи острововъ, одинаковой съ вимъ вели-
чины, въ одинаковыхъ разстояніяхъ одинъ отъ другого, и имѣющихъ
одинаковые обычаи и образъ жизни. День и ночь были одинаково
продолжительны на островѣ; окружающее его море, движимое при-
ливомъ и отливомъ, имѣло прѣсную воду; воздухъ былъ пріятенъ;
теплые и холодные источники служили для освѣженія силъ и под-
держанія здоровья; на деревьяхъ постоянно висѣли зрѣлые плоды.
Масло и вино было въ изобиліи; на островѣ проиаростали и рѣд-
кія породы растеній, между прочимъ одинъ тростникъ, плоды кото-
раго превращались въ сладкій хлѣбъ. Ямвулъ разсказывалъ также
чудеса о животныхъ блаженнаго острова. Люди были ростомъ въ че-
тыре локтя, правильно и стройно сложены, имѣли волосы только на
головахъ, въ бровяхъ и бородѣ, и отличались двумя большими нозд-
рями съ клапанами; въ гибкихъ костяхъ зтихъ людей была такая
сила, что никто не могъ вырвать того, что разъ было взято ихъ паль-
цами; они могли говорить па всѣхъ человѣческихъ языкахъ и подражать
птицамъ, даже вести одновременно два разговора съ двумя липами.
Жили они, почти безболѣзненно, полтораста лѣтъ; увѣчные и боль-
ные должны были сами лишать себя жизни; по достиженіи извѣст-
наго возраста, всѣ оси дѣлали тоже самое, ложась на расте-
ніе, одуряющій ароматъ котораго погружавъ ихъ въ сладкій, но
смертельный сопъ. Трупы зарывались въ морской песокъ во время
отлива, а приливъ совсѣмъ заливалъ ихъ. Жители поклоняются бо-
гамъ съ гимнами и славословіями, особенно солнцу, небу и всѣмъ
свѣтиламъ Они разселены группами, не больше 400 членовъ въ
каждой, и каждая изъ кихъ управляется старѣйшимъ, какъ царемъ.
Они смѣняютъ другъ друга въ общеполезныхъ работахъ, такъ что
каждый, поочередно, прислуживаетъ другимъ, удитъ рыбу, занимает-
ся ремеслами, ведетъ дѣта общины и т. д. Жены принадлежать
всѣмъ; дѣти считаются тоже общимъ достояніемъ; для сохраненія
общиннаго духа и мира, жители острова часто обмѣниваются кормили-
цами, такъ что даже и матери неизвѣстно, котсрый именно ребенокъ
принадлежитъ ей. Вскорѣ послѣ рожденія, мужество и сила дѣтей под-
вергаются испытанію, и дѣти, оказавшіяся крѣпкими, получаютъ об-
щественное воспитаніе. Населеніе острова живетъ большею частью
на цвѣтущихъ лугахъ; при роскошнѣйшихъ дарахъ природы, оно
ведетъ привольный, умѣренный образъ жизни, питается преиму-
щественно вареною пищей и жаренымъ мясомъ, но безъ возбуждаю-
щихъ пряностей. Въ странѣ много птицъ и рыбъ; жители ѣдятъ
также и змѣй. На каждый день назначенъ опредѣленный родъ пищи.
Они занимаются всякими науками, особенно астрономіей. Для письма
У нихъ всего семь знаковъ, но каждый изъ нихъ имѣетъ четыре
видоизмѣненія, такъ что эти семь знаковъ могутъ принимать двад-
цать-восемь значеній.

Семь лѣтъ прожили Ямвулъ и его спутникъ у этого блаженнаго
народа; потомъ они бьіли изгнаны, какъ злые люди, привыкшіе
къ дурнымъ нравамъ. Вновь предоставленные произволу морскихъ
волгъ, опи, послѣ чвгырехмѣсячнагэ плаванія, были, наконецъ, вы-
81*
брошены на песчаный и болотистый берегъ Индіи. Спутникъ Як-
нула утонулъ, самъ же Ямвулъ дошелъ до селенія, жители котораго
повели его въ Палимботру къ царю. Просвѣщенный царь, располо-
женный въ пользу грековъ, ласково принялъ несчастнаго и потомъ
отправилъ его, съ надежной охраной, въ Персію, откуда онъ, нако-
нецъ, пробрался въ «Элладу»—вѣроятно въ мѣстность, гдѣ уже былъ
въ употребленіи греческій языкъ (напримѣръ, въ Сирію). И вотъ,
по возвращеніи изъ долгаго странствія, онъ записалъ свои воспоми-
нанія о блаженномъ островѣ и объ Индіи.

Діодоръ передаетъ только этотъ скудный оставь сочиненія
Ямвула, которое очевидно было наполнено живописными подробно-
стями о небывалыхъ людяхъ и явленіяхъ природы. Но какъ ни ску-
денъ этотъ оставь, онъ даетъ намъ полное основаніе признать сочи-
неніе Ямвула за изложеніе утопіи, противополагающей испорченному
культурой обществу первобытную простоту и добродѣтель, такъ-на-
зываемаго, естественнаго состоянія человѣчества.

Этотъ новый родъ литературы вносилъ въ нее двѣ новыя осо-
бенности, имѣвшія впослѣдствіи большое значеніе. Онъ давалъ боль-
шой просторъ вымыслу и фантазіи и вводилъ прозаическую форму
въ ту область, которая до тѣхъ поръ признавалась областью поэзіи
и въ которой допускалась только форма стихотворная. Въ этихъ двухъ
отношеніяхъ онъ имѣлъ большое вліяніе на будущій романъ, кото-
рый, какъ мы увидимъ, соединялъ романическое содержаніе эроти-
ческихъ разсказовъ съ сюжетомъ, не заимствованнымъ изъ мѣст-
ныхъ сказаній, а вымышленнымъ, и съ прозаической формой повѣ-
ствованія. Включеніе эротическаго элемента въ эту описательную и
сентиментальную идиллію создало романъ, придавъ ей драматическое
дѣйствіе.

Когда совершилось это сліяніе двухъ элементовъ въ новый родъ
литературы—опредѣлить очень трудно. Можно только догадываться,
что это произошло въ послѣднемъ столѣтіи до нашей эры. Сначала
въ новомъ родѣ литературнаго творчества преобладалъ описательный
элементъ фантастическихъ путешествій, и представителемъ этой поры
въ литературѣ былъ Антоній Діогенъ. Но вскорѣ эротическая сто-
рона заняла въ романѣ первое мѣсто, подчиняя этотъ элементъ сво-
имъ требованіямъ и пользуясь имъ для собственныхъ цѣлей. Пред-
ставителями этого дальнѣйшаго шага въ исторіи греческаго ро-
мана были Ямвлихъ, Геліодоръ, Ксенофонъ Эфесскій, Ахиллъ Та-
цій. Описательный элементъ фантастическихъ путешествій давалъ
этимъ авторамъ возможность не оставаться при одномъ раз-
сказѣ о взаимныхъ отношеніяхъ влюбленной четы; онъ сообщалъ
пестроту и разнообразіе содержанію романа. Въ этомъ смыслѣ
первый удачный опытъ такого романа долженъ былъ сразу опре-
дѣлить дальнѣйшій его составъ и характеръ. Правда, кругъ
странствованій и похожденій, входившихъ въ греческій романъ,
мало-по-малу съуживался; герои и героиня романовъ подъ конецъ
уже странствуютъ и подвергаются тяжелымъ испытаніямъ судебъ
почти исключительно въ восточномъ углу того Средиземнаго моря,
которое было, такъ сказать, внутреннимъ моремъ тогдашняго куль-
турнаго міра. Романъ дѣлаетъ въ этомъ отношеніи шагъ впередъ къ
реальной жизни, на сколько такой шагъ былъ возможенъ въ то время
разложенія философской мысли и сильной жажды хотя бы фан-
тастическаго выхода изъ бездушныхъ условій современности. Но фа-
була странствованій по морямъ, пребыванія въ плѣну у разбойни-
ковъ, фабула всякого рода опасностей, которымъ подвергаются ге-
рои и героиня въ своихъ странствованіяхъ, никогда нѳ покидала
греческаго романа.

До насъ дошло—правда, въ очень неполномъ видѣ—содержаніе
одного изъ старѣйшихъ греческихъ романовъ, наглядно и какъ
нельзя болѣе убѣдительно доказывающее именно такое происхож-
деніе этого новаго рода литературы. Мы разумѣемъ романъ Антонія
Діогена: «Чудеса по ту сторону Туле»*) (тшѵ блер ѲобЦѵ аліотшѵ
Хоуоі хо’), въ двадцати-четырехъ книгахъ, повѣствовавшій о стран-
ствованіяхъ и похожденіяхъ влюбленной четы и ея друзей. Краткое
извлеченіе изъ этого романа сохранилось у патріарха Фотія въ его
«Библіотекѣ», или христоматіи. Полагали, что авторъ жилъ въ на-
чалѣ третьяго столѣтія христіанской эрѣц но новѣйшія изслѣдованія
относятъ его жизнь и литературную дѣятельность скорѣе къ пер-
вому вѣку, къ порѣ возрожденія пиѳагореизма, во главѣ котораго
стоялъ тогда Аполлоній Тіанскій. Авторъ воспользовался накопив-
шимися въ его время вѣрными и сказочными свѣдѣніями о близ-
кихъ и отдаленныхъ странахъ, многими сочиненіями предшество-
вавшихъ ему географовъ, историковъ, собирателей странныхъ слу-
чаевъ и приключеній, утопистовъ, и предпосылалъ каждой изъ сво-
ихъ двадцати-четырехъ книгъ перечисленіе авторовъ, на основаніи
которыхъ составленъ его разсказъ. Эротическій элементъ еще очень
слабъ въ романѣ Діогена. Любовь еще не главный мотивъ въ этомъ
романѣ, а только входитъ въ него, какъ придатокъ. Быть можетъ,
Діогенъ былъ первымъ по времени греческимъ романистомъ; но если онъ
и имѣлъ предшественниковъ въ этой области литературы, то все-таки
несомнѣнно, что позднѣйшіе романисты держались проложеннаго имъ
пути. Мы находимъ и въ ихъ романахъ туже слабость психологиче-
скаго анализа и тоже изобиліе внѣшнихъ приключеній, вызывае-

•) Туле — воображаемый островъ на крайнемъ сѣверномъ предѣлѣ земла.
мыхъ простою случайностью и смѣняющихся одно другимъ какъ
фигуры калейдоскопа.

Одну изъ особенностей греческаго романа, въ высшей степени
ослаблявшую психологическій его интересъ, была идея о могуществѣ
судьбы, подготовляющей жестокія испытанія влюбленной четѣ, о
тоуі), властвующей по своему произволу надъ влюбленными. Въ
послѣдніе вѣка древне греческой образованности, когда люди извѣ-
рились во все, что воодушевляло и направляло ихъ прежде, когда
самый фактъ человѣческаго существованія терялъ свой нормаль-
ный и здоровый смыслъ въ глазахъ мыслящаго человѣка, слу-
чаю, естественно, приписывалось безпредѣльное могущество. То
было относительно новое божество, неизвѣстное Гомеру, являющееся
у позднѣйшихъ поэтовъ въ качествѣ «демона* на службѣ высшихъ
боговт., предназначающее человѣку то, что не можетъ зависѣть отъ
его воли: рожденіе, смерть, счастіе или несчастіе. Значеніе этого бо-
жества усиливалось все больше и больше въ представленіи грека,
по мѣрѣ того, какъ блѣднѣло значеніе олимпійскихъ боговъ. Оно
опрокидывало всѣ соображенія и разсчеты человѣка; оно перебра-
сывало его изъ одной безсмысленной случайности въ другую. Когда
рушилось все эллинское государственное устройство, когда Л1ак> до-
нія сокрушила независимость Греціи и, послѣ Александра Македон-
скаго, борьба діадоховъ и эпигоновъ быстро приводила отъ побѣды
къ пораженію, отъ величія къ глубокому униженію, порождая н
быструю смѣну личнаго положенія, счастія и несчастія частныхъ
лицъ, жизнь, естественно, стала представляться игрою легко-
мысленной и коварной случайности. Народное убѣжденіе въ ничѣмъ
неоіраничѳнномъ могуществѣ этого божества перешло и въ тогдашнюю
комедію. И въ ней является оно неразумнымъ произволомъ, который
услаждается безустанной смѣной приключеній, посылаемыхъ имъ не
только людямъ, но и богамъ. При такомъ господствѣ случая, психологи-
ческому развитію характеровъ пе оставалось мѣста въ греческомъ ро-
манѣ. Все зависѣло -въ немъ отъ силъ и рѣшеній, лежащихъ внѣ
человѣка. Краткій обзоръ Діогенова романа, оставленный Фотіевъ, не
даетъ возможности опредѣлить, какую роль играло въ немъ это божество,
но всѣ послѣдующіе греческіе романы отводятъ ему господствующую
роль въ судьбахъ человѣка. И у позднѣйшихъ романистовъ, какъ
у Діогена, придается особенная важность изрѣченіямъ оракуловъ, кото-
рымъ сначала перестали вѣрить, а потомъ, въ пору безъисходнаго
и безотраднаго скептицизма, вѣрили опять по всей римской импе-
ріи, и къ которымъ обращались съ запросами уже не по важнымъ
государственнымъ дѣламъ, а по дѣламъ самымъ обыденнымъ, спра-
шивая, можно-ли ожидать выгодъ отъ того или другаго предпріятія,
покупать-ли рабовъ, вступать-ли въ бракъ, или какъ вылѣчить боль-
наго. Вопрошеніе оракуловъ стаю обиходной потребностью ежеднев-
ной жизни тогдашняго человѣка, и рс-мапъ былъ въ этомъ отноше-
ніи отраженіемъ современной дѣйствительности. Преслѣдуемые слѣ-
пымъ случаемъ герои предпринимали новыя странствованія по ука-
занію оракуловь, которымъ истомленный и обезсиленный сомнѣнія-
ми умъ продолжалъ давать значеніе рядомъ съ всемогущей судьбой,
совмѣщая внушенія боговъ съ произволомъ чистой случайности. По-
слѣ всѣхъ превратностей и бурь, посылаемыхъ влюбленнымъ «завист-
ливою судьбой», небо подъ конецъ прояснивается въ греческомъ ро-
манѣ, и попутный вѣтеръ направляетъ преслѣдуемую добродѣтель
въ желанную гавань счастія. Счастливый исходъ, въ которомъ ка-
рается порокъ и награждается добродѣтель, составлялъ существен-
ную принадлежность греческаго романа.

Таково было первоначальное содержаніе того рода литературы,
который въ наше время получилъ въ Европѣ такое громадное раз-
витіе и значеніе. Что касается ого формы, то ей была придана гре-
ками послѣднихъ столѣтій тончайшая риторская обработка. Діогенъ,
повидимому, еще заботился не столько о формѣ, сколько о настрой-
кѣ и разнообразіи своего повѣствованія. Но послѣ него произошли
въ этомъ отношеніи большія перемѣны. Софисты новой формаціи,
мастерски владѣвшіе словомъ, снова получили большое значеніе въ ли-
тературѣ и въ обществѣ. Римскіе императоры отличали ихь, города
оказывали имъ величайшій почетъ, ставили ихь статуи ка площадяхъ.
Всѣ стремились па это блестящее поприще. Возвышеніе софистики
было вызвано стремленіемъ грека къ художественной красотѣ рѣчи.Она
стала существенной основой всякаго высшаго образованія, какъ впо-
слѣдствіи въ западной Европѣ, такъ-яазываемыя, «Іштапіога». Вся
молодежь высшихъ классовъ того времени обучалась въ школахъ софи-
стовъ обработкѣ небольшихъ темъ, заучивала наизусть образцовые
отрывки изъ древнихъ авторовъ; учителя объясняли ей на своихъ
работахъ, какъ надо писать, и исправляли работы учениковъ, сообра-
жаясь съ классическими образцами прежнихъ временъ. Художествен-
пая техника рѣчи вырабатывалась систематически, съ необыкновенною
тонкостью и большимъ остроуміемъ. Даже гимнастика и музыка, состав-
лявшія существенную часть древне-гречяскаго воспитанія, уступили
теперь первое мѣсто риторикѣ. Даровитому художнику слова, греку,
естествеино принадлежало первое мѣсто въ такомъ образовательномъ
дѣлѣ, которое поэтому получило національно-эллппскій оттѣнокъ.
Живий духъ великихъ дней древности, создавшій общественныя учре-
жденія и нравы Греціи, изсякъ; но формы, въ которыя онъ отлился,
были по прежнему прекрасны, опѣ еще держались, охраняемыя благо-
говѣніемъ потомства. Эта формы были безконечно дороги страстнымъ
поклонникамъ эллинизма, иомяиншимъ лишь свѣтлыя его стороны и
забывавшимъ темныя; изученіе красиваго, гибкаго, музыкальнаго
языка, его литературная и ораторская обработка оставались одною
изъ величайшихъ національныхъ задачъ грека Какъ прекрасная
форма, греческая рѣчь еще существовала во вссй своей преле-
сти и продолжала плѣнять образованный греко римскій міръ, хотя
и утратила свое животворное содержаніе. Красота рѣчи, какъ формы,
независимо отъ ея содержанія, чистое искусство для искусства въ
примѣненіи къ живому и литературному слову—такова была цѣль, къ
которой стремились софисты нерѣдко съ блестящимъ успѣхомъ. Чтеніе
еще пе было тогда одиночнымъ, кабинетнымъ запятіемъ; писатель,
прежде всего, назначалъ свое сочиненіе для публичнаго чтенія, и
ораторское искусство сливалось у него съ авторскимъ. Софистъ вы-
ступалъ и въ школѣ, и передъ публикой, въ одно и тоже время,
и какъ ораторъ, и какъ авторъ. Онъ произносилъ красивыя рѣчи на
религіозныхъ и большихъ семейныхъ праздникахъ, онъ являлся
предстателемъ за общину или цѣлую провинцію передъ властями
и самимъ императоромъ. Заранѣе приглашенный афишами и вѣстов-
щиками, народъ стекался въ театръ, въ нанятый залъ илп въ соб-
ственный домъ оратора, чтобы послушать софиста. Какъ въ нате
время пѣвцы и вообще артисты объѣзжаютъ чужія земли, чтобы
публично показывать свое искусство, такъ объѣзжали тогда риторы
чужія земли и пропзносили свои рѣчи. Туземные софисты устрои-
пали словесныя состязанія съ пріѣзжими. Софистъ являлся передъ
публикой въ сопровожденіи многочисленныхъ учениковъ, въ роскош-
ной одеждѣ, и говорилъ па заранѣе обработанную имъ тему, или
импровизировалъ на тему, предложенную ему публикой. И рѣчь его
вызывала въ этой публикѣ, которая сама прошла черезъ риторскую
школу, то громкіе крики одобренія, рукоплесканія, маханіе платка-
ми, то недовольство и критику. Публика посѣщала зти собранія,
какъ мы посѣщаемъ теперь концерты; ораторъ выступалъ на сцену
какъ актеръ; вся наружность его отвѣчала тому дѣйствію, которое
онъ хотѣлъ произвести своею рѣчью. Онъ обработывалъ спой го-
лосъ упражненіемъ и охранялъ его діэтой, какъ пѣвецъ; рѣчь его
лилась, какъ звуки музыки, иногда переходила даже въ пѣніе, и
могла нравиться даже людямъ, не знавшимъ греческаго языка. Рѣчь
сопровождалась образной жестикуляціей, которою ораторы до край-
ности злоупотребляли, въ изступленіи вскакивая съ своего кресла к
предаваясь дикой мимикѣ- Торжественная и роскошная обстановка
этой 'публичной рѣчи», такъ мало похожей на современную намъ
«публичную лекцію», свидѣтельствовала о томъ, какую огромную
важность придавало общество всему этому зрѣлищу и какъ силь-
но интересовалось имъ. Ученики стекались къ знаменитѣйшимъ
софистамъ со всѣхъ концовъ имперіи; о нихъ говорили, ихъ про-
славляли, какъ великихъ людей, какъ геніальные таланты. Такою
знаменитостью былъ, напримѣръ, Иродъ Аттикъ, о которомъ мы
уже упоминали: онъ пользовался славой великаго учителя рѣчи,
былъ другомъ императоровъ и прославленнымъ благодѣтелемъ го-
рода, на пользу и украшеніе котораго щедро употребилъ свое
большое состояніе; его звали «царемъ рѣчи», «языкомъ эллиновъ».
Таковъ былъ и Полѳмонъ, жившій въ тоже самое время въ другомъ
разсадникѣ софистовъ — въ Смирнѣ, и прославившійся своими им-
провизаціями. Онъ занимать лучшій домъ въ этомъ роскошномъ го-
родѣ, являлся передъ публикой, окруженный великолѣпіемъ и пыш-
ностью, относился къ городскимъ властямъ, какъ высшая власть,
къ государямъ—нѳ какъ подданный, къ богамъ - какъ равный, и да-
же не оказывалъ обычнаго смирѳиія передъ публикой.

Глубокіе слѣды оставити по себѣ эти софисты и риторы повой
формаціи на всей прозаической литературѣ грековъ. Ихъ вліяніе
господствовало не только въ ораторскомъ искусствѣ, не только
въ такъ - называемой «изящной словесности», но проникло и въ
исторію и философіи». Риторика, какъ искусство, стала подъ этимъ
вліяніемъ законодательницей литературы. Форма получила такой пе-
ревѣсъ надъ содержаніемъ, что намъ теперь трудно понялъ, по со-
хранившимся рѣчамъ этихъ софистовъ, какъ могли восхищаться ими
тысячи и десятки тысячъ слушателей. Дѣйствительное, искреннее
чувство рѣдко связывало оратора съ тою темой, о которой онъ го-
ворилъ; сго связывала съ пею исключительно одна только фантазія,
и онъ давалъ ей полный просторъ, пренебрегая реальнымъ смысломъ
явленій, липіь-бы только выказать тонкіе пріемы и особенности
своего декламаторскаго искусства. Все было возможно для ве чикаго
оратора: отъ его воли зависѣло представить малое великимъ и ве-
ликое малымъ, онъ умѣлъ развить любую мысль, вовсе не раздѣляя
этой мысли, его техника преодолѣвала всѣ трудности, его могуще-
ство незнало предѣловъ. То было нѳ живое, а исключительно фор-
мальное краснорѣчіе, содержаніе котораго опредѣлялось произволомъ
оратора и требованіями его техники. Эти риторы и софисты, ко-
нечно, нѳ имѣли въ виду намѣренно вводить своихъ слушателей въ
заблужденіе, да и сама публика, услаждаясь совершенствомъ ора-
торской техники, уже нѳ искала въ ихъ рѣчахъ глубокаго убѣжде-
нія или чувства; бездушный виртуозъ, исполняющій передъ нами,
съ неподражаемымъ техническимъ совершенствомъ, музыкальныя
піесы, отнюдь не за,дается цѣлью обмануть пасъ; онъ самъ обыкно-
веино видитъ въ совершенной техникѣ всю силу и прелесть искус-
ства; избирая для публичнаго исполненія трудныя піесы, 6-ѣдньы
внутреннимъ смысломъ и содержаніемъ, онъ думаетъ только доста-
вить удовольствіе своимъ слушателямъ, плѣнить и увлечь ихъ пре-
лестью звука, безъ всякаго отношенія къ его содержанію. И мы,
однакоже, рукоплещемъ такому виртуозу, хотя мы и не греки вре-
менъ упадка, и наша исторія—не столько въ прошломъ, сколько въ
будущемъ. Техника слова, какъ и всякая техника, требовала отъ
софиста и ритора страшной усидчивости и большаго труда. Они при-
лежно изучали древнихъ писателей, грамматическія свойства и осо-
бенное: и роднаго языка, искали чисто-аттическихъ формъ рѣчи, вы-
тѣсненныхъ изъ повседневнаго употребленія условнымъ общегрече-
скимъ языкомъ македонскаго періода. Разумѣется, эти настойчивыя
усилія были напрасны; воскресить умершее было дочти такъ же не-
возможно тогда, какъ невозможно современному намъ человѣку го-
ворить иначе, какъ формально правильно, на мертвомъ языкѣ грека,
римлянина иля индійца; но они, тѣмъ но ѵенѣе, работали усердно
надъ тЁмъ, что представлялось имъ существенною задачей хоро-
шаго оратора и писателя. Нѣкоторые изъ нихъ погружались въ
археологію языка, и въ древнихъ памятникахъ, поросшихъ заб-
веніемъ, отрывали старыя, вышедшія изъ употребленія слова и
выраженія, уже непонятныя нихъ современникамъ. Это были са-
мые послѣдовательные риторы, къ которымъ только отчасти при-
мыкали тѣ, кто шелъ на уступки языку своего времени, хорошо
понимая невозможность говорить въ первые вѣка христіанства язы-
комъ писателей и памятниковъ, послѣ которыхъ прошло чуть не
тысячелѣтіе. Эти послѣдніе риторы и софисты, щеголяя аттицяз-
момъ своей рѣчи, въ то жѳ время вносили въ языкъ свои нововве-
денія и дѣлали ого пестрымъ отраженіемъ многихъ эпохъ съ свой-
ственными имъ формами рѣчи. Въ распространившуюся теперь и
господствующую прозаическую форму литературнаго творчества бы-
ли внесены ими слова и обороты, свойственные языку древней по-
эзіи, и такимъ образомъ была создана ими та «-поэтическая проза*,
которую сравниваютъ со страусомъ, имѣющимъ великолѣпные перья,
способнымъ бѣгать и размахивать ими, но безсильнымъ поднять
ими свое тяжеловѣсное тѣло. Софисты и риторы считали всѣ об-
ласти творчества доступными искусственной обработкѣ и вклю-
чали поэзію въ кругъ своей ораторской и литературной дѣятелей» 
сти. На религіозныхъ и общественныхъ праздникахъ они подра-
жали въ своихъ рѣчахъ, въ прозаической формѣ, гимнамъ и дру-
гимъ произведеніямъ древней лирики. Софистическія' восхваленія
весны; соловья или розы прямо претендовали на соперничество съ
и ими. Тотъ же искусственно-поэтическій пріемъ былъ примѣненъ и
къ разсказу, къ новеллѣ, въ изложеніи которыхъ софистъ и риторъ
охотно соперничали съ эпиками прежнихъ временъ. Однимъ изъ пло-
довъ этой риторской поэзіи былъ и греческій романъ.

Софистическое краснорѣчіе, чуждавшееся реальной дѣйствитель-
ности, любило возбуждать и горячить воображеніе фантастическими
представленіями о сильныхъ страстяхъ, о насильственныхъ, даже
кровавыхъ, событіяхъ. До насъ дошли темы, которыми занимались
въ риторскихъ школахъ и которыя переносились потомъ изъ школы въ
публику, въ театръ. Рядомъ съ темами классической древности, софи-
сты и риторы р&зработывали темы фантастическія, вымышленныя, ко
торыя Квинтиліанъ называетъ «поэтическими томами». Приводимъ для
примѣра сднуизъ такихъ темъ: Юноша, попавшій въ руки морскимъ раз-
бойникамъ, пишетъ отцу о выкупѣ. Напрасно. Дочь атамана, которая его
любитъ, беретъ съ юноши клятву, что онъ женится на ней, если будетъ
освобожденъ ею. Она бѣжитъ съ нимъ отъ своего отца; юноша возвра-
щается съ нею на родину и женится на ней; во отецъ его требуетъ,
чтобъ онъ женился па богатой вдовѣ и развелся съ дочью разбой-
ника. Сынъ отказывается исполнить это требованіе, и отецъ отъ
него отрекается. Въ подобныя темы входили также и сюжеты изъ
народныхъ эротическихъ легендъ. Лю ювь играла вообще большую
роль въ школьныхъ и публичныхъ упражненіяхъ риторовъ и со-
фистовъ. Они усердно занимались ею и въ своихъ разсужденіяхъ о
природѣ и существѣ любви, и въ образцахъ любовной переписки, ко-
торая вошла потомъ въ греческій романъ, и въ самостоятельно
обработанныхъ эротическихъ разсказахъ.

Въ главныхъ и общихъ чертахъ, греческій романъ выработался
изъ всѣхъ упомянутыхъ нами элементовъ, съ сримѣсью риториче-
ской и софистической прозы. Но переходныя явленія литературы,
отъ любовнаго разсказа къ любовному роману, нѳ дошли до насъ.
<;амч риторы и софисты, подъ вліяніемъ которыхъ выросла эта но-
вая форма литературнаго творчества, большею частью сторонились
отъ нея впослѣдствіи, и даже не придумали для нея особаго названія.
Позднѣйшіе читатели называли эти романы «драмами», «драмати-
ческими разсказами», относя ихъ такимъ образомъ къ одному изъ
тѣхъ трехъ родовъ, на которые тогдашніе учебники риторики дѣ-
лали всѣ вообще повѣствованія, называя ихъ историческими, судебными
или драматическими и разумѣя подъ послѣдними разсказы о собы-
тіяхъ вымышленныхъ, но возможныхъ въ дѣйствительности, и въ
этомъ отношеніи сходные съ сюжетами, такъ называемой, новой
комедіи.

Первымъ греческимъ романомъ, о которомъ мы имѣемъ положи-
тельныя свѣдѣнія, быгь романъ Ямвлиха. О самомъ авторѣ мы
узнаёмъ изъ содержанія его романа, въ кот орый онъ включилъ крат-
кую исторію своей жизни, что онъ былъ сиріецъ по происхожденію.
Воспитанный на языкѣ и въ нравахъ своей страны, онъ нау-
чился впослѣдствіи вавилонскому языку, вавилонскимъ обычаямъ и
исторіи. По-гречески Ямвллхъ выучился еще позднѣе, но съ такимъ
успѣхомъ, что выработалъ изъ себя искуснаго ритора. Романъ его
былъ написанъ еще при жизни императора Марка Аврелія, во второй
половинѣ втораго вѣка христіанской эры, въ самое цвѣтущее время той
софистики новой формаціи, о которой мы говорили выше. Авторъ
с

назвалъ его «Вавилонскими разсказами* (Іаторіаі В7[Ы.шѵѵах7І),
обозначая этимъ именемъ театръ разсказываемыхъ имъ событій и
источникъ, откуда почерпнуто имъ самое повѣствованіе. По его сло-
вамъ, весь его романъ не что иное, какъ одна язь древне-вавилон-
скихъ исторій, переданныхъ ему учителемъ-вавилоняниисмъ; но
этому авторскому свидѣтельству нельзя давать буквальной вѣры:
оно могло быть только литературнымъ пріемомъ, очень употреби-
тельнымъ въ то время,—не болѣе. Романъ былъ обширенъ. По сви-
дѣтельству Свиды, котораго обширный сборникъ относится къ поло-
винѣ десятаго вѣка, романъ Ямвлиха состоялъ изъ 39 или 35 книгъ;
извлеченіе изъ этого романа въ сборникѣ патріарха Фотія останавли-
вается на шестнадцатой книгѣ- Оно знакомитъ насъ съ фабулой
Ямвлихова романа:

Красавицу Снпониду, уже соединенную узами брака съ любимымъ ею Рода-
помъ, преслѣдуетъ своими предложеніями овдовѣвшій вавилонскій царь Гаркы
Получивъ ея отказъ, царь велитъ посадить ее на золотую цѣпь к распять Родана
на крестѣ: но Спнонида выручаетъ Родана съ креста, и оба онн спасаютса бѣг-
ствомъ. Царскіе евнухи, которымъ была поручена казль Родава, лишаются
за свою оплошность ушей и носовъ, и отправлены слѣдомъ за бѣжавшими:
чтобъ отыскать ихъ, они пускаются въ путь по двумъ различнымъ направ-
леніямъ. Подробности этихъ странствованій, этой погони составляютъ содержаніе
романа. Послѣ множества необычайныхъ приключеній, Родамъ дѣлается вавилон-
скимъ царемъ и обладателемъ Синовр.ды.

То былъ длинный рядъ чисто-внѣшнихъ событій и случайно-
стей, всякихъ бѣдъ и напастей, смертельныхъ опасностей и чудесныхъ
спасеній, среди которыхъ почти нѣтъ мѣста живой характеристикѣ дѣй-
ствующихъ лицъ и внутреннему міру героя и героини. Влюбленная
чета Ямвлиха ни чѣмт не отличается отъ такой же четы другихъ
греческихъ романистовъ. Внѣшней пестротѣ содержанія вполнѣ со-
отвѣтствуетъ внутренняя пустота его. Психологическій интересъ,
развитіе характеровъ, внутренняя связь смѣняющихся событій, игъ
психическая необходимость — всѣ эти современныя особенности
хорошаго романа выработаны только романистами новаго вре-
мени. Не дальше какъ въ семнадцатомъ вѣкѣ возникшій во Фран-
ціи любовный романъ въ сущности былъ еще очень похожъ на
< Вавилонскіе разсказы» Ямвлиха. Одну только характерную черту
представляетъ этотъ первый греческій романъ. Увѣряя читателя, что
онъ только повторяетъ разсказы своего вавилонскаго учителя, что,
слѣдовательно, онъ далекъ отъ вымысла, авторъ стремится прядать сво-
ему повѣствованію мѣстный колоритъ и достигаетъ этого до извѣстной
степени, благодаря своему личному знакомству съ тѣми мѣстностями
Азіи, гдѣ происходитъ дѣйствіе романа. Отсюда включенныя имъ
въ романъ подробности о вавилонскихъ храмовыхъ обычаяхъ, о
магіи, о великолѣпной одеждѣ вавилонскаго царя и т. и.; но общій
характеръ романа пссомнѣняо носитъ рѣзкій отпечатокъ риторской
и софистической манеры, господствовавшей въ то время въ грече-
ской литературѣ.

Вторымъ, по времени, греческимъ романистомъ, намъ извѣст-
нымъ, былъ Ксенофонъ Эфесскій, отъ котораго дошли до насъ
<Эфесскіе разсказы» (Е^аіахй), въ пяти книгахъ. О личности его мы
ничего не знаемъ, романъ ого не представляетъ даже и приблизи-
тельныхъ данныхъ для опредѣленія хотя бы того времени, когда онъ
жилъ. Одни относятъ его ко второму, другіе къ пятому столѣтію
христіанской эры. Можно только догадываться, что онъ писалъ до
опустошенія знаменитаго эфесскаго храма Артемиды готами въ 263
году

И въ романѣ Ксопофона эфесскаго таже влюбленная чета,
весьма слабо обрисованная со стороны характеровъ, таже цѣпь
опаснѣйшихъ случай и остей и долгихъ, запутанныхъ, связанныхъ
чксто-внѢшеимъ образомъ, приключеній,’ тѣже морскіе разбойники,
и таже счастливая развязка. Особенность этого романа заключается
разьѣ только въ томъ, что главныя ето дѣйствующія лица пускаются
въ путь безъ всякой надобности, пакъ бы для того только, чтобъ
Удовлетворить требованія, предъявлявшіяся въ то время къ роману:

Габровомъ, сынъ знатнаго эфесскаго гражданина, сдѣлался предметомъ обо-
жаніи для своихъ эфесскихъ согражданъ и для жителей цѣлой провинціи. Онъ
гакъ возгордился этимъ, чтс уже не считалъ никого равнымъ собѣ я издѣвался надъ
Просомъ, будто бы безсильнымъ уязвить его. Разгнѣванный Эросъ, на праздничномъ
шествіи къ храму Артемиды, зажигаетъ въ сердцѣ гордаго юноши сильную лю-
къ эфессвсй дѣвушкѣ Анѳіи. Таже страсть охватываетъ и Акѳію, и оба
они нѣкоторое время безмолвно страдаютъ другъ го другѣ. Оракулъ колофон-
наго Аполлона, ва робкій вопросъ родителей о причинѣ страданій ихъ дѣтей,
опрываегъ имъ эту причину и указываетъ простое сі>едство къ исцѣленію,
присоединяя смутныя предсказанія о долгихъ странствованіяхъ и испытаніяхъ,
ожидающихъ влюбленную чету, которой потомъ выпадетъ наконецъ и „счастли-
жребій". Родители женятъ влюбленныхъ; но вскорѣ, исподняя божественную
нолю оракула, посылаютъ юную чету въ путешествіе, съ котораго и наюшакпа
всѣ ея бѣдствія и жестокія испытанія. Влюбленные уже были соединены бр*
комъ, имъ оставалось только наслаждаться счастіемъ въ Эфесѣ; во сложивпгійсл
типъ греческаго романа требовалъ страиегвованій и приключеній, и вотъ автора
выручаетъ пріемъ, невозможный въ нате время: его выручаетъ оракулъ,  бѣд-
ственное странствованіе постигаетъ влюбленную чету ке вслѣдствіе какой ннбудь
необходимой крайности, не внезаино и неожиданно, а, такъ сказать, съ ея согла-
сія н вѣдома, она добровольно обрекаетъ себя на подтвержденіе священнаго
прорицанія. Намекъ ііринимоеіея за велѣніе и исполняется, какъ ^внушеніе
свыше. Читатель, къ току же, знаетъ, въ силу того же прорицанія, что
какіе бы ужасы ни разразились надъ Габрокомомъ и Аноіей, они, въ концѣ до
новъ, будутъ спасены даже сь того костра, на который авторъ возводитъ ІаОрс-
ксма, и будутъ счастливы въ силу того же прорицанія. Развязка извѣстна ему
заранѣе. Родители юныхъ супруговъ также могутъ не особенно тревожиться ихъ
приключеніями. Божество служитъ инъ порукой за возвратъ и счастіе дѣтей.
Юная чета попадаетъ къ разбойникамъ и каннибаламъ только для испытанія
ея супружеской вѣрности.

Рядомъ съ «Эфесскими разсказами» Ксенофсна мы назовемъ
романъ, дошедшій до насъ только въ латинской оболочкѣ ч
ставшій впослѣдствіи, въ средніе вѣка, народною книгой въ запад
ной Европѣ—«Исторію Апозлопія Тирскаго». Въ виду того значенія,
какое получилъ этотъ романъ, приводимъ его содержаніе:

Царь Антіохъ, пребывающій въ одноименномъ ему городѣ Антіохіи, жи-
ветъ въ преступной связи сь своей дочерью. Чтобъ удалить отъ нея жениховъ
онъ предлагаетъ каждому изъ нихъ загадку. Всѣ, кто не могъ разрѣшить этихъ
загадокъ, а иногда и тѣ, которымъ это удавалось, подвергались казни: имъ
отрубали головы, которыя, въ видѣ предосіережевія, вывѣшивались надъ воро
тали дворца. Въ числѣ многихъ принцевъ и вельможъ, въ Антіохію пріѣзжаетъ г
Аполлоній изъ Тира, „первый человѣкъ своего роднаго города"; оаъ разгадываетъ
предложенную ему загадку, въ которую царь облекъ свою нечестивую связь съ
дочерью; но царь, тѣмъ не менѣе, отвергаетъ его, даже грозить ему смертью.
Аполлоній поспѣшно возвращается въ Тиръ, нагружаетъ тамъ корабль сь хлѣ-
бомъ и драгоцѣнностями п ночью выходитъ на немъ въ море. Рабъ, посланный
за винъ Антіохомъ, уже не находить его въ Тирѣ и возвращается къ царю,
который обѣщаетъ большую награду тому, кто доставитъ ему Аполлонія живымъ
или мертвымъ. Пока его ищутъ, Аполлоній приплываетъ въ Тарсъ, въ Киликіи.
Его землякъ, Гелленикь, сообщаетъ ему тамъ о царскомъ указѣ; одинъ изъ мѣ-
стныхъ гражданъ, Странгвиллъ, у котораго онъ проситъ убѣжища въ Тарсѣ,
говоритъ ему, что въ городѣ іолодь: Аполлоній великодушно уступаетъ гражданахъ
часть привезеннаго имъ хлѣба по той цѣнѣ, по которой купилъ его самъ, и благо-
дарные граждане ставятъ въ честь его мѣдную статую на рынкѣ.

Аполлоній спѣшитъ въ Кирону. Но буря разбиваетъ корабль и выбрасываетъ
одного Аполлонія на берегъ живымъ близь Кировы. Встрѣтившійся старый рыбакъ
даетъ ему пріютъ подъ своимъ бѣднымъ кровомъ и удѣляетъ ему половину собственной
одежды. По совѣту рыбака, Аполлоній идетъ въ городъ; тамъ, въ гимназіи, онъ
располагаетъ въ свою пользу, сначала искусною игрой въ мячъ, „паря всего
края", Архистратя, присутствующаго на состязаніи, потамъ ловкой помощью
во время купанья Царь зоветъ его къ своему столу; царская дочь, во-
шедшая въ залу, тюбы привѣтствовать гостей, предлагаетъ незнакомцу разсо-
ватъ свои приключенія. Когда она. по приглашенію отца, усладила собравшееся
общество пѣніемъ и игрой па лирѣ. Аполлоній высказываетъ условную похвалу
ея искусству и подтверждаетъ свои замѣчанія собственнымъ мимическимъ и му-
зыкальнымъ исполненіемъ. По просьбѣ дочери, царь оставляетъ пришельца у себя:
онъ іаеть царевнѣ уроки музыки. Однажды, гуляя съ Аполлоніемъ по рынку,
царь встрѣчаетъ троихъ знатныхъ юношей, которые домогаются руки его дочери.
Онъ посылаетъ Аполлонія къ дочери съ письмомъ, содержащимъ имена трехъ
жениховъ и дифру предлагаемаго каждымъ изъ нихъ вѣна: она должна написать,
кого изъ нихъ она предпочитаетъ. Но, вмѣсто этихъ жениховъ, царевна изби-
раетъ давно любимаго Аполлонія, и царь соединяетъ яхъ брачными узами.

Вскорѣ Аполлоній узнаетъ отъ одного тирскаго моряка, что Антіохъ и его
дочь убиты молніей, и что егс ожидаютъ въ Антіохіи для врученія ему царской
власти. Овъ спѣшитъ туда съ своею молодой супругой. На морѣ она разрѣшается
отъ бремени дочерью и впадаетъ въ омертвѣлое состояніе. Мертвое тѣло нельзя
держать на кораблѣ, и безутѣшный Аполлоній принужденъ согласиться на то,
чтобы трупъ его супруги былъ положенъ въ ящикъ и брошенъ въ море. Еа тре-
тій день ящикъ выброшенъ на берегь близь Эфеса; его паходить врачъ Хера-
монь; трупъ уже хотятъ предать огню, но подошедшій ученикъ Херамона замѣ-
чаетъ въ омертвѣломъ тѣлѣ признаки жизни. Мнимоумершая оживаетъ. По
просьбѣ несчастной, ее принимаютъ въ число цѣломудренныхъ жрицъ Артемиды.

Аполлоній, между тѣмъ, прибывъ въ Тарсъ, поручаетъ свсю маленькую дочь
и Лнкорпду, ея кормилицу, гражданину Странгзиллу и жепѣ его Діонисіи, и от-
іыываетъ въ Египетъ, Дочь его, по имени Таріія, воспитывается въ Тарсѣ. До-
стигнувъ чегырпадцатилѣтняго возраста, опа узнаётъ отъ умирающей Ликориды
< вое происхожденіе и имена своихъ родителей. Но Діонисія, имѣющая безобразную
дочь и потому раздраженная противъ красивой 'Гарсіи, поручаетъ одному изъ
своихъ рабовъ убить ее. Рабъ сторожить се въ то время, когда оиа, возвра-
щаясь изъ школы, по обыкновенію посѣщаетъ надгробный памятникъ, по-
ставленный ею Ликоридѣ на берегу моря, но въ это время являются пк-
|»ты, прогоняютъ его и уводятъ Тарсію. Рабъ сообщаешь Діонисіи, что Тар-
сія убита; та выказываетъ сильную печаль и ставить Тарсіи памятникъ рядомъ
съ памятникомъ Дикориды. А Пираты Пристаютъ въ Митиленѣ и продаютъ
Тарсію содержателю публичнаго дока. Но она умѣетъ охранить свою честь, тро-
гая посѣтителей мольбами. Публика щадитъ ее и тѣмъ не менѣе платитъ ей тѣ
деньги, которыя она должна представлять своему хозяину. Особенное уча-
стіе принимаетъ въ ней Атенагоръ, „первый человѣкъ въ томъ городѣ*.

По прошествіи четырнадцати лѣтъ, Аполлоній возвращается въ Тарсъ и
узнаётъ тамъ о мнимой внезапной смерти Тарсіи; онъ посѣщаетъ ея могилу и от-
плываетъ спять одинокій, печальный, распростертый на днѣ корабля. Вмѣсто
Тира, куда былъ направленъ корабль, его относитъ къ Митиленѣ. Тамъ въ это
время Нептуновъ праздникъ. Аполлоній позволяетъ праздновать и матро-
самъ. Они приглашаютъ на свой пиръ Атенагора, блуждающаго въ гавани и вос-
хваляющаго ихъ красивый корабль. Онъ прил*лмаетъ приглашеніе, замѣчаетъ от-
сутствіе хозяина, и узнавъ, что хозяинъ, го имени Аполлоній, лежитъ безутѣш-
ный и ко всему безучастный на двѣ корабля, тоскуя по своей дочери, спу-
скается внизъ, чтобы склонить его къ участію въ праздникѣ. Напрасно. Тогда
Атенегсръ, удивленный совпаденіемъ имени судохозяина еъ именемъ отца Тарсіи,
посылаетъ за кею къ содержателю публичнаго дома. По его совѣту, она спу-
скается на дно су,дна и старается утѣшить Аполлонія пѣніемъ, въ которомъ на-
мекаетъ на исторію своей жизни. Но Аполлоній отсылаетъ ес, давъ ей щедрую
еаграду. Ободренная Агеаагоромь, Тарсія опять спускается на дно судна, воз-
вращаетъ Аполлонію данныя имъ деньги и предлагаетъ ему нѣсколько зятадоп
АеоллоніВ разгадываетъ всѣ и въ отвѣтъ н& е» ласки отталкиваетъ ее тагъ, что
она надаетъ на ногъ. Съ плачемъ жалуется она на свою судьбу, и только теперь, послі
подробнаго разсказа объ ея жизни, Аполлоній узнабтъ свою дочь. Граждав е Ммтиле-
ны принимая живое участіе въ положеніи Аполлонія, казнятъ содержатели публич-
наго дома; въ честь Аполлонія, щедро одарившаго городскую общину, воздвигнута
статуя; Тарсія выходить замужъ за Атенаіора. По указанію сновидѣнія, Аеоллоеіі
отправляется съ дочерью п зятемъ въ Эфесъ, и разсказываетъ въ храмѣ Артемиды
въ присутствіи жрицъ, передъ изображеніемъ богини, всѣ свои приключенія. Супруга
узнабтъ его, и все семейство отправляется въ Антіохію, Аполлоній принимаетъ таю
принадлежащее ежу царство, ѣдетъ въ Тиръ, и тамъ возвсдитъ-яа престолъ Атена
гора, потомъ въ Тарсъ, гдѣ народъ побиваетъ камнями Страягвиллаи Діонисію, ул-
ченныхъ въ постыдныхъ умыслахъ (рабъ, но просьбѣ Тарсіи, освоболцееъ
отъ наказанія). Затѣмъ все семейство отправляется въ Кнрену. Ьрестарѣіий
царь Архнстратъ умираетъ, осчастливленный, на рукахъ своихъ близкихъ; бѣд-
ный рыбакъ молу чаетъ богатую награду, Гелленникь — также. Аполлоній цар-
ствуетъ надъ Антіохіей, Тиромъ и Кировой; въ счастливомъ сожительствѣ сь су-
пругой, онъ достигаетъ старости. Событія его жизни я жизни его близкихъ
разсказаны имъ самимъ, ч, по его приказанію, одинъ экземпляръ этого описаніи
положенъ въ эфессіоиъ храмѣ Артемиды, другой — въ его библіотекѣ.

Одна изъ причинъ, почему этотъ романъ, дошедшій до насъ на
латинскомъ языкѣ, признанъ переводомъ съ греческаго, заключается
въ томъ, что въ немъ лежать одинъ на другомъ, не перемѣшан-
ные и не согласованные между собою, два различныхъ слоя по-
нятій, нравовъ и даже выраженій: гроко-языческій и римско-хри-
стіанскій. Языческая основа всего разсказа и приставленныя къ ней
части ости изъ христіанскаго міра не могли принадлежать одному я
тому же автору. Полагаютъ, что этотъ романъ, первоначально вы-
шедшій изъ подъ пера греческаго софиста и ритора, былъ потомъ
передѣланъ римляниномъ въ народную книгу, которая поэтому и
имѣла большой успѣхъ въ средніе вѣка. Но пропуски и приставки
латинскаго переводчика, обличая весьма неопытную руку, остав-
ляютъ многія событія, разсказанныя въ этомъ романѣ, необъ&снен-
ными и необъяснимыми. Латинскій текстъ романа сшить, такъ ска-
зать, бѣлыми нитками. Читателю остается неизвѣстнымъ, зачѣмъ
Аполлоній четырнадцать лѣтъ не пользуется царскою властью, ожи-
дающей его въ Антіохіи, и какимъ образомъ жители Тарса, желая
укрыть своего благотворителя оть преслѣдованій Антіоха, открыто
воздвигаютъ ему старую па площади. Отсутствіе оракула, заранѣе
обрекающаго влюбленную чету на томительныя скитанія, показы-
ваютъ, что романъ прошелъ черезъ христіанскія руки.

Время и отечество греческаго автора намъ неизвѣстны; пола-
гаютъ, что онъ не могъ жить раньше третьяго вѣка христіанскій
эры. Самъ онъ, повидимому, скрывалъ свое имя, к съ этою цѣлью
приписалъ свой разсказъ самому Аполлонію. О латинской перера-
боткѣ его романа упоминается въ седьмомъ столѣтіи, но она могла
быть сдѣлана гораздо раныпе.

Мы ѳдвали ошибаемся, если скажемъ, что до сихъ поръ имѣли
дѣло но столько съ окончательно сложившимся греческимъ рома-
номъ, сколько съ его пачатками, съ первыми опытами въ этой но-
вой фермѣ литературнаго творчества. Самый полный и наиболѣе
совершенный изъ дошедшихъ до насъ греческихъ романовъ отно-
сится уже къ копцу четвертаго вѣка христіанской эры и принадле-
житъ Геліодору. Авторъ назвалъ его «Эѳіопскими разсказами»
(АІОюжим) и раздѣлилъ свое повѣствованіе на десять книгъ.

О личности Геліодора дошло до насъ любопытное свидѣтельство
Сократа, написавшаго церковную исторію въ первой половинѣ пя-
таго столѣтія. Онъ говоритъ, что въ Ѳессаліи духовное лице под-
вергалось отлученію отъ церкви, если оно, послѣ своего посвя-
щенія, не отказывалось отъ прежнихъ супружескихъ отношеній,
и что это правило введено тамъ Геліодоромъ, епископомъ трик-
скимъ, «которому приписываютъ также и любовное повѣствова-
ніе, сочиненное имъ въ юности и названное «Эѳіопсжими раз-
сказами». Позднѣйшій историкъ церкви, Никифоръ Каллистъ, при-
бавилъ къ этому свидѣтельству пятаго вѣка, что Геліодоръ, пригла-
шенный областнымъ соборомъ сжечь свое нечистивое эротическое
сочиненіе или отказаться отъ духовнаго сапа, предпочелъ изобрать
послѣднее. Автора «Эѳіопскихъ разсказовъ» принимали за одно
лицо съ Геліодоромъ, который былъ епископомъ въ Триккѣ, въ
концѣ четвертаго вѣка, при императорѣ Ѳеодосіи великомъ. Въ
его романѣ находили христіанскую чистоту нравственности и даже
подражаніе исторіи мучениковъ и ветхозавѣтнымъ разсказамъ.
Новѣйшія изслѣдованія совершенно отвергаютъ эти догадки и
основанные па нихъ выводы. Авторъ «Эѳіопскихъ разсказовъ»
но могъ быть христіанскимъ епископомъ ни въ Триккѣ, и гигдѣ:
его романъ обличаетъ въ немъ, напротивъ, благочестиваго привер-
женца старой языческой вѣры. Вотъ начало этого перваго, вполнѣ
обработаннаго, греческаго романа:

„Когда только-что разсвѣло и солнце освѣтило вознышеинѳеги, на горѣ, гос-
подству ющей надъ такъ-иазываешшъ геракюйскимъ устьемъ Нила, показались
люди въ вооруженіи морскихъ разбойниковъ. Они пріостановились, стали всматри-
ваться въ лежавшее у ногъ ихъ море, и, не замѣтивъ въ открытомъ морѣ никакого
судна, которое, обѣщало бы добычу, обратили взоры на ближайшій берегъ. Берегъ
представлялъ слѣдующее зрѣлище: купеческое судно безъ матросовъ и съ бога-
тымъ грузомъ было прикрѣплено къ берегу канатами. Объ этомъ можно было
догадаться издали, истому что тяжесть рруза поднимала воду до третьяго кора-
бельнаго обхвата. Весь берегъ былъ покрытъ свѣжи ми, совершенно бездыханными

всеобщая исторія лвтврлтггы.	р2
или полумертвыми людьми, у которыхъ еще содрогались нѣкоторыя части тѣла-
знакъ, что борьба только-что окончилась. Впрочемъ, нѣкоторые признаки указы-
вали ье на честную борьбу; аа берегу скорѣе виднѣлись жалкіе остатки зло-
счастнаго пира, окончившагося битвой, столы, еще покрытые яствами, чти
остававшіеся въ рукахъ у распростертыхъ на землѣ людей, которые упо-
требляли ихъ какъ оружіе, потому что къ бою пришлось готовиться внезапно:
затѣмъ столы, прикрывавшіе тѣхъ, кто вѣроятно хотѣлъ укрыться подъ нимы
сосуды, частью опрокинутые, частью внпавше изъ рукъ людей, которые держали
ихъ, чтобы нить, или употребляли пхъ вмѣсто камней- внезапно насту пившая бѣда
дала новое примѣненіе- предметамъ и научила пользоваться чашами, какъ ору-
жіемъ. Одинъ лежалъ, раненый топоромъ, другой — пришибленный камнемъ
пойманнымъ въ буруьѣ, третій—размозженный полѣномъ, четвертый—опаленный
головней, словомъ, каждый былъ убитъ особымъ образомъ, но большинство по-
гибло отъ лука и стрѣлы. И въ самомъ дѣлѣ, божество допустило безконечно раэ
нэобразиое зрѣлище на маломъ пространствѣ, перемѣшавъ виво и кровь, битву
и икръ, убійство и веселье, угощенье и смертный ударъ, и это-то зрѣлвпіе пред-
ставило оно египетскимъ разбойникамъ. Чтобы разглядѣть егс, онк легли на горѣ и
не знали, чтб предпринять по отношенію къ нему: убитые были передъ ихъ гла-
зами, но побѣдителей нигдѣ не было замѣтно: онн видѣли блестящую побѣду и
нетронутую добычу, безлюдный, но не ограбленный корабль, точно онъ обере-
гаемъ многими н стоить покойно на якорѣ. Они яе понимали въ чемъ дѣло:
однако, нажива и добыча соблазнили ихъ: онн признали себя побѣдителями и
пошли за добычей

„Когда уже ѵельво небольшое разтяиіе отдѣ іялс пхъ оп. корящія и пав-
шихъ людей, имъ представилось зрѣлище еще бслѣе странное, чѣмъ то, чти онв
видѣли прежде. На скалѣ сидѣла необыкновенной красоты дѣвушка, которую
можно было принять за богиню: видно было, что она глубоко страдаетъ въ сво-
емъ настоящемъ положеніи, но все существо ея тѣкъ не мепѣс дышало благород-
нымъ мужествомъ. Голова была увѣнчена лавромъ, на плечѣ висѣлъ колчанъ, па
небрежно опущенной лѣвой рукѣ держался лукъ; опершись локтемъ правой руки
па правое колѣно, дѣвушка подпирала пальцами свои щеки я смотрѣла внизъ,
заботливо вглядываясь въ лежавшаго юношу, голова котораго была приподнята
ею. Онъ былъ израненъ я, повидимому, мало но налу пробуждался отъ глубокаго,
почти смертнаго сна, но и теперь сіялъ мужественной красотой, н щека его, окра-
шенная стекавшею съ нея кровью, блестѣла тѣмъ болѣе ослѣпительной бѣлизной.
Истощеніе закрыло ему і лаза, но взглядъ дѣвушки привлекалъ пхъ. и енъ долженъ
былъ видѣть только потоку, что видѣлъ ее. Набравшись воздуху и глубоко вздохнувъ,
онъ сказалъ ей тихимъ голосомъ: „Въ самомъ ли дѣлѣ ты уцѣлѣла для меня, моя ра-
дость, или битва унесла и тебя? Можешь ли ты и по смерти нэ разлучаться со мною,
со мной-ли твой духъ *)'?“—„Въ тебѣ моя жизнь и моя смерть", отвѣчала дѣвушка,
„Видишь ли это? (Она указала на мечъ, лежавшій у ней на колѣнахъ). Твое дыхявіе
не позволяло мнѣ доселѣ воспользоваться имъ." И сь этими словами дѣвушка быстро
поднялась съ утеса. Разбойники на горѣ, пораженные ея видомъ, какъ молніей,
попрятались отъ удивленія и страха подъ кусты. Выпрямившись, она показалась
имъ еще величественнѣе и божественнѣе, стрѣлы зазвенѣли при ея движенія,
вышитая золотомъ одежда блестѣла на солнцѣ, волосы подъ лавровымъ вѣнкомъ

.*) Греки думали, что души умершихъ блуждаютъ по землѣ к могутъ кшмпса лю-
дямъ до погребенія. скончьтеліво -іереселл куцаго ихъ въ преисподнюю.
раэвѣв&імсь какъ у вакханки, покрывая большую часть едины. ;>го повергло ихъ
въ ужасъ, во еще больше страшила ихъ неизвѣстность того, что случилось. Одни
принимали ее за богиню, за Артемиду или туземную Изиду, другіе за жрицу, по-
вертя утую въ неистовство однимъ изъ ботовъ и совершившую всѣ тѣ убійства,
который они теперь видѣлі. Таковы были ихъ догадки, но истины они еще не
знили. Дѣвушка вдругъ бросилась на юношу, крѣпко обвила его руками, плаката,
цѣловала и ласкала его, стонала и точно не вѣрила тону, что держитъ сто въ
своихъ объятіяхъ Увидѣвъ это, египтяне пришли къ другихъ догадкамъ. Какъ
могла это дѣлать богиня'? Могло ли божество такъ страстно цѣловать трупъ че-
ловѣка? Они ободряли другъ друга быть смѣлѣе и подойти ближе, чтобъ узнать
истину. И вотъ они поднимаются съ мѣстъ, сбѣгаютъ внизъ и застаютъ дѣвушку
еще занятою ранами юноши. Они остановились позади ея, у нихъ не доставало
духу ни что ннбудь сказать, ни что нибудь сдѣлать. Шорохъ и тѣнь отъ нихъ
были замѣчены дѣвушкой; она подняла глаза и опять спустила ихъ на землю; не.
обыкновенный цвѣтъ лицъ и разбойническій видъ эгихъ вооруженныхъ людей ни
мало не испугалъ ее; она опять отдалась вся уходу за лежавшимъ передъ нею
юношей. Такъ презираютъ открытая привязанность и чистая любовь все мучи-
тельное н пріятное, приходящее извнѣ, побуждая душу видѣть одинъ только лю-
бимый предметъ п думать только о нсмъ одномъ.

„Когда же разбойники прошли мимо, стали противъ нея я, повидимому, на-
мѣревались что-то предпринять, дѣвушка подняла свои глаза. Увидѣвъ черныя,
дико смотрѣвшія фигуры, она сказала: „Если вы—тѣни павшихъ, то напрасно
безпокоите насъ: большинство изъ васъ собственными руками убили другъ друга;
тѣ, кто погибъ отъ насъ, потерпѣли въ силу іъмооберолы и понесли кару за
дерзкое покушеніе противъ чистоты и цѣломудрія. Если же вы—живые люди1
то ваше ремесло, вѣроятно, разбойничье, и вы пришли во-вреяя. Избавьте ласъ
отъ окружающаго бѣдствія, убейте насъ и положите конецъ нашей горестной
жизни". Такъ она говорила въ трагическомъ тонѣ."

Этою вступительной сценой начинается роману Гѳліодора. Мы
привели ее, какъ образчикъ литературнаго изложенія, усвоеннаго
греческими романистами.

Приставивъ стражу къ влюбленной четѣ, разбойники занялись разграбленіемъ
ірра Но когда они сложили его на берегъ и уже собирались унести добычу, по
явленіе другой, болѣе многочисленной пайки заставило нхъ бѣжать. Видъ дѣвушки,
безстрашно погруженной въ заботы о раненомъ юношѣ и не обращавшей на вихъ
никакого вниманія, поразилъ и эту шайку. Атаманъ Тіамій подошелъ къ ней, взялъ
^е .за руку н пригласилъ слѣдовать за ними. Но дѣвушка показала мечемъ, что
наложитъ га себя руки, если они не возьмутъ съ собою и юпопгу. Тронутый ата-
манъ встаетъ съ своего кеня и велитъ посадить на него обоихъ плѣнниковъ, а
“-акъ идетъ, поддерживая ихъ. „Красота и благородство подчиняютъ себѣ и разбой-
ничьи нравы, укрощая даже и дикія натуры", говорятъ авторъ.

Въ своемъ пригонѣ, подробно описанномъ у Геліодора, товарищи разбойни-
ковъ, остававшіеся дома, встрѣчаютъ своего атамана, какъ паря. При видѣ бога-
той добычи и красивой плѣнницы, имъ сдается, чтс товарищи разграбили какіе
"нбудь храмы и взяли въ плѣнъ жрицу пли оживленный образъ самой богини.
Плѣнники поручены атаманомъ молодому, раньше ихъ полоненному, греку: онъ
долженъ занимать ихъ и ограждать дѣвушку отъ всякихъ покушеній.

Въ тиши ночи, плѣнникъ и плѣнница тяжко скорбятъ о сваейь положеніи.
Плѣнница взываетъ къ Аполлону, умоляя его положить копецъ этнмъ жестокимъ
62*
испытаніямъ и обѣщая лишить себя жизни. если кто нибудь посягнетъ ва ел
честь, ка которую не посягалъ даже Теагенъ, и сохранитъ свою чистоту до мо
гили. Теагенъ—такъ звали влѣиника, къ которому дѣвушка относилась съ т&кпт
вниманіемъ и такою любовью, зоветъ ее своей возлюбленное Харикхеей, сэоеЛ
жизнію, и проситъ не раздражать божества упреками и угрозами. Приставленный
къ ппмъ грекъ Кнемонъ, родомъ изъ Леинъ, разсказываетъ имъ свои похожде-
нія и исторію своего плѣна. Его отецъ, Аристиппъ, по смерти первой жены, всту-
пилъ вс второй бракъ съ приличной на видъ и красивой, но злокачественное
Деменетсй. имѣвшей на него сильное вліяніе. Влюбленный Аристиппъ дѣлалъ все
что она хотѣла. „Никто лучше ея не умѣлъ влюблять въ себя, никто не владѣлъ
въ такомъ совершенствѣ искусствомъ приковывать къ себѣ влюбленнаго. Когда
отецъ уходилъ изъ дому, она вздыхала; когда онъ возвращался. она выбѣгала къ
нему па встрѣчу; когда отсутствіе его было продолжительно, сна дѣлала ему
упреки п говорила, „продлись оно еще немного, я бы умерла*, и со слезами цѣло-
вала его послѣ каждаго слова. Отецъ былъ очарованъ, к видѣлъ только ее одну. Ко
мнѣ, своему пасынку, она откосилась сначала какъ къ рсдпомт сыну, чтотахже
очень понравилось отцу; иногда опа цѣловала меня и постоянно занималась
мною. Чуждый всякихъ подозрѣній, я сначала любилъ это и не удивлялся ея ма-
теринскому настроенію относительно меня." Ех поцѣлуи становились все болѣе р
болѣе страстны; пасынокъ стать избѣгать ихь я ли отталкивалъ ес, когда она под-
ходила къ йену близко. „Говорить ли о томъ, какія хритрости она пускала въ
ходъ, какія давала обѣщанія* Она называла меня то своимъ сынкомъ, то своимъ
милымъ, то своимъ наслѣдникомъ и своею жизнію; словомъ, она перемѣшивала при-
личныя названія съ соблазнительными, и внимательно слѣдила затѣмъ, какія изъ
нпхъ мнѣ пріятнѣе. Въ серьезныхъ вещахъ она держала себя матерью, въ дру-
гихъ же любовницей".

Однажды, послѣ праздника А вины, Кнемонъ, просѣвшій вмѣстѣ съ дру-
гими юношами обычный інмнъ въ честь богвии и участвовавшій въ процессіи,
возвратился докой ^ъ своемъ праздничномъ нарядѣ н съ вѣнкомъ на головѣ.
Увидавъ его, Деменета не котла сдержать своей страсти; оиа обмяла его, называя
„своимъ ювымъ Ипполитомъ",,,своимъ Тезсемъ", и вечеромъ, когда отецъ ушегь ва
пиръ въ Прптаней, старалась привлечь къ себѣ пасынка ласками, обѣщаніями,
угрозами. Отвер'путая имъ, она прикинулась передъ мужемъ больной, пострады
шей отъ жестокости и буйства пасынка, которому будто бы давала благіе совѣты и
наставленія. Насіроснаый ею, отецъ кликнулъ рабовъ п, не выслушавъ сына,
велѣлъ наказать его бичемъ. Деменета не удовольствовалась и этою карей. При
помощи своей служанки, ревнивой Тнзбы, имѣвпей тайныя сношенія съ юношей, сна
подвела его такъ, что разгнѣванный отецъ связалъ и повлекъ его на площадь, гдѣ.
посыпавъ голову пепломъ, жаловался народу на сына, бтуго бы замыслившаго
лишить его жизни. Онъ говорилъ, что не хочетъ самь казнить сына, хотя имѣетъ
ла то право, и со слезами просилъ аопнянъ покарать его. Деменета, сопровождая
мужа, стонала, казалась страждущей, но, въ тоже время, подтверждала его жалобу
На площади мнѣнія раздѣлились. Не давая говорить сыну, одни требовати его
немедленной казни; другіе, не довѣряя мачихѣ, назначали ему вѣчное изгнаніе,
и это мнѣніе восторжествовало. Юноша направился прямо въ Пирей, сѣлъ на
корабль и прибылъ въ Эгину, гдѣ жиля родные его матери. Вскорѣ одинъ изъ
сго сверстниковъ, Харій, привезъ ему туда извѣстіе, что Деменета умерла. Послѣ
отъѣзда Кремона, ова стенала и кричала при другихъ, прикидывалась, что, будучи
мачкхой, любить его какъ своего роднаго сына, а наедквѣ съ Тизбой осыпала *
упреками за ея содѣйствіе къ удаленію Кяемона, котораго любила въ разлукѣ еще
больше, чѣмъ прежде. Если бъ онъ былъ побить камнями, говорила она, мос
страданіе было бы вмѣстѣ съ нямъ унесено въ моіилу, а теперь есть еще на-
дежда увидѣть его. насладиться имъ. Ей хочется вернуть его, поправить свою
жестокую ошибку. Но онъ вѣрно скрывается у своей любовницы, флсйтщкцы
Арсинои. Эта женщина согласится пустить на свое мѣсто Гизбу, а Тизбу можетъ
замѣнить Демеяета. Тогда страданія удовлетворенной мачихи непремѣнно прекра-
тятся илн осдабѣвітъ. Сказано, сдѣлано. Но Тизба прибавила къ этому планѵ
такую подробность, "которая погубила Деменету. Она разсказала Аристиппу, ка-
кова его жена, и вызвалась показать ему обожаемую имъ женщину въ чужомъ
домѣ и въ объятіяхъ любовника. котораго подставила своей госпожѣ вмѣсто от-
сутствующаго К демона. Застигнутая и опозоренная. Декенета вырвалась изъ рукъ
мужа н бросилась въ холоденъ. Харій прибавилъ, что отецъ Кнемона хлопочетъ
теперь о позволеніи сыну возвратиться въ Аоины.

Квемонъ плакалъ, разсказывая объ этихъ событіяхъ своей жизни; плакали
и его слушатели, „качъ будто о венъ, въ дѣйствительности же о собственныхъ
страданіяхъ11. Слезы успокоили ихъ и дали имъ возможность уснуть. Кнсмсіъ
обѣщалъ разсказать со временемъ и о томъ, какъ онъ попалъ въ руни разбой-
никовъ,

Тіамію свился, между тѣмъ, загадочный сонъ. Ему снилось, что онъ въ сво-
емъ родномъ городѣ, Мемфисѣ, входитъ въ храмъ Изиды, весь освѣщенный свѣ-
точами, чтс алтаря и жертвенники храма смочены кровью н покрыты разнымъ
мясомъ, что всѣ портики и ходы наполнены шумными толпами. При входѣ его
въ самое евятиэтше, богиня вышла ему на встрѣчу и, вручая ему Хариклею,
сказала „Передаю тебѣ зту дѣвушку, Тіамій; она въ твоихъ рукахъ, но ты не
будешь обладать ею; напротивъ, ты будешь несправедливъ и убьешь чужеземку,
но она не будетъ убпта“. Тіамій далъ этому сну толкованіе, отвѣчавшее его
личному настроенію. Слова: „она въ твоихъ рукахъ, но ты не будешь обладать
ею*, онъ понялъ въ томъ смыслѣ, что опа будетъ ого женою и перестанетъ быть
дѣвушкой: слова, „ты убьешь ее“, онъ отнесъ къ прекращенію ея дѣвственности.

Утромъ, послѣ этого разсказа, Тіамій требуетъ для себя, изъ всей забрак
кой добычи, одну только Хариклею. Онъ говоритъ своимъ товарищамъ, что при-
сталъ къ нимъ, чтобъ отомстить за нанесенную ему обществомъ несправедли-
вость, что онъ никогда не былъ жаденъ до добычи, никогда не безчестилъ жен-
щинъ, и теперь просить этой плѣнницы для себя не изъ сладострастія, а съ доб-
рымъ намѣреніемъ сдѣлать ее своей женой, притомъ съ ея согласія. Хариклея.
выдающая себя и Теагена, будто бы ея брата, за эфесцевъ, случайно пригнан-
ныхъ волнами къ египетскому берегу, нскусчо откладыі аеть свою свадьбу съ
атаманомъ, не отказываясь прямо быть его женою Вскорѣ на разбойниковъ Тіа-
мія нападаютъ другіе, тѣ самые, которые были прогнаны ими въ устьѣ Нила.
Тіамій запираетъ Харнклею въ подзоме*ье и спѣшить въ бой. Кровь и пламя
окружаютъ его въ этой битвѣ: онъ вспоминаетъ свой вѣщій сонъ и невольно
даетъ этому сну иное объясненіе Ему сдается, что оиъ дѣйствительно имѣетъ
къ рукахъ Хариклею. но не будетъ обладать ею, потому что она достанется вра-
гамъ, Но надѣясь на побѣду, онъ тайно уходитъ въ подземелье и убиваетъ тамъ
женщину, заговорившую еь нимъ но-греческн, принимая ее за свою плѣнницу
и невѣсту. Въ бою онъ попадаетъ въ плѣнъ живымъ, несмотря на всѣ свои
усилія пасть въ бигвѣ; его шайка добита или разсѣяна, а жалища ея сожжены
побѣдителями, которые забираютъ добычу и спѣшатъ возвратиться домой.

Картиннымъ описаніемъ этой битвы, этого пожарища и грабежа заключаетъ
авторъ первую книгу своего романа.
Когда зашло солнце и стало темно, Кнеыэнъ и Теагенъ выглянули изъ бо-
лота. въ которомъ они укрывались: весь разбойничій островъ былъ объятъ пл-
кеиекъ. Считая Хари клею на-вѣхи погибшей для него, Теагенъ рѣшается по-
кончить съ жизнію, но узнаетъ отъ Киемона что она жива и скрыта въ подзе-
мельѣ. Тамъ, при самомъ входѣ, они встрѣчаютъ трусъ женщины. Гвѣтильнвп
ихъ погасъ; они не могутъ видѣть ни лица, ни одежды убитой, н оба пры и ли-
ютъ ее за Хяркклею, Напрасно Теагенъ въ отчаяніи обращаете*. къ этому тругу.
умоляя его сказать хоть слово на прощанье. Нго горестныя и нѣжныя слова
остаются безъ отвѣта-

мъ эту минуту, изъ глубины подземелья раздается голосъ, кр взывающій Теа-
гена. Харикіея жива; Кксмокъ, который вновь зажегъ свѣтильникъ, узнаетъ п
убитой, Тизбу. ту самую Тизбу, о которой онъ разсказывалъ плѣнникамъ въ пер-
вую ночь ихъ плѣна. Когда въ Аѳинахъ узнали еи продѣлкк съ нимъ и съ его
мачкхой, она бѣжала оттуда; но какъ пэшиа ска къ разбойникамъ — оставалось
для него тайной. На груди ея лежала записка, которую онъ поспѣшилъ про-
честь:

„Кремону, моему господину, Тизба, его врагъ и мстительница. Прежде неегэ
передаю тебЬ радостную вѣсть о смерти Деменеты, которую я навлекла ей в*
отмщенье за тебя. Какъ я это сдѣлала разскажу сама, если ты возкепь
меня къ себѣ. Затѣмъ сообщаю тебѣ, что вотъ уже десятый день какъ я захва
чена однимъ изъ здѣшнихъ разбойниковъ, который хвалится тѣмъ, что оиъ ору-
женосецъ атамана, и нахожусь на этомъ островѣ; онъ держитъ меня взаперти и
даже не позволяетъ мнѣ выілядывать за дверь; онъ говоритъ, что налагаетъ ня
меня эту кару изъ любви ко мнѣ, но, мнѣ кажется, онъ боится, что кто-нибудь
отниметъ меня. По милости одного изъ боговъ, мнѣ посчастливилось видѣть
тебя, о господинъ, когда ты проходилъ мимо; л узнала тебя и тайно послала
тебѣ эту записку съ одною старухой, которая живетъ вмѣстѣ со мною, поручивъ
ей передать ее красивому греку, другу атамана. Освободи меня изъ рукъ раз-
бойника и возьми къ себѣ твою служанку. Если пожелаешь, оставь мнѣ жизны
та неправда, которою я провинилась передъ тобой, совершена мною поневогѣ
а по собственному побужденію я отомстила за тебя твоей злодѣйкѣ. Если же
твой гнѣвъ неотвратимъ, дай ему полную свободу, какъ ты пожелаешь. Лучше
быть убитой гобою и погребенной по-гречески, чѣмъ влачить жизнь, которая
тяжелѣе смерти, и терпѣть ласки варвара, которыя хуже, чѣмъ самая ненависть
аѳиияниьа“.

Еоддѣ Тизбы лежалъ мечъ ея убійцы, Тіамія.

Въ пещеру вскорѣ вошелъ и раненный въ бою оруженосецъ Тіамія, Теркутъ,
который скрылъ Тизбу въ пещеру передъ битвой и второпяхъ оставилъ ее при
самомъ входѣ въ подземелье, гдѣ она была убита Тіаміемъ вмѣсто Херши? к
Все объяснилось, и какъ ни были взволнованы и встревожены несчастные стуш-
дальцы, утомленіе ихъ было слишкомъ велико для того, чтобъ они могли устоіть
противъ спа. „Мыслящая часть души должна была уступить утомленному тѣлу1*.
Проснулись, они стали совѣщаться о томъ, что предпринять. Условлено было изба-
виться прежде всего отъ Теркута, египтянина н разбойника, наводившаго страхъ
на обоихъ грековъ. Кнемонъ совѣтовалъ послать Термута развѣдать о судьбѣ »«-
мана, а остальнымъ уйти въ это время въ извѣстное Кнемону большое селекіе
Хеммисъ, на берегу Нила. Но Термутъ отказался идти одинъ на развѣдки; Те*
текъ съ трудомъ уговорилъ Киемона идти съ нимъ и бѣжать отъ него при первой
возможности въ Хеммисъ. Кнемонъ такъ и сдѣлалъ. Онъ идетъ все время швадг
Термута, потомъ, сославшись на [яізс тройство желудка, нѣсколько разъ отстаетъ
оть нею, возвращается, успокоиваеть его этакъ неоднократнымъ возвращеніемъ,
и, наконецъ, изчезаетъ. Термутъ салится на вершинѣ горы, н«. которую они под-
нимались вмѣстѣ, и долго ждетъ его, обдумывая, какъ бы убить этого грека, по-
дозрѣваемаго имъ въ убійствѣ Тнзбы. Но грекъ бѣжалъ безъ оглядки, не пере-
води духа, до самаго наступленія ночи. Тамъ, тдѣ застала его тьма, омъ собралъ
кучу опавшей листвы и, зарывшись подъ это одѣяло, отъ страха провелъ большую
часть ночи безъ сна.

Съ радостью увидѣлъ онъ разсвѣтъ и добрался наконецъ до Нила въ томъ
мѣстѣ, гдѣ стоятъ Хеимнсъ. Тутъ, на берету, встрѣчается ему говорящій по-гре-
чески и также одѣтый старикъ, егмпіяаипъ, который вступаетъ съ нимъ въ раз-
говоръ и приглашаетъ его къ собѣ, въ домъ своего гостепріимнаго хозяйка. Са-
мого хозяина нѣтъ дома, но дочь его принимаетъ ихъ радушно. Старикъ сооб-
щаетъ Кнемону, что владѣлецъ того дома, гдѣ онъ живетъ, Навзяклъ, ушелъ съ
персидскимъ отрядовъ противъ разбойниковъ, чтобъ отнять у нихъ дохищенную
невольницу Тизбу, которую онь хочетъ предать эѳіопскому царю. Оиъ разсказы-
ваетъ свою исторію Кнемону. любопытство котораго сильно возбуждена сообще-
ніемъ старика о Тизбѣ. Его зовутъ Еаласнрлсъ, онъ былъ прежде пророкомъ въ
Мемфисѣ. Въ то время прибыла въ этотъ городъ ѳракійская гетера, красавица
Родопида, часто посѣщавшая храмъ Изиды и приносившая обильныя жертвы бо-
гинѣ. Плѣненный ею, онъ покинулъ свою родину, чтобъ взбѣжать соблазна, и
прибылъ въ средоточіе божественной мудрости—въ Дельфы. Когда, при входѣ въ
храмъ, онъ палъ ницъ и молился про себя, Пиѳія произнесла слѣдующее:

„Съ берега Нила, увѣнчанный колосьями рѣки, бѣжишь ты поспѣшнымъ ша-
гомъ отъ силы судебъ. Терни, не теряя бодрости^ Вскорѣ я дарую тебѣ испещ-
ренныя темными бороздами поля Египта; буду въ тебѣ благосклонна.*1

Странникъ пряникъ лицомъ къ алтарю и молилъ бога быть милостивымъ къ
нему во всѣхъ дѣлахъ; густая толпа предстоявшихъ славила бога за пророчество,
данное 1-граннику при первомъ его появленіи, величала странника счастливцемъ и съ
этого времени оказывала сму всевозможные знаки вниманія. Ему было дозволено
жить въ храмовой оградѣ, на государственный счетъ. Оиъ присутствовалъ при
священнодѣйствіяхъ и многочисленныхъ и разнообразныхъ жертвоприношеніяхъ,
которыми иностранцы к туземцы цѣлый день снискивали милость божества, пли
бесѣдовалъ съ учащимися философіи *).

Въ Дельфахъ Кадасирисъ сближается съ жрецомъ ливійскаго Аполлона/Ха-
рикломь, который разсказываетъ ему тяжелую исторію своей жизни. Удрученный
смертью своей жены и единственной дочери, онъ нѣкогда тоже предпринялъ
странствованіе въ Египетъ. Тамъ посланникъ эѳіопскаго царя при персидсконъ
сатрапѣ ввѣрилъ ему прелестную сем и лѣтнюю дѣвочку, подкинутую ея матерью
и снабженную нѣкоторыми примѣтами, по которымъ можно было узнать ее. Ха-
ркалъ привезъ дѣвочку съ собою въ Дельфы и воспитать ее; изъ нея разви-
лась дѣвушка рѣдкой красоты, названная по имени его собственясй дочери, Хз-
раклеей. Одно только озабоччвалэ его: Хариклся, какъ жрица Артемиды, рѣши-
тельно отказывалась отъ замужства, въ особенности отъ брака съ сыномъ его
сестры, котораго онъ прочилъ ей въ мужья. „Я не могу склонитъ ее на бракъ

♦	) Таховъ былъ древній обычай. Учащаяся молодежь собиралась около дельфійскаго
храма  бесѣдовали о философскихъ вопросахъ. Эти бесѣды я тѣ мѣста, гдѣ сн-в про-
исходите. назывались Хй/ал; въ Дельфахъ были такія кія-/аі аѳинзвъ. лорняѳявт.
ни ласками, ни обѣщаніями, ни убѣжденіями, говорилъ ХарнкльКаласирису. Ова
восхваляетъ дѣвственность, называя ее застою, незапятнанною, непорочною м
возвышающею до небесъ, хулитъ боговъ любви, Афродиту и всѣхъ друзей браки.
Хариклъ просятъ Каласяриса помочь ему убѣдить Хариклею. Въ то время при-
ближался пиѳійсеій праздникъ. Къ празднику прибылъ въ Дельфы, отъ ѳессалій-
скаго народа этаповъ, во главѣ отряда всадниковъ, красивый юноша Теагенх,
своимъ видомъ напоминавшій Ахилла. Во время торжественнаго жерівссриноше-
нія, когда юноша началъ обрядъ, а жрецъ читалъ молитву, Ппѳія изъ глубины
святилища изрекла въ туманныхъ стихахъ свое пророчество;

„Воззрите, дсльфійг.ы, иа нее, которой имя начинается граціей и кончается
славой ♦), воззрите и на него, потомка боговъ *♦). Покинувъ мой храмъ, бороздя
морскія волны, они достигнутъ земли, почернѣвшей отъ солнца ***). Тамъ найдутъ
они высокую награду за свою добродѣтель и украсятъ смугіое чело блестящимъ
вѣедомъ".

Пикто изъ предстоявшихъ не понялъ этого пророчества. „Егс толковали раз-
лично. Каждый понялъ его гакъ, какъ ему хотѣлось. По пикто не угадалъ его
настоящаго смысла, потоку что оракулы и сны большею частью постигаются но
илъ послѣдствіямъ**.

Третья книга романа начинается живописнымъ разсказомъ Каіаснриса о
самой процессіи. Въ ней участвовати пятьдесятъ ѳессалійскихъ юношей, раздѣ-
ленныхъ на два отрада, изъ двадцати-пяти человѣкъ каждый, Окружавшіе своего
вождя. Ихъ бѣлые плащи, обрамленные черной каймой, были застегнуты на груди
золотою пряжкой. Всѣ копи были изъ Ѳессаліи, въ глазахъ коней отражалась
вольная ширь ея цвѣтущихъ іуговъ; они нетерпѣливо выносили удила, грызли
ихъ и часто опрыскиваю пѣной, но охотно угадывали по никъ вело всадника;
на головахъ ихъ виднѣлись серебряныя н позолоченныя украшенія и броня, въ
великолѣпіи которыхъ юноши соперничали между собою. Но взоры присутствую
шихь быстро пронеслись мимо этого блестящаго отряда и устремились единственно
па его вождя, который сидѣлъ на конѣ, съ непокрытой головой, въ тяжеломъ во-
оруженіи, держа въ рунахъ ясеневое копье, обшитое мѣдью. Онъ битъ въ вол-
ннстомь пурпурномъ плащѣ, золотое шитье котораго изображало битву ланитокъ
съ кентаврами а запястье обрамляю Аѳипу изъ янтаря, держащую голову Гор-
гоны. Прелести цѣлаго усиливалась легкимъ, мягкимъ вѣтеркомъ, который игралъ
волосами юноити и отбрасывать концы плаща на спину и белра коня- Казалось,
даже и конь чувствуетъ красоту такого всадника Дугообразно изгибая свою шею.
онъ навострялъ уши, гордо помовалъ бровями й выступалъ важно и медленнымъ
шагомъ, едва касаясь земли концомъ свонхъ копить. Всѣдиннлись этому зрѣлищу
и всѣ признавали за юношей праьэ на призъ мужества и красоты. Дѣвушки бо-
лѣе свободныхъ нравовъ, не имѣя силъ скрыть свое страстное волненіе, бросыи
сму плоды и цвѣты, чтобы добиться отъ него какого нибудь знака благо-
склонности.

„Но когда появилась Эосъ *). розовая дочь утра (какъ сказалъ бы Гомеръ),
и изъ храма Артемиды выѣхала прекрасная и умная Хариклея, тогда мы конялч.
что возможно и нѣчто высшее, чѣмъ Теагенъ, но лишь на столько, на сксхьго
совершенная красота женщины привлекательнѣе самой высокой мужской красогы-
Она ѣхала на колесницѣ, везомой бѣлыми быками, одѣтая въ длинное, пурпур-

♦	) Имя Хариыея происходите отъ словъ уарі{, грація, к х)еос, слава.

*	♦) Теагенъ г.читалъ себя игнонсоиъ Ахиц» агІх:.ыіелі.нс бо.мзи Эгяін.

*	♦♦) Т.-е. Эѳіопіи.
ное платье, лучеобразно вытканное золотомъ. Грудь ед была обхамлена поясомъ,
изготовитель котораго вложилъ въ него все свое искусство и, не сдѣлавъ прежде
ничего столь совершеннаго, не могъ бы исполнить ничего подобнаго и послѣ. То
были двѣ змѣи, хвосты которыхъ художника перевилъ на слинѣ дѣвушки;
головы срнходилясь кодъ грудью и, образуя узелъ, висѣли пз обѣ стороны какъ
кпстн узла. Можно было подумать, что эти змѣи не только кажутся ползущими,
но дѣйствительно ползутъ; взглядъ кхъ не представлялъ ничего страннаго и ужа-
сающаго, онѣ нѣжились въ томленіи и дремотѣ, точно усыпленныя прелестною
грудью дѣвушки... Ярко-свѣтлые волоса ея не были ни вполнѣ подвязаны, ин
вполнѣ свободно распущены: назади они висѣли свободно, покрывая плеча и спину,
спереди и на головѣ они были увѣнчаны нѣжными лавровыми вѣтками, не поз-
волявшими вѣтру некрасиво развѣвать ихъ въ разная стороны. Дѣвушка держала
въ лѣвой рукѣ позолоченный лукъ, колчанъ висѣлъ у ней на правомъ плечѣ, въ
правой рукѣ былъ зажженный свѣтильникъ, но глазъ ея блестѣлъ яр'.е этого
свѣтильника...“

„Когда процессія расположилась вокругъ могилы Неоптолема, и юноши трижды
объѣхали ее на конахъ, женщины запѣли жалобную пѣснь, мужчины—боевую.
Потомъ, какъ бы по данному знаку и однимъ ударомъ, были принесены въ
жертву быки, бараны, новы. На алтарь необыкновенной величины наложили
множество дровъ, а на двоьа — употребительныя части жертвенныхъ живот-
ныхъ, и обратились хъ жрецу ливійскаго бога съ просьбой начать возліяніе и за-
жечь алтарь. Хаунклъ отвѣчалъ, что дѣйствительно возліяніе должно быть совер-
шено имъ, но чтс алтарь до г женъ зажечь вождь процессіи и взять для эусго свѣ-
тильникъ кзъ рукъ жрицы. Того требуетъ отечественный обычай. Съ этими сло-
вами онъ совершилъ возліяніе. И когда Теагенъ принялъ огонь изъ рукъ дѣвушки,
тогда мы убѣдились на дѣлѣ, что душа есть нѣчто божественное и посылается съ
неба. Въ то самое мгновеніе, когда встрѣтились взгляды юней четы, они полю-
бклн другъ друга.. Сначала они стояли неподвижно, гакъ бы пораженные вне-
запнымъ смущеніемъ; она передала онъ принялъ свѣтильникъ медленно; они
долго смотрѣли другъ на друга, какъ будто припоминая, потомъ слегка улыбнулись,
но только украдкой и такъ, что это можно было замѣтить лишь по менѣе серьезному
выраженію лицъ. Затѣмъ оба покраснѣли, какъ бы стыдясь случившагося, и такъ какъ
страсть, вѣроятно, проникала икъ въ сердце, оба опять поблѣднѣли Короче, видъ
ихъ въ нѣсколько мгновеній измѣнялся много разъ, цвѣтъ лица и взоръ, обличая
движенія души, мѣнялись на всѣ лады. Ничего этого, конечно, не замѣтила толпа,
занятая другими вещами и мыслями. Хариклъ также ничего не замѣтилъ, потому
что произносилъ обычныя колитвы и возглашенія. Я одинъ наблюдалъ за юной
четой: уже тогда, когда оракуломъ было дано прорицаніе Теагену при его жер-
гиолрияошеяш, содержавшіяся въ немъ имена навели меня на догадки о будущемъ,
хотя и и не могъ объяснить себѣ точно все остальное въ этомъ прорицаніи.

„Когда Теагенъ какъ бы ст усиліемъ оторвался, наконецъ, отъ дѣвушки,
подложилъ огонь и зажегъ жертвенникъ, церемонія кончилась; ѳессалійцы при-
нялись за пиръ, остыьиыі толпа разошлу-ь но іонамъ. Хари клея облеклась въ
бѣлый плащъ и поспѣшила съ немногими знакомыми въ свое жилище внутри
храмовой огоады. Она даже не жала у своего предполагаемаго отца, чтобъ огра-
дить строгимъ отчужденіемъ святость своего званія".

Послѣ празднества, Хариклъ и Каіасирнсъ навѣстили Хари клею „Котда мы
вошли въ ней, ова металась ио постели: въ ея глазахъ было замѣтно томленіе.
Обнявъ привычнымъ образокъ отца, ока отвѣчала ея вопросъ его: чтб съ нею?
что у нея болитъ гслсва, что она желала бы остаться въ покой и одна. Встре-
воженный Хариклъ велѣлъ ея служанкамъ держать себя тише и вышелъ со мной."
Не меньше тоииіся к Теагенъ Пригласивъ Харикла и Кала*:я риса принять уча-
стіе въ вирѣ «еесалійцевь, онъ старался и нрину ждалъ себя быть веселымъ м
разумнымъ съ гостями, но я замѣтилъ, говорилъ Каласирисъ, куда направлены его
мысли. Взоръ егс смутно блуждалъ; самъ онь то открыто и глубоко вздыхалъ, то
казался убитымъ и погруженнымъ въ думу, то смотрѣлъ веселѣе, какъ будто со-
знавая свое состояніе, прихода въ себя и умѣя найтись во всѣхъ случаяхъ. Душа
влюбленнаго похожа на душу человѣка опьянѣлаго: ома измѣнчива и подвижна,
потому что гибкая страсть перебрасываетъ ее у обоихъ влюбленныхъ въ разныя
стороны—оттогото влюбленный склоненъ къ вину, и опьянѣлый—хъ любви**.

Возвратившись домой послѣ пира, Каласирисъ долго не можетъ заснуть, оза-
боченный мыслями о юной ^етѣ и о значеніи послѣднихъ стиховъ оракула. „Уже
среди ночи—продолжаг ь онъ свой разсказъ—я увидѣлъ, какъ мнѣ думалось, Апол-
лона и Артемиду, если это мнѣ только думалось, и эти боги не явились мнѣ въ
дѣйствительности. Оьъ поручилъ мнѣ Теагена, ома—Хариклею, они назвалъ меня
по имени и сказали: „Тебѣ уже пора возвратиться ка родину: такъ повелѣваетъ
законъ богинь рока. Уѣзжай, поэтому, самь и возьми себѣ въ смутники обоихъ:
і мотри на нихъ какъ на своихъ дѣтей, но направь ихъ изъ Египта, куда и какъ
это будетъ угодно богамъ. Сказавъ это, они удалились и дали инѣ понять, что это
былъ не сонъ, а дѣйствительное явленіе. Я понизь все такъ, какъ видѣть, нэ
меня затрудняла мысль о томъ, къ какимъ людямъ или въ какую страну должна
быть направлена эта юная чета по волѣ боговъ**.

Всю ночь провелъ безъ спа озабоченный видѣніемъ Каіасирксъ. Оь разсвѣ
темъ приходитъ къ нему 'Геатенъ и исповѣдуетъ свои чувства. „Я погибая*, ска-
залъ онъ, но мнѣ совѣстно признаться тебѣ“. И онъ умолкъ. Я взглянувъ на
него ласковѣе, говорилъ Каласирисъ Кнемону, и сказалъ: хотя бы ты и ко-
лебался высказаться мнѣ, для нашей мудрости и для боговъ ничто не остается
неизвѣстнымъ**. Я помолчалъ, раскладывая таинственныя камешки на моихъ паль-
цахъ, привелъ волосы въ безпорядокъ. подражая тѣмъ, чьими усіами говоритъ бо-
жество. и воскликнулъ: „Ты любишь, сынъ мой**. Услышавъ это прорицаніе, онъ
вскочилъ, во когда я прибавилъ: „и Харнклея также**, овъ подумалъ, что мнѣ
открыли правду сами боги, и чуть не простерся предо иною; но я помѣшалъ этому,
а овъ приблизился по мнѣ и нѣсколько разъ поцѣловать меня въ голову. Овъ
нросп гь м?-ія быть егс о застелемъ. говорилъ. чтс пе ^этанет’ч въ живыхъ, если
не получитъ помощи, и притомъ очень скорой; что большое несчастье напало нк
него, что энъ впертые ощущаетъ любовь; клятвенно увѣрялъ оиъ, что никогда
еще не зналъ женщинъ, что всегда ужасался ихъ, ужасался брака и любви, когда
слыхалъ о нихъ, пока красота Хариклѳн не убѣдила его, что онъ воздерженъ не
по природѣ, а потому. что доселѣ не встрѣчалъ привлекательной женщины. При
этомъ енъ плакалъ, какъ бы желая показать, что дѣвушка покорила его силой.
Я старался убѣдить его. Какъ скоро ты прибѣгнулъ ко мнѣ, сказалъ я, не и идей
духомъ: красавица, вѣроятно, не окажется сильнѣе нашей мудрости- Ова. правда,
строгихъ правилъ и не легко поддается любвп. одно только имя Афродиты а
брака возбуждаемъ ея пренебреженіе; но ддя тебя я долженъ употребить всѣ уси-
лья; искусство умѣетъ побѣждать и природу: не падай только духомъ и слѣдуй мо-
ихъ указаніямъ во всемъ. И онъ обѣщалъ исполнить все, хотя бы » велѣлъ ему
ходить на ножахъ.

На другой день начались пннійскія игры и состязанія. Побѣдителю і-рці
стояло получить награду изъ рукъ Харикдеи. На вызовъ глашатая, выступилъ
Теагенъ, ь началось состязаніе съ соперникомъ въ бѣгѣ. Побѣда осталась за вянь.
Опередивъ своего противника и добѣжавъ до Хариклеп, онъ намѣренно упалъ на
грудь ея, какъ бы лишенный возможности удержаться на мѣстѣ, получилъ паль-
мовую вѣтвь и поцѣловалъ руку дѣвушки. Болѣзнь ея такъ усилилась послѣ этого,
что на слѣдующее утро, когда Катасирисъ пришелъ навѣстить ее, онъ застать
всѣхъ домашнихъ въ слезахъ. Она провела эту ночь еще тревожнѣе прежней. Ха-
риклъ просилъ совѣта у Ііаласириса, и послѣдній обѣщалъ помочь дѣвушкѣ, требуя
только, чтобъ ему приготовили треножникъ, вѣтку лавра, огонь и ладомъ. Когда
это было готово и всѣ вышли изъ комнаты, „наступила тишина, разсказывалъ
Каласнркеъ, и я приступилъ къ моему представленію, какъ актеръ на сценѣ; я окури
валъ больную ладономъ и. бормоча губами молитву, нѣсколько разъ обмахнулъ
се лавромъ съ головы до ногъ; пре втокъ я зѣвалъ сонно или, лучше, какъ ста-
руха, и продолжалъ эту глупость нѣкоторое время. Качая головою и насмѣшливо
улыбаясь, дѣвушка ке разъ дала мнѣ понять, что я заблуждаюсь на счетъ ея
болѣзни. Тогда я сѣлъ подлѣ нея и сказалъ: „Утѣшься, дочь моя; болѣзнь твоя
не опасна и легко излечияа." И онъ заговорилъ о Теагснѣ. Хариклеи, видимо по-
трясенная, просила отложить эту бесѣду до другаго дня: а на слѣдующій день
когда Хариклъ пригласилъ врачей къ дочери, они отказались помочь ей. „Наше
искусство, говорилъ одинъ изъ нихъ, можетъ пзцѣлять тѣлесныя страданія, а ду-
шевныя лишь тогда, когда душа .традаеть вмѣстѣ съ тѣломъ и язцѣляетсх вмѣ-
стѣ съ улучшеніемъ состоянія тѣла. Дѣвушка больна, но не тѣлесно." Врачи
признали ее влюбленной. На распросы отца она отвѣчала, что не знаетъ сака,
что случилось съ нею, но знаетъ, что одинъ только Каласирнсъ можетъ излечить
ее, и умоляла привести его. Напрасно етецъ приводитъ къ ней сначала своего
племянница Алкамена, котораго онъ прочитъ ей въ женихи; „она какъ будто
увидѣла голову Горгоны или что нибудь еще худшее, закричала пронзи-
тельно и громко, отвернулась въ другую сторону и, стиснувъ горло руками въ
видѣ петли, грозила н клялась наложить на себя руки, если Алкаменъ и Хариклъ
тотчасъ не выйдутъ изъ комнаты." Огорченный Хариклъ спѣшитъ посовѣтоваться
съ Каіасирисомъ. Какъ истый и тонкій жрецъ, тотъ прикидывается Гадате-
лемъ таинственныхъ средствъ къ смятенію сердца дѣвушки. Какой-то духъ, гово-
ритъ онъ, противодѣйствуетъ его вліянію, и онъ проситъ Харикла передать ему
ту ткань, въ которую былъ завернутъ покинутый и ввѣренный ему ребенокъ; на
вей, быть можетъ, окажутся какіе инбудь враждебные заколдованные знаки. На
ткани дѣйствительно были эе-.опскія „царскія" письмена, сходныя съ гіератиче-
скими ’иисьменая и египтянъ. Царица эоіоповъ, Перси на, со слезами объясняетъ
въ этихъ письменахъ своей дочери, чтб вынудило ее покинуть свое единственное
дѣтище. Раздѣляя съ своимъ мужемъ супружеское ложе, она смотрѣла на обна-
женный обу>азъ бѣлой Андромеды, нарисованный въ ея комнатѣ, и родила своему
темнокожему супругу, Гидаспу, бѣлокурую дѣвочку. Ни въ чемъ неповинная, но
боясь навлечь себѣ подозрѣніе въ супружеской невѣрности, она въ страхѣ под-
кинула ребенка съ чагическнмъ кольцомъ, драгоцѣнными вещами и этою тканью,
объявивъ мужу, что ребенокъ скончался. Каласирксъ, нѣкогда бывшій самъ въ
іѣоіопін, посвященный Перечной въ эту тайну и обѣщавшій царицѣ помочь
ей впослѣдствіи отыскать дочь, передаетъ все это Хари в леѣ. которая узнаетъ
отъ него въ первый разъ, что Хариклі„ желающій выдать ее за Алкамена, не
отецъ ея. Онн рѣшаются бѣжать въ Египетъ, на чтб уже прежде вызывали ихъ
Аполлонъ и Артемида, явившись во снѣ Каласирігсу. Однажды ночью, Теагевъ,
во главѣ своихъ еессаріііцсзь, вторгается въ домъ Харикла и похищаетъ люби-
мую дѣвушку. Хярикду, сильно привязавшемуся къ мнимой своей дочери, снится
передъ этимъ похищеніемъ, что орелъ. выпущенный изъ собственныхъ рукъ пн-
ѳійскаго бога, внезапно опустился, похитилъ Хариклею съ колѣнъ отца к упел
ее въ отдаленнѣйшую часть свѣта, по старикъ уже не мотъ различить чтб оаъ дѣ-
халъ съ ксю дальше, потому что безконечно далекое разстояніе мѣшало глазу
слѣдить за полетомъ орла. Онъ говорить объ этомь Каласирису, но послѣдгіі
успокаиваетъ его, а между тѣмъ, условливается съ финикійцами, прибывшимъ п
Дельфы на своемъ кораблѣ, что отилывегь на этомъ кораблѣ вмѣстѣ съ вши.
Похитишь дѣвушку, ѳессал’йцы передаютъ ее Каласирису, а сами шумно проходки
но всему городу, давая понять, что уводятъ ст. собою эту добыту. Каласирт.
Теагенъ и Хариклея отплываютъ ночью на финикійскомъ кораблѣ, а дельфійды,
поспѣшно созванные на совѣщаніе, спѣшатъ въ погоню за ѳессалійцами.

Па этомъ мѣстѣ разсказа Калаеиркса Кнемону кончается четвертая книга
романа. Въ пятой книгѣ, къ нимъ входитъ хозяинъ перваго, Еавзнклъ, возвра-
тившійся изъ своихъ поисковъ за Тизбой. Онъ усталъ, спѣшитъ отдохнуть в
только сообщаетъ Каласирису и бесѣдующему съ нимъ незнакомцу, что иашел
„лучшую Тизбу14. Этн слова не даютъ пскою Кнемону. Онъ не спятъ всю ночь
и рано утромъ выходитъ изъ комнаты бродить по незнакомому дому. За одко>
дверью ему послышались женскія жалобы и стоны Онъ сталъ приелушпіваты»
и узналъ вь плачущей плѣнницѣ, „въ лучшей Тнзбѣ4* Навзикла, бѣдную Харіи-
леп, разлученную съ свонмъ милымъ. „Гдѣ ты, жизнь моя? громко плачется оп
въ своемъ новомъ заключеніи, помышляя о Теагеяѣ. Какая участь выпала теМ
ка долю? Или и ты, съ твоимъ свободнымъ и поглощеннымъ любовью духомъ
тоже невольникъ, какъ и я бѣдная? О, только бы ты уцѣлѣлъ и когда иибудь
встрѣтилъ еще разъ свою Тизбу. тогда ты долженъ будешь назвать меня своею,
хотя бы противъ воли41. Кпемсну представляется, чтс это дѣйствительно Тизб
которую, однако же, онъ самъ видѣлъ ѵбятою. Вь ужасѣ и лихорадкѣ доходятъ
онъ ощупью до комнаты Каласириса и тамъ, какъ пластъ, падаетъ на ложе. „Таг
играла Кнемономъ божествэчная сила, которая и въ другихъ случаяхъ обыкновенно
шутитъ и играетъ человѣческими дѣлами и не даетъ насладиться даже к самюл
отраднымъ событіемъ безъ какого нибудь огорченія, ио по своей ли природѣ, мч
потому, что природа человѣка не выдерживаетъ ничѣмъ не смущенной, чисто® ра-
дости, примѣшиваетъ страданіе даже и къ тому, что вскорѣ должно обрядовап
насъ. Такъ и Кнемонъ трепеталъ въ эзр иремя того, что было для него савни-
желаннымъ событіемъ, и принималъ нѣчто самое отрадное за нѣчто ужасное- тос
ковавшая въ заключеніи женщина была не Тпзба, а Хариклея44.

Оставшись одна съ Теагеяоьъ, она вскорѣ попала съ нимъ въ руки того от-
ряда, который отыскивалъ Тизбу для Навзикла, уплатившаго за эго большія суххы
персидскому сатрапу въ Египтѣ. Довольный такою прелестной находкой (,4й
сота Хариклеи сіяла даже изъ-за простой ея одежды, какъ луна изъ-за тучи'4)-
Навзиклъ объявляетъ вачалі-нкку отряда, что призналъ въ захваченной дѣвуиѣ
Тизбу, а самъ шепнулъ сй по-гречески, чтобъ она выдала себя за Тизбу, есп
хэчетъ спастпсь отъ бѣды. Начальникъ передаетъ дѣвушку Навзиклу и рѣіглет*
отправить благообразнаго Теагсна ''начала къ сатрапу въ Мемфисъ, а потомъ г*
Вавилонъ, гдѣ онъ можетъ пригодіпъся на службу за царскимъ столомъ. Каіас*'
рисъ и Кнемонъ узнаюсь все это ио утру огъ самого Навзикла, и просятъ его
показать имъ плѣнную красивицу. „Когда она была приведена, съ опущени»*'
взоромп. и покрытымъ до бровей челомъ, и Павзиклъ стагъ ободрять ее, он* ®Р"
подняла глаза н неожиданно узнала нхъ и была узнана ими, тогда всѣ югігН
подняли вопль и, точно по данному знаку, зарыдали. Долгое время только к би-
лс слышно, что „О, мой отецъ!44 „О, моя дочь!44 „Такъ это въ самокъ дѣіі 51
риклея, а не Тизба Кнемоьа!а Еавзнклъ былъ просто оглушенъ: онъ -метрѣ»'
на Каласмриса, пока хоть въ слезахъ обнималъ Хариклею, и не могъ попять,
чтб это такое, пока Каласирисъ крѣпкими поцѣлуями не притянулъ его къ себѣ
и не сказалъ; „О лучшій изъ людей, желаю, чтобъ боги дали тебѣ все то, чего
ты хочешь: ты сталъ спасителемъ коей дочери, которая уже считалась погиб-
шей, и даль мнѣ возможность увидѣть то, что было мнѣ всего пріятнѣе. Но гдѣ
же, дочь моя, гдѣ оставила ты Теагена?" При этомъ вопросѣ, она зарыдала, и
котомъ отвѣтила: „Тотъ самый, — не знаю кто — который передалъ меня потъ
згому человѣку (Навзиклу), увелъ въ плѣнъ Теагена“. Наззиклъ — купецъ. Онъ
самъ говоритъ, что „персы и купцы одинаково любятъ деньги", требуетъ выкупа
за Хариклею, к сомнѣвается, чтобы гакей бѣдный человѣкъ, какъ Каласирисъ,
могъ выкупить Тсагена у кредоодитель персидскаго огрнда Харинлся даетъ по-
нять Кьласкрису, что ея сокровища съ нею; но оиъ не хочетъ, чтобы Нав-
ікклъ зналъ объ этомъ, и совѣтуетъ приготовить прежде все, что нужно, для
жертвоприношенія богамъ. Во время жертвоприношенія, „разсмотрѣвъ внутрен-
ности животныхъ, причемъ онъ далъ понять перемѣной въ лицѣ, что онѣ возвѣ-
щаютъ пеструю смѣсь пріятныхъ н печальныхъ событій, онъ возложилъ руки на
горѣвшій еще аітарь, сдѣлалъ видъ, будто вынимаетъ изъ огня то, что было при
немъ, и сказалъ: „Вотъ этотъ выкупъ за Хариклею передаютъ тебѣ черезъ меня
сами боги, любезный Еавзиклъ", и передалъ ему царскій перстень неоцѣнимаго
достоинства. Кольцо было янтарное, въ немъ сіялъ эѳіопскій аметистъ, величиною
съ глазъ дѣвушки и далеко превосходившій красотой испанскій или британскій
камень. Ыавзнклъ былъ въ воегоріѣ, прязк&въ цѣнность перстня равною цѣлому
‘остоянію. Онъ сказалъ для приличія, что упомянулъ прежде о выкупѣ лишь въ
шутку, но теперь не можетъ отвергнуть почетный даръ боговъ. Послѣ мертво-
приношенія онъ устроилъ въ храмѣ пиръ, но Харкклея не участвуетъ въ немъ
наравнѣ съ другими женщинами: уединившись отъ всѣхъ, она молилась о спасе-
ніи Теагена. На пиру, между тѣмъ, Каласирисъ, по просьбѣ Навзикла, разска-
зываетъ о своихъ приключеніяхъ по отплытіи изъ Дельфовъ на финикійскомъ ко-
раблѣ. Плаваніе было благополучно, но „несчастные несчастливы вездѣ". Кра-
сота Хариклеи привлекала многихъ. За нее сватался финикійскій купецъ, бога-
тый владѣлецъ корабля, въ нее влюбился и атаманъ морскихъ разбойниковъ,
Трахинъ. выжидавшій отплытія корабля, чтобъ ограбить его и захватить Харик-
лею. Путники добрались до Крита к уже направились къ Ливіи, когда были на-
стигнуты морскими разбойниками Трахина. Ихъ легкое судно шло быстрѣе тяже-
лаго корабля финикійцевъ. Послѣдніе сначала храбрятся, потомъ покорно сдают-
ся разбойникамъ. Трахинъ приказываетъ икъ на лодкахъ покинуть корабль въ
сдвой нижней одеждѣ, угрожая смертою тѣмъ, кто не исполнитъ этого приказанія.
лЛюдн, невидимому, цѣнятъ жизнь выше всего, продолжалъ свой разсказъ Ка-
ласирисъ. Поэтому и финикійцы, у которыхъ были похищены надежды, богат-
ство, корабль, спѣшили другъ передъ другомъ войти въ лодку, какъ будто они
ничего не потеря ли, а напротивъ, что-то выиграли; онп соперничали между собою
въ томъ, кто скорѣе увѣрится въ собственномъ спасеніи. Когда и мы, слѣ-
дуя данному приказу, хотѣли пройти мимо, Трахинъ взялъ Хариклею за руку и
сказалъ: „Тебя, милая, эта война вовсе не касается; она и предпринята только
за тебя: долго слѣдовалъ я за тобою съ тѣхь перъ, какъ вы покинули Заки^ескій
островъ, и подвергался такому морю и такой опасности ради тебя. Успокойся и
зкай, что ты будешь вмѣстѣ съ нами госпожею всѣхъ этихъ людей". А дѣвушка -
сна очень умна и умѣетъ найтись въ трудную минуту-отвѣчала, заставляя себя ка-
заться болѣе привлекательной: „Мы должны благодарить боговъ, внушившихъ тебѣ
человѣколюбивыя завѣренія въ отношеніи къ намъ; но если ты желаешь, чтобъ я
дѣйствительно успокоилась, дай ивѣ первое доказательство твоего расположена
удержи, здѣсь также моего брата и отца и ие позволяй инъ сойти съ корабля
разлученная съ ними, я ни въ какихъ условіяхъ жить ке буду1-. И съ этими сло-
ваки она упала къ его нотамъ, и долго держала ихъ въ своихъ объятьяхъ, между
тѣмъ какъ Трахинъ наслаждался и намѣренно медлилъ отвѣтомъ. Наконецъ,
тронутый ея словами и побѣжденный ея взорами, онъ поднялъ ее и сказалъ.
„Охотно Дарю тебѣ брата—этотъ юноша ислоиъ мужества и способенъ участво-
вать въ нашемъ дѣлѣ, а старикъ—одно лишь безполезное бремя, и останется съ
нами только для твоего удовольствія

Вскорѣ поднялась страшная буря, и разбитый Трахігаовъ корабль пригнало кі
устью Енла. Тутъ Трахинъ за думалъ принести Посейдону благодарственную жертву за
спасеніе и обратить поечѣ-жертвенный пиръ въ брачный пиръ по случаю своего
союза еъ Хариклесй. Положеніе плѣнниковъ было въ высшей степени критиче-
ское, но хитрый и ловкій Ке дасирисъ нашелъ выходъ изъ него. Онъ увѣркп
Пелора, первое лицо шайки послѣ атамана, что плѣнница любить его, что она ли-
шитъ себя жизни, если Трахинъ сдѣлаетъ ее своею женой. Неловъ только того я же-
лаетъ. Онъ плѣненъ Хариклеей, и говоритъ, что имѣетъ на чее неоспоримое право
Между разбойниками снято исполнялся законъ, но которому тотъ, кто первый во
шелъ на чужой корабль, имѣетъ право взять себѣ все, что хочетъ изъ награблен-
ной добычи, л онъ вошелъ первый на корабль финикійцевъ. Одна часть шайки тре-
буетъ исполненія этого закона и въ настоящемъ ссучаѣ; другая стоить за Трахю
яа, которому, по ея ѵнѣиію. должна принадлежать первая роль при раздѣлѣ добы-
чи. Брачный пиръ обращается въ побоище, въ которомъ принимаютъ дѣятельное
участіе не только Теагенъ, но а сама Хариклея. издали посылающая стрѣлы «ъ
ряды сражающихся. Траханъ убить Нелоромъ, другіе побиваютъ другъ друга.
Единоборство Теагена съ Нелоромъ оканчивается пораженіемъ и бѣгствомъ по-
слѣдняго. Старикъ Каласирпсъ наблюдаетъ это зрѣлище издали, съ сосѣдняго хол-
ма, и виднть потомъ, какъ другіе разбой лики, уже извѣстные читателю, спускают-
ся на оставленную погибшими добычу. Убѣдившись, что онъ уже помогъ Хариі-
леѣ и Теагену, онъ скрывается въ Хемкисъ.

Такъ кончаетъ К&ласирисъ свой разсказъ на послѣ жертвенномъ пиру Нав-
зккла. „Самъ онъ плакалъ; плакали и присутствовавшіе4. Навзнклъ обѣщаетъ по-
утру свести Еаласириса къ начальнику персидскаго отряда, Мятрану, и выручитъ
Теагена. Каласирисъ уходить еъ пира и хочетъ увести съ собой и Хари клею. „Не
находя ее въ толпѣ, онъ пошелъ въ святилище, по указанію одной дѣвушки, и
тамъ нашелъ ее приникшей къ статуѣ божества; истомленная долгой молитвой и
страданіемъ, опа была погружена въ глубокій сонъ. На стазахъ его выступки
слезы, и онъ молилъ божество послать сй лучшую долю; котомъ онъ тихо разбу-
дилъ ее к отвелъ въ ея жилище, примемъ она, казалось, покраснѣла отъ мысли
что тайно уступила сну. Такъ удалилась она на женскую половину, легла съ до-
черію Навзикла и безсонно предала» своимъ заботамъ.4

Въ шестой книгѣ романа Павзиклъ. Каласирисъ и Кмемонъ идутъ ня слѣ-
дующее утро въ то селеніе, гдѣ находится Митранъ. Дорогой они видятъ въ Нилѣ
крокодила, причемъ Кнемонъ чуть не бѣжитъ ось страха, и Каласирисъ объяс-
няетъ, что крс кодилъ—дурная примѣта, что имъ предстоитъ какое пибудь пре-
пятствіе Когда путники уже приблизились къ селенію, имъ попадается на встрѣчу
одинъ знакомый Навзикла, съ большою поспѣшностью совершавшій свой путь.
„На вопросъ ихъ о причинѣ такой поспѣшности, онъ отвѣчалъ: „Какъ можешь
ты спрашивать меня, Навзнклъ, зачѣмъ я тороплюсь? Какъ будто ты ве знаешь,
что теперь конечная ьѣль всѣхъ моихъ дѣйствій одна—служить коей Кзіадѣ Ди
нея обрабатываю л мое поле, ей принадлежитъ все, что я получаю, дли нея про-
вожу я день и кочъ безъ сна, и съ радостью исполняю все, что ена мнѣ пору-
чаетъ, важное и ничтожное, хотя бы все это не приносило мнѣ ничего, кромѣ
ьреда и огорченій. Теперь я долженъ спѣшить, чтобъ исполнить новое приказаніе
моей милой и доставить ей вотъ эту красную птичку*.— Какъ еще милостива твоя воз-
любленная, схавалъ на этоНавзвклъ. какъ скромна въ своихъ приказаніяхъ, требуя
отъ тебя только этой птицы, а не самого феникса *), прилетающаго къ какъ изъ
Эѳіопіи и Индіи!—„Ахъ! отвѣчалъ любовникъ: она такъ привыкла издаваться надо
мной. А вы куда идете?11--Къ Мнті*ану, отвѣчали путники.—„Въ такомъ случаѣ вы
идете напрасно: Митрана уже нѣть здѣсь, онъ выступилъ сегодня копью противъ
разбойникові„ живущихъ въ селеніи Бесса' они, подъ начальствомъ своего но-
ваго атамана, Тіамія, похитили у него греческаго юношу, посланнаго имъ сат-
рапу Оровдату въ Мемфисъ и, какъ я думаю, назначеннаго въ подарокъ царю1*.
Съ эти ни словами онъ иэО клалъ опять своею дорогой, прибавивъ только: „Я дол-
женъ спѣшить къ моей Изіадѣ, которая, быть можетъ, уже требуетъ меня, не то я
буду доказанъ за мою медлоииость. Она умѣетъ взводить на меня обвиненіи, даже
гамъ, гдѣ никто к не подумалъ бы обвинять меня.**

Путники рѣшились идти обратно въ Хеммисъ, гдѣ Хариклея ждала ихъ съ нетер-
пѣніемъ на порогѣ Навзиклова дома. Завидѣнъ ихъ безъ Теагена, она зарыдала.—
Кнемонъ и Кедасирпсъ утаокоиваютъ дѣвушку, а Навзиклъ даетъ домашній пиръ, на
которомъ онн совѣщаются о томъ, что предпринять имъ въ будущемъ. Приближеніе
весны заставляетъ Навзикла. какъ торговаго человѣка, для котораго „торговля
есть ото ремесло. его поле и шутъ**, ѣхать по дѣламъ въ Грецію; онъ прнгла-
даетъ Кадасириса, Кнекона и Хариклею оставаться у него, сколько имъ угодно;
узкавъ. что родина Киемона—Аѳины, гдѣ у него есть отецъ и состояніе, очъ
предлагаетъ ему руку своей дочери ІІачеиклеи, къ которой Кнемонъ уже не-
равнодушенъ, и обѣщаетъ отвезти новобрачныхъ въ Грецію. На радостяхъ по
случаю этой свадьбы, пиръ и пляска продолжаются всю ночь. Но этоть праздникъ
даетъ Кари клеѣ, съ которой до сихъ коръ раздѣляла свос ложе дочь Навзикла,
еще глубже почувствовать ея одявочество и несчастіе. Удалившись въ свою ком-
нату, она разрываетъ на себѣ одежду и громко жалуется га судьбу. „Если ты
погибъ, мой милый Теагенъ, моя единственная моя любимая мысль, и я получу
невавистную вѣсть, которой желала бы вс получатъ никогда, то мы соединимся
скоро. Прими теперь же эту посмертную жертву (она рвала на себѣ волосы и
разбрасывала вхъ но постели) и эти слезы любимыхъ тобой глазъ (и постель
вскорѣ оросіі. &сь ея слезами ). Если же ты живъ еще, какъ я того желаю, то хоть
во снѣ приди ко мнѣ, о мяхый. и усня со мной на этомъ ложѣ. Но и во снѣ,
кой милый, пощади твою дѣву и сохрани ее для твоего законнаго брака! Да,
я уже вижу, я обнимаю тебяі“ Говоря это, она бросилась на постель и обнимала
се обѣими руками, громко стоная, пока наконецъ, крайнее волненіе ке внесло
въ ея душу замѣшательства и тумана, которые мало-ло-маіу помрачили ея раз-
судокъ н незамѣтно погрузили ее въ глубокій сонъ до наступленія свѣтлаго дня.**

На слѣдующій день, Каласкрнсъ успокоиваетъ бѣдную дѣвушку н открываетъ
что Тіамій, захватившій Теаіена,—сынъ его и побоится отказать отку въ
°свобожденіи своего плѣнника По ея совѣту, онъ соглашается идти съ нею къ.
Тіамію въ одеждЬ нищихъ, „возбуждающихъ больше состраданіе, чѣмъ зависть**
Па третій день, захвативъ съ собой нищенское платье, Каласирисъ и Хариклея
пускаются въ путь, провожаемые Навзккломъ, его дочерью и Кнемовомъ. Ото-

*) Легендарная птица, посвященная Озврясу и имѣвшая спой храмъ *ъ Геліополѣ.
шедши пять стадій, они простились: старикъ и Хяриклел, переодѣвшись въ ни-
щихъ и привѣсивъ себѣ двѣ сумы, пошли дальше, другіе же возвратились въ
Хеммисъ.

Подходя къ селенію Бесса, наши странники находитъ кнсго труповъ и сгѣды
битвы. Старуха, прилавпіяя надъ трупомъ своего сына, разсказываетъ нмъ, тго раз-
бойники напали на приближавшихся персовъ, разбили ихъ и перебили почтъ
всѣхъ, въ томъ числѣ и Ми грана. Рѣшившись пре вести ночь на сохѣ недавнеь
битвы, странники дѣлаются неожиданно свидѣтелями ужасающаго зрѣлища: старуха
силой волшебства оживляетъ на короткое время трупъ своего сына, который пред-
сказываетъ ей смерть оть меча, а свидѣтелямъ ея волшебныхъ истязаній—сча-
стливое будущее. Одинъ изъ ннхь, верховный жрецъ, примиритъ двоихъ враждую-
щихъ сыновей своихъ, а дѣвушка, послѣ долгихъ превратностей, соединится, на-
конецъ, съ свсеиъ возлюбленнымъ въ истинно царской долѣ. И, дѣйствительно,
старуха тутъ же неосторожно натыкается на торчавшій между трупами обломокъ
копья, получаетъ смертельную рану и умираетъ

Въ седьмой книгѣ, Каласирисъ и Хариклея спѣшатъ изъ этихъ опасныхъ
мѣстъ въ Мемфисъ, согласно предсказанію трупа."Городскія ворота были затерта
въ это время, въ виду приближенія Тіамія, который вскорѣ обложилъ городъ.
За отсутствіемъ сатрапа Оровдата, жители обратились къ женѣ его Арзяхѣ
для отраженія врага. „Арзака была красивая, статная женщина, съ проница-
тельнымъ умомъ, но, будучи сестрой даря, сильно гордилась своимъ происхож-
деніемъ. Жизнь ея была но безупречна: Арзака предалась вполнѣ порочному и не-
умѣренному сладострастію1*. Она была и причиной тому, что Тіамій нѣкогда по-
кинулъ свое отечество. Когда Каласирисъ скрылся изъ Мемфиса и считался умер-
шимъ, старшій сынъ его, Тіамій, долженъ былъ наслѣдовать послѣ него званіе
верховнаго жреца; но въ него влюбилась Арзака, и младшій братъ его, Петоси-
рисъ, воспользовался этимъ, чтобъ увѣрить Орочдата. будто жена его пользуется
взаимностью Тіамія. Зная, что Ѳрсндатъ угрожаетъ ему смертью, Тіамій бѣжалъ
и сдѣлался атаманомъ разбойниковъ, а знаніе верховнаго жреца перешло къ Пе-
тосмриеу. На желаьіе народа выступить противъ непріятеля, Арзака посовѣтовала
прежде высмотрѣть его зъ высоты городскихъ стѣнъ и тогда уже рѣшить чтб дѣлать.
„Сака она велѣла поставить для себя на стѣнѣ палатку пурпурнаго цвѣта, выт-
канную золотокъ, я въ роскошчэмъ нарядѣ и убранствѣ возсѣла тамъ на высокій
тренъ, окруженная своею стражей, оружіе которой блистало зелотомъ Тотчасъ по
прибытіи ся былъ поданъ знакъ, что она явилась на мирное совѣщаніе, что знат-
нѣйшіе изъ непріятелей приглашаются приблизиться къ ней**.

Явились Тіамій и Теагенъ Первый излагаетъ ей причины своего неудоволь-
ствія и свое законное требованіе, обѣщая положить оружіе, если ему будетъ воз-
вращено званіе верховнаго жреца. Неожиданность этого объясненія поражаетъ на-
родъ; но еще больше посажена Арзака. „Цѣлая буря ощущечій ь мыслей подня-
лась въ ней со всѣхъ сторонъ. Исполненная гнѣва противъ Потоснриса, она ра-
зомъ вспомнила все случившееся еще такъ недавно, и обдумывала, какъ отомстить
виновному. Она смотрѣла при этомъ поперемѣнно на Тіамія и Теагена, съ кале-
блющкмея возждслѣніемъ, привлекавшимъ ее то къ тему, то къ другому; тотчасъ
пробудилась въ пей прежняя чюбовь къ одному, и въ тоже время прэннкло п
ея душу бовос и гораздо болѣе сильное чувство къ другому, такъ что и окружаю-
щіе замѣтили ея велкеніе.** Оправившись, они предлагаетъ покончить дѣло едино-
борствомъ между Тіаміемъ и Петосириссмъ, заранѣе предвидя, что побѣдителемъ
долженъ остаться мужественный и сильный Тіаьій. Бъ романѣ подробно опиыша
сцена единоборства, разрѣшающаяся тѣмъ, что Каласирисъ не выдерживаетъ зрѣ-
лица борьбы между своими сыновьями, сбрасываетъ съ себя ниіценскѵю одежду
и, представъ въ своемъ жреческомъ величіи, разнимаетъ борющихся братьевъ, изъ
котсрыхъ старшій уже занесъ копье надъ владшкмъ. Оба онн бросаются къ ногамъ
отца. Пародъ, съ городскихъ стѣнъ наблюдавшій это зрѣлище, пораженъ изумленіемъ,
которое еще усилилось, когда Хариклея, узназъ Теагена, кинулась къ нему,
безмолвно обвила руками его шею и застонала. Единоборство кончилось примире-
ніемъ. Толпы народа сошли со стѣнъ на поле, и въ городъ потянулось длинное
шествіе, лредеоянмэе мветановзеввыдъ вь своемъ санѣ верховнымъ жрецомъ,
Кагасирпсомъ взміповаднымъ отъ радости и пэддгржизае иъ>мъ съ обѣихъ Его-
ровъ сыновьями. За шествіемъ тронулась въ хракъ Изиды и Арзака, но больше
для того, чтобы видѣть Теагена. Здѣсь, въ храмѣ, Каласирисъ возлагаетъ жрече-
скій вѣнецъ на Тіакія и объясшетъ народу, что старость уже не позволяетъ ему
самому оставаться въ этомъ званіи. Народъ расходится по домамъ. Изъ храма
удалилась и Арзака, „но медленно, и нѣсколько разъ возвращаясь назадъ,
какъ будто ей еще оставалось совершить что нибудь иъ угоду богинѣ. Она по-
кинула храмъ, продолжая смотрѣть на Теагена, пока могла его видѣть?

„Прибывъ вс дверецъ, сна прошла прямо въ спальяю и бросилась, не раздѣ-
ваясь, на кровать, на которой лежала, не произнося ни слова. Ея склонность къ
чувственному наслажденію разгорѣлась теперь до изступленія подъ вліяніемъ кра-
соты Теагена, далеко превосходившей все, что сна видѣла доселѣ. Всю ночь ме-
талась она тревожно съ одной стороны постели на другую, безпрестанно и глу-
боко вздыхая. Она то поднималась, то падала снова полу-обнажевная, то вдругъ
зарывалась въ постель. Она звала служанку, сака не зная зачѣмъ, и отсылала ее,
не давъ ей никакого приказанія. Словомъ, любовь незамѣтно довела ее до изступ-
ленія, такъ что въ комнату къ ней вбѣжала Цибела, одна изъ ея придверныхъ
женщинъ и обычныхъ угодницъ ея сладострастія, отъ которой не укрылось ни одно
изъ ея движеній при огнѣ, зажженномъ въ спальной и, невидимому, питавѵіемъ
сгонъ ея страсти „Чтб съ гобой, мои владычица?11 спросила Цибела. „Что
за новая необычайная страсть, чей образъ тревожитъ тебя, дитя мое, вскормлен-
ное мною? Кго тотъ гордецъ, тотъ безумецъ, кого не побѣждаетъ красота твоя,
кто не считаетъ твоей любовно? довѣрчивости своимъ собственнымъ счастіемъ,
кто не внимателенъ къ твоему взору и твоей волѣ?. Скажи мнѣ только, кто онъ,
моя красавица: нѣтъ такого каменнаго человѣка, котораго бы я не съумѣла раз-
мягчить- Скажп только, и ты скоро получить желанное Кажется, я уже доказала
тебѣ это на дѣлѣ.

„Старуха говорила это н подобныя вещи, и пыталась лестью вызвать Арзаку
на признаніе. Нѣкоторое время Арзака молчала, но наконецъ разразилась: „Я по-
ражена, какъ никогда еще не была поражена, моя родная, и не знаю, можешь ли
ты помочь мпѣ теперь, какъ ни велики были твое прежнія услуги въ подобныхъ
случаяхъ? И она говорить, что этотъ чужеземецъ, что явился вмѣстѣ съ Тіікіемъ,
ранилъ не только ея тѣло, но и душу, опа заклинаетъ старуху употребить всю хит-
рость, все колдовство и всю лесть, чтобъ привлечь этого юношу, и клянется, что
не можетъ жить, если онъ не предастся ей вполнѣ. Она проситъ кормилицу нацѣ-
лить ее отъ двухъ болѣзней, ревности и любви, освободить отъ одной и удовлетво-
рить другую-

Рано утромъ Цибела идетъ въ храмъ Изиды, чтобы принести богинѣ жертву
сть своей повелительницы и, конечно, разузнать, что нужно, о Теагенѣ Смотритель
разсказываетъ ей, что наканунѣ старикъ Калаеирнсъ устроилъ у себя сиръ по
случаю своего возвращенія и встрѣчи сыновей, былъ очень веселъ и сказалъ имъ,

ВСЕОБЩАЯ ИСТОРІЯ ЛИТЕРА!УРК.	83
ТП гіМ/ уже НЕДОЛГО ОСТаеТСТ ЖИТЬ, ЧТО ОНЪ завѣшаетъ ИМЪ заботиться о Харпъ
леѣ и Теагенѣ. Потомъ старикъ легъ спать и уже не вставалъ болѣ?. Когда про-
кричали пѣтухи, сыновья нашли его умершимъ. По обычаю, когда умретъ
верховный жрецъ, никто, кромѣ жрецовъ, ве можетъ входить въ храмъ въ теченіе
семи дней, а чѣмъ новѣе приносить въ немъ жертвы. Цибела предлагаетъ пріютитъ
иноземцевъ во дворцѣ Арзакн, в смотритель совѣтуетъ Теагеьу и Хари клеѣ слѣ-
довать за неп, считать ее вмѣсто матери и дѣлать то,что ова имъ скажетъ. „Не-
знаніе условій чужой страны дѣлаетъ людей слѣпыми**, и юная безпріютная чета
соглашается принять предлагаемое ей царское убѣжище. А Цибела все ободряел-
ііхъ, называя своими дѣтьми, своими милыми друзьями. Теагенъ выдаетъ омять
Хариклею за свою сестру, чему очень рада Цибела. Она говоритъ, что еа госпожа
любить несчастныхъ, что опа не обращаетъ вниманія на эбстсятельства, въ кото-
рыхъ могутъ находиться люди, что, будучи иерсіанкой по рожденію, она настоящм
гречанка по образу мыслей

Цибела, уходя къ своей госпожѣ, запираетъ дверь комнаты, въ которой нахо-
дятся молодые люди Оставшись одни, ояи предвидятъ новыя испытанія, цѣлуются
и плачутъ. Евнухи Арзаки приносятъ гостямъ кушанья на золотыхъ блюдахъ: но
имъ не до того; они не расположены обѣдать, и прикасаются къ пищѣ только
для того, чтобы не показать пренебреженія къ гостепріимству. Цибела предупреж-
даетъ Теагена, что ііризванаый къ ея повелительницѣ, онъ долженъ исполнять
всс, что ему будетъ приказано, потому что она, знатная, молодая и красивая
женщина, ве позволитъ быть невнимательнымъ къ ея требованіямъ.

Ва другой день, рапо утромъ, евпухи Арзаки объявляютъ Теагену, что опъ
имѣетъ счастіе быть призваннымъ къ ихъ новелітельнвцѣ. И они также преду-
преждаютъ сто, что, входя къ пей, онъ долженъ, по обычаю, пасть ницъ. Цибела
приняла его на тронѣ, въ роскошномъ одѣяніи и діадемѣ, окруженная стражей
и персидскою зпатыо. Но онъ не палъ ницъ, даже не склонился передъ нею, а
только сказалъ: „Радость тебѣ, Арзяка, царскгя отрасль!1* На общее смущеніе и не-
удовольствіе, Арзаки объясняетъ, что вошедшій — грекъ и не знаетъ персидскихъ
обычаевъ Она приглашаетъ его изложить всѣ ето нужды, и даетъ знакъ евнухамъ,
чтобъ они увели его. Празднуя про себя свое первое  знакомство съ Теагевохъ,
она зоветъ вельмежъ къ столу и посылаетъ Теагену не только всѣ блюда, но
ковры и подушки, вытканныя лидійскими и си донскими руками. Нѣсколько дней
сряду она торопить Цибелу объясниться съ Теагеномъ. Цибела сулить ему золо-
тыя горы; сна убѣждаетъ мнимую сестру его, Хариклею, склонить брата въ пользу
Арзаки, обѣщая сй богатую партію; ио юноша остается непреклоненъ Когда
Цибела, считающая отказъ юноши глупымъ, дерзкимъ и безчеловѣчнымъ, объяв-
ляетъ своей повелительницѣ объ этой неудачѣ, та прогоняетъ ее, бросается на
ложе и въ ярости собственными руками рветъ свое тѣло.

Цибела въ отчаяніи; сна ожидаетъ казни за свою неудачу, н проситъ своего сына.
Ахемена, помочь ей. Сынъ соглашается; но онъ влюбленъ въ Хариклею и беэется
смирить Теагена, если Хариклея будетъ отдана ему въ жены: старуха спѣшить дожъ
жить объ этомъ Арзакѣ, которая призываетъ Ахемена и узнаетъ отъ него, чтс онъ
находился при персидскомъ отрядѣ, зяхватпвіпемъ Теагена въ плѣнъ; что Теагенъ-
собственно невольникъ, рабъ, что онъ предназначался дія отправленія къ цар-
скому двору, когда былъ отбитъ разбойниками. Узнавъ все это, Арзака довольна
Она призываетъ Теагена, выслушиваетъ отъ него подтвержденіе словъ Ахемена.
приказываетъ считать его рабомъ и пріучить къ дворской службѣ, а Хярислею
выдать за Ахемсна. Она поручаетъ Цибелѣ сказать иноземцу, что если оиъ вспом-
нитъ ея велю, то получитъ свободу и довольство; если же нѣтъ, — то будетъ
исполнять самыя визюя невольничьи работы к подвергнется жесточайшимъ нака-
занія мъ.

Теагенъ не потерялся- Онъ сказалъ Цибелѣ, что желаетъ имѣть свиданіе съ
ея повелительницей. Принимая это желаніе за согласіе сдѣлаться любовникомъ
Арьаки, Дибела тайно проводитъ его ночью въ ея спальню: ко замъ - онъ откры-
ваетъ Арзакѣ, въ присутствіи Цвбелы, что готовъ на все, если Хариклея не бу-
детъ отдана Ахемену, что онъ не братъ, — а женихъ ея, и лишить себя жизни,
если его невѣста сдѣлается жертвой насилія. Мучительно выслушала все это
Арзака, но скрыла свое огорченіе и сказала: „Твое желанье будетъ исполнено
мы утѣшимъ Ахемена другимъ бракомъ".—Твое желаніе іакже будетъ исполнено,
продолжалъ Теагенъ, когда будетъ рѣшенъ другой бракъ Ахемена.—И онь подо-
шелъ къ ней. чтобы поцѣловать ея руку. Она наклонилась, подставила ему губы
вмѣсто руки н сама его поцѣловала. Онъ далъ ей поцѣловать себя, не отвѣчая
доцѣлуемъ, и вышелъ".

Вскорѣ позвала Теагепа служить за столомъ Арзакч Онъ долженъ былъ на-
дѣть богатое персидское платье, присланное ею, золотыя цѣпи н украшенія. Ловко
наполнилъ онъ виномъ чашу и подалъ ее госпожѣ, не спускавшей съ него глазъ.
„Она стала пить, воспламенилась еще больше, чѣмъ прежде, и нарочно не допита
всей чашв* ей хотѣлось, чтобъ остатокъ допилъ Теагенъ. Все это во (будило силь-
ную зависть к неудовольствіе Ахемена, какъ старшаго слуги, которому предпочи-
тали новичка. Но когда онъ узналъ, что рѣшено не отдавать ему Хариклеи, онъ
объявилъ своей матери, что съумѣеть отомстить за нарушеніе данной ему клятвы
Онъ тайно осѣдлалъ лучшаго копя, стоявшаго въ конюшнѣ сатрапа для его
торжественныхъ выѣздовъ, и полетѣлъ къ Орондату, собиравшему тогда около Ве-
ликихъ бивъ свою рать противъ эѳіоповъ.

Въ восьмой книгѣ объясняются причины готовящейся войны. Дѣло што о
спорномъ городѣ Фелы, на Нилѣ, который присвой вали себѣ обѣ стороны и кото-
рымъ завладѣли теперь эѳіопы, изгнавъ оттуда египетскій гарнизонъ. Узнавъ отъ
Ахемена о страстной любви Арзаки къ Теагену и необычайной красотѣ Хариьлсч,
гнѣвный Орондатъ отправляетъ своего вѣрнѣйшаго евнуха Вагоя, подъ прикры-
тіемъ пятидесяти всадниковъ, въ Мемфисъ съ приказая:емъ во чтобы то ни было
взять и доставить къ нему Теагена и Хари клею.

Между тѣмъ Тіамій, похоронивъ отца, вспомнилъ его послѣднюю волю и по-
желалъ пріютить у себя юную чету. Не Арзака отказалась отпустить ихъ, ссылаясь
на то, что они плѣнные рабы, предназначенные къ царской службѣ. Тіамій ухо-
дить отъ нея, почти прогнанный ею. и хочетъ принести жалобу народу, въ гла-
захъ котораго онъ- -верховный жрецъ-- -первое лицо въ городѣ. Мало озабоченная
его неудовольствіемъ, Ареака гораздо больше напугана исчезновеніемъ Ахемена,
который можетъ открыть Орондату ея поведеніе. „Какъ жаль, что я не могу теперь
видѣть Ороидата! Онъ не мотъ бы противиться нн одной моей ласкѣ, ня одной
моей слезѣ. Привычный взглядъ любкмей женшины оказываетъ на мущину чарую-
щее дѣйствіе". Скова обращается она къ Цнбелѣ за совѣтомъ, какъ овладѣть на-
конецъ несговорчивымъ и гордымъ юношей, рѣшительно отвергающимъ ея ласки.
Ты сама виновата въ этой неудачѣ, говоритъ ей Цябела. „Ты не властвуешь, какъ
госпожа, а ухаживаешь за нимь какъ раба... Таковъ уже затонъ природы, что
юноши заносятся, когда икъ льстятъ, и уступаютъ, когда ихъ заставятъ смириться.
Такъ и этотъ йодъ истязапіемъ сдѣлаетъ то, въ чемъ отказываетъ ласкамъ".—
Мнѣ кажется, это вѣрно, отвѣчала Арзака: но могу ли я допустить, с, боги, чтобы
при мнѣ, на моихъ глазахъ, это тѣло подверглось бичеванію пли инымъ му
вамъ?—„Ты опять смягчаешься -продолжала Цпбела- какъ будто не отъ него за-
83*
виситъ избрать наилучшее послѣ немногихъ истязаній... Да тебѣ и не нужно
утруждать взоровъ такимъ зрѣлищемъ. Поручи юношу Эвфрагу; скажи Эвфрмту,
чтобъ ояъ вава.шь ₽го за какой нкбудч іросгупонь (то, чгокы слышимъ. муч«ть
насъ меньше, чѣмъ то, что мы видимъ); и когда окажется, что онъ измѣнитъ
свои мысль,мы освободимъ его отъ наказанія, какъ достаточно исправленнаго раба.*

Эвфрагь заключаетъ Теагена въ оковы, запираетъ его въ мрачное помѣщеніе,
томилъ голодомъ и истязаетъ. Одна только Цибела имѣетъ доступъ къ заключен-
ному, принося ему пишу и прикидываясь безкорыстно сострадательной къ его
участи. „Но онъ сталъ тогда еще болѣе мужемъ, и тѣмъ энергичнѣе противился
соблазну; тѣло его страдало, но духъ укрѣплялся сознаніемъ долга, я онъ въ гор-
дыхъ и самоувѣренныхъ словахъ благодарилъ судьбу, которая хотя нтерзала его то
многихъ отношеніяхъ, но въ самомъ существенномъ отвѣчала его желанію, потому
что давала ему случай показать свсю любовь и вѣрность Харкклеѣ*. Теперь
Цибела и Арзака замышляютъ отравить Хармклею. Цибела объявляетъ то-
скующей по миломъ плѣнницѣ, что Теаіеиъ будетъ сегодня же возвращенъ
ей. и приглашаетъ ее раздѣлитъ съ нею трапезу. Но отравленный напи-
токъ по сшибкѣ попадаетъ ьъ чашу Ціібслы. Умирая, старуха объявляетъ, что
отравлена Хариклеей, и несчастная дѣвушка немедленно связана к отведена къ
Арзакѣ. Отпаиваясь въ возможности счастія, считая и Теагена погибшимъ, дѣ-
вушка не только не огравдывается, но и подтверждаетъ павшее на нее обвм-
аеніе; по приказанію Арзаии, се сажаютъ туда же, гдѣ мучится въ заключеніи
Геагенъ, а на слѣдующее утро созываются персидскія власти для суда и рас-
правы Напрасно іонійская дѣвушка, приставленная къ Хариклеѣ съ самаго на-
чала ся пребыванія во дворцѣ, со слезами признается, что Либела поручила сі
подать отравленную чату Харкклеѣ, что она перемѣшала чапіи’ Арзака объяв-
ляетъ се сообщницей Хари клеи. и судъ приговариваетъ послѣднюю къ сожженію.
Палачи уже готовятъ костеръ; народъ толпами спѣшитъ ва зрѣлище предетоаиіей
казни. Сама Арника появлхестя на городской стѣнѣ, чтобы насладиться казнію со-
перницы. Когда все было готово, „Хариклея прссила тѣхъ, сто велъ-ее на казнь,
се стѣснять ея движеній, обѣщая добровольно подняться на костеръ. Тутъ она
подняла руки къ вебу въ ту сторону, откуда свѣтило солнце, и вскричала: Солнце,
земли и вы, боги, видящіе и карающіе злыхъ людей на землѣ и подъ земіею,
вы—свидѣтели, что я чиста и неповинна въ томъ, въ чемъ мена обвиняютъ До-
бровольно принимаю я смерть вслѣдствіе нестерпимыхъ превратностей субыы:
примите же мена милостиво. Покарайте скорѣе безбожную, грѣшную наруши-
тельницу супружеской вѣрности, Арзаку, которая дѣлаетъ все это, чтобъ отнять
у меня жениха1*. Съ этими словами Хариклея вбѣгаетъ на костеръ: но огонь не
сожигаетъ ее, сна остается невредима посреди пламени; народъ воунуется, считая
се невинной, и прогоняетъ палачей. Но Арзака приписываетъ ея спасеніе кол-
довству и чародѣйству, и обѣщаетъ народу на завтра новый судъ надъ нею. Ха-
ря клея заключена опятъ тамъ же, гдѣ и Теагень. Арзака надѣялась причинить
имъ новое страданіе, дѣлая Теагена свидѣтелемъ мученій Харчклея, а послѣднюю
- свидѣтельницей его жалкаго положенія. Но оки были счастливы возможностью
провести вмѣстѣ послѣднее время жизни, и бесѣда ихъ не прерывалась всю ночь
Теагенъ объясняетъ спасеніе Хари клеи чудомъ, посланнымъ богами. Ей снился
передъ тѣмъ Каласирисъ, въ сракульномъ двустишіи предвѣщавшій ей спасеніе
изъ пламени; ему было видѣніе, также изрекшее стихотворное прорицанье о
томъ, что на слѣдующій день онъ освободится отъ оковъ Арзакн н, держа за руку
красавицу, увидитъ страну черныхъ. Влюбленные объясняютъ, каждый по своему,
эти прорицанія, плачутъ и клянутся другъ другу въ неизмѣнной любви.
Ночью пріѣзжаетъ въ Мемфисъ Ба гой сь лятидееятью всадниками, данными
ему въ провожатые. Эвфрать, исполняя приказъ Орондата безъ вѣдома Арзаки,
которая лежитъ въ это время въ лихорадкѣ и жару, иривоіитъ Багол въ темни-
цу, гдѣ заключены Теагенъ и Хари клея. Заключенные увѣрены, что илъ ведутъ
на казнъ, и молятъ евнуховъ не разлучать ихъ передъ смертью. Но евнухи са-
жам>ть ихъ на коней и мчатся съ нимн въ Ѳквы. Дорогой, во время отдыха, на-
стигаетъ ихъ всадникъ изъ Мемфиса съ вѣстью, что Арзана, узнавъ объ отъѣздѣ
Теагена и Харнклеи, псвѣсклась, добровольно предупреждая казнь, ожидавшую
еѳ отъ Орондата или самого царя. Еагой объяснилъ также своимъ плѣнникамъ,
ломаннымъ греческимъ языкомъ, что имъ боятися нечего, что везутъ ихъ не на
казнь, а къ Орондату, который навѣрное возмогъ себѣ въ жены такую красавицу,
кавъ Хариклея.

Дорбгой путпикьмъ попадается посланецъ, отъ котораго они узнаютъ, что
Орондатъ уже выступилъ изъ Ѳивъ на Сіэну. На пути въ этотъ послѣдній го-
родъ, на нихъ нападаютъ засѣвшіе въ болотѣ эѳіопы; Ватой, Теагенъ и Харик-
лея взяты ими въ нлѣнъ; вспоминая свое видѣніе, Теагенъ даже не сопротив-
ляется нападающимъ, и убѣждаетъ Хариклею сдаться Эѳіопы узнаютъ отъ нихъ,
черезъ переводчиковъ, что Вагой—первое лицо у Орондата, а они—греки, плѣн-
ники персовъ, и в алѣются яа лучшую участіе у эѳіоповъ. Послѣдніе рѣшаютъ
представить ихъ своему царю, какъ самую цѣнную добычу. Плѣнныхъ сажаютъ
на коней и провожаютъ въ царскій лагерь.

Сіэна, занятая Орондатомъ, обложена эѳіопами Въ девятой книгѣ романа,
плѣнныхъ приводятъ къ царю эѳіоповъ, Гкдаспу. „Ему яонравдлсл видъ юной
четы; тайная способность души, незамѣтно для него самого, расположила его ві
пользу собственной его дочери Но, вѣрный обычаямъ страны, овъ предназна-
чаетъ эту первую военную добычу въ жертву богамъ, велятъ отлично содержать
плѣнныхъ и перемѣнить ва нихъ оковы: „то, для чего другіе народы употребля-
ютъ желѣзо, дѣлается у эѳіоповъ изъ золота “. Съ нихъ снимаютъ прежнія оковы
и замѣняютъ ихъ золотыми.

Въ романѣ описана самая осада: эѳіопы хотятъ затопивъ осажденный городъ
водою. Разлитіе Нила и угрожающее городу наводненіе заставляютъ народъ и
Орондата просить мира. Ему удается въ одну ночь тайно вывести свое вой-
ско изъ города и, соединившись въ Элефантннѣ съ собранными тамъ подкрѣпле-
ніями, ударить въ тылъ эѳіопамъ; ио онъ разбить. Эѳіопы, преслѣдующіе бѣгу-
щихъ, берутъ въ плѣнъ самого Орондата. Въ общей сумятицѣ Ахѳмену, сыну Цн-
бел«, приходить мысль убить сатрапа, чтобы не подвергнуться харѣ за взведен-
ныя икъ на Арзаку обвиненія, который теперь уже ке могли быть доказаны но
изчезновеніи Теагена я Хариклея. Но онъ успѣваетъ только ранить Орондата;
эѳіопъ, желающій захватить сатрапа живымъ и возмущенный покушеніемъ Ахе-
мена на собственнаго вождя, убиваетъ сго стрѣлою. Раненный н полоненный
Орондатъ отведенъ къ царю Гидаспу, который отсылаетъ его въ Сіэну и пору-
чаетъ врачамъ лечшь его. Самъ онь на слонѣ торжественно въѣзжаетъ въ Сіэну,
спрашиваетъ жрецовъ о примѣчательностяхъ города в выслушиваетъ ихъ объ-
ясненія. На слѣдующій день происходить раздача добычи. Къ добычѣ принадле-
жать и плѣнные, и тѣ, кто захватилъ Теагена и Хариклею, просятъ даря оста-
вить за ними этихъ двухъ красивыхъ грековъ. Царь желаетъ самъ видѣть ихъ.
Обоимъ плѣнникамъ уже извѣство. ,что Хариклея — дочь Гидаспа: Теагенъ совѣ-
туетъ ей немедленно открыться царю; но она находитъ это безразсуднымъ въ
отсутствіе матери, оставшейся въ Мерос. Царь можетъ принять такое открытіе
за обманъ и казнить свою плѣнницу. При входѣ ихъ, царь, еа минуту привставъ
еъ своего трона, вскричалъ: „Будьте милостивы, боги!“ и тотчасъ опустился на
трокъ, погруженный въ думу. Еа вопросъ окружавшихъ его сановниковъ, чтб
случилось съ нимъ, оиъ отвѣчалъ: „Мнѣ снилось, что у меня родится сегодня та-
кая дочь, которая внезапно достигнетъ именно этой зрѣло? красты, сходный
обратъ этой дѣвушки напоминаетъ мнѣ это сновидѣніе, на которое я до-сихъ-пор*
не обращалъ вниманіи11. Потомъ окъ обратился къ плѣнникамъ съ вопросомъ* кто
я откуда они? Харя клея молчала; Теагенъ отвѣчалъ, что они братъ и сестра, я
притомъ эллины. „Да здравствуетъ Эллада! воскликнулъ Гидаспъ. Опа всегда соз-
даетъ прекрасныхъ людей, а теперь даетъ намъ для благодарственнаго мертво-
приношенія послѣ побѣды такія благородныя и многообѣщающія жертвы! Но от-
чего же чнѣ не снилось, что у мегя родится еще и сынъ—прибавилъ онъ, смѣясь—
этотъ юноша, какъ братъ дѣвушки, долженъ бы тоже явктоса мнѣ въ сновидѣніи?"
На вопросъ царя, Хариклея отвѣчаетъ, что назоветъ своихъ родителей у алтарей
боговъ, въ честь которыхъ они должны быть принесены въ жертву. И царь пору-
чаетъ плѣнному еидуху Багою надзоръ за дѣвушкой, которая должна оставаться
чистою до жертвоприношенія. Царь назначаетъ еще десять красивѣйшихъ юно-
шей и столько же дѣвушекъ изъ числа плѣнныхъ для благодарственной жертвы,
и отпускаетъ Орондата, заявляй желаніе житъ отнынѣ въ мирѣ съ персидскимъ ца-
ремъ и возвратиться въ Мерое.

Десятая и послѣдняя книга переноситъ пасъ въ Мерое. Царскіе гонцы уже
везутъ гуда царицѣ Перскнѣ н жрецамъ письма о побѣдѣ и предстоящемъ воз-
вращеніи, и приказаніе приготовить все необходимое для большаго жертвоприно-
шенія. Въ это время снилось и Персинѣ, что она беременна и должна скоро раѵ
рѣшиться дочерью, и что эта дочь уже въ зрѣломъ возрастѣ; во она поняла этотъ
сонъ, какъ предвѣстіе большой побѣды, одержанной царемъ.

Все готово въ городѣ Мерое для жертвоприношенія. Жрецы предсказываютъ
царицѣ, что войско и царь возвратятся на слѣдующій день утромъ. По обычаю,
для большей чистоты обряда, при совершеніи его могли присутствовать только
мужчины, а изъ женщинъ—одна царица, какъ жрица Луны, въ честь которой
предполагалось заклать Харяклею. Народъ всю ночь шелъ толпами изъ города да
встрѣчу войску и царю, въ котсромъ онъ видѣлъ бога. Въ началѣ церемонія при-
водятъ плѣнниковъ, назначенныхъ на закланіе, безъ цѣпей, съ увѣнчанными го-
лоза мк. Всѣ онн печальны; только Хариклея весело, съ лицомъ, сіяющимъ улыб-
кой, смотритъ на царицу, которая просить Гидаспа спасти эту красавицу, дньг
щую благо родствомъ и гордо переносящую свое предсмертное положеніе- Но Ги-
даспъ не можетъ спасти ее. не раздражая народа, хотя верховный жрепъ Сиси-
митръ, находя человѣческія жертвы неугодными богамъ, встаетъ съ своего мѣста
и хочетъ удалиться съ другими жрецами, предоставляя царю совершить жсстокід
обрядъ въ угоду толпѣ. Въ началѣ обряда, Хариклея, прекрасный образъ кото-
рой уже тронулъ многія сердца, і/росаегся къ ногамъ верховнаго жреца и
говорить, что не можетъ быть принесена въ же]>тву богамъ. Спсимитръ — тотъ
самый жрепъ, который пріютитъ подкинутое дитя и за десять лѣтъ передъ тѣнь
поручилъ ее Хяриклу Она называетъ себя царскою дочерью и, несмотря на не-
терпѣніе царя, считающаго эго за ложь, придуманную для избавленія отъ
смерти, ссылается ва свидѣтелей и на своя письменныя доказательства и драго-
цѣнности. Между царемъ, царицей, Спсимэгромъ и Хариклеей происходитъ діиь
ный публичный разговоръ. Царь сомнѣвается долго; онъ думаетъ, что всѣ предъ-
явленныя Хариклеей доказательства ел происхожденія могли быть похищены дру-
гою у погибшей его дочери. Послѣ продолжительнаго спора, приносятъ изобр
женіе Андромеды, висѣвшее въ спальной царицы, и всѣ убѣждаются въ сходствѣ
бѣлой Хара клеи съ этикъ изобра.кеніемъ. Персина въ оезахъ обнимаетъ свою
дочь. „Царь стоитъ нелодвижнс, со взоромъ, усгремленнымъ на мать и на дочь,
и борется съ подступающими къ глазамъ слезами; душа его колеблется между от-
цовскою нѣжностью и мужественною стойкостью и, чаконепъ, сдается все поко-
ряющей природѣ. Не только разувъ его былъ убѣждевъ теперь въ томъ, что онъ
ея отецъ, но и сердце его ощутило этс“. И онъ обнялъ Хариклею и заплакалъ
Народъ также волновался и плакалъ. Царь говоритъ къ нему рѣчь, въ которой
заявляетъ желаніе исполнить народную волю и принести предположенную жертву,
но въ то же время старается вызвать народное состраданіе. Овъ уже беретъ Ха-
ри клею за руку к ведетъ се къ алтарю; во народъ криками удерживаетъ
его отъ жестокаго поступка. Но Хариклея не хочетъ одного собственнаго спасе-
нія; она г роситъ пощады и для своего милаго, желая въ противной і случаѣ, уме-
реть съ нимъ вмѣстѣ. Ея просьбы и отзывы о ТеагекЬ сильно смущаютъ царя;
овъ боі.тся, что радость к счастіе лишили ее разсудка, н поручаетъ женѣ перего-
ворить съ нею въ царской ііалаткъ. Самъ царь, между тѣмъ, принимаетъ пословъ,
приносящихъ ему поздравленія съ побѣдой и подарки. Одинъ изъ этихъ подар-
ковъ—рѣдкое животное— своимъ видомъ напугало быка и двухъ бѣлыхъ коней,
предназначенныхъ въ жертву богамъ; они вырвались па волю и побѣжали ко
полю, наводя ужасъ на собравшійся народъ. Теагенъ быстро вскакиваетъ на од-
ного изъ сорвавшихся коней, гонится на немъ за быкомъ и укрощаетъ его своею
ловкостью и силой. Народъ и царь требуютъ, чтобъ онъ помѣрился силой съ ве-
ликаномъ. Завязывается единоборство, подробно описанное въ романѣ и окончив-
шееся пораженіемъ великана. Всѣ, не исключая и царя, громко сожалѣютъ о томъ,
что такого человѣка, какъ Теагенъ, приходится принести въ жертву. Царь пред-
лагаетъ ему высказать теперь же, передъ смертью, свое послѣднее желаніе и со
слезами надѣваетъ на него золотой тѣнекъ. Теагенъ высказываетъ это желаніе:
онъ просить, чтобы закланіе было совершено царскою дочерью. Но это ье въ
моей власти, говоритъ царь, и Теагена ведутъ къ алтарю. Горько плачетъ Харик-
лея и разсказываетъ своей матери, чѣмъ былъ для нея этотъ юноша, обреченный
теперь смерти. Гидасцу, межгу тѣмъ, приносятъ слѣдующее письмо Оро штата:

„ Человѣколюбиво му и счастливому царю эніопозъ, Гидаспу, Орондатъ, намѣст-
никъ великаго царя. Если ты, послѣ побѣды, одержанной надо мною оружіемъ,
еще больше побѣдилъ меня великодушіемъ, добровольно возвративъ мнѣ все мое
намѣстничество, то я уже не посмѣю удивиться благосклонному пополненію од-
ной коей небольшой просьбы. Дѣвушка, привезенная ко мнѣ изъ Мемфиса, также
сдѣлалась добычей войны, въ которой не принимала никакою участія, и я слы-
шалъ, что она уведена тобою въ Зеіопію вмѣстѣ съ своими спутниками, оставши-
мися въ живыхъ послѣ битвы. Прошу тебя подарить ихъ мнѣ: мнѣ хотѣлось бы
не только видѣть эту дѣвушку на свободѣ, но и обязать ея отца, который, въ по-
яскахъ за нею, уже посѣтилъ многія страны, а во время войны между нами цо-
калъ въ руки элефактинскаіо гарнизона и потомъ былъ мнѣ представленъ при
смотрѣ другихъ, еше уцѣлѣвшихъ отъ войны. Ояъ просилъ меня, чтобъ я отпра-
вилъ его къ человѣколюбивому царю Гкдаспу, и ты имѣешь теперь у себя, въ
числѣ другихъ монхъ пословъ, этого человѣка, котораго привычки свидѣтельству-
ютъ о благородномъ его происхожденіе и котораго одинъ видъ уже располагаетъ
въ его пользу. Отпусти, о царь, этого человѣка счастливымъ, дай ему сдѣлаться
опять отцомъ, тогда какъ теперь онъ отецъ только по имени":

Царь Гидаспъ позволяетъ старику узнать н увести съ гобою ту изъ десяти
дѣвушекъ, предназначенныхъ въ жертву, которая окажется его дочерью. Но ста-
рикъ не находитъ своей дочери между ними. Озираясь во всѣ стороны, и уви-
дѣвъ у алтаря Теагена, онъ бросается на него, закидываетъ ему на шею веревку
и тащить его за собою, несмотря на противодѣйствіе стражи. „Этоть человѣкъ—
говорить онъ царю--разбойнически увезъ мою дочь, онъ обратилъ мой домъ въ
пустыню, онъ похитилъ мою душу, а теперь, какъ непорочный, сидитъ у алтарей
боговъ*.

Это былъ Хариыъ. На требованіе царя — объяснить подробнѣе, чего именно
онъ хочетъ, старикъ разсказываетъ, какъ похищена у него дочь въ Дельфахъ Тен
геномъ и еще однимъ мнимымъ верховнымъ жрецомъ изъ Мемфиса: какъ ояъ по-
спѣшалъ въ Ѳессалію, чтобы требовать тамъ выдачи виновнаго юноши, и хотя ве
нашелъ его тамъ, но получилъ отъ его согражданъ полномочіе убить его, если
онъ будетъ отысканъ. Старикъ говоритъ далѣе, что, думая найти бѣглецовъ въ
Мемфисѣ, онъ поѣхалъ туда и узналъ тамъ отъ Тіамія, что дочь его отправлена
въ Сіэну къ Орондату. Со слезами молитъ онъ царя осчастливить его возвраще-
ніемъ дочери. Теагенъ подтверждаетъ разсказъ Харнкла, и парь требуетъ., чтобъ
онъ возвратить ему похищенную дочь. Страшный шумъ поднимается въ народѣ,
когда Тзагепъ отвѣчаетъ, что она теперь не въ его власти, а во власти царя, что
она призванная отнынѣ царская дочь. Сисимитръ обнимаетъ Хариьла и напоми-
наетъ ему, что онъ получилъ ее отъ него самого. Хариклея выбѣгаетъ изъ па-
латки, бросается къ ногамъ старика и просить у него прощенія за свое бѣгство.
Перси на обнимаетъ Гндаспа и говоритъ ему, что этотъ юноша—дѣйствительно же-
нихъ ихъ дочери. Народъ приходитъ въ сильное волненіе и привѣтствуетъ влюб-
ленную чету громкими пожеланіями счастія. Многіе не понимаютъ по-гречески,
но угадываютъ то, что происходитъ у нихъ передъ глазами, или узнаютъ по вну-
шенію боговъ, которые сами явились исполнителями этихъ событій к соединили
самыя противоположныя вещи: огорченіе и радость, смѣхъ и слезы, обративъ
страшныя обстоятельства въ веселый праздникъ; плачущіе въ тоже время смѣя-
лись, стонавшіе радовались; одни нашли то, чего ве искали; другіе утратили то,
что думали найти; наконецъ, ожидаемое избіеніе людей обратилось въ болѣе свя-
тое жеіпвопрпношеніе. Когда Гидаснъ сказалъ Сисимптру „Что дѣлать намъ,
мудрѣйшій изъ людей? Отказать богамъ въ принадлежащихъ имъ жертвахъ было
бы безбожно, а убивать тѣхъ, кого они дарятъ намъ, нечестиво. Намъ нужно по-
думать о томъ, что дѣлать*,-когда Гидасть сказалъ это, Сисимлтрь отвѣчалъ уже
не по-гречески, а по-эѳіопски, чтобы всѣ могли гонять его: „О царь, безмѣрная
радость, кажется, помрачаетъ умъ даже и самыхъ мудрыхъ людей. Ты уже давно
могъ бы понять, что боги отвергаютъ эти приготовленныя для нихъ жертвы, какъ
скоро самк они возвращаютъ тебѣ отъ самыхъ алтарей осчастливленную дочь; посы-
лаюсь сюда изъ Греціи, точно чудомъ, ея воспитателя; наводятъ страхъ на коней в
быковъ, поставленныхъ у алтарей, и тѣмъ даютъ понять, что отвергаютъ эти жерт-
вы; и наконецъ, вѣнчая столько счастія и освящая все зрѣлище, открываютъ
намъ въ этомъ юношѣ жениха твоей дочери. Познаемъ же чудесныя внушенія бо-
говъ и сдѣлаемъ все хік исполненія нхъ воли. Принесемъ ямъ болѣе свяшеипую
жертву и искоренимъ на вѣчныя времена закланіе людей.*

Царь соединяетъ всенародно Хариклею съ Теагенсиъ, и романъ кончается
торжественнымъ въѣздомъ двора въ городъ, при свѣтѣ факеловъ, звукахъ флейтъ,
пляскѣ и радостныхъ кликахъ народа.

„Такъ кончилась—говорись въ заключеніе авторъ—эѳіопская повѣсть о Та-
генѣ и Харкклеѣ, составленная финикійцемъ изъ Эмезы и изъ рода Гелюса. Ге-
лодоромъ. сыномъ Ѳеодосія**.

Совершенно въ томъ же родѣ былъ романъ дружно писателя
тѣхъ временъ, Ахилла Стація: «Левкиппа и Клитофоктъ» (та ’Ер®-
гіха хата Аеьхмпгцѵ хаі Ккеітоір&ѵта), содержаніе котораго, въ общихъ
чертахъ, совпадаетъ съ содержаніемъ «Эеіокскихъ разсказовъ» Ге-
ліодора. Эти писатели, можно сказать, стоятъ уже въ дверяхъ, сое-
диняющихъ александрійскіе періодъ греческой литературы съ ви-
зантійскимъ.

Какъ ни кратокъ нашъ историческій очеркъ греческой литера-
туры, онъ все-таки достаточно объясняетъ, какъ велика заслуга
Греціи передъ человѣчествомъ, какое почетное мѣсто безспорно
принадлежитъ ей во всемірной исторіи. Огъ нея исходятъ всѣ
художественные интересы и задачи человѣчества, начатки всѣхъ
нашихъ теоретическихъ ученій и положительныхъ знаній, кото-
рыя потомъ перешли готовыя, въ прекрасно обработанномъ видѣ,
къ римлянамъ и новымъ народамъ, ставшимъ въ главѣ всемірно-
истерическаго движенія. Ея вліяніе на другіе, позднѣйшіе народы
было такъ сиіьно. что до сихъ поръ, не смотря на множество сто-
лѣтій, отдѣляющихъ наше время отъ великихъ писателей Греціи,
оно еще порождаетъ слѣпое поклоненіе, иногда переходящее въ гру-
бый анохронизмъ, или употребляется во зло, какъ политическое
средство къ отвлеченію умовъ оть ближайшихъ задачъ и интересовъ
современности. Но сама Греція, съ ея безсмертнымъ искусствомъ и
блестящей умственной жизнію, неповинна въ изувѣрствѣ позднѣй-
шихъ буквоѣдовъ и гасителей просвѣщенія. Она завѣщала потомству
живыя общечеловѣческія задачи, надъ разрѣшеніемъ которыхъ такъ
плодотворно трудилась сама, и кто займется ея литературой не по
преданію только и не по внѣшнему понужденію, а съ тою свободой
и шириной кругозора, которыя придали ей столько величія и мощи,
тотъ остановится на ней съ глубокой симпатіей и найдетъ въ ней
не мертвую форму, не одинъ только классическій языкъ, но и жи-
вую воду художества и знанія въ ѳя величественномъ историче-
скомъ теченіи.	*
БмІлІатраФіческое дшвшл иеміе. Кромѣ нѣкоторыхъ указаніе на русскіе переводу
греческихъ авторовъ,—указаній, сдѣланныхъ въ текстѣ нашей исторіи греческой литера-
туры. считаемъ не лишнимъ привести еще слѣдующія библіографическія свѣдѣнія. Гре-
ческіе авторы усердно переводились въ Россіи въ прошломъ столѣтіи, но зтк пере-
воды составляютъ чекеръ библіографическую рѣдкость. Слѣдующіе переводы сдѣланы въ
текущемъ столѣтіи:

Омирава Ватрохоиіоиалія или война лягушекъ и мышей, сереложен-
на- въ стихи шт.-кап. Тслѣгвнымъ. Мооквч. 1845.

Творенія Гезіада Аскрайскаго. Перевелъ съ греческаго В Огинсків
Опб. 1830.

Пѣсни Анакреона въ пер. А. Баженова. Москва 1381.

Драки Эеіиа. Перев. съ греч, В..........въ. Т. I Спб. 1804.

„Персы** Эсіяи. статья Ордынскаго, в. Москвитянинѣ** 1856 года.
№ 13—16.

Филоктит, трагедія Софокла. Съ греч. перевел в заиѣчашями объ
ясккл Н. Т. Спб. 185о.

Электра, Сомыа. пер. Н. Котелова. „Жури. Министерства Народ.
Проси.**. 1874 г., № 10.

Антигона, Си«исла, перев. В. И. Водовозова. Спб. 1878, (Классная
Библіотека, ияд. Исакова, вып. 9-й).

Эдипъ въ Колонѣ, Снф«иа пер. Водовозова. въ ,Журн. Мин. Народ
Проси.**, ч. 101.

I ролики, Эьрімда, дер. Е. Д. Шестакова. Казаш 1876.

Ифигенія въ Тавридѣ, Эврміда, пер. П. Басистка. Спб 1876.
Циклопъ, Зарница, ьер. ХИ. Москва 1877. Паданіе Гатцука.

Андромаха, ЭтрйЬиіа. пер. Н. Котелс„а. „Жури. Мы. Народ. Пр.“,
1879, № і

Ипполиіъ Винценосецъ, Эірааада пер. Котелова. „Ж. Мин. Народ
Просв.**, 1879, № 8.

Арктомна Облака, пор. Муравьева-Апостола. Спб. 1821.

Сочиненія Платова, переведенныя съ греч. и объяскенныя сроф
В. Карповымъ. 4 тома. Изд. 2-е, испр. и доя. Спб. 1864.

Философскія бесѣды Платона въ русскою, перевсдѣ („Евтнфронъ**, „Апо-
логія Сократа**. „Критонъ**, „Федовъ**}. Переводъ А. Елеванова. Москва. 1861-

Платона Апологія Сократа, пер. А. Еллннскаго. Спб. 18'6.
Ксеки«оііа „Анабасисъ**, пер. Тимосгемка. Кіек. 1->76—76.
Сочиненія КсекоФоата въ пер. Янчеведкаго. Кіевъ. 1876—78.

Деме сосна. Рѣчи противъ Филиппа. Пер. Іос. Расточилъ. Одесса 1876.
Арветоте/Н Категоріи, ьер. Касторскаго. Спб. 1859.

АфНСТОГелѵ Политика, пер. Н. Скворцова. Москва. 1865.

Ивъ Лукіана Самосатскаго: „Выборъ боговъ**. „Продажа жизней сь
аукціона**. „Рыбакъ или воскресеніе**. Пер. Лисицына. Воронежъ. 1876.

Лукіана „Икаромееилкъ**, пер. Лисицына, Вор. 1875.

Синеокъ этотъ далеко ие полонъ; совершенно полный списокъ едва ян можетъ бытъ
составленъ, въ виду разрозненности и отрывочности сдѣланныхъ у насъ переводовъ.
Между тѣмъ какъ въ другихъ европейскихъ литературахъ каассическіе писатели Греція
и Рима большею частію переведены и изданы вполнѣ ири общемъ участіи спеціали-
стовъ, у насъ каждый переводчикъ работалъ отдѣльно и случайно Полное изданіе гре-
ческихъ и римскихъ писателей въ хорошемъ литературномъ русскомъ переводѣ еще
впереди. До скхъ поръ, наши переводчики классиковъ, за исключеніемъ Жуковскаго,
большею частью считала почему-то необходимымъ передавать ихъ по-русски болѣе кд*
менѣе тяжелымъ, архаическимъ языкомъ, который лишалъ ихъ лрнвхекателі вести под-
лиЕвика. Надѵ желать, чтобы ед это дѣло взялись люди столько же литературно обра-
зованные и "алантливне, сколько и свѣдущіе въ языкахъ и литературахъ классическихъ
народенъ древности.
ИСТОРІЯ РИМСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.

В. И. Модестова.

Литература: Въ основаніе предлагаемаго очерка исторіи римской литературы
авторомъ положены слѣдующіе, раньте имъ изданные, труды:

Лекціи по исторіи римской литературы, читанныя въ унн.
верситетѣ Св. Владиміра. Курсъ І-й. Отъ начала римской литературы
до эпохи Августа. Изданіе второе, пересмотрѣнное и дополненное.
С.-Петербургъ, 1876.

Лекціи но исторіи римской литературы, читанныя въ уни-
верситетѣ Св. Владиміра. Курсъ 2-й. Вѣкъ Августа. Кіевъ, 1875.

Статьи, помѣщенныя въ „Журналѣ министерства народнаго про-
свѣщенія* 1878года о римской литературѣ при императорахъ Тиберіи
Калигулѣ, Клавдіи к Неронѣ.

Римская письменность вь періодъ парей. Казань, 1868, и
нѣмецкое изданіе этого сочиненія’ Вег СгеЪгаисЬ сіег ЗсЬгіЙ иліег
Деп ВйіиійсЬеп Кйпщеп. Вегііп, 1871.

Тацитъ и его сочиненія. Историко-литературное изслѣдованіе.

С.-Петербургъ, 1864.

Философъ Сенека и ею письма къ Луцилію. Кіевъ, 1872.

Изъ общихъ сочиненій ивострэинсй ученой литературы, относя-
щихся къ исторіи римской литературы, авторъ считаетъ нужнымъ
указать на слѣдующія:

СЬг. ВйЬг: СезсЬісЫе сіег Кбшізсѣеп Ьііегаіиг. СагкпіЬе,
1868—1870 (три тома). 4-е Аайаде.

(і. Вегпѣагсіу: (хгишігізв йег ВбаизсЬен Ьіііегаіиг. б е ВеагЬеі
бізп#. ВгаплзсЬвеів, 1872.

ѴѴ. Теи Се’.: (ІезсЫсЬле йет КбтізсЬеп Ьііегаіиг. 3-е Аиііаре
Ьеірхід, 1875

Ед. Милѣ: СезсЪісЫейег В’тізсЬег. Ьііегаіиг ГОі Оуппавіеп ипй
ЬбЬеге ВіійпидзапзіаИеп. Вегііп, 1858—1861 (Новое изданіе, исправ-
ленное. 1875—1877).

Спеціальныя сочиненія, касающіяся спеціальныхъ вопросовъ,
равно кккъ и нѣкоторые труды, по политической и культурно!
исторіи Рима, нажаы-е дія правильнаго ионимяиік хода и рллвптй
литературы, указываются авторомъ въ соотвѣтственныхъ ігѣстаіі
предлагаемаго очерка.

Рядомъ съ греческою литературой, самымъ великимъ созданіемъ
умственной жизни древняго міра, дошла до насъ литература рим-
ская, которою и заключается рядъ литературъ древняго человѣ-
чества.

Близкіе къ грекамъ по географическому положенію, племенному
происхожденію и языку, римляне были прямыми наслѣдниками ду-
ховнаго богатства эллиновъ и, воспользовавшись имъ, насколько
могли, въ своей государственной, общественной, художественной и
.литературной жизни, въ свою очередь передали его народамъ евро-
пейскаго запада, котсрые и сдѣлались поэтому представителями
наибольшей степени культуры новаго времени. Въ этомъ изслѣдо-
ваніи римлянами плодовъ эллинскаго генія, въ переработкѣ ихт,
сообразно съ своимъ народнымъ характеромъ и съ условіями своего
государственнаго и умственнаго развитія, и въ передачѣ образовав-
шейся такимъ образомъ греко-латинской культуры западнымъ наро-
дамъ Европы заключается міровое значеніе роли римскаго народа
въ истеріи. Отсюда же вытекаетъ и міровое значеніе римской лите-
ратуры, служащей наиболѣе яркимъ выраженіемъ греко- римской
гражданственности и бывшей однимъ изъ самыхъ сильныхъ орудій
распространенія между новыми пародами дровней образованности.

Ни по силѣ творческаго духа, ни по оригинальности мысли и
формы, ни по обилію произведеній, посящихъ на себѣ печать полно!
художественной законченности, римская литература не можетъ вы-
держатъ сравненія съ греческою. Латинскому племени судьба не
дала всей высоты полета греческаго генія, и гордый Римъ, побѣди-
тель народовъ, долженъ быть безпрекословно признать умственное
превосходство Греціи, сдѣлавшейся на цѣлые вѣка учительницей
своихъ завоевателей; но, воспитанная на изученіи греческихъ образ-
цовъ, римская литература представила, какъ въ прозѣ, такъ и въ
поэзіи, цѣлый рядъ талантливыхъ произведеній, которыя нестрогой
обработанное™ формы, по изяществу выраженія зрѣлой и обдуман-
ной мысли, нерѣдко носятъ на себѣ печать полной классической
законченности.

Долгое время своей исторической жизни занятый борьбою съ
сосѣдями и предаваясь въ мирное время по преимуществу сельскимъ
занятіямъ и дѣламъ государственнымъ, римскій народъ гюздло при-
ступилъ къ правильному лятературпему образованію, и только въ
началѣ шестого столѣтія своего государственнаго существованія, на-
чавши знакомство съ греческою литературой, успѣлъ обнаружить
свой художественный талантъ не во всѣхъ родахъ и видахъ лите-
ратурнаго творчества въ одинаковой степени. Въ прозѣ ему уда-
лось особенно разработать краснорѣчіе, какъ такой видъ литературы,
который самымъ тѣснымъ образомъ былъ связанъ съ условіями го-
сударственной жизни Рима въ періодъ республики, и исторію, къ
занятію которою римляне искони имѣли наклонность, выразившуюся
въ веденія государственной лѣтописи и семейныхъ хроникъ еще въ
древнѣйшую пору ихъ исторіи. Имена Цицерона. Юлія Цезаря,
Садлустія, Ливія и Тацита достаточно свидѣтельствуютъ о высотѣ,
на какую была возведена римскими писателями проза въ красно-
рѣчіи н исторіи. Въ поэзіи особенныхъ успѣховъ достигли римляне
въ комедіи, къ которой латипское племя обнаруживало склонность
съ самаго ранняго времени, въ эпосѣ, которому были посвящены
силы цѣлаго ряда даровитѣйшихъ писателей, въ дидактической поэзіи
и въ особенности въ сатирѣ, чисто національномъ видѣ римской
поэтической словесности. Сверхъ того, римская литература выста-
вила не мало сильныхъ талантовъ, разработавшихъ элегію и до-
стигшихъ въ любовной поэзіи этого рода превосходства надъ сво-
ими первообразами. Менѣе удалась римскимъ писателямъ трагедія,
въ которой оеи навсегда остались только подражателями грековъ,
и чистая лирическая поэзія, въ которой до художественной высоты
могли подняться только два талавта, оставшіеся навсегда единствен-
ными представителями римской лирики, насколько она пыталась
соревновать Сафо, Алкею, Анакреону, съ одной стороны, и Пиндару
съ другой. Имена Ееьія, Плавта, Теренція, Афранія, Помпонія и
Есвія, представителей разныхъ видовъ комедіи, Пакувія и Атп'я,
стремившихся перенести, вмѣстѣ со многими другими писателями, на
римскую почву греческую трагедію, Эннія, Биргилія и Лукана, слу-
жащихъ представителями эпической поэзіи въ три главныхъ періода
римской литературы, Лукреція, геніальнаго автора философской по-
зли о видимой природѣ, Луцилія, Горація, Персія и Ювенала, съ
вторыми связана исторія римской сатиры, Тибу.тла, Проперція и
Овидія, корифеевъ римской элегіи, Катулла и Марціала, представи-
телей ѣдкей эпиграммы, наконецъ Катулла и Горація, какъ писате-
лей, въ которыхъ нашла себѣ выраженіе высшая римская лирика,
мужать выраженіемъ усилій римскаго народа проявить съ успѣхомъ
свои литературныя дарованія въ разнообразныхъ видахъ поэтиче-
скаго творчества.
I. ЬпіекіІ ішп, ег« #я»иміе п урутъ ізиигь і ктвр'і.

Колыбелью римской литературы былъ Лаціумъ, небольшая
страна средней Италіи, занятая вь до-историческія времена латин-
скимъ племенемъ, которое было частью большого италійскаго пле-
мени. въ отдаленнѣйшую эпоху поселившагося на Апеннинскомъ
полуостровѣ. Средоточіемъ же литературы служилъ во всѣ времена
городу. Римъ, сначала главный городъ Лаціума, затѣмъ главный
городъ Италіи и, наконецъ, столица почти всего міра, извѣстнаго въ
древности. Отсюда всѣми употребляемое названіе ея римской, а не
латинской или итальянской литературы.

Во все время существованія римской литературы, органомъ ея
былъ языкъ латинскій, языкъ племени, рано получившаго поли-
тическое господство въ Италіи, объединившаго всѣ народы Апеннин-
скаго полуострова идеей римскаго государства и затѣмъ скрѣпившаго
этотъ союзъ общею связью римскаго гражданства. По происхожде-
нію своему, латинскій языкъ, одна изъ отраслей общаго италійскаго
языка, принадлежитъ къ семьѣ языковъ индо-европейскихъ, которую
составляютъ языки кельтскій, греческій, славянскій, литовскій и
германскій въ Европѣ, санскритскій (древне-индійскій) и зеядсый
(древне-персидскій) въ Азіи. Какъ по своему составу, такъ и по
формамъ, онъ стоитъ въ особенной близости къ языкамъ кельтскому
а греческому, т.-е. къ языкамъ тѣхъ наредовъ, которые и геогра-
фически, и исторически тѣснѣе другихъ были связаны сь италійскимъ
племенемъ. Будучи въ сущности лишь однимъ изъ нарѣчій общаго
италійскаго языка, онъ находится въ такомъ же родствѣ съ нарѣ-
чіями осскимь, сабеальскимъ и умбрскимъ, въ какомъ состоятъ между
собою діалекты греческаго языка—эолійскій, дорійскій и іонійскій—
или славянскія нарѣчія—русское, болгарское, сербское, чешское и
польское. Изъ италійскихъ языковъ или нарѣчій ближе всего къ ла-
тинскому стоитъ осскій языкъ, бывшій самымъ распространеннымъ
языкомъ въ южной Италіи и оставившій, послѣ латинскаго, наибо-
лѣе письменныхъ памятниковъ *). Еще болѣе близости къ латинскому
языку обнаруживаютъ надписи фалисскаго нарѣчія, бывшаго въ
употребленіи въ городѣ Фалеріяхъ и его округѣ, находившемся яъ
сѣверо-востоку отъ Лаціума. Но это не особое нарѣчіе, а скорѣе
о,динъ изъ говоровъ латинскаго языка. Больше другихъ родствѳя-

*) Занятія древними италійсяимп нарѣчіями состамявтъ одну изъ наиболѣе важ-
ныхъ потребностей ученой филологіи нашего времени. Въ Россіи носвятыъ =еба изученіе
этого предмета профессора московскаго университета И. Вя. Цвѣтаевъ, издавшій Сбор-
никъ Осскихъ надписей съ очеркомъ фонетики, морфологіи и глоссаріемъ (Кіевъ, 1877)
и вслѣдъ затѣмъ ка латинскомъ языкѣ; Зуііэде ІпясгГрііспчт Оас&тит (Реігороіі,
1878), съ атласомъ.
ныхъ нарѣчій расходится съ латинскимъ языкомъ умбрское нарѣчіе,
имѣвшее большое распространеніе къ сѣверу отъ Лаціума и земли
сабиняпъ, но еще въ глубокой древности съуженное въ своихъ пре-
дѣлахъ вторженіемъ этрусковъ. Между языкомъ этихъ послѣднихъ
и латинскимъ нѣтъ уже и «какого сходства: по крайней мѣрѣ, всѣ
усилія, направленныя къ установленію родственныхъ связей между
этрусскимъ и другими италійскими нарѣчіями, осг&лись безуспѣшны *).

Ни одно изъ поименованныхъ италійскихъ нарѣчій не было со-
вершенно чуждо письменности, но лишь одно нарѣчіе Лаціума достигло
литературнаго развитія и пріобрѣло значеніе литературнаго языка
для всей Италіи- Само собою разумѣется, что такая роль латинскому
языку досталась не безъ борьбы съ другими нарѣчіями Италіи и не
въ короткое время. На менѣе шести съ половиной столѣтій прошло
послѣ основанія Рима, прежде чѣмъ латинскому языку удалось одер-
жать рѣшительную побѣду надъ мѣстными нарѣчіями Италіи и
сдѣлаться окончательно языкомъ государства и письменности на
Апеннинскомъ полуостровѣ. Завоеванія латинскаго языка шли по
мѣрѣ распространенія между италійскими народами власти римской
республики, съ одной стороны, и литературнаго его развитія—съ дру-
гой. Только съ 666 года по осн. Рима (88 до Р. X.), когда, послѣ
кровавой союзнической войны, всѣ италійскіе народы получили пол-
ное право римскаго гражданства и Италія объединилась политически
подъ властію Рима, языкъ Лаціума сталъ дѣйствительно литератур-
нымъ и государственнымъ Языкомъ для всего населенія нолуострова.

Но прежде, чѣмъ достигнуть такого важнаго значенія, латин-
скій языкъ долженъ былъ испытать много перемѣнъ и подвергнуться
весьма рѣшительной переработкѣ подъ вліяніемъ общественнаго и
литературнаго развитія римск&го народа. Будучи письменнымъ язы-
комъ съ древнѣйшаго времени, онъ развивался, хотя постоянно,—
дошедшіе до насъ остатки древнѣйшихъ религіозныхъ гимновъ, за-
коновъ ХП таблицъ и рядъ надписей, предшествующихъ шестому
столѣтію Рима, не оставляютъ на этотъ счетъ никакого сомнѣнія,—
но медленно до тѣхъ поръ, пока римляне не предались изученію
греческой литературы и не стали пробовать своихъ силъ въ пере-
дачѣ греческихъ произведеній на языкъ своего отечества или въ
построеніи своихъ по греческому образцу. Сь этого времени, начало
котораго совпадаетъ съ началомъ 6 столѣтія Рима, быстро устанав-
ливаются въ языкѣ грамматическія формы, до тѣхъ поръ подвер-
гавшіяся колебаніямъ, правописаніе, до'тѣхъ поръ пе знавшее даже

♦) Саъм гдевпыі попытка гь гтомъ родѣ была сдѣкана Корсевомъ ві его трудѣ
ІіеЬег аіе ЗргасЬе «іег ѣлгивкег. Ьеірхі#, 1874 —1876.
удвоенія согласныхъ, литературные обороты, говорящіе о знаком-
ствѣ съ синтаксическими требованіями. Особенно важное вліяніе на
установленіе формъ и орѳографіи латинскаго языка произвело под-
чиненіе его строгимъ правиламъ просодіи, но введеніи Энніемъ,
въ половинѣ 6 столѣтія Рима, греческаго гекзаметра въ латинскую
поэзію. Обширная литературная дѣятельность Катона, современ-
ника Эннія, отразилась на установленіи римской прозы, испы-
тавшей на себѣ вліяніе риторической и синтаксической теоріи.
Участіе, какое принялъ въ литературѣ въ концѣ этого столѣтія и
въ началѣ слѣдующаго кружокъ аристократовъ, особенно извѣстный
именами Сципіона Африканскаго младшаго и Лелія, содѣйствовало
усиленію въ литературномъ языкѣ вкуса и изящества въ выра-
женіяхъ. Кипучее литературное движеніе, обнаружившееся въ эпоху
Гракховъ, породившее и рядъ выдающихся ораторовъ, и сатиру
Луцилія, и римскую національную комедію, и множество трудовъ
историческихъ, придало латинскому языку уже такую обработанность
и гибкость, что требовалась только рука первостепеннаго мастера,
чтобы сообщить ему классическую законченность въ литературной
прозѣ. Такимъ мастеромъ и явился Цицеронъ, выступившій съ пер-
вою ораторскою рѣчью въ 673 (81 до Р- X.). Въ это именно время,
т.-е. передъ самымъ началомъ Цицероновскаго періода, латинскій
языкъ и сдѣлался общимъ языкомъ италійскаго населенія въ дѣ-
лахъ государства и литературы.

Вѣкъ Цицерона представляетъ собой высшее развитіе латин-
скаго языка въ прозѣ; слѣдовавшій за нимъ непосредственно зѣкъ
Августа представилъ наибольшую оконченность латинскаго языка
въ поэзіи. Съ одной стороны, Цицеронъ, Юлій Цезарь, Саля устій и
Титъ Ливій, съ другой—Виргилій, Горацій, Тибуллъ, Проперцій и
Овидій — вотъ писатели, языкъ которыхъ, называемый языкомъ
золотого вѣка, считается образцовымъ и по преимуществу имѣется
въ виду, когда говорятъ о высокихъ свойствахъ латинской рѣчи,
когда строятъ грамматическія правила и хотятъ представить высшіе
образцы стройности, ясности, точности и художественности выра-
женія. Этс и есть тотъ латипскій языкъ, который изучаютъ въ
школѣ и за предѣлами котораго нѣтъ полнаго изящества, нѣтъ того
чувства мѣры, которое составляетъ необходимую принадлежность
всякой классической законченности. Первый вѣкъ имперіи, который
совпадаетъ съ первымъ вѣкомъ христіанскаго лѣтосчисленія, выста-
вилъ немало писателей крупнаго таланта и высокаго литератур-
наго значенія, какъ философъ Сенека, Квинтиліанъ, Плиній Младшій
и Тацитъ въ презѣ, ІІерсій. Луканъ, Марціалъ и Ювеналъ въ поэзіи;
но языкъ этихъ писателей, при всей своей силѣ и выразительности,
уже пе носить на себѣ печати классической строгости. Оиъ обла-
даетъ легкостью и ловкостью оборота, блеститъ остроуміемъ, пора-
жаетъ неожиданностью выраженія, стремится къ краткости Фразы;
но ни строгость періода, ни точность слова и выраженія, ни обду-
манная сдержанность уже не составляютъ для него необходимой по-
требности. Онъ гоняется прежде всего за внѣшнимъ эффектомъ и
носить на себѣ явно риторическій колоритъ, характеризующій литера-
турную эпоху отъ Тиберія до Адріана. Это языкъ серебрянаго вѣка.
Начавшееся со времени Адріана паденіе въ литературѣ повело за
собою и порчу языка, выразившуюся сначала въ стремленіи къ вы-
чурному и старинному, а затѣмъ, подъ вліяшэмъ господства въ лите-
ратурѣ провинціаловъ, африканцевъ и галловъ, перешедшую въ
искаженіе его коренного латинскаго духа. Въ латинскій языкъ, сдѣ-
лавшійся литературнымъ языкомъ всей западной половины римской
имперіи, стали входить попыя, чуждыя его духу слова; старыя стали
утрачивать свсе прежнее значеніе и получать новое. Такова церков-
ная латынь, языкъ христіанскихъ писателей, которые въ 3-мъ вѣкѣ
уже играютъ важную роль въ латинской литературѣ и въ 4-мъ
получаютъ рѣшительное преобладаніе. Паденіе западной римской
имперіи застало языкъ римскаго парода ужена крайней степени
литературнаго паденія, такъ что въ немъ едва оставалась лишь сла-
бая память объ языкѣ Цицерона и Виргинія.

Но жизнь латинскаго языка не прекратилась вмѣстѣ съ офи-
ціальнымъ паденіемъ римскаго государства въ 476 году нашего
лѣтосчисленія. Онъ продолжалъ пе только существовать въ устахъ
народа въ Италіи и ея колоніяхъ, но и быть живымъ литератур-
нымъ языкомъ вплоть до 7-го столѣтія, когда онъ дѣлается язы-
комъ книжнымъ, языкомъ школы и латинской церкви Но когда
замолкли послѣдніе гслоса литературы, живой латинскій языкъ про-
должалъ существовать въ народныхъ нарѣчіяхъ, которыя и дали
происхожденіе, такъ-называемымъ, ромапскимь языкамъ: итальян-
скому, испанскому, французскому, румынскому и языку пѣкотсрыхъ
мѣстностей Тироля и Граубюндѳнскаго кантона въ Швейцаріи.

II Еачио рянкоі икіімноеті; соірававіяікя ея ее»пі ѵп дріввѣЫ тя; равные
иди виятввивъ вяшенносп у ршяігь до вліянія ва ?юп> греческой литературы.

Не подлежитъ никакому сомнѣнію, что римляне были знакомы
съ письмомъ еще въ первый періодъ своей государственной исторіи,
въ періодъ царей. Мы ве знаемъ момента, когда появилось знаком-
ство съ греческими письменами въ предѣлахъ Лаціума, но скорѣе
всего слѣдуетъ думать, что оно относится еще къ до-римской эпохѣ.
По крайней мѣрѣ, нѣтъ никакого указанія на то, чтобы латинская
ВСЕСВПЦЯ ИСТОРІЯ ЛИТЕРАТУРЫ.	84
письменность въ первый разъ появилась въ самомъ Римѣ, а, напро-
тивъ, по всѣмъ преданіямъ, она является въ немъ уже готовою,
существовавшею до основанія города Ромула. По млѣнію древнихъ
писателей, начало письменности въ Лаціумѣ откосится еще ко вре-
менамъ пелазгичесаимъ, т.-е. къ такой отдаленной эпохѣ, о которой
у нихъ не было никакихъ опредѣленныхъ представленій, къ эпохѣ
баснословной. Обыкновенно перенесеніе письма на латинскую почву
древними писателями приписывается аркадянину Эв&ндру, а пренра
щеніѳ греческихъ письменъ въ латинскія—матери его ІІарментЬ
одной изъ древнѣйшихъ въ латинскомъ культѣ богинь, имѣвшей
съ незапамятной поры храмъ при подножіи Капитолія. Такого мнѣ-
нія о древности письма у латинянъ были Діонисій Галикарнасскій.
Гигинъ, Плиній Старшій, Тацитъ и цѣлый рядъ латинскихъ грам-
матиковъ *). Для насъ ихъ свидѣтельства важны лишь въ темъ отно-
шеніи, что показываютъ, какъ думала сама древность по вопросу,
который породилъ немало споровъ между новѣйшими изслѣдовате-
лями римской древности.

Стоя на точкѣ положительныхъ данныхъ, мы можемъ утверж-
дать безъ всякаго колебанія, что письмо въ Римѣ не только было
извѣстно, но и употреблялось для государственныхъ и религіозныхъ
цѣлей еще въ царскій періодъ. Объ этомъ свидѣтельствуютъ памят-
ники письменности, сохранившіеся отъ этого времени до конца
республики и начала имперіи въ древнихъ храмахъ, паковъ храмъ
Авентинской Діаны и храмъ Сайга па Квириналѣ. Одинъ изъ этихъ
памятниковъ былъ вырѣзанный на мѣдной колоннѣ союзный дого-
воръ Сервія Туллія съ латинскими городами относительно построенія,
па общія средства всѣхъ латинскихъ городовъ, храма Діаны; другой—
договоръ Тарквинія (скорѣе Древняго, чѣмъ Гордаго) съ габіями,
писанный на воловьей шкурѣ. Оба эти памятника древнѣйшей ла-
тинской письменности были лично извѣстны Діонисію Галикарнас-
скому и сохраняли, по его словамъ, характеръ письменъ, какія
употреблялись въ древнѣйшее время въ Греціи. Сверхъ этихъ союз-
ныхъ договоровъ царскаго періода, тотъ же Діонисій, равно какъ и
другіе писатели, упоминаютъ и о другихъ союзныхъ договорахъ рим-
скихъ царей, начиная съ Рэмула и кончая Тарквиніѳмъ Гордымъ;
но указаніе на пихъ, не обставленное такими положительными дан-
ными, какими сопровождается ссылка Діонисія на два вышеука-
занныхъ договора, не имѣетъ въ данномъ случаѣ большого значенія.

*) См. болѣе додробша указаніи, какъ в вообще о токъ, что касается древности
латинскаго письма изслѣдованіе автора: „Рвкскал письменность ъъ періодъ царей1.
Казань, 1863. иля нѣмецкое изданіе той. же книги: Г)ег ОеЬгазсЬ йег ЗсЬгіГі ишег іса
НбшівсЬеп Кдпі^ег. КасЬ йеш тпввівсЬеп. Вегііп. 1871.
Гораздо больше важности имѣетъ для васъ договоръ Рима съ Кар-
вагономъ, заключенный въ первый годъ республики и лично извѣст-
ный Полибію, который даже приводитъ намъ его въ переводѣ на
греческій языкъ, замѣчая о крайне-древнемъ характерѣ языка
подлинника; эти три памятника дѣлаютъ существованіе письменно-
сти у римлянъ при царяхъ несомнѣннымъ. Употребленіе ея въ союз-
номъ договорѣ съ латинскими городами Сервіемъ Тулліемъ показы-
ваетъ, что опа въ его время была извѣстна не только въ Римѣ, но
и во всемъ Лаціумѣ, и не подаетъ никакого повода думать, что
латинская письменность въ первый разъ появилась на свѣтъ при
этомъ римскомъ царѣ, а не употреблялась раньше какъ въ Римѣ,
такъ и, въ особенности, въ остальномъ Лаціумѣ, въ котсромъ было
немало городовъ, далеко превосходившихъ Римъ своей древностью.

Частыя ссылки древнихъ писателей на законодательство Нумы,
указанія на законы, приписываемые Гомулу, даже сохранившійся въ
обновленномъ видѣ текстъ нѣкоторыхъ законовъ, при"исывземъпъ
двумъ первымъ римскимъ царямъ, сами по себѣ не могутъ еще быть
ручательствомъ того, что письменность въ Римѣ употреблялась уже въ
самое первое времяцарскаго періода. Ссылки эти и сохранившійся обнов-
ленный текстъ законовъ свидѣтельствуютъ толькоотомъ, что въ послѣ-
ду ющеенремя приписывалась первымъ римскимъ царямъ опредѣленная
законодательная дѣятельность съ указаніемъ самыхъ словъ ихъ по-
становленій. Сюда относятся сборники царскихъ законовъ и распо-
ряженій (Іедез ге^іае и ссттпѳпіагіі ге$иіп), которые и имѣютъ въ
виду при своихъ ссылкахъ Діонисій Галикарнасскій, Титъ Ливій,
Цицеронъ, Плутархъ и другіе писатели, занимавшіеся древностью
Рима. Но, не смотря на всю древность такого рода сборниковъ, вну-
шавшую римскимъ писателямъ золотого вѣка довѣріе къ подлинно-
сти ихъ содержанія, существованіемъ въ нихъ текстовъ законода-
тельной дѣятельности Ромула и Нумы употребленіе письма при этихъ
царяхъ ни мало пе доказывается, такъ какъ всего естественнѣе въ
такихъ случаяхъ предполагать, что редакція законодательныхъ тек-
стовъ принадлежитъ къ юристамъ послѣдующаго времени. Въ
пользу глубокой древности письма въ Лаціумѣ сильнѣе говорятъ
другіе соображенія.

Тщательнѣйщія изслѣдованія объ италійскихъ алфавитахъ, сдѣ
данныя Моммзеномъ въ его капитальномъ трудѣ о «нижне-италій-
скихъ нарѣчіяхъ» *), и слѣдовавшія:за ними изслѣдованія по исто-
ріи греческаго алфавита, принадлежащій Кирхгофу **) и Лепорма-

*) Ьіс Епіегіиіізспеп Іііаіекіе, топ ТЬеэйог Могшпзеп. Ьеірхі(г, 1850

**) Яіиі'ев хиг ОевсіісЫе сіе» вгіесЪксЪеп АІрЬаЬеш въ АЪЬашііішвсп беріивовдй
академіи ваукъ 1665 г.
ну *), привели къ результату,что родонач альникомъ латинскаго алфавита
былъ греческій дорическій алфавитъ, употреблявшійся въ халкид-
скихъ колоніяхъ южной Италія и Сициліи. Трудно опредѣлять эпоху
когда начались у латинянъ сношенія съ сосѣдними іречсскимэ го-
родами. но мы знаемъ, что вліяніе греческихъ религіозныхъ вѣро
ваній на Лаціумъ началось въ отдаленныя времена, чтб доказывается
очень раннимъ введеніемъ въ латинскій культъ боговъ Олимпа и при-
несеніемъ въ Римъ еще въ царскій періодъ книгъ Сивиллы изъ Кумъ,
древпѣйшей и ближайшей къ Лаціуму греческой колоніи въ Италі-
Раннее вліяніе греческой культуры на латинянъ доказывается такж-
и другими обстоятельствами несомнѣннаго значенія, каково осно-
ванное на цензѣ гражданское устройство Рима, введенное Сервіемъ
Тулліемъ и составляющее очевидное подражаніе греческимъ респуб-
ликанскимъ порядкамъ, а также съ незапамятныхъ временъ суще-
ствовавшая въ Римѣ система мѣръ вѣсовъ и монетъ, обличающа’
даже своей терминологіей, во многихъ случаяхъ, греческое пр"Иі-ч
дѳніе. Если представить себѣ, что подобнаго рода культурныя влія-
нія не обнаруживаются мгновенно, а подготовляются значительнымъ
періодомъ взаимныхъ сношеній, то легко придти къ выводу, чт
знакомство латинянъ съ письменами выходитъ за предѣлы исторіи
Рима, и согласиться съ Моммзеномъ, что начало письменности у
нихъ относится къ эпохѣ, которая лежитъ ближе къ первому насту-
пленію египетскаго періода Сиріуса въ историческое время, къ ] 322 г.
до Р. X., чѣмъ къ 776 году, которымъ начинается въ Греціи лѣто-
счисленіе по олимпіадамъ» **). Къ этому выводу приводитъ и то
обстоятельство, выдвинутое на видный планъ Моммзеномъ, что л •
тинское письмо въ періодъ изданія XII таблицъ, т.-е. въ концѣ 3-го
и въ началѣ 4-го столѣтія Рима является уже вполнѣ устав -вві-
шимся, усвоившимъ себѣ условныя сокращенія для собство’ -
ныхъ именъ и нѣкоторыхъ словъ юридическаго характера, что дм
прочнаго установленія этихъ сокращеній требовался значительный
періодъ времени, которому долженъ былъ предшествовать въ свою
очередь не малый періодъ, лежащій между первоначальнымъ введе-
ніемъ въ употребленіе письма и временемъ, когда начали употреб-
ляться условныя сокращенія. Если же при этомъ сообразить, о
латинское письмо, имѣющее тѣсную связь съ фалисскпмъ, котор”?
несомнѣнно относится къ нему, какъ копія къ оригиналу, шло въ
древнѣйшую пору, какъ и всѣ остальные италійскіе алфавиты, съ
фалисскимъ включительно, отъ правой руки къ лѣвой, м- іду тЬм1

*) Ешйеь ваг Ропдое еі Іа Гоппаиог. бе ГаІрЪаЬеі <аггес/ п Ветае Агеіёоіо-
Відие 1867—1868 гг.

♦*) ВотіясЬе СеесЬісЫе I, р. 211, 8 го иад.
какъ самыя древнѣйшія, дошедшія до насъ, латинскія надписи не
даютъ кань возможности, даже приблизительно, опредѣлить періодъ
перехода письма къ другому направленію *), то предположеніе объ
очень древнемъ, выходящемъ изъ предѣловъ римской исторіи, упо-
требленіи письма въ Лаціумѣ навязывается само собою, какъ нѣчто
необходимое.

Древнѣйшіе памятники латинскаго письма сохранились въ над-
писяхъ на монетахъ, на разныхъ предметахъ роскоши, какэвы кубки,
зеркала, перстни, печати, на статуяхъ, гробницахъ, столбахъ, со-
судахъ и т. п. Ни одна изъ дошедшихъ до насъ латинскихъ надпи-
сей не превышаетъ, однако, своей древностью четвертаго или даже
пятаго столѣтія Рима. Собранныя въ первомъ томѣ колоссальнаго
изданія латинскихъ надписей (Согркз іпзегірііопцш іаопагшп). при-
надлежащаго берлинской академіи наукъ, и затѣмъ пересмотрѣнныя
и снова изданныя итальянскимъ археологомъ іезуитомъ Гарруччи **),
надписи эти сдѣлались всякому доступнымъ достояніемъ и послу-
жили не только источникомъ къ ближайшему ознакомленію съ ха-
рактеромъ древнѣйшаго латинскаго письма, но и важнѣйшимъ ма-
теріаломъ для изученія древнѣйшей исторіи латинскаго языка, безъ
знакомства съ которымъ научное изученіе этого языка сдѣлалось
уже невозможнымъ.

Но эти надписи, не смотря на ихъ значительное количество,
суть только слабые остатки письменности, существовавшей у рим-
лянъ въ раннюю пору ихъ исторіи. До насъ дошли многочислен-
ныя и несомнѣнныя свидѣтельства о памятникахъ письменности,
употреблявшихся у римлянъ съ незапамятнаго времени, каковы па-
мятники законодательства царей (Іе^ез и еошшепіагіі гееіпп), книги
и постановленія разныхъ духовныхъ кохчегій—понтификовъ, ангу-
ронъ, садіевъ, братьевъ арвальскихъ и др., союзные договоры,
книги, принадлежавшія канцеляріямъ республиканскихъ властей
(консуловъ, цензоровъ, преторовъ, квесторовъ), государственныя
книги, носившія названія полотняныхъ (ІіЪгі Ііпіеі) и содержавшія въ
себѣ списки должностныхъ лицъ каждаго года въ республикѣ, законы
XII таблицъ, постановленія сената, донесенія полководцевъ, оффи-
ціальная лѣтопись, которую вели понтифики, надписи всякаго рода

*) Найденная въ 1877, въ ФучвисЕомъозерѣ, бронзоівая дощечва съ короткое над-
писью, писанною но системѣ, сризнвваемой древнѣйшее для греческаго письма, буешую-
фиЭсиожъ (реоотрэфіі^бѵ), свидѣтельствуетъ, что латинское письмо знало не одно только
надраменіе письма отъ лѣвой руки къ правой, ііоаадаощися иногда въ оборотномъ
видѣ буква к, Г н С могутъ служить живымъ свидѣтельствомъ о томъ, что письмо
оп правой руки къ лѣвой не било чуждо іатинянамт.

**) Зуііо^еінвсгірііопип’іаііпагит аеѵі Когаьпае геірпЫіс&е еіс.Туринъ, 1876—1878,
надгробныя, мосвятитольпыя въ честь божествъ, во славу побѣда-
-гелей (іііиіі ігішпрЬаІез) и т. п., семейныя хроники и надгробныя
рѣчи. Таковы памятники письменности, существовавшіе у римлянъ
въ древнѣйшую пору ихъ исторіи, т.-ѳ. въ періодъ, предгпествс
вавшій вліянію на Римъ греческой литературы, которое ощути-
тельнымъ образомъ проявляется только съ начала шестого столѣп*
города, илп за два съ половиною вѣка до Р. X.

111.	Первый верінъ рпскѳі длермуры.—Рпсш литература до грмемаг» и іее ыііііі
(до VI енНгія Ри»).—Нмѵп лриеаоі, эввгыкоі і цшмяеекоі ѵмзіі урпшъ.—
Наши грозичва»! пмратуры,

Прежде чѣмъ римляне познакомились съ греческой ли-терату
рой, они прошли длинный періодъ національнаго литературнаго раз-
витія въ поэзіи и прозѣ. Періодъ этотъ, представляемый цѣлыми
пятью первыми столѣтіями ихъ исторіи, былъ для римскаго народа
подготовительною школой, сдѣлавшею его способнымъ какъ къ воспри-
нятію плодовъ утонченной эллинской культуры вообще, такъ и къ
перенесенію на латинскую почву литературныхъ формъ, вырабо-
танныхъ греческимъ геніемъ, въ частности. Правда, результаты са-
мостоятельнаго литературнаго творчества римлянъ за пять столѣтій
ихъ исторіи незначительны и далеко нѳ соотвѣтствуютъ длинѣ этого
литературнаго періода, но исключить ихъ изъ обозрѣнія литературы
римскаго парода было бы незаконно. Первые начатки литературной
дѣятельности народа заслуживаютъ даже особеннаго вниманія, такъ
какъ въ самобытномъ творчествѣ народа проявляются всего яснѣе
характеристическія черты народныхъ способностей, и въ немъ всего
скорѣе можетъ быть отыскано объясненіе особенностямъ позднѣй-
шаго литературнаго развитія.

Самыми древними литературными произведеніями латинскаго
племени мы можемъ считать гимны или молитвы къ богамъ, въ ко-
торыхъ народъ изливаетъ своѳ религіозное чувство, получающее иа
ранней ступени человѣческаго развитія преобладаніе надъ друіими
чувствами, стремящимися къ поэтическому выраженію. Эти і-имны
или молитвы, изъ которыхъ до насъ дошли лишь слабые остатки, и
составляютъ первый зародышъ лирической поэзіи римскаго народа.
Главнымъ памятникомъ этого рода литературнаго творчества ран-
няго времени служить для насъ пѣснь (сагтеп) братьевъ арваль
скихъ *), составлявшихъ одно изъ древнѣйшихъ духовныхъ обществъ

♦) Егаігсч Агта'.ев егь атѵгеп, лашяя, что въ спою очередь происходитъ отъ аг-аге,
ор-агь, пахать ьеихю.
въ Лаціумѣ и посвященныхъ на служеніе богамъ земледѣлія, къ
Марсу, какъ богу природы, ея живителю и оплодотворителю, а также
и какъ къ грозному богу засухи и смерти. Пѣснь эта, .древнѣйшій
изъ всѣхъ сохранившихся памятниковъ латинскаго языка, дошла до
налъ въ надписи Ш вѣка по Р. X. (218 г.), въ одномъ изъ актовъ
или протоколовъ коллегіи братьевъ арвальскихъ, продолжавшей свое
существованіе долгое время и въ періодъ римской имперіи *).
Текстъ знаменитой пѣсни, которую, по словамъ протокола, братья
пѣли, запершись въ храмѣ богини плодородія, называвшейся Два Діа,
по тетрадкамъ, подпоясавшись и съ приплясываніемъ, слѣдующій ** ***)):

Епоя Ьавев, іиѵаіе (трижды)!

Кеѵе Іиегѵе, Маппаг, зіпв іпсиггеге іп ріеогез (трижды)!

8аІиг йі, Гете Мага, Іішеп 8а!і зіа ЬегЬег (трижды)!
Зешипів аііегпеі айѵосаріі сопсіоз (трижды).

Епов, Маппог, )итаіо (трижды)!

Тгішпре, Ігіитре, Ігіитре, ігіитре, ігіитре!

Въ переводѣ на русскій языкъ это значитъ:

Намъ, Лары, помогите!

Не попусти, Марсъ, засухи на цвѣты (цвѣтущія колосья)!

Будь сытъ, свирѣпый Марсъ, остановись палить пороіъ Салія ♦♦♦)!
Онъ будетъ призывать въ антифонномъ пѣніи всѣхъ Семеновъ.
Помоги намъ, Марсъ!

Скокъ, скокъ, скокъ, скокъ, скокъ •*♦*)!

Кромѣ арвальской пѣсни было у римлянъ немало и другихъ
религіозныхъ пѣснопѣній въ древнѣйшую пору ихъ исторіи. Особенно
были знамениты пѣсни жрецовъ саліевъ (Сагшіпа Заііагіа), другого
древнѣйшаго религіознаго общества, получившаго свое названіе отъ
скаканія (заііо, скачу), которому предавались члены этого общества

•) Объ обществѣ братьевъ арвальскихъ, объ его протоколахъ и празднествахъ см.
6-ж> главу моей вышеуказанной книги: Римская {письменность въ періодъ царей. Глав-
ные сборники этихъ протоколовъ принадлежатъ Марини: 61і Ані е шопитепіі йеі
Ггаіеііі Агѵаіі, Вота, 1795, и Генцену: Асіа Ггаігшп Аггаііит диае вирег&ині.
Вегоііпі, 1874.

**) Факсимиле этого текста надписи издано Рнчлемъ въ его іпвсгірііопеа Іаііпае
апіічпіззшіае. Вето!., 1863 (таблица XXXVI).

***) Всѣ другіе толкователи этого гимна понимаютъ Іішеп ваіі въ смыслѣ: переско-
чи порогъ! Согласиться съ этимъ трудно объяснимымъ пониманіемъ мѣста я не нахожу
возможнымъ.

*♦**) Филологическое объясненіе текста арвальской піьсяи читатель найдетъ въ моихъ
Лекціяхъ по исторіи римской литературы, I, стр. 56—59 2-го изданія (С.-Петербургъ,
1876). Послѣдній стихъ, состоящій изъ пятикратнаго повторенія слова ігіитре (ігіитриз,
ио позднѣйшему правописанію ігішпрЬив, значитъ: танецъ въ три шага, въ три, какъ
у насъ говорятъ, па), есть восклицаніе, которымъ братья арвальскіе сопровождали свою
религіозную пляску по окончаніи священной пѣсни.
во время своихъ религіозныхъ процессій по Риму въ мартѣ мѣсяцѣ.
Пѣсни саліевъ (скакуновъ) были обращаемы не только къ Марсу,
на служеніе которому посвящалось это общество, но и къ другимъ
богамъ, какъ-то: къ Яну, Юнонѣ, Минервѣ, Юпитеру, Сатурну и пр.
Во время имперіи къ этому сокму прославляемыхъ саліями боговъ
были , причислены и многіе императоры и члены ихъ фамиліи, какъ:
Августъ, Гѳрманикъ, даже малолѣтній сынъ М. Антонина философа,
Л. Веръ. По оть всѣхъ пѣснопѣній саліѳвъ намъ осталось лишь
нѣсколько отрывковъ, изъ которыхъ совершенно понятенъ только
одинъ стихъ, сохранившійся у Варрона:

Віѵиш ешри сапге, йіѵит сіео впррііеапіе.

Пойте жертвы боговъ, лойтс съ мольбою бога боговъ ♦).

У римлянъ былъ цѣлый сборникъ религіозныхъ пѣснопѣній и
и нолитвъ на разные случаи, подъ названіемъ: «Іпіі^ііатеніа». Про-
исхожденіе этого сборника приписывалось, по преданію, времени
Нумы и во всякомъ случаѣ принадлежало глубокой древности. Если
въ этихъ молитвахъ и пѣснопѣніяхъ мы пе можемъ не видѣть пер-
воначальныхъ памятниковъ лирической поэзіи латинскаго народа,
то къ нимъ мы должны отнести и заклинанія, также называв-
шіяся пѣснями, сагшіпа, при помогли которыхъ римляне вызывали
боговъ изъ городовъ своихъ непріятелей, или которыми онн обере-
гали себя отъ града, болѣзней, пожаровъ и тому подобныхъ несча-
стій. Сюда же нужно отнести, наконецъ, и тѣ древнѣйшіе стихи,
въ которыхъ вырясались предсказанія о людской судьбѣ и которые
еще до временя второй пунической войны были собираемы любите-
лями такого рода поэзіи, двумя братьями Марціями, упоминаемыми
Цицерономъ, Ливіемъ, Маяробіемъ и другими писателями.

Пѣсни религіознаго характера были, безъ сомнѣнія, не един-
ственнымъ выраженіемъ лирическаго настроенія латинскаго народа
въ древнѣйшее время. Народу этому не были чужды тѣ чувства
радости и горя, любви и ненависти, которыя в'ообще присущи при-
родѣ человѣка и изливаются въ пѣсняхъ веселаго и мрачнаго ха-
рактера. Но пѣсни эти не сдѣлались достояніемъ литературы, и рим-
скіе писатели не сохранили для насъ образчиковъ народной лириче-
ской ксіЕіи свѣтскаго характера, принадлежащихъ древнѣйшей
эпохѣ. Все, что дошло до насъ изъ національной римской лирики
времени царей и первыхъ столѣтій республики, принадлежитъ рели-
гіозной поэзіи.

Начатки эпической поэзіи римлянъ принадлежатъ уже респу-
бликанскому времени, когда для нея накопился достаточный матс-

*) См. о сиіяхт въ кеигЬ: Уихск&х письменность въ періодъ ларей, стр. 130 в слѣд.
ріалъ, доставленный многочисленными войнами, въ которыхъ рим-
скій пародъ отстаивалъ свое существованіе, и когда римская знать,
къ которой, по нагнаніи царей, перешло ‘управленіе государствомъ,
могла выставить по мало заслугъ своихъ передъ отечествомъ. Рим-
скіе писатели не знаютъ другихъ эпическихъ пѣсенъ у своихъ
предковъ, кромѣ застольныхъ (сагшіпа сопѵіѵаііа), въ которыхъ
воспѣвалась доблести и заслуги знаменитыхъ мужей подъ звуки
флейты. Цицеронъ, ссылаясь на Катона Старшаго, жившаго въ. ше-
стомъ столѣтіи Рима, говоритъ, что этого рода застольныя пѣсни,
пѣтыя на пирахъ отдѣльными гостями, каждымъ въ свою очередь,
были въ обычаѣ задолго до времени Катона (гапіііз яаѳспііз апіѳ
зааш асГагою). Онѣ передавались изъ рода въ родъ и легли, по извѣст-
ной теоріи Нибура, въ основаніе многихъ повѣствованій, относя-
щихся къ древнѣйшей исторіи Рима. Нибуръ даже указываетъ
слѣды поэтическихъ повѣствованій въ передаваемой намъ древними
писателями исторіи Ромула, въ исторіи Тулла Гостплія, съ которою
связанъ разсказъ о поединкѣ Гораціевъ и Куріаціевъ и о разруше-
ніи Альбы-Лонги, въ исторіи водворенія въ Римѣ Тарквиніевъ и
лишенія ихъ престола, на возвращеніе котораго отнята была у нихъ
всякая надежда послѣ битвы при Ре галльскомъ озерѣ (въ 258 году
отъ основанія Рима), въ исторій Коріолана, Ципцинната, наконецъ
въ исторіи войны съ вѳями. Нѳ смотря, однако, на то, что поэтич-
ность древнѣйшей римской исторіи, повидимому, служитъ важнымъ
подтвержденіемъ Нибуровой теоріи о вліяти на составленіе ея эпоса,
теорія эта въ настоящее время, за отсутствіемъ всякихъ положи-
тельныхъ данныхъ о значительномъ развитіи народнаго эпоса у
римлянъ, отвергается почти всѣми учеными.

Какъ на начатки эпической народной' поэзіи у римлянъ нужно
смотрѣть и на похоронныя пѣсни, такъ называемыя неніи, певіае,
которыя распѣвались также съ акомпаниментомъ флейты, при похо-
ронахъ знатныхъ римлянъ плакальщицами. Содержаніемъ этихъ пѣ-
сенъ было восхваленіе заслугъ и доблести покойнаго, причемъ этс
восхваленіе обыкновенно переступало всякія границы, поражая впо-
слѣдствіи римскихъ писателей своей нелѣпостью. Іперішп ѳі іпсопйі-
ішп саггвеп—такъ отзывались писатели о неніи.

Здѣсь же всего удобнѣе упомянуть и о стихотворныхъ эпитафіяхъ,
слагавшихся съ цѣлію увѣковѣченія памяти знатныхъ лицъ у рим-
лянъ, начиная съ очень древняго времени. Такого рода стихотвор-
ныя надписи на гробницахъ (еіо^іа) дошли до насъ въ значитель-
номъ количествѣ. Древнѣйшія изъ нихъ принадлежать фамиліи Сци-
піоновъ. Писаны эти древнѣйшія надгробныя надписи сатууническимъ
размѣромъ, тѣмъ римскимъ національнымъ размѣромъ, который слу-
жилъ, до Енакомства римлянъ съ грзческой литературой, и для ре-
лигіозныхъ гимновъ, въ родѣ арвальской пѣсни, и для предсказаній
о людской судьбѣ, выражавшихся въ стихотворной формѣ, какъ это
было и у греческихъ оракуловъ, и для эпическихъ поэмъ, какъ это
мы видимъ и у первыхъ римскихъ писателей -Ливія Андроника и
Ноьія, которымъ была уже извѣстна и греческая метрика. Вполнѣ
опредѣленную схему этого древняго италійскаго стиха дать трудно,
такъ. какъ дошедшіе до насъ образны его расходятся меледу собою
значительно. Во всякомъ случаѣ вѣрно то, что сатурничѳскій стихъ
есть стихъ ямбо-хорѳйнаго характера, раздѣленный рѣзкой цезурой
на двѣ равныя части. Такого рода размѣръ свойственъ не одной
латинской народной поэзіи, а встрѣчается также въ поэзіи герман-
ской е славянской *). Для насъ русскихъ можетъ служить въ этомъ
случаѣ нѣкоторымъ образомъ слѣдующій стихъ Кольцова, если его
представить въ цѣльномъ, а нѳ въ половинчатомъ видѣ.

Какъ здоровъ да молотъ,
Безъ веселые веселъ.

Разница съ обыкновенной схемой сатурннческаго стиха будетъ
лишь въ томъ, что въ то время, какъ кольцовскій стихъ имѣетъ
хоройное начало, сатурническій стихъ обыкновенно начинается ям-
бическимъ и уже во второй половинѣ переходитъ въ тактъ хорейный.
Такъ какъ въ принципѣ хорейный стихъ одинаковъ съ ямбическимъ
илп, лучше, ямбическій стихъ есть въ сущности хорейный, но пред-
шествуемый анакрусисомъ, т.-е. предварительнымъ слогомъ, соста-
вляющимъ какъ бы прелюдію стиха, то сравненіе сатурническаго
размѣра съ указаннымъ народнымъ размѣромъ стиховъ Кольцова нѳ
представляетъ никакого насилія.

Вотъ для образца наиболѣе извѣстная изъ стихотворныхъ эпи-
тафій, надпись ва гробницѣ Сципіона Бородатаго:

Сошёііся Ьисіия—8сірі6 ВагШир
Опгіѵоі раіге рговпаіиы ГоНія ѵіг яаріесяіне,
«ЗисІия Гоггоа ѵігіиісі рагіяшг.а йііЦ
Сопяоі, сеі.яог, аібіНз диеі Гиіі а (ри<1 ѵоя),
Таигаяіа, Сіяаипа 8а пняс серіі,
8ій)і8і< опиіе Ьоисапат оряіиея дие аЪбоисіі *).

*) О ^ач урнтееком ь сгехѢ іь русской ученой литературѣ спеціальное сочиненіе
при аадл ежитъ московскому профессору Коушу: 1)е тегвп 8а1сгшо. Мовдике, 1868

*♦) Въ переводѣ на русскій языкъ это значить: „Луцій Корнелій Сцииіовъ Борода-
тый, рожденный отъ отца Глея, мужъ храбрый и мудрый, красота котораго, какъ нслыя
болѣе, равнялась его доблести, который былъ у васъ консуломъ, іепзорскъ, эдніомъ,
взялъ въ самимтской землѣ Тавразію и Цизавяу, покоритъ всю Дувьиію и вывелъ (от-
туда) аисжнповъ*.
Не были чужды римлянамъ въ эпоху, предшествовавшую знаком-
ству ихъ съ греческою литературой, и начатки драматической поэзіи.
Можно даже сказать, что въ этомъ видѣ народной литературы они
пошли дальше, чѣмъ въ лирикѣ и зпосѣ, и подготовили себя къ вос-
принятію отъ грековъ художественно-обработанной драмы, а именно
комедіи, гораздо больше, чѣмъ къ перенесенію на свою почву дру-
гихъ видовъ художественной поэзіи. Къ комедіи латинскій народъ
имѣлъ особенное расположеніе. Она у него родилась, какъ и у гре-
ковъ, на сельскихъ празднествахъ, слѣдовавшихъ за уборкой жатвы
и сборомъ винограда. Среди равнаго рода увеселеній, которымъ пре-
давался деревенскій людъ въ дни отдыха оть тяжелыхъ лѣтнихъ
трудовъ, былъ въ Лаціумѣ обычай перебрасываться между собою
стихами насмѣшливаго и нерѣдко язвительнаго содержанія. Стихи
эти носили названіе фееценниновъ, ѵегзиь Еевсевпіні, отъ имени эт-
русскаго города Ее&сеэпіаш или Еевсепиіа, гдѣ, по словамъ латин-
скихъ грамматиковъ, Феста и Сервія, свадебные стихи такого рода
получили свое происхожденіе *). Ъдкость насмѣшки была характери-
стическимъ свойствомъ древнѣйшихъ фесценниновъ, и насмѣшка эта
была тѣмъ чувствительнѣе, что главнымъ образомъ обращалась на
свадьбы и на новобрачныхъ. Язвительность такого рода забавы до-
та, наконецъ, до того, что законодательство XII таблицъ должно было
постановить жестокое наказаніе, посредствомъ палочныхъ ударовъ,
лицамъ, позорившимъ своими стихами честныя семейства. Строгость
закона остановила такимъ образомъ развитіе пасквильнаго характера
фесцѳнциновъ, которые съ тѣхъ норъ стали стремиться къ тому, чтобы
отличаться остроуміемъ и веселыми шутками. Такова, переданная
намъ Гораціемъ **), исторія этого вида народной латинской литературы,
который послужилъ колыбелью римской комедія .

Зачатки народной римской комедіи представляли собою феспен-
нины не только по остроумному и игривому характеру своего со-
держанія, но и по своей діалектической формѣ, которая составляетъ
историческую внѣшнюю принадлежность драматическаго произведе-
нія. Бъ томъ и другомъ отношеніи на фесценнины походили 'сагшша
ігішпрЬаІіа, столько же хвалебныя, сколько и пасквильныя пѣсни,
которыя, въ силу древняго обычая, солдаты имѣли право распѣвать
во время тріумфальныхъ процессій римскихъ полководцевъ. Образ-
чики этихъ пѣсенъ представляютъ намъ сохранившіеся у Светонія

*) Зегтіш асі Ѵіія- Ачпеіі. VII, 696; Ревеепг.ішп оррійиш еві, иЬі пирііаііа іп-
ѵепіа вопі саттіпа. Геві. въ вэд. Малера, р. 86. Ревсеппіаі іегвиз циі сапеЬапІсг іп
аирііів, ех игЪе Кевсешііш Шсигіиг аііаіі.

♦*) Въ авѵыгѣ въ Августу. Еріві. П, 1, 139 а слѣд.
куплеты, какіе распѣвали солдаты во время гахьскаго тріумфа Юлія
Цезаря, намекая на разныя любовныя похожденія своего полководца:

(таіііаь 8иЬеь'іі Саеваг, ХісотеЛсе Сасьагет.
Ессе Саезаг пипс ІгіитрЬаі, циі «иЬе^іІ баіііаз;
Кісошегіев поп ігіишркаі, сиі зиЬе^іі Саезагеш ♦).

Такою же вольностью отличаются и другіе стихи, приводимые
Светоніемъ по тому же случаю. Пасквильный характеръ ихъ можетъ
дать намъ нѣкоторое представленіе о той вольности, какою отлича-
лись фесцеянины, остроуміе которыхъ направлялось противъ част-
ныхъ лицъ, менѣе защищенныхъ отъ ѣдкой насмѣшки, чѣмъ полк»
водцы, воспѣваемые во время тріумфовъ.

Фесцеянины и подобные имъ насмѣшливые стихи, которыми лю-
била перебрасываться латинская веселость, самя по себѣ нѳ состав-
ляли какихъ либо драматическихъ піесъ, а только указывали на
способность народа къ комическому роду произведеній, который и
дѣйствительно развился у него впослѣдствіи полнѣе, чѣмъ какой-либо
другой видъ римской литературы. Первые опыты драматическихъ
представленій, появившіеся на латинской почвѣ, выразились въ са-
тирѣ (заіига, заііга), происхожденіе которой относится къ концу 4-л>
вѣка отъ основанія Рима. Слово сатира собственно значитъ смѣсь и
взято отъ названія блюда (забита), которое составлялось изъ разныхъ
предметовъ пищи, соотвѣтствуя нашему ъинегреду. Объясненія та-
кого названія первоначальной римской драмы нужно искать въ исто-
ріи ея происхожденія. Титъ Ливій, въ 7-й главѣ П книги своей исто
ріи, разсказываетъ, что, по случаю бывшей въ 390 году отъ основанія
Рима (364 до Р. X.), моровой язвы, которая не могла быть отвращена
никакими молитвами и жертвоприношеніями, были приглашены въ
Римъ этрусскіо актеры, исполнявшіе пляски, которыя считались въ
Этруріи содѣйствовавшими умилостизлѳнію гнѣва боговъ. Эта пріят-
ная богамъ пляска происходила подъ звуки флейты, ио не сопровож-
далась ни пантомимами, ни декламаціей. Римская молодежь, насмот-
рѣвшись на этрусскую пляску, сопровождаемую флейтой, захотѣла
и сама устроить подобное представленіе, но прибавила къ нему за-
баву остроумныхъ шутокъ (діалогъ), какъ го было въ фесцѳннкнахъ,
пѣніе и соотвѣтствующія музыкѣ и пѣнію тѣлодвиженія. Такимъ
образомъ явилось представленіе, куда входили музыка, пѣніе, діалогъ,
пляска и жестикуляція, что и подало поводъ назвать его с.мпсыб.

*) По-руссви; „Цезаръ покорялъ Галлію, Нкко медъ—Цезаря. Вотъ Пеааръ торже-
стіуеть, хоторнй покорилъ Галлію; Пикомедп не торжествуетъ, который покорилъ Це-
заря11. Изъ этихъ стиховъ видно, какъ за похвалой полководцу, которую восцѣша одна
сторона солдатъ, тотчасъ же слѣдовала насмѣшка съ другой сторопы.
Эта смѣсь, шіита, и была тѣнь пашопальпымъ римскимъ представ-
леніемъ, которое, сто лѣтъ спустя, уступило мѣсто драмѣ, составлен-
ной по греческому образцу и появившейся на римской сцепѣ въ пер-
вый разъ въ 614 (240 до Р. X.) году, какъ то положительно извѣстно
о первомъ драматическомъ произведеніи родоначальника римской под-
ражательной литературы, Ливія Андроника.

Впрочемъ, народная римская драма не была совершенно вытѣс-
нена со сцепы грекоподражательными произведеніями. Она продол-
жала тамъ существовать въ видѣ дивертисмента, нерѣдко заключав-
шаго собой драматическое представленіе и носившаго греческое на-
званіе ехоаішп (ё&біоѵ), что Означаетъ выходъ, конецъ, заключеніе.
Титъ Ливій прямо говоритъ, что такого рода народныя заключитель-
ны піесы, экзодіи, соединились съ ателланами, новымъ видомъ на-
родной римской драмы, который, будучи заимствованъ изъ южной
Италіи, отъ основъ, былъ любимымъ народнымъ представленіемъ и
впослѣдствіи получилъ даже литературную обработку подъ перомъ
Помпонія и Новія. Эти ателланы (ГаЬпІаѳ аіеііапае) представляются
высшимъ образцомъ народнаго драматическаго творчества въ Римѣ;
но рѣчь о нихъ будетъ идти при разсмотрѣнія литературы 7-го сто-
лѣтія Рима, когда опѣ являются въ литературной формѣ, какъ за-
ключительный актъ развитія римской комедіи *).

Первоначальному періоду римской литературы была не чужда и
проза. Въ предыдущей главѣ мы говорили уже, къ какой глубокой
древности относится начало латинской письменности. По письменность,
представляемая законами, договорами, протоколами засѣданій духов-
ныхъ коллегій, актами правительственныхъ канцелярій, надписями
на монетахъ, зеркалахъ, статуяхъ (за нѣкоторыми исключеніями) и
т. п., не есть литература. Эта послѣдняя предполагаетъ акты сво-
боднаго творчества, въ которомъ въ той или другой степени совмѣстно
участвуютъ умъ. чувство и фантазія и который выражается въ формѣ,
наиболѣе соотвѣтствующей содержанію и стремящейся къ изяществу,
болѣе или менѣе художественной. Литературная проза у римлянъ,
какъ и у грековъ, проявилась прежде всего въ двухъ видахъ—въ
исторіи и въ краснорѣчіи.

Въ періодъ самостоятельнаго литературнаго развитія исторія въ
Римѣ имѣла своимъ почти единственнымъ представителемъ оффи-
ціальную лѣтопись, которая велась понтификами или, справедливѣе,
главнымъ членомъ этой духовной коллегіи, называвшимся рспШех

♦) На русскомъ языкѣ о вачаткахъ римской драма, крохѣ того, что находится по
этому предмету въ моихъ лекціяхъ по исторіи римской литературы (т. I, стр. 78—$2,
язд. 1876 г.), существуетъ статья Н- М. БіагоаЬдевскіто„О началѣ римской комедіи*'
ьъ II томѣ „Пропилеевъ'1.
тахіпгаз. Первоначальное названіе ея было Аапаіез ронѣііісаш, лѣ-
топись понтификовъ; впослѣдствіи ее называли обыкновенно Алша-
Іѳв шахппі. Большою или Главною лѣтописью, по не потоку,
что она велась главнымъ понтификомъ, какъ то, слѣдуя ком-
ментатору Виргинія Сервію, обыкновенно думаютъ новые уче-
ные, а въ отличіе ея отъ другихъ лѣтописей, ксторыя, начиная съ
6-го столѣтія Римч, стали появляться въ большомъ в отечествѣ. Ііро-
даніе, которому придавалъ вѣру и Цицеронъ *), гласило, что лѣтопись
понтификовъ вела свое происхожденіе отъ самыхъ первыхъ временъ
римскаго государства, аЬ іпіііо генію Кошапатиш. Дѣйствительно,
лѣтопись въ томъ видѣ, какъ ѳѳ знали римскіе писатели, говорила
даже о событіяхъ времени Ромула и послѣдовавшаго за его смертію
междуцарствія; но это нисколько не доказываетъ, что вались событій,
относящихся къ началу римскаго государства, была современною самымъ
событіямъ. Достаточно сказать, что сама коллегія понтификовъ, въ
средѣ которой велась лѣтопись, была учреждена, го общепринятому
у римскихъ писателей преданію, уже при второмъ царѣ Рима, Нумѣ.
Мы даже нѳ можемъ утверждать, что лѣтопись понтификовъ вообще
обязана царскому періоду своимъ происхожденіемъ, такъ какъ все,
чтб въ послѣдующее время значилось въ лѣтописи относительно
этого періода, могло быть въ нее занесено почти также точно, какъ
въ нашу лѣтопись Нестора были занесены разсказы, касающіеся
первыхъ временъ русской исторіи.

«Отъ начала римскаго государства—говоритъ Цицеронъ въ ука-
занномъ мѣстѣ—до главнаго нонтифика И. Муція, главный понти-
фикъ записывала всѣ событія каждаго года и, написавъ ихъ на
бѣлой доскѣ, выставлялъ эту доску у себя на дому съ тою цѣлію,
чтобы пародъ имѣлъ возможность знакомиться оъ огими событіями.
Это и понынѣ называется' Большою лѣтописью*. Это классическое
мѣсто Цицерона, изъ котораго мы узнаемъ какъ о періодѣ времени,
какой обнимала лѣтопись (П. Мушй сдѣлался главнымъ понтифи-
комъ въ 624 отъ о. Рима, 130 до Р. X.), такъ и о способѣ ея со-
ставленія, дополняется слѣдующимъ мѣстомъ Сервія **): «Лѣтопись
составлялась такимъ образомъ: у главнаго понтифика каждый годъ
имѣлась выбѣленная доска, на которой онъ, обозначивъ напередъ
имена консуловъ и другихъ властей, обыкновенно отмѣчалъ по от-
дѣльнымъ днямъ достойныя памяти событія, произшедшія въ мир-
ное и въ военное время, на сушѣ и на норѣ. Составленныя съ та-
кимъ стараніемъ ежегодныя замѣтки древніе собрали въ восемьде-

*) Се ОгМс-гв, II, 12, 25.

**) 8егѵ. ай. Ѵігв- Аеп, I, 373.
сятъ книгъ и, по происхожденію ихъ отъ главныхъ понтификовъ,
назвала ихъ Главною (Большою) лѣтописью (иа невѣрность объяс-
ненія Сервіемъ названія лѣтописи указано выше). Эти восемьде-
сятъ книгъ, въ которыхъ была заключена лѣтопись понтификовъ
послѣ того, какъ она ужо перестала продолжаться, и были источни-
комъ, при помощи котораго римскіе писатели классическаго и позд-
нѣйшаго времени знакомились съ этимъ древнѣйшимъ памятникомъ
исторической литературы Рима. Впрочемъ, особенной охоты къ чте-
этого памятлика римскіе писатели не обнаруживали. Уже Катопу
Старшему, который пналъ лѣтопись еще въ періодъ ея ежегоднаго
составленія, не нравилась сухость ея содержанія, каковы указанія
дороговизны хлѣба, затмѣнія луны и солнца и т. и. Послѣдующіе
писатели пользовались этимъ важвымъ источникомъ далеко не съ
достаточнымъ вниманіемъ и оставили намъ, говоря вообще, мало
о пемъ свѣдѣній *).

Рядомъ съ оффиціальною лѣтописью существовали въ Римѣ съ
очень древняго времени и частныя, фамильныя лѣтописи римской
знати. Титъ Ливій и Плутархъ говорятъ намъ о погибели такого
рода памятниковъ (шошппепіа ргіѵаіа) вмѣстѣ съ большею частью
государственныхъ документовъ во время галльскаго нашествія въ
364 (390 до Р. X.) и тѣмъ самымъ свидѣтельствуютъ о большой
древности обычая у знатныхъ римскихъ фамилій вести семейныя
хроники. Обычай этотъ не прекратился и въ концѣ республики.
Такъ мы знаемъ, что составленіемъ хроникъ для такихъ римскихъ
фамтшй занимался извѣстный другъ Цицерона, Помпоній Аттикъ,
который, между прочимъ, потрудился вывести плебея М. Брута,
убійцу Цезаря, отъ древней фамиліи Юніевъ Брутовъ. Основаніемъ
такихъ хроникъ были родословныя, зѣетшаіа, которыя римскіе ари-
стократы нѳ переставали выставлять вмѣстѣ съ бюстами предковъ
напоказъ въ атріумѣ и во время имперіи.

Само собою разумѣется, что какъ оффиціальная лѣтопись, со-
ставлявшаяся понтификами, такь и фамильныя хроники представ-
ляли лишь зародыши историческаго повѣствованія и едва имѣютъ
право причисляться къ литературнымъ памяти икамъ- Большій шагъ
въ своемъ развитіи сдѣлало въ первый періодъ римской литературы
краснорѣчіе, существованіе котораго было тѣсно связано съ устрой-
ствомъ нѳ только политической и судебной, но и семейной жизни
римлянъ. Говорить рѣчи; ьъ сенатѣ, въ народныхъ собраніяхъ, на
судѣ, даже при погребеніи членовъ своего семейства, было для рим-

*) Болѣе подробныя свѣдѣнія о лѣтописи лоитификовъ дастъ 5-я нала указаннаго
сочтеенія „Римская письменность въ періодъ царей“, значительно передѣланная яъ нѣ-
мецкомъ его изданія.
лянина исконнымъ обычаемъ. Но свѣдѣній объ этомъ древнѣйшемъ
краснорѣчіи римскаго народа до насъ дошло очень мало. Такъ изъ
политическихъ рѣчей этого періода дошла на писькѣ до писателей
золотого вѣка и была извѣстна Цицерону только рѣчь Ашгія Клав-
дія Слѣпого, сказанная имъ въ 474 (280 дс Р. X.) въ сенатѣ про-
тивъ заключенія мира съ Пирромъ. Изъ судебныхъ рѣчей, сдѣлав-
шихся литературными памятниками въ разсматриваемую эпоху, мы
не знаемъ ни одной. За то несомнѣнно существованіе на письмѣ
многихъ рѣчей надгробныхъ, іашіаііопез йтеЬгез. Нѣкоторыя изъ
нихъ были извѣстны Цицерону, который при этомъ свидѣтель-
ствуетъ *), что рѣчи надъ усопшими, имѣвшія цѣлію прославленіе
доблестей покойнаго и увѣковѣченіе его памяти, «хранились въ
римскихъ семействахъ какъ бы фамильныя украшенія и памятники*,
служа историческими документами въ тѣхъ случаяхъ, когда требо-
валось доказать знатность рода и заслуги предковъ. Но это были
документы весьма сомнительнаго достоинства. Цицеронъ характери-
зуетъ ихъ слѣдующимъ образомъ: «Отъ этихъ похвальныхъ рѣчей
въ исторію нашего государства вошло много невѣрнаго. И въ нихъ
многое писало такое, чего не было: ложные тріумфы, лишнія кон-
сульства, даже ложные роды и переходы въ плебейское сословіе».
Не менѣе сурово отзывается объ этихъ надгробныхъ рѣчахъ и Титъ
Ливій, когда, встрѣтившись съ разнорѣчіемъ въ источникахъ отно-
сительно правительственныхъ лицъ 432 г. (322 до Р, X.), замѣчаетъ:
«Я полагаю, что память объ этомъ искажена надгробными похваль-
ными рѣчами и ложныъз надписями на статуяхъ, когда каждая фа-
милія лживо присвоиваетъ себѣ славу подвиговъ и почестей».

IV.	ВнроІ вередъ рпооі птериуры.—Риская лжтература і»дъ ыіипеп гр«*н4 —Іеипе-
сш даермур» шестого сгогЬ'и Рпз і ямы» еедьшш до шп Гріст ійі —Ш).

Періодъ самостоятельнаго развитія римской литературы былъ
очень продолжителенъ. Его составляютъ цѣлыя пять столѣтій, въ
продолженіе которыхъ римскій народъ, занятый то внѣшними вой-
нами, то дѣломъ своего внутренняго устройства, или тѣмъ и другимъ
вмѣстѣ, успѣлъ утвердить свое первенство въ средѣ всѣхъ народовъ
Италіи и видимо стремился даже заставить уважать свое имя и внѣ
предѣловъ Апеннинскаго полуострова. Завоеваніе греческихъ горо-
довъ южной Италіи, за когорымъ не замедлило послѣдовать и пе-
ренесете римскаго оружія въ Сицилію, а недолго спустя и въ
предѣлы самой Греціи, поставило его лицомъ къ лицу съ эллинскою
образованностью. Случилось то, чтб случается всегда при столкео-

*) Вгсі. 16, 62.
веніи слабой культуры съ сильною: суровый побѣдитель долженъ
былъ склонить свою голову передъ великими произведеніями грече-
скаго дула въ литературѣ, наукѣ и искусствѣ, «побѣжденная Гре-
ція—выражаясь словами Горащя—заполонила грубаго побѣдителя».
Съ величайшимъ, рѣдкимъ въ исторіи рвеніемъ, съ которымъ мо-
жетъ сравняться развѣ только стремленіе русскаго общества прош-
лаго столѣтія къ усвоенію себѣ плодовъ европейской образованности,
римляне принялись за изученіе греческаго языка и литературы,
стараясь перенести на свою почву все то, что выработывалось въ
разныхъ странахъ европейской и азіатской Греціи въ продолженіе
многихъ столѣтій. Положеніе римской литературы, передъ которою
раскрылись высокіе, часто неподражаемые образцы во всѣхъ ви-
дахъ поэтическаго и прозаическаго творчества, должно было совер-
шенно измѣниться. То, чтб, не смотря на долгій періодъ самостоя-
тельнаго литературнаго развитія, представляло собой лишь слабые
зачатки, мгновенно получило быстрый полетъ, и въ римскомъ обще-
ствѣ проявилось столь могущественное литературное движеніе, что
въ два съ половиной столѣтія оно успѣло совершить литературную
работу многихъ вѣковъ и дойти, во всѣхъ видахъ литературы, до
классичессксй законченности, на сколько то было въ силахъ латинскаго
генія.

Родоначальникомъ римскихъ писателей, образовавшихся на зна-
комствѣ съ греческой литературой, былъ Ливій Андроникъ. Онъ
былъ грекъ, родомъ изъ Тарента, и привезенъ былъ по завоеваніи
этого города, въ 482 (272) г., въ Римъ, въ качествѣ плѣннаго,
Т. Ливіемъ Салинаторомъ, которому и обязанъ своимъ римскимъ
именемъ, какъ его вольноотпущенникъ. Занимаясь въ домахъ рим-
ской знати преподаваніемъ греческаго и латинскаго языковъ, опъ
пришелъ къ мысли о переводѣ на латинскій языкъ «Одиссеи» Гомера,
какъ такой книги, въ которой чувствовалась потребность для обу-
ченія дѣтей латинской грамотѣ. Переводъ такого важнаго произве-
денія греческой литературы былъ великимъ пріобрѣтеніемъ для
римской литературы и долженъ былъ оставить глубокій слѣдъ въ
римскомъ обществѣ. О значенія этого событія въ исторіи римской
образованности достаточно свидѣтельствуетъ то обстоятельство, что
Одиссея Ливія Андроника употреблялась, какъ школьная книга, по
крайней мѣрѣ два столѣтія, и по ней учился латинской грамотѣ
еще Горацій *), представитель самаго цвѣтущаго времени римской
поэзіи. До насъ изъ этого произведенія дошли лишь нѣкоторые

*) Горацій говоритъ объ этомъ, иавыьал по имееи своего учителя (Орбилій), «
жаменггомь оисьмѣ (Еріаѣ II. 1) жъ Августу, жоторое имѣетъ столь большую цѣн-
ность по жсторижо-ытерагурнымъ даинимъ, *ь немъ эажлючаюіцгнсл.

іксокпия исторія лнтвр*тгры.

86
отрывки, въ видѣ цитатъ у латинскихъ грамматиковъ *). Изъ нихъ,
однако, видно, что переводъ великаго творенія Гомера сдѣланъ былъ
не большимъ знатокомъ латинскаго языка и притомъ иностранцемъ,
для котораго ничего не значило употребить неуклюжее слово и
дико звучащую для латинскаго уха форму. Не къ достоинству пе-
ревода служило и то, что такъ тѣсно связанный съ духомъ гоме-
ровской эпопеи шестистопный, изъ дактилей и спондеевъ состояній
стихъ, гекзаметръ, замѣненъ у Ливія Андроника народнымъ латив
скимъ стихомъ, ямбо-хореическаго такта, сатурпическимъ, столь же
далекимъ отъ строгой метрической правильности, сколько и отъ
спокойнаго величія эпическаго стиха по преимуществу, каковъ го-
меровскій экзаметръ.

Какъ ни велики недостатки труда, которымъ римская литера-
тура вступила на путь подражаній и заимствованій изъ литературы
греческой, капъ ни страннымъ казался этотъ исковерканный ино-
странцемъ латинскій языкъ и стихъ Цицерону, которому латинская
Одиссея Ливія представлялась «какимъ-то произведеніемъ Дедала»,
орпз аііщнхі Баедаіі, книга эта положила начало новому періоду
римской литературы и съ этой стороны ея значеніе весьма велико.
Но заслуга Ливія передъ своими новыми соотечественниками ае
ограничилась переложеніемъ для нихъ одного изъ гомеровскихъ про-
изведеній и доставленіемъ имъ книги столько же интересной ди
чтенія, сколько важной и для школьнаго преподаванія: онъ же бьиъ
первый писатель, который познакомилъ римскую публику съ грече-
скимъ театромъ, поставивъ на сцену около десятка переведенныхъ
или передѣланныхъ съ греческаго трагедій и не менѣе трэхъ коме-
дій, сколько можно судить по дошедшимъ до насъ заглавіямъ. Пер-
вая постановка на сцену драматическаго произведенія Ливія Андро-
ника, трагедіи или комедіи—неизвѣстно, относится, какъ выше упо-
мянуто, къ 614 г. (240 до Р. X.), на который есть прямыя указанія у
Цицерона и Геллія. Вотъ извѣстныя намъ заглавія трагедій Ливія
Андроника, сохранившіяся въ видѣ цитатъ у грамматиковъ, преазгу-
щественно у Нонія: «Ахиллъ», «Эгистъ», «Аяксъ бичоносецъ», «Андро-
меда», «Даная», «Троянскійконь», «Герміона», «Терѳй» «Ино». И®1
всѣхъ этихъ девяти трагедій не сохранилось и 28 полныхъ стиховъ,
къ которымъ можно прибавить еще 12 стиховъ, принадлежащихъ не
извѣстно какимъ трагедіямъ. Если всѣ эти сорокъ неполныхъ сти-
ховъ, вмѣстѣ взятые, даютъ намъ очень мало понятія о драматиче-
скомъ талантѣ перваго римскаго, по-гречески образованнаго, писателя.

*) Въ русской литературѣ отрывки эти приведены яъ указаской выше ки"*
г. Корша о сатураи-.еекомъ стихѣ.
то ѳіцѳ меньше говорятъ с номъ сохранившіеся семь неполныхъ сти-
ховъ изъ его комедій съ тремя извѣстными заглавіями: «Маленькій
мочь», «Актеръ», «Обрѣзанецъ» *).

Драматическія произведенія Ливія Андроника имѣло большой
успѣхъ въ римской публикѣ. Послѣ нихъ возобновленіе національ-
ной римской (драматической) сатиры было невозможно; сценой за-
владѣлъ репертуаръ переводовъ и передѣлокъ греческихъ пьесъ или
подражаній этимъ послѣднимъ, если нѳ въ содержаніи, то по формѣ;
форма греческой драмы утвердилась навсегда въ римской литера-
турѣ; для проивведеній же національнаго драматическаго искусства
осталось лишь мѣсто, занимаемое у насъ дивертисментомъ, заклю-
чительнымъ водевилемъ. Таковы были послѣдствія драматической
дѣятельности Ливія Андроника. Успѣхъ его театральныхъ пьесъ
былъ тѣмъ поразительнѣе, что пьесы эти давались на сценѣ при
самыхъ ограниченныхъ средствахъ и самой несовершенной обста-
новкѣ. Въ своемъ классическомъ мѣстѣ о началѣ римскаго театра
Титъ Ливій (кн. VII, гл. 2) сообщаетъ, что Ливій Андроникъ, со-
ставляя театральныя пьесы, долженъ былъ самъ и разыгрывать ихъ,
и притомъ былъ единственнымъ на сценѣ актёромъ, на обязанно-
сти которато лежали и веденіе діалога, и пѣніе куплетовъ, и мимика.
Только впослѣдствіи, когда онъ отъ частаго вйхода на сцену поте-
рялъ голосъ, ему былъ данъ мальчикъ для пѣнія, сопровождаемаго
флейтой, а на долю его самого былъ оставленъ діалогъ и мимиче-
скія тѣлодвиженія при пѣніи кумлѳтовъ.

Какъ учитель языковъ, переводчикъ «Одиссеи», составитель пьесъ
для театра, наконецъ, кекъ первый актёръ, Ливій Андроникъ ока-
залъ римскому обществу необыкновенную услугу, и потому, пе смо-
тря на свое положеніе вольноотпущенника, пріобрѣлъ среди него
большое значеніе. На это указываетъ между прочимъ и фактъ, что
въ 547 г. (207 до Р. X.) онъ получилъ отъ римскаго правительства
порученіе составить благодарственный гимнъ богамъ за ихъ вспомо-
ществованіе римскому оружію въ тяжелую эпоху войны съ Анни-
баломъ, за дарованіе побѣды въ битвѣ при Сенѣ надъ Аздрубаломъ.
Его распѣвали двадцать-семь римскихъ дѣвъ въ торжественной про-
цессіи по городу. Правда, объ этомъ гимнѣ Титъ Ливій, жившій вь
золотой вѣкъ римской поэзіи, отзывается какъ о чемъ-то, исклю-
чающемъ всякое поэтическое достоинство, какъ о сатпеп аЬЬоггепз

*) Сохранившіеся отрывки драматическихъ произведеній Ливія Андроника, какъ и
Ь'.ѣхь другихъ рижскихъ трагиковъ и комиковъ, исключая Плавта н Теренція, нахо-
дятся вь нѣсвохікнхъ сборникахъ. Лучшимъ служитъ новѣйшій изъ нихъ, сборникъ
Рвббека въ двухъ книгахъ подъ общимъ заглавіемъ: Вс&епісаѳ Лотапогшп роевія
б-арпрпи. Ьірніас 1871—1873 (2-е изданіе).
еі іпеоіміііит; но не такъ смотрѣли на поэтическій талантъ Ливія
Андроника современники, считавшіе его наиболѣе способнымъ воспѣть
боговъ въ столь торжественную для отечества минуту. Къ сожалѣнію,
отъ этого лирическаго опыта родоначальника римской греко-подража-
тельпой литературы намъ ничего не осталось.

Толчекъ, данный Андроникомъ римской литературѣ и сообщив-
шій ей движеніе по кути подражанія греческимъ образцамъ, не за-
медлилъ вызвать наружу таланты, которые далеко превзошли непо-
средственнаго виновника литературнаго переворота. Едва прошло
пять лѣтъ со времени постановки па римской сценѣ первой драмы
въ греческомъ вкусѣ, какъ выступилъ съ своимъ произведеніемъ Гн.
Невій, природный латинянинъ, хотя и происходившій изъ Кампаніи,
какъ на то указываетъ замѣчаніе Геллія' о составленной поэтомъ
себѣ высокомѣрной эпитафіи, которая будетъ приведена ниже. Въ
Нѳвіѣ уже ясно обрисовалась природная наклонность латинскаго пле-
мени къ комедіи, которая потомъ такъ разносторонне была разрабо-
тана въ римской литературѣ. Изъ сохранившихся отрывковъ его ко-
медій, число которыхъ, судя по дошедшимъ до пасъ ихт заглавіямъ,
было не меньше тридцати двухъ, видѣнъ писатель, который стре-
мился сообщить этому роду литературы не только литературное, но
и общественное значеніе, видя въ ней одно изъ сильныхъ орудій
политической борьбы и нападая на знатныхъ современниковъ съ
арисюфановской смѣлостью.

Всегда цѣнилъ свободу

И ставилъ я гораздо випге денегъ,
заявляетъ онъ въ комедіи «А^Шогіа». Не желая уступить давле-
нію на него аристократической партіи, не выносившей его непри-
нуждеппаго языка, онъ не задумывается воскликнуть въ комедіи
«Тагепііііа»:

Какъ много рабство здѣсь свободу превышаетъ:

Онъ не хочетъ давать пощады никому, даже Сципіонамъ и Метел-
камъ, и смѣло протестуетъ противъ избранія въ консулы Кв. Цеци-
лія Метелла извѣстнымъ стихомъ *):

Злой рокъ даетъ для Рима консуловъ Метеліовь,
на который, по сообщенію грамматика Терѳнціана Мавра, было
отвѣчено:

Высѣкутъ Металлы Невія поэта ♦♦).

Чувство авторской независимости и смѣлость, съ какою первый
истинно латинскій комикъ нападалъ на пороки сильныхъ людей

*) Раіо МеіеПі Коте Гшпі ссшиіев.
ВаЪопі та'ип Меіеііі Иаеѵіо роеіае.
времени, не могли обойтись ему дешево въ эпоху, когда правитель-
ственнная власть находилась въ рукахъ аристократіи. Талантливый
писатель былъ посаженъ въ тюрьму, откуда былъ освобожденъ только
по вмѣшательству народныхъ трибуновъ, чему не мало содѣйство-
валъ намекъ Плавта, въ комедіи «Хвастливый воинъ», на печальную
судьбу своего литературнаго собрата, который, по его словамъ, си-
дѣлъ въ тюрьмѣ, подперши голову рукою и имѣя подлѣ себя и день
и ночь караулъ изъ двухъ человѣкъ *). Но и освобожденіе изъ
тюрьмы нѳ дало Нѳвію спокойнаго существованія. Онъ долженъ
былъ удалиться изъ Рима и провести остатокъ дней своихъ въ
Африкѣ, въ Утикѣ, городѣ, прославленномъ впослѣдствіи смер-
тію Катона Младшаго. Годъ смерти Невія въ точности неизвѣстенъ.
По Цицерону и Іерониму, онъ падаетъ на 550 годъ отъ основанія
Рима (204 до Р. X.), хотя, по изслѣдованію Баррона, Невій про-
жилъ болѣе долгое время.

Комедія была именно тѣмъ родомъ литературы, въ которомъ про-
явилъ себя съ особенною силою первый чисто латинскій писатель,
получившій греческое образованіе. Но, подобно своему предшествен-
нику на поприщѣ подражанія греческимъ образцамъ, онъ нѳ оста-
вилъ безъ вниманія и греческой трагедіи. До насъ дошло лишь
семь заглавій его трагедій съ очень небольшими отрывками, кото-
рые въ общей сложности составляютъ нѳ больше 65 неполныхъ сти-
ховъ, тогда какъ комическіе отрывки того же поэта относятся къ
138 стихамъ (при 32 сохранившихся заглавіяхъ) по изданію Риб-
бека. Въ трагедіи, тѣсно связанной съ греческими миѳами, Невій
не могъ обнаружить той независимости отъ греческихъ образцовъ,
какая была для него всегда возможна въ комедіи и на какую ука-
зываютъ даже сохранившіеся отрывки. «Андромаха,», «Даная»,
«Троянскій конь», «Отправленіе Гектора», «Гезіона», «Ифигенія»,
«Ликургъ». Таковы сохранившіяся заглавія трагедій, въ которыхъ
пробовалъ свои силы Невій, слѣдуя греческимъ трагикамъ, Эври-
пиду по преимуществу. Не желая, однако, ограничиваться простымъ
подражаніемъ великимъ талантамъ Греціи и въ этомъ видѣ литера-
туры, Невій пытался положить основаніе національной римской тра-
гедіи, выбирая сюжеты изъ римской исторіи и одѣвая дѣйствую-
щихъ лицъ, вмѣсто греческаго плаща, въ одежду римскихъ государ-
ственныхъ властей, претексту. Отъ этого костюма высшихъ долж-
ностныхъ лицъ, окаймленной пурпуромъ тоги, вышло и самое назва-
ніе римскихъ національныхъ трагедій ргаеіехіае (подразумѣвается
ГаЪпІае), также точно, какъ появившіяся въ слѣдующемъ столѣтіи
комедіи съ національнымъ содержаніемъ назывались іодаіае—отъ на-

') МП. віог. II, 2, 56 оо изданію Ричха,
ціэнапной гражданской одежды всякаго римлянина, обыкновенной
тоги. Намъ извѣстны двѣ цретексты Невія, отъ одной изъ котѵ-
рыхъ, «Сіазіійіиш» (названіе юрода въ Циспаданской Галліи, при кото-
ромъ римское войско, подъ предводительствомъ Марцелла, одержало
въ 532—222 г. большую побѣду надъ галлами) осталось счетомъ
семь словъ, а отъ другой, подъ названіемъ «Ромугь пли Волкъ»,
дошло четыре стиха слишкомъ. Что эти опыты національной траге-
діи нѳ представляли собой чего-нибудь замѣчательнаго, ясно дока-
зывается почти полнымъ отсутствіемъ ссылокъ на нихъ, въ особен-
ности у Цицерона, который, между тѣмъ, съ большою любовью при-
водилъ въ своихъ произведеніяхъ отрывки изъ трагедій греческаго
характера, принадлежавшихъ перу Эннія, Пакувія и Аттія.

Древніе писатели цѣнили Невія главнымъ образомъ какъ ко-
мика и цѣнили такъ высоко, что поэтъ шестого столѣтія Рима, Вол-
катій Сѳдигитъ, въ своемъ канонѣ римскихъ комиковъ, ставитъ его
на третьемъ мѣстѣ вслѣдъ за Плавтомъ и выше Теренція. Но не
менѣе, чѣмъ къ комедіи, Невій заявилъ себя въ эпической поэ-
зіи, написавъ сатурническимъ, правда, стилемъ поэму о первой пу-
нической войнѣ, «Веіішп Рипісиш», которая еще въ вѣкъ Цнце-
ропа казалась художественнымъ произведеніемъ. «Пуническая война»
Невія—говоритъ Цицеронъ—доставляетъ удовольствіе какъ бы про-
изведеніе Мирона *). Даже въ вѣкъ Августа, въ эпоху особенно
блестящаго разцвѣта римской поэзіи, поэма Невія нахедпла массу
читателей, на что съ неудовольствіемъ указываетъ, въ извѣстномъ
посланіи къ Августу, Горацій, наиболѣе энергическій представитель
новой литературной школы, какая выступила яа сцену въ лицѣ чле-
новъ Меценатова круга.

Невія кто не имѣетъ въ рукахъ, и поите какъ бы новый

Онъ не живетъ ли въ ул&хт? Такъ старившія чтутся ііоэмы!

Но и тутъ, къ сожалѣнію, мы должны довольствоваться сохра-
нившимися небольшими отрывками **). Въ древности поэма Невія
была раздѣлена грамматикомъ седьмого столѣтія по основаніи Рима.
Лямпадіономъ, на 7 книгъ, отъ которыхъ намъ осталось десятковъ
шесть или семь стиховъ, очень часто неполныхъ. Сохранились между
прочимъ начальные стихи поэмы:

*) Одинъ изъ велнчьйіпихъ мастерокъ ваггельнаго искусства г». Греціи, стоящій и
одной дивія съ Фидіемъ я Поликлетомъ и особеиао прославившійся евоеп брояэовою сга-
туей Дискобола (метателя диска), древуіа мраморныя копіи съ ксгорой иаходвтсх п
Ватиканскою. музеѣ и виллѣ Мдссимв, находящейся подлѣ Рогіа Ріа, въ окрестяо-
стлхъ Рама.

**) Си. КаеНі бе Ьеі’э Рипісо геііциіае. І.ірз. 1854. Приведены эти отрывки также
в въ раньше указанной диссертаціи г. Корта о сатуршпссхомъ стихѣ.
Я буду воспѣвать людеС земли латинской,
Чтб силы сокрушили и ковы финикіянъ.

Извѣстно также, что Невій, приступая къ повѣствованію о борьбѣ
римлянъ съ финикіянами, призывалъ, по образцу греческихъ эпи-
ковъ, въ помощь себѣ Музъ

Сестеръ согласныхъ девять, Юпитера дщерей.

Самое повѣствованіе начиналось аЬ ото, съ эпохи троянской
войны и бѣгства изъ Трои Энея и Анхиза, причемъ говорилось, что

Жечы нхъ обоихъ

Выходили нъ ночь изъ Трои съ покрытыми главами,
Обѣ плача, уходя съ мпо> имя слезами.

Разсказывалась встрѣча Энея съ Дидоной въ Карѳагенѣ о томъ,
какъ царица

Умно и пѣжяо вопрошаетъ,

Какимъ образомъ Эней покинулъ городъ Трою,

передавалась вкратцѣ римская исторія со времени прибытія Энея въ
Лаціумъ, и затѣмъ слѣдовало подробное повѣствованіе о первой пу-
нической войнѣ до ея счастливаго окончанія и заключенія мира.

Еаконецъ до насъ дошла гпитафія, составленная себѣ Ыѳвіемъ
и еще въ древности обращавшая на себя вниманіе высокомѣрнымъ
представленіемъ поэта о своемъ талантѣ и о своихъ заслугахъ предъ
отечествомъ. Размѣръ ея также сатурнеческій. Въ переводѣ на рус-
скій языкъ она будетъ значить:

Еслибъ смертныхъ подобало оплакивать безсмертнымъ,
Оі паки вши-бт> Музк Певія поэта.

Съ тѣхъ поръ, качъ перепезъ онъ въ подземное царство,
Говорить забыли въ Римѣ по-латыни.

Начатое Ливіемъ Андроникомъ и энергически поддержанное Пе-
віѳмь литературное движеніе, на основаніи изученія образцовъ гре-
ческой поэзіи., проявилось съ особенною силою въ половинѣ шестою
столѣтія Рима, въ эпоху, ознаменованную великими военными подви-
гами въ послѣдніе годы второй пунической войны и сильнымъ подъе-
момъ народнаго духа въ римлянахъ и чувства самосознанія, слѣдовав-
шимъ за славнымъ ея окончаніемъ. Къ этой именно эпохѣ относятся
два поэта, оставившіе глубокій слѣдъ въ исторіи римской литера-
туры и ярко выдающіеся какъ по таланту, такъ и но литератур-
ной производительности сряди своихъ современниковъ. Это были
Плавтъ и Энній. Старшинъ изъ этихъ двухъ- современниковъ былъ
Плавтъ, по онъ былъ представителемъ только комедіи, въ то время,
какъ дѣятельность Эннія была очень разнообразна. Поэтому средо-
точіемъ ямтературчаго движенья этой эпохи является ао гсеіыьнліЙ
римскій комикъ, а его младшій современникъ, настоящій Ломоно-
совъ римской литературы, Кв. Энній.

Энній родился въ 515 г. (239 до Р. X.), т.-е. годъ спустя
послѣ появленія на римской сценѣ первой драмы, составленной по
греческому образцу Ливіемъ Андроникомъ. Оиъ происходилъ изъ
южной Италіи, изъ города Рудій (Киііао), я принадлежалъ, по его
собственнымъ словамъ, къ царскому роду Мессаповъ. Въ юности
своей онъ служилъ въ римскомъ войскѣ во время второй пуниче-
ской войны, познакомился съ Катономъ на островѣ Сардиніи, кото-
рымъ этотъ послѣдній управлялъ въ званіи претора, и вмѣстѣ съ нямъ
переѣхалъ въ Римъ, гдѣ жилъ уроками греческаго языка и перево-
дами пьесъ для римскаго театра. Ведя жизнь скромную, опъ поль-
зовался, тѣмъ не менѣе, обществомъ знатныхъ римлянъ, въ числѣ
которыхъ особенное расположеніе обнаруживали къ нему семейства
Фульвіевъ Нобиліоровъ и Сципіоновъ. Первое доставило ему права
римскаго гражданина, а Сципіоны почтили его статуей на своемъ
фамильномъ кладбищѣ. Умеръ Энній въ 555 г. (169 до Р. X.), имѣя
70 лѣтъ отъ рсду, съ сознаніемъ великихъ заслугъ, оказанныхъ имъ
римской литературѣ, какъ объ этомъ свидѣтельствуетъ имъ самимъ
написанная и переданная памъ Цицерономъ эпитафія:

Граждане, о, посмотрите на стараго Эннія образъ.

Славные окъ воспѣвать подвиги вашихъ отцовъ.

Не почитайте меня ни слезами, ни похороннымъ
Плачемъ: Къ чему? Я живой буду порхать по устамъ.

Подобно своимъ двумъ предшественникамъ, Энній направилъ
свою литературную дѣятельность главнымъ образомъ на театръ
и на эпическую поэзію. Памъ извѣстны болѣе двадцати заглавій
егс трагедій, отъ которыхъ осталось очень много отрывковъ, со-
храненныхъ, между прочимъ, въ значительномъ количествѣ Цицеро-
номъ, большимъ любителемъ древней вимской трагедіи. Между этими
трагедіями Цицеронъ отдаетъ пальму первенства «Медеѣ», составлен-
ной по знаменитому произведенію Эврипида и такъ хорошо обрабо-
танной римскимъ поэтомъ, что не оказывать ей вниманія, по сло-
вамъ великаго римскаго оратора, могъ только «врагъ римскаго имени»,
ііромѣ переводовъ или передѣлокъ греческихъ трагедій, Энній, по-
добно Ненію, пробовалъ свои силы въ составленіи трагедій орига-
нальныхь съ римскими сюжетами, претехстг. Отъ этого редя произ-
веденій до насъ дошли заглавія трагедій: «АмбракІм» и «Сабинянки»,
отъ которыхъ въ общой сложности сохранилось не болѣе пати отрывоч-
ныхъ стиховъ. Въ комедіи Энній не оставилъ никакого замѣтнаго слѣдя,
такъ что намъ едва извѣстны два заглавія его комедій, сохранен-
ныя Нопіемъ. Въ канонѣ римскихъ комиковъ упомянутаго выше
Вэяк&тія Седигита онъ составленъ на послѣднемъ мѣстѣ. Очевидно,
комедія не была свойственнымъ таланту Эннія видомъ поэзіи и но
соотвѣтствовала его философскому настроенію, дѣлавшему тля него
болѣе сродною трагедію и вообще направлявшему его къ предметамъ
возвышеннаго характера.

Самымъ громкимъ произведеніемъ Эннія была эго эпическая поэма
въ 18-ти книгахъ, носившая названіе «Лѣтописи* (Аппаіез). Она обни-
мала исторію Рима съ миѳологическихъ временъ, особенно много
останавливалась на второй пунической войнѣ и заключалась описа-
ніемъ подвиговъ римскихъ полководцевъ, распространявшихъ послѣ
окончанія этой войны славу римскаго оружія за предѣлами Ита-
ліи: Фламинина, дѣйствовавшаго противъ Филиппа македонскаго, М.
Фульвія Нобиліора, завоевателя Амбракіи, Л. Цецилія Центра, Эми-
лія Павла, Фульвія Флакка и др. Это была настоящая римская
эпопея, хотя и проникнутая греческими преданіями и представле-
ніями. Впечатлѣніе ея на римское общество было огромное. Эниіева
поэма затмила эпическое произведеніе Невія, какъ вторая пуниче-
ская война затмила подвиги дѣятелей первой, прославленные сатур-
ническими стихами предшествовавшаго Эннію римскаго поэта. Вплоть
до «Энеиды* Виргилія, «Лѣтопись» Эннія не знала себѣ соперницы въ
римской эпической поэзіи. Цицеронъ прямо называетъ Эннія глав-
нымъ эпическимъ поэтомъ Рима. Даже вс времена Виргилія и Го-
рація его называли «вторымъ Гомеромъ»; сама «Энеида» не могла
заставить читающую публику забыть о «Лѣтописи» Эннія, которая
продолжала находить ревностныхъ читателей даже въ концѣ пер-
ваго вѣка нашей эры, не смотря ни на славу Виргилія, ни па
то, что серебряный вѣкъ римской литературы увеличилъ эпическій
отдѣлъ нѣсколькими замѣтными произведеніями въ своемъ духѣ.
Эта популярность поэта — современника второй пунической войны,
даже сто лѣтъ спустя послѣ смерти Виргилія, засвидѣтельствована
намъ характернымъ стихомъ Марціала:

Эннія, Римъ, тн читаешь, хотя ти имѣешь Марона!

Во второмъ вѣкѣ христіанскаго лѣтосчисленія, когда проявился осо-
бенный вкусъ и расположеніе къ стариннымъ римскимъ писателямъ,
поэмаЭннія получила еще большее значеніе. Императоръ Адріанъ рѣши-
тельно предпочиталъ его Виргилію. Образовалась даже дѣлая школа
почитателей Эннія, получившихъ названіе эныіастояъ, какъ объ
этомъ сообщается намъ Гелліемъ. Таково было значеніе въ римской
литературѣ «Лѣтописи» Эннія.

Значеніе этс основывалось на безспорномъ поэтическомъ талантѣ,
ЗДкой чувствовался въ этомъ произведеніи, сдѣлавшемся въ глазахъ
римлянъ памятникомъ національной славы. Сила этого таланта была
настолько велика, что мы не можемъ не видѣть его даже въ до-
шедшихъ до насъ отрывкахъ, изъ которыхъ иные достигаютъ до-
вольно значительныхъ размѣровъ. Но Знніева псзма имѣетъ за
собой еще особую и необыкновенно важную заслугу въ римской ли-
тературѣ. Она написана гекзаметромъ, который до тѣхъ поръ быть
неизвѣстенъ римской поэзіи. Употребленіе же гекзаметра было важю
не въ томъ только отношеніи, что былъ усвоенъ римской эпически
псззіи стихъ, наиболѣе отвѣчающій своей торжественностью велича-
вости эпическаго повѣствованія, а главнымъ образомъ въ томъ, что
приспособленіемъ этого размѣра къ римскому языку было положеи?
прочное основаніе для латинской просодіи и дана возможность упо-
требленія для римлянъ всѣхъ размѣровъ, выработанныхъ музыкаль-
нымъ геніемъ греческихъ поэтовъ. Основаніемъ греческой метрика
служить соотвѣтствіе между долгими и короткими слогами п ихъ
различное взаимное отношеніе. Для того, чтобы пользоваться тѣмъ
яли другимъ размѣромъ, основаннымъ на такомъ началѣ, потребова-
лось для латинскаго поэта прежде всего болѣе строгое опредѣленіе
въ словахъ слоговъ долгихъ и короткихъ или, говоря проще, уста-
новленіе просодіи. Съ установленіемъ же просодіи, какъ оно выра-
зилось фактически въ огромной поэмѣ въ 18 книгъ, открылась дся
римскихъ поэтовъ цѣлая область стихотворной музыки, которой до
той поры латинскій языкъ, обладавшій лишь сатурническимъ раз-
мѣромъ, да познакомившійся съ ямбо-хореическимъ размѣромъ драма-
тической поэзіи, былъ совершенно чуждымъ. Заслугу Зннія въ этомъ
отношеніи можно всего лучше сравнить съ заслугой Ломоносова, за-
мѣнившаго неблагозвучный силлабическій размѣръ русскихъ сти-
ховъ XVII вѣка размѣромъ тоническихъ, основаннымъ нѳ на коли-
чествѣ слоговъ, а на удареніи словъ, и тѣмъ открывшаго широкій
просторъ музыкальности русскаго поэтическаго слова.

Приведемъ въ русскомъ переводѣ нѣкоторые изъ отрывковъ,
сохранившихся отъ поэмы Эяпія *). Однимъ изъ наиболѣе поэтич-
нымъ является отрывокъ, гдѣ Иля, дочь Энея, въ испугѣ разска-
зываетъ своей старшей сестрѣ сонъ, въ которомъ покойный ея отецъ
передаетъ ей судьбу ея рода:

Лишь пробудившись, старуха внесла къ ней дрожащей рукою
Свѣтъ, какъ она начинаетъ въ испугѣ отъ сна со слезами:
„Дочь Эвридики, которую общій любилъ нашъ родитель!

Силы и жизнь въ моемъ тѣлѣ теперь какъ бы вовсе изсякли.
Вижу я сокъ, что прекрасный мужчина меня увлекаетъ
На берегъ къ авамъ пріятный»., къ мѣстамъ незнакомымъ: потомъ я
Вижу, родная сестра, что хожу я оіня, и нескоро

♦) Разброс&ввне, въ видѣ цитатъ, у латинскихъ нисагелей, ати отрывки собраны г
трудѣ Палена: Еппіхпае роеніе геКдшае. Іаршае, 1804.
Слѣдъ нахожу, и ищу я тебя, но я съ духомъ собраться

Я не могу, и нога моя ищетъ напрасно тропинки.

Вдругъ слышу голосъ отца я, которой меня призываетъ

Въ этихъ словахъ: „Много, дочь моя, торя тебѣ приведется

Перенести, во затѣмъ изъ рѣки тебѣ счастье возстанетъ1*.

Только, родная, отецъ мой лишь это сказалъ, вдругъ исчезъ онъ.

И не могла а увидѣть его, вожделѣннаго сердцу,

Какъ я рукъ ни воздѣвала въ пространство яебсспоЗ лазури,
Слезно прося, и какъ голосомъ нѣжнымъ ни звала.

Въ эту минуту отъ сна пробудилась я съ бьющимся сердцемъ.

Интересенъ также отрывокъ, въ которомъ Пирръ отвѣчаетъ на
просьбу Фабриція о размѣнѣ или выкупѣ плѣнныхъ:

Золота я не прошу и выкупа мнѣ не давайте.

Мы че торгуемъ войной, а деремся; мечомъ, а не злаломъ

Намъ подобаетъ обоимъ рѣтпіть судьбу нашей жизнь.

Васъ ли, меня «и захочетъ возвыситъ судьба, нашъ владыка.

Мужествомъ мы испытаемъ. И вотъ гебѣ слово, послушай-

Тѣхъ храбрецовъ, что военное счастье въ борьбѣ пощадило,
Можно хи мнѣ не щадить, и могу лн не дать имъ свободы?
Даромъ я ихъ уступаю, берите: такъ боги желаютъ.

Переходя къ первой пунической войнѣ, поэтъ дѣлаетъ не осо-
бенно лестный намекъ на писанную сатурничѳскимъ размѣромъ по-
эму Невія, говоря:

Писали объ этомъ другіе стихами,

Фавны какимг пѣвали, а также поэты въ то время,
Какъ ни одинъ человѣкъ не прошелъ ни подводныхъ утесовъ
Музъ, ни освоился съ рѣчью искусной.

Въ послѣдней книгѣ поэмы, содержавшей въ себѣ описаніе
истрійской войны, Энній рисуетъ такими чертами картину муже-
ства римскаго трибуна;

Словно какъ дождь на трпбуна отвсюду слетаются стрѣлы:

Щитъ прокололи, бренчитъ вмѣстѣ съ никъ отъ копейныхъ ударовъ

Мѣдный шишакъ, но не можетъ никто проколоть ого тѣло.

Цѣлыя тучи онъ копій ломаетъ и прочь сстряхаетъ.

Тѣло его покрывается потомъ и сильно гонится,

Некогда даже вздохнуть ему: истряне снова бросаютъ

Быстрыя стрѣлы рукою въ него, все его разжигая-

Кромѣ трагедій, комедій и эпической поэмы, которая была окон-
чена имъ въ старости, Энній написалъ цѣлый рядъ стихотворныхъ
сочиненій разнаго, большою частью дидактическаго характера, кото-
рыя вмѣстѣ образовали сборникъ, извѣстный подъ именемъ <8аіагае*
(смѣсь). Произведенія эти, о которыхъ мы внаемъ очень мало,
нисаны разными стихотворными размѣрами, какъ тс: ямбомъ, хо-
реемъ, гекзаметромъ. Одна изъ нихъ, подъ заглавіемъ «Сципіонъ»,
была посвящена подвигамъ побѣдителя Аннибала и покорителя Кар-
еагена, Сципіона Африканскаго; въ сочиненіи «Эпихармъ» Энній
излагалъ эпикурейскій взглядъ па природу; въ сочиненіи «Эвгемеръ»
онъ познакомилъ римлянъ съ кощунскимъ взглядомъ на боговъ
греческаго философа, именемъ котораю сочиненіе было озаглавлено.
Одно изъ входившихъ въ сборникъ сочиненій, подъ заглавіемъ
«НейпрЬа^ѳііса», трактовало о гастрономіи. Было также сочиненіе
подъ заглавіемъ «Правила», гдѣ преподавались нравственныя на-
ставленія. Сюда же входили и эпиграммы, двѣ изъ которыхъ, элеги-
ческаго размѣра, назначены въ эпитафіи Сципіону Африканскому.
Первая изъ нихъ въ русскомъ переводѣ гласитъ слѣдующее;

Здѣсь лежитъ тотъ, чьимъ дѣяаъъ ни одинъ изъ своихъ, ни чужіе
Должную почесть воздать въ мѣру заслугъ не могли.

Вторая:

Нѣтъ никого отъ Востока, что дальніе болотъ неотіЯскихъ,
Кто по дѣяньямъ своимъ могъ бы сравняться со мкой
Если кому и возможно подняться въ небесныя страны,
Мнѣ отперта одному главная дверь въ небесахъ.

Энній былъ писатель не только крупнаго таланта, но и широ-
кой образованности. Его произведенія носятъ на себѣ слѣды обшир-
наго знакомства съ греческой литературой, съ миѳологіей, съ фило-
софіей. Въ свяни съ этимъ стоитъ и его греческое міросозерцаніе,
которое онъ старался проводить не только въ своихъ философскихъ
этюдахъ, не только въ трагедіяхъ, по и въ самой эпической поэмѣ,
исполпенной греческихъ представленій и сказаній опроисхожденіиРимя,
имъ болѣе, чѣмъ кѣмъ либо другимъ изъ римскихъ писателей, рас-
пространенныхъ въ римскомъ обществѣ. Другого рода литературный
типъ представляетъ современникъ Эннія Плавтъ, имя котораго, вмѣ-
стѣ съ именемъ Эннія, стоитъ во главѣ литературнаго движенія 6-го
столѣтія (отъ основанія Рима). Здѣсь мы видимъ передъ собой не
иностранца знатнаго происхожденія, пропитаннаго греческимъ обра-
зованіемъ и смотрѣвшаго даже на происхожденіе Рима сквозь призму
греческихъ миѳовъ и преданій, а кровнаго латинянина и чистаго
римлянина по духу, дитя простого народа, со страстью къ театру,
къ комедіи, жертвующаго всѣмъ своему призванію и полагавшаго
всю силу своего дарованія на умѣнье въ пьесахъ, переводимыхъ съ
греческаго, подъ формой греческихъ именъ и одежды, представить
нравы обыденной жизни своихъ согражданъ, выразить всю мелочь
суеты большого города. Здѣсь выступаетъ передъ нами во всей силѣ
природный латинскій талантъ, на томъ именно поприщѣ, которое
вполнѣ отвѣчало литературнымъ наклонностямъ римскихъ писателей
и въ данное время было наиболѣе благопріятнымъ для проявленія
въ литературѣ латинскаго генія. Въ Плавтѣ римская комедія, лю-
бимѣйшій вндъ литературы до - классическаго періода, пріобрѣла
представителя, благодаря которому она еще въ первое столѣтіе своего
существованія достигла высшаго процвѣтанія.

Комедія, представляющая собой наиболѣе развитый и обрабо-
танный видъ римской литературы въ 6-мъ столѣтіи отъ основанія
города, была комедія подражательная, названная впослѣдствіи
комедіей плаща, соліэеіііа (или іаЬиІа) раПіаіа *), т.-е. комедія,
дѣйствующія лица которой являлись на сцену въ греческой одеждѣ
и которая составлялась римскими писателями по произведеніямъ гре-
ческихъ комиковъ. Это и есть та комедія, въ которой составили себѣ
славу Плавтъ, Цецилій и Теренцій, высшіе представители комиче-
ской литературы у римлянъ. Образцы, которыми въ этсмъ отноше-
ніи пользовались римскіе писатели, представлялъ имъ по преиму-
ществу необыкновенно богатый репертуаръ такъ-нагываемой новой
аттической комедіи, выводившей на сцену общіе типы и характеры
общественной и нравственной жизни и послужившей образцомъ этого
вида литературы нѳ только для римлянъ, но черезъ нихъ и для
всѣхъ народовъ новой Европы. Средняя аттическая комедія, состав-
лявшая переходъ отъ древней комедіи къ новой, была имъ также
доступна для обработки, какъ и эта послѣдняя, но отъ перене-
сенія на римскую сцену произведеній древаей аѳинской комедіи,
римскіе комики должны были отказаться. Всякія личныя нападки
на современныя личности, чтб составляло характеристическую черту
древней комедіи, были въ Гимѣ 6-гс столѣтія совершенно неумѣстны.
Аристократическое правительство, которымъ управлялась римская
республика этого времени, не допускало ничего подобнаго смѣлымъ
выходкамъ ариотофановской комедіи, подвергавшей насмѣшкамъ
всякаго гражданина, будь онъ санъ глава государства или могуще-
ственный полководецъ. Примѣръ Нѳвія показалъ, что намеки на
выдающіяся личности въ Римѣ 6-го столѣтія не могли проходить
безнаказанно, особенно въ виду незначительнаго соціальнаго поло-
женія комическихъ поэтовъ и при совершенно безпомощномъ поло-
женіи актеровъ, не пользовавшихся по закону гражданскими пра-
вами и нисколько нѳ обезпеченными отъ произвола полиціи. Стро-
гость театральной цензуры доходила до того, что, пѳреработывая
дтя римской сцены произведенія греческихъ комиковъ, римскіе пи-
сатели нѳ могли употреблять въ своихъ пьесахъ ни одпогс римскаго

*) Отъ слова раіііит, обозначавшаго верхнее платье, илащъ, носимьй греками и
соотвѣтетвоваяшій рикскэй тогѣ.
или латинскаго имени. Все, что выводилось на сцену и подверга-
лось публичному осмѣянію, должно было выходить въ греческой
одеждѣ и называться иностранными именами. Отъ искусства коми-
ковъ зависѣло дать попять зрителю, что, не смотря на греческій
костюмъ и греческія имена дѣйствующихъ лицъ, не смотря на то,
что мѣсто дѣйствія не принадлежитъ римской территоріи, осмѣиваются
нерѣдко нравы и пороки римскаго населенія, выводятся на сцену
явленія римской жизни. Этимъ-то искусствомъ влядѣіъ Плантъ къ
совершенствѣ и, владѣя имъ, умѣлъ сдѣлать національными сюжеты,
взятые изъ греческой комедіи.

Въ переработкѣ греческихъ образцовъ средней и новой аттиче-
ской комедіи, между которыми особенною популярностью пользова-
лись произведенія Менандра, Филимона и Дифмла, Плавтъ допускамъ
большую свободу, пользуясь, между прочимъ, пріемомъ, который мы
встрѣчаемъ еще у Невія и которому очень охотно слѣдовалъ я Те-
ренцій, болѣе другихъ старавшійся быть вѣрнымъ греческому под-
линнику. Пріемъ этотъ заключался въ введеніи въ избранную въ
образецъ пьесу сценъ изъ другой или даже ивъ нѣсколькихъ комедій,
чтд называлось на техническомъ языкѣ *) драматическихъ римскихъ
пгютлвъ сэпсашіьаге ІаІлПаги Такой способъ драматический компо-
зиціи много облегчался тѣмъ обстоятельствомъ, что, не смотря на
все разнообразіе сюжетовъ, какія обработывала греческая, а за нею
и римская комедія, какъ въ той, такъ и въ другой постоянно повто-
рялись однѣ и тѣ же роли скупыхъ и строгихъ отцовъ, расточитель-
ныхъ и распутныхъ сыновей, болтливыхъ и любящихъ наряды женъ,
плутовъ рабовъ, помогающихъ молодымъ людямъ обдѣлывать любов-
ныя дѣла и тратить отцовское состояніе, хитрыхъ, льстивыхъ и жад-
ныхъ до денегъ вольныхъ женщинъ, а иногда способныхъ и на са-
моотверженіе дѣвушекъ, прожорливыхъ и способныхъ на всякую
гнусную услугу прихлебателей (паразитовъ), безсовѣстныхъ и наглыхъ
содержательницъ публичныхъ женщинъ, потерявшихъ всякую со-
вѣсть и знающихъ одинъ барышъ торговцевъ рабынями, фанфаро-
новъ, но простаковъ, позволяющихъ себя легко надувать военныхъ
и нѣк. др. Характеры тавдго рода дѣйствующихъ лицъ были общи
какъ греческой, такъ и римской жизни. Этимъ объясняется шшу-
лярпость, какую пріобрѣла въ Римѣ греко-подражательная комедія, и,
вмѣстѣ съ тѣм-ь. возможно зть для римских ъ пнсътолей развернуть
свой талантъ на сюжетахъ, заимствованныхъ отъ греческихъ коми-

*) Изъ сочяневій, относящими къ римской комедіи вообще, можно указать на
слѣдующія: Йшися виг 1е ІѢШге Іаііп, раг Маигісе М еуег. 1‘агів, 1847; Швіоіге
Ле Іа сошебіе ассіеппе, раг Ебёівіапй іи Мегіі. Т. П. Рала, 1869; НеЬег Ліе
ЬаіеіпівсЪе Хошбйіе, ѵоп А, 8репде1. МйссЬеп, 1378.
ковъ. Вотъ почему комическому таланту Плавта, хорошо знавшаго
народную жизнь, языкъ и правы представителей низшихъ слоевъ
римскаго населенія, не трудно было дать своимъ произведеніямъ съ
греческими именами и костюмомъ своеобразный характеръ, выво-
дить на сцену знакомыя римской публикѣ лица и заставлять ихъ
говорить языкомъ, взятымъ съ римскаго рынка и улицы, языкомъ,
какимъ говорили въ Римѣ представители типовъ и характеровъ
аналогическихъ съ выводимыми па сцену греческими характерами
и типами. Необыкновенная бойкость разговора, полнаго своеобраз-
ныхъ римскихъ выраженій, свѣжесть остроумія, носящаго печать
индивидуальности римскаго поэта, даже самая грубость красокъ,
отвѣчающая колориту римской, а не греческой, жизпи, служить весьма
краснорѣчивымъ свидѣтельствомъ той свободы, съ какою Плавтъ
относился къ своимъ греческимъ образцамъ, стараясь сдѣлать заим-
ствованные изъ аеинспой жизни сюжеты возможно болѣе близкими
римской публикѣ.

Главный представитель римской комедіи, носящей названіе ко-
медіи плаща, ГаЪпІа раіііаіа, родился въ небольшомъ умбрскомъ го-
родкѣ Сарсинѣ (во другому правописанію Сассинѣ), нынѣшней 8агсіва,
около 500 г. (254 до Р: X.). Въ Римѣ онъ является прежде всего,
какъ говорятъ дошедшія до насъ свѣдѣнія, въ качествѣ служителя
въ труппѣ актеровъ, гдѣ знакомится съ театральнымъ дѣломъ и
пріобрѣтаетъ себѣ небольшое состояніе. Желая увеличить капиталъ,
онъ пускается въ торговыя операціи, но не удачно. Потерявъ со-
стояніе, онъ возвращается въ Римъ и нанимается въ работники къ
мельнику, пишетъ тамъ въ свободное время комедіи (числомъ три)
и продаетъ ихъ на сцепу. Благосклонный пріемъ этихъ произведе-
ній въ публикѣ рѣшаетъ вопросъ о призваніи поэта, и онъ, повиди-
мому, посвящаетъ себя уже всецѣло двамматической дѣятельности,
составляя одну комедію за другою и пользуясь все болѣе и болѣе
благосклонностью публики. Начало драматическаго поприща Плавта
Ричлъ относитъ къ его тридцати-лѣтнему возрасту. Такъ какъ онъ
прожилъ около 70 лѣтъ (умеръ Плавтъ въ 570=184 г., въ консуль-
ство П. Клавдія Пульхра и Л. Порція Лицина), то на долю его
авторской дѣятельности выпадаетъ такимъ образомъ сорокъ лѣтъ
жизни, чтЪ въ свою очередь достаточно объясняетъ огромное коли-
чество комедій, которое вышло изъ подъ пера Плавта и которое было
извѣстно подъ его именемъ въ древности.

Количество дѣйствительно написанныхъ Плавтомъ комедій или
только носившихъ его имя было такъ велико, что еще въ древности
порождало многіе споры о подлинныхъ произведеніяхъ знаменитаго
комическаго писателя. Одни приписывали его перу двадцать-пять
комедій, другіе сорокъ, третьи сто, между тѣмъ какъ съ именемъ
Плавта обращалась въ театральной литературѣ до 130 произведеній.
Знаменитый римскій филологъ, современникъ Цицерона, М. Терен-
цій Варронъ (Реатинскій) посвятилъ этому предмету особое изслѣдо-
ваніе: О Плавтовыхъ комедіяхъ (Ве сошоедііз Ріаиііше), въ которомъ га
неоспоримо подлинныя сочиненія Плавта призналъ лишь двадцать-
одну комедію, прибавивъ къ нимъ еще девятнадцать, подлинность
которыхъ подлежитъ лишь нѣкоторому сомнѣнію; все же остальное
въ этомъ родѣ съ именемъ Плавта Варронъ призналъ рѣшительно не
принадлежащимъ перу знаменитаго комика.

До насъ дошли только тѣ Шавтовы комедіи, которыя были при-
знаны Варрсномъ за несомнѣнно подлинныя; но изъ нихъ отъ по-
слѣдней по списку, «Ѵійіііаг а», сохранились лишь незначительные
отрывки. Нельзя, впрочемъ, сказать, чтс и сохранившіяся двадцать
комедій дошли до насъ въ такомъ видѣ, въ какомъ вышли изъ
подъ пера нхъ автора. Не говоря уже о томъ, что въ нѣкоторыхъ изъ
этихъ комедій, какъ «Ашрііпю», сТгіпшшппз», «ВассЬ сРе», недостаетъ
цѣлыхъ сценъ, даже то, чтб сохранилось, дошло въ болѣе или ме-
нѣе искаженномъ видѣ съ передѣлками, перестановками, встав-
ками, выпусками, съ измѣненіями формъ языка. Вся эта порча
Плавтовыхъ комедій началась еще въ древности, вскорѣ по смерти
поэта, въ видахъ театральныхъ потребностей и по небрежности пе-
реписчиковъ, продолжалась въ средніе вѣка, когда пониманіе особен-
ностей языка стариннаго римскаго поэта было совсѣмъ утрачено, я
была доведена до колоссальныхъ размѣровъ въ началѣ эпохи Воз-
рожденія, когда передѣлки произведеній любимаго римскаго комика
вошли въ моду въ видахъ сценическаго ихъ представленія. Не
этимъ, крайне испорченнымъ спискамъ XV столѣтія, были сдѣла-
ны первыя печатныя изданія. Съ половины ХМ столѣтія, когда
были найдены два списка, предшествовавшіе искаженіямъ эпохи
Возрожденія, текстъ Плавта сталъ являться въ болѣе подходя-
щемъ къ древнему видѣ; но особенный переворотъ въ этомъ отно-
шеніи производенъ былъ открытіемъ въ 1815 году Аиджаломъ Маи
въ Миланской Амврссіевской библіотекѣ древняго палимпсеста, въ
которомъ подъ верхнимъ библейскимъ текстомъ скрывался текстъ
Плавтовыхъ комедій, писанный рукою еще временъ древней обра-
зованности, въ IV и въ V столѣтіи вашего лѣтосчисленія *). Со вре-
мени открытія миланскаго палимпсеста, явилась возможность имѣть
текстъ многихъ комедій Плавта, по крайней мѣрѣ, въ томъ видѣ,

♦) См. подробности объ этомъ въ шхй статьѣ: Плавтъ в его значеніе въ уиивереггет
скокъ преподаваніи. Вступительная лекція, скашшаѵ въ С.-Петерб. Унаверсжтеті.
(„Журналъ мкв. нар. просв?, декабрь, 1878).
въ какомъ онь существовалъ въ послѣднія столѣтія Римской импе-
ріи, но думать о возстановленіи его въ томъ именно видѣ, въ ка-
комъ онъ вышелъ изъ рукъ автора, значило бы, въ виду значи-
тельной порчи, какой текстъ этотъ подвергся въ самой древности,
предаваться напраснымъ мечтаніямъ *).

Двадцать комедій Плавта, которыя дошли до нашего времени,
въ болѣе или менѣе цѣльномъ видѣ и печатаются въ алфавитномъ,
хотя нѳсовзѣиъ строгомъ порядкѣ, какъ ихъ передаютъ рукописи,
носятъ слѣдующія заглавія: «Амфитріонъ», «Ослы», «Горшенинъ»,
«Плѣнники», «Курхуліонъ» (имя паразита» въ этой комедіи), «Казина»,
«Ящичекъ», «Эпидикъ», «Вакханки», «Привидѣніе», «Мепехмы» (два
брата близнецы), «Хвастливый воинъ», «Купецъ», «Лгунъ», «Фини-
кіянинъ», «Персъ», «Канатъ», «Стихъ (имя раба)», «Монета въ три
драхмы», «Угрюмый». Не всѣ эти пьесы одинаковаго достоинства.
Есть между ними очень слабыя, какъ, напр., «Ослы», «Казина»,
«Купецъ»; есть посредственныя и, наконецъ, весьма талантливо на-
писанныя пьесы. Къ этимъ послѣднимъ принадлежитъ прежде всего
«Амфитріонъ», пьеза, представляющая собой видъ трагикомедіи,
т. е. комедіи, въ которой участвуютъ боги, выводимые на сцену
только въ трагедіи. Такого рода пьесы между греческими поэтами
писали Ринѳонъ, тарѳптскій драматургъ, и Эпихармъ Сицилійскій.
Плавтову «Амфитріону» подражали Боккаччіо, Камоэнсъ, Мольеръ
и др. Далѣе къ этой категоріи относятся: «Горшзчикъ», комедія,
которая послужила образцомъ для Мольерова «Скупого», «Плѣн-
ники», которыхъ особенно любилъ Лессингъ, «Эпидикъ», комедія,
о которой говорилъ Плавтъ, что онъ ее любитъ какъ самого себя,
«Привидѣніе», одна изъ очень остроумныхъ пьесъ Плавта, «Менехмы»,
пьеса, имѣвшая въ новыхъ литературахъ немало подражателей,
къ числу которыхъ принадлежалъ и Шекспиръ, «Хвастливый воинъ»,
одна изъ наиболѣе извѣстныхъ комедій Плавта, переведенная на
русскій языкъ Шестаковымъ въ 111 томѣ «Пропилеевъ», «Канатъ»,
бойкая и веселая пьеса, «Монета въ три драхмы», особенно выдер
жанная по отношенію къ характерамъ комедія.

Этою послѣднею комедіей, составленною по Филемоновой коме-
діи «Сокровище», мы и воспользуемся для того, чтобы ввести чита-
теля хотя нѣсколько въ непосредственное знакомство съ характе-

♦) Главна» заслуга но отношенію съ исправленію Плавтсва текста, на основаніи
вновь открытаго пыямзсеета и другихъ боліе важняхъ рукописей, принадлежитъ Фри-
дриху Ричлю, Его изданіе комедій Плавта (1848—1853, Боннъ и Эльбе'пфелі.дъ) состав
лаетъ эпоху въ исторіи классической Филологіи. Рнчлю же принадлежитъ и первенство
во всѣхъ вопросахъ, «асаюгцихся Плавта. Сюда относятся ето сочиненія: Рагег^а ха
Ріааіае ипй Тегепг. Ьеір'. 1836, к длинный рядъ статей, собранныхъ теперь, во II
1П и V томахъ егоОразсиІа рііііоіо^іса. Ьеірхік. 1867 —1879.

ВСХОВШ.АЯ ИСТОРІЯ ЛИТЕРАТУРЫ	86
ромъ Плавтовыхъ произведеній, приведя нѣсколько мѣстъ въ воз-
можно точномъ переводѣ.

Содержаніе комедіи заключается въ томъ, что отецъ, имѣющій распутнаго
сына и взрослую дочь, отправился по торговымъ дѣламъ заграницу, чтобы по-
править разстроенное сыномъ состояніе. Уѣзжая, онъ поручаетъ своему другу за-
ботиться о дѣтяхъ, причемъ сообщаетъ, что въ его домѣ зарыты деньги, о кото-
рыхъ никто знать не долженъ, тѣмъ менѣе—распутный сынъ. Между тѣмъ, этотъ
послѣдній, истративъ все. чтЬ у него было, рѣшается продать и отцовскій домъ.
Для того, чтобы вмѣстѣ съ домомъ не попали въ чужія руки и закопанныя въ
землю деньги, пріятель отца распутнаго сына самъ покупаетъ домъ. Въ этомъ за-
ключается завязка комедіи. Между тѣмъ, сестру распутнаго молодаго человѣка
посваталъ сынъ одного изъ пріятелей ея отца. Но такъ какъ, по обычаямъ Аѳинъ,
неприлично дѣвушкѣ выходить замужъ безъ приданаго, то опекунъ ея рѣшили
достать съ этою цѣлью спрятанное въ домѣ ея отца сокровище, принявъ мѣры
къ тому, чтобы выдать эти деньги за присланныя отцомъ изъ Селевкія. Но въ
это время прибываетъ въ Аѳины и самъ отецъ. Все кончается выходомъ замужъ
его дочери и женитьбой распутнаго сына.

Во второй сценѣ перваго дѣйствія выступаютъ два пріятеля, Каллнклъ 
Мегаронндъ, изъ которыхъ послѣдній счелъ своею обязанностью высказать мер-
вому нѣсколько горькихъ упрековъ за то, что будто тотъ измѣнилъ довѣрію сво-
его отсутствующаго друга Хармида, купивъ домъ у его сына, промотавшаго уже
все свое состояніе.

Каллнклъ. Я хочу, чтобы нашъ Ларъ былъ украшенъ вѣнкомъ. Жена, мо-
лись, чтобъ это жилище было для насъ хорошо, благополучно, счастливо и удачно,
п чтобы я, какъ можно скорѣе, могъ тебя видѣть мертвою.

Мегаронндъ (завидѣвъ издали выходящаго изъ дома Каллнкла). Вотъ онъ,
тотъ человѣкъ, который въ старости сдѣлался ребенкомъ, допустивъ противъ себя
вину, достойную наказанія. Подойду къ пему.

Каллнклъ. Чей это голосъ раздается вблизи меня?

Мегаропндъ. Твоего благожелателя, если ты таковъ, какъ я того желаю, а
если не таковъ, то твоего недруга и на тебя сердитаго.

Каллнклъ. А, здравствуй, другъ!

Мегаронндъ. И ты здравствуй, Каллнклъ! Здоровъ ли ты? былъ ли ты здоровъ?

Каллнклъ. Здоровъ и былъ здоровъ, какъ слѣдуетъ.

Мегаронндъ. Какъ поживаетъ твоя жена? Здорова ли?

Каллнклъ. Больше, чѣмъ мнѣ желательно.

Мегаронндъ. Вѣдь тебѣ хорошо, что она у тебя живетъ и здравствуетъ.

Каллнклъ. Право, я думаю, что ты радъ, коли со мной случается какое зла
Мегаропндъ. Всѣмъ друзьямъ я желаю того же, чтб у меня есть.

Каллнклъ. Ну, а какъ поживаетъ твоя жена?

Мегаронндъ. Безсмертна. Живетъ и будетъ жить.

Каллнклъ. Хорошее, ей-богу, извѣстіе, и я молю боговъ, чтобъ она пережила
тебя.

Мегаропндъ. Я нисколько не прочь отъ этого, еслибъ только она была съ то-
бой въ замужествѣ.

Каллнклъ. Хочешь, помѣняемся? Я женюсь на твоей, а ты па моей женѣ'
Вотъ уже тебѣ ни настолечко не удастся надуть меня.

Мегаронндъ. Ты, кажется, въ самомъ дѣлѣ думаешь, что дурака нашелъ.

Каллнклъ. Говорю тебѣ: ты увидишь, какое ты дѣльце обдѣлалъ.
Мегауокідъ. Пусть у тебк остается твое пріобрѣтеніе: знакомое зло лучше.
Возьми я теперь незнакомое, я не зналъ бы чтб дѣлать.

Килккяъ. Подлинно, это все равно, какъ если долго живешь — хорошо жи-
вешь.

Мсгарясадъ. Но вотъ на что обрати вниманіе и оставь шутки: вѣдь я къ
тебѣ пришелъ по дѣлу.

Киликлъ. По какому дѣлу?

Метарокадъ. Затѣмъ, чтобы порядкомъ обругать тебя большимъ количествомъ
бранныхъ словъ.

Кшшъ. Меня?

Мегареяадъ. А развѣ есть тутъ кто ннбудь другой, кромѣ меня и тебя?

Кшяаклъ. Никого нѣть.

Мсгарѵнадъ. Въ такомъ случаѣ, къ чеку-жь ты спрашиваешь—тебя-лн обру-
гать? Вѣдь не думаешь же ты, что я стану себя самого бранить. Коль скоро въ
тебѣ стали хворать твои старыя правила, тывеѣхь друзей повергаешь въ тяжкую
болѣзнь, такъ что они больны, когда видятъ и слышатъ тебя.

Калдиклъ. Какъ пришло тебѣ на умъ говорить такія слова?

Мегарспадъ. Пришло потому, что всѣмъ честнымъ людямъ, мужчинамъ и жен-
щинамъ,'надлежитъ заботиться о томъ, чтобъ удалить отъ себя подозрѣніе и вину.

Кшшь Нельзя сдѣлать того и другого.

Мегаряікдъ Почему такъ?

Кылпиъ. Да вотъ почему: чтобы не допуститъ себя до вины, въ этомъ я
самъ господинъ своей душѣ, подозрѣніе же кроется въ чужой душѣ. Еслибъ
я стадъ подозрѣвать, что ты укралъ вѣнецъ съ головы капитолійскаго Юпитера,
стоящаго на самой вершинѣ (храма),—ты этого не сдѣлалъ, а мнѣ хотѣлось бы
все-таки подозрѣвать тебя,—какъ могъ бы ты помѣшать мнѣ имѣть такое подо-
зрѣніе? Но я хочу знать, въ чемъ заключается дѣло.

Мегараіыъ Есть хи у тебя другъ или хорошій знакомый человѣкъ съ голо-
вой и сердцемъ?

Кяллкклъ Скажу откровенно. Есть люди, о которыхъ знаю, что они мнѣ
друзья, есть такіе, о которыхъ думаю, что они друзья, есть и такіе, свойствъ и
чувствъ которыхъ я ве могу знать, принадлежатъ ли они къ друзьямъ, или къ
недругамъ. Но ты мнѣ изъ надежныхъ друзей надежнѣйшій. Если ты знаешь,
что я сдѣлалъ какую-нибудь глупость или чтб не хорошее, а ты меня не обви-
няешь въ этомъ, то ты самъ заслуживаешь порицанія.

Ыегарокмдъ Знаю, и еслибъ я пришелъ сюда по другому дѣлу, то твоя жа-
лоба была бы справедднза.

Каллнклъ. Жду, чтб ты скажешь.

Мегарандъ Прежде всего, о тебѣ идутъ дурныя рѣчи въ народѣ. Твои со-
граждане называютъ тебя жаднымъ кулакомъ (Гогрііпсгісир’ніит, жаднымъ до нече-
стной наживы), есть далѣе такіе, кэторне называютъ тебя коршуномъ, говорятъ, что
ѣсть чужихъ или своихъ для тебя мало разницы- Когда я слышу такія рѣчи про-
тивъ тебя, я мучусь страшнымъ образомъ.

Калляклъ. Отъ меня эго зависятъ, Мегаронндъ, и не зависитъ: чтобы не го-
ворили. это не зависитъ, но чтобы не говорили справедливо, это зависитъ.

Мегаранкдь. Не былъ лп тебѣ другомъ Хармчдь (хозяинъ этого дома)? Былъ
и есть другъ. Чтобъ ты вѣрилъ этому, вотъ тебѣ свидѣтельство. Когда сынъ-то его
разорилъ его состояніе, и онъ увидѣлъ, что самъ онъ повергнутъ въ нищету, ме-
жду тѣмъ дочь его уже взрослая дѣвица, а матери ся, его жены, лѣтъ въ жи-
выхъ, то, намѣреваясь отправиться самъ въ Селевкію, поручилъ мнѣ дѣвицу дочь
86*
свою, все свое имущество и того распутнаго сына. Будь онъ моимъ недругомъ
полаіию, онъ всего этого мнѣ не ввѣрилъ бы.

Мега) «идъ. Зачѣмъ ты юношу, распутство котораго ты видишь, который
порученъ твоей вѣрности, зачѣмъ ты его не исправляешь''' Зачѣмъ не ставишь еіе
на добрый путь? Завиться тъмъ, нельзя ли сдѣлать сто порядочнѣе, было бы съ
твоей стороны нѣсколько справедливѣе, чѣмъ тебѣ самому присоединяться къегс
безславію и примѣшивать къ его винѣ свою.

Каллшъ. ЧтЬ-жъ такое я сдѣлалъ?

Мегареиидъ. То, чтб можетъ сдѣлать человѣкъ негодный.

Каллклъ. Это не въ моемъ родѣ.

Иегвренндъ. Раовѣ ты не купилъ у молодаго человѣка этотъ домъ? Что мол-
чишь? Домъ, въ которомъ іы теперь живешь?

Каллнклъ. Купилъ и заплатилъ деньги сорокъ минъ самому молодому чело-
вѣку въ руки.

Мегкреиидь. Ты далъ ему деньги?

Каллнклъ Далъ и не раскаиваюсь въ этомъ.

Мегаронндъ Поистинѣ, молодой человѣкъ порученъ дурному попеченію! Развѣ
іы не далъ этимъ ему меча, которымъ бы онъ умертвилъ себя? Чтд же другое
значитъ дать въ руки деньга юношѣ, охотнику до любовныхъ похожденій, человѣку,
который не есть самъ себѣ господинъ, чтобы онъ довелъ до конца свою распу-
щенность?

Каллнклъ. Такъ я не долженъ былъ уплатить ему деньги?

Мегаронндъ. Ни платить, ни покупать у него что-либо, ни продавать ему. пн
давать ему средствъ сдѣлаться еще хуже. Развѣ ты не втолкнулъ этимъ въ не-
счастій того, кто тебѣ порученъ? А того, кто поручилъ, развѣ ты не вытолкнулъ
изъ дома? Дѣйствительно, прекрасное порученіе и честно исполнено! Сдѣлай его
опекуномъ, оиъ поправитъ свое состояніе!

Каллнклъ. Своими ругательствами. Мегаронндъ, ты неожиданнымъ способомъ
доводишь меня до тсго, что мнѣ необходимо уже довѣрить тебѣ обстоятельства
ввѣренное моей молчаливости и моей вѣрности, еъ тѣмъ, чтобъ я никому не го-
ворилъ о немъ и не обнаруживалъ его.

Мегаронндъ. То, чтб ты мнѣ довѣришь, возьмешь тамъ, гдѣ ты положилъ.

Каллнклъ Посмотри теперь кругомъ себя, нѣтъ ли кого посторонняго, и. по-
жалуйста, посматривай.

Мегаронндъ. Слушаю, если ты будешь говорить.

Каллнклъ Буду говорить, если ты станешь молчать. Когда Хармидъ отправ-
лялся въ чужія страны, онъ указалъ мнѣ въ этомъ домѣ, въ одной изъ комнатъ,
на (спрятанное) сокровище. Но посмотри кругомъ!

Мегаронндъ Никого здѣсь нѣтъ.

Каллнклъ. До трехъ тысячъ Филипповъ ♦). Онъ наединѣ, именемъ дружбы и
вѣрности, умолялъ меня со слезами не сообщать объ этомъ ни сыну, никому дру-
гому, черезъ кого это могло бы дойти до сына. Если онъ возвратится сюда здра-
вымъ и невредимымъ, я возвращу ему ето собственность. Если же чтд съ нимъ
приключится (не доброе), у меня въ таг.омъ случаѣ есть, откуда взять приданое
его дочери, мнѣ порученной, чтобы выдать ее замужъ достойнымъ образомъ.

Мегаронндъ. О, безсмертные боги! Какъ ты быстро немногими словами пере-

*) Наттшп РЬіІірреиш. Это были золотыя монета, стоимостью трнбхизительчо жъ
вашъ полуимперіалъ. Вырахекія филиппоп угогреблеио нами по аналогіи съ новѣй-
шимъ; наполеоны, хм. наполеондоры (золотая монета въ 20 Франковъ).
мѣнилъ меня; другимъ я пришелъ къ тебѣ. Но продолжай, какъ накалъ, говорить
дасѣе.

Кылилъ. Чтб я долженъ сказать гебѣ? Тотъ бездѣльникъ едва не разру-
шать въ конецъ предусмотрительность отца, мою вѣрность и весь секретъ дѣла!

Мегармпцъ. Какъ такъ?

Киляхъ Да пока я находился шесть только дней въ деревнѣ, ояъ, въ мое
отсутствіе и безъ моего вѣдома, не посовѣтовавшись со мной, сдѣлалъ надпись,
что домъ продается.

Мегкрвпдъ. Взалкалъ сильнѣе волкъ и болите разинулъ пасть. Онъ подка-
раулилъ, когда собака спала, и захотѣлъ угнать все стадо.

Кілтп. И это онъ сдѣлалъ бы, еелкбь объ этомъ собака не пронюхала. Но
теперь я, въ свою очередь, хочу спросить тебя: какъ я долженъ былъ поступить?
Хотѣлъ бы я знать, слѣдовало ли мнѣ указать ему сокровище, въ противность
тому, о чемъ умолялъ меня его отепъ? Или я долженъ былъ допустить, чтобы
дсмъ перешелъ въ руки другого хозяина? Но не поступили ли бы тѣ деньги въ
собственность того, кто купилъ бы домъ? Я предпочелъ самъ купить его: я
заплатилъ деньги ради сокровища, чтобы передать ето другу въ цѣлости Купилъ
я этотъ донъ не .для себя, не для своей выгоды: я для вето (для друга) его вы-
купилъ, заплатилъ свои деньги. Вотъ въ чемъ дѣло. Правильно ли я поступилъ
или превратно, признаюсь я поступилъ, Мегаронидъ, такимъ обратомъ. Вотъ мои
злодѣянія, вотъ тебѣ мое корыстолюбіе. Не за что ли я подвергаюсь зло-
словію?

Ѵегарвкідъ. Перестань, ты побѣдилъ твоего порицателя. Ты замкнулъ ему
языкъ, мнѣ отвѣчать тебѣ нечего.

Калліклъ Теперь я тебя крошу помочь мнѣ дѣломъ и совѣтомъ и раздѣлить
со мной эту обязанность.

Мегароаід ь- Обѣщаю содѣйствовать.

Мвгарммидъ (одинъ). Нѣтъ. соистинѣ, ничего болѣе глупаго и дурацкаго болѣе
лживаго, болѣе болтливаго, болѣе самоувѣреннаго въ рѣчахъ и болѣе вѣроломнаго,
чѣмъ эти назойливые горожане, которыхъ зовутъ хлыиимп* *). Да и я-то пошелъ съ
ннкн за-одно, слушая вздорныя рѣчи людей, которые дѣлаютъ видъ, что они все
знаютъ, а сами ничего не знаютъ. Они знаютъ, чтб каждый думаетъ или будетъ
думать. Знаютъ, чтб царь сказалъ на ухо царицѣ, знаютъ, о чемъ Юнона разго-
варивала съ Юпитеромъ; опн знаютъ и то, чего пе было и вѣсь. Хвалятъ ли они
кого справедливо или ложно, поносятъ ли, кото имъ хочется, имъ это все равно,
лишь бы только имъ казаться знающими чтб угодно. Вотъ весь народъ говорилъ,
что Калликлъ ведетъ себя недостойно города и егс самого, лишивъ этого юношу
его состоянія. А я съ дуру, со словъ этихъ вѣстовщиковъ, суну лея бранить друга
неповиннаго. Еслибъ изслѣдовать оть корпя источникъ, откуда они слышали
чтб говорятъ, и еслибъ въ случаѣ, когда этого источника не окажется, вѣстов-
щикъ потерпѣлъ штрафъ и наказаніе, еслибы такъ дѣлалось, то послужило бы
на пользу общество. Тогда нашлось бы немного такихъ, которые бы знали, чего
не знаютъ, и люди держали бы на прквязи свою глупую болтовню.

Въ третьей сценѣ второго акта, передъ нами самъ „Іесбоникъ, распут
ный сынъ Харммда, не останавливающійся передъ продажей отцовскаго дома,

*) Въ иодлвпникі: вемгта». Но слово зсагга употреблено Плавтомъ не въ значеніи
шута вп. скомороха, калъ оно обыкновенно у потреблялось впослѣдствіи, а въ звьчевш
фланера, угаччаго франта н г. и.—того, чтб у насъ называется хлыщомъ.
и его плутоватый рабъ Стаснмъ. Полученный за домъ деньги уже прокучепы. .Іее-
боникъ неудомѣваетъ, какъ это могло такъ скоро случиться. Плутъ рабъ старается
показать, что по счету такъ выходитъ.

Лееѣоинкъ. Не прошло еще пятнадцати дней, какъ ты получилъ отъ Кал-
ликла за этоть домъ сорокъ минъ. Правду ли я говорю, Стасимъ?

Стаешь. Когда поразмыслю объ этомъ, то, кажется, помню, что такъ было.

Л себе и икъ. Куда же вышли эти деньги?

Стаетъ. Проѣдены, пропиты, промазаны, промыты въ баняхъ. Ихъ взяли
рыбакъ, хлѣбникъ, мясники, повара, зеленщики, продавцы благовонныхъ мазей,
птицеловы. Мигомъ издерживается: ей-богу, деньги растаскиваются не менѣе
быстро, чѣмъ еслибъ ты сталъ сыпать макъ для муравьевъ.

Леебомкъ. Но клянусь Геркулесомъ! Вѣдь на эти вещи не израсходовано
сорока минъ *).

Стаетъ. Какъ, а чтб далъ ты развратнымъ женщинамъ?

Лесбеншь. Я считаю все вмѣстѣ.

Стаешь. А то, чтб я стащилъ?

Леебмнкь. Вотъ эта статья и есть самая большая.

Стаетъ. Деньги, коль скоро ты ихъ тратишь, не могутъ быть у тебя на гла-
захъ, если ты только не думаешь, что твои деньги безсмертны.

Леебопшъ. Но никакъ не выходитъ, однако, счетъ.

Стаетъ. Счеть-то выходитъ, только деньги вышли. Ты получилъ сорокъ минъ
отъ Калликла, а онъ получилъ отъ тебя домъ въ собственность.

Леебеаікь. Прекрасно!

Стаешь. Тысяча драхмъ заплачены банкиру Олимпику, которыя ты долженъ
былъ ему по счету.

Лесбвниъ. Это тѣ деньги, за которыя я поручился?

Стасимъ. Скажи скорѣе: которыя ты потерялъ, которыя тебя заставили за-
платить, какъ поручительство за того юношу, про котораго ты говорилъ, что онъ
богатъ.

Леебепижъ. Это такъ.

Стаетъ. Деньги пропали.

Леебоииъ И это такъ. Но я замѣтилъ передъ тѣмъ, что онъ въ несчастій п
мнѣ стало жаль его.

Стаешь. Тебѣ жаль другихъ, а себя не жалко и ке стыдно.

Во второй сценѣ четвертаго дѣйствія является передъ зрителями сикофантъ **).
котораго нанялъ за три драхмы Калликлъ разыграть роль человѣка, принесшаго
письмо и деньги отъ путешествующаго Хармида въ приданое дочери (этимъ сред-
ствомъ Калликлъ думалъ воспользоваться для скрытія настоящаго источника, от-
куда онъ счелъ нужнымъ выдать приданое выходящей замужъ дочери своего
ХРуга), и внезапно воротившійся изъ Селевкін домой самъ Хармидъ, отецъ остав-
ленныхъ Калликлу на попеченіе Лесбоннка и его сестры. Сикофантъ и Хармидъ
въ одно время подходятъ къ дому этого послѣдняго, проданному недавно сыномъ
его Калликлу.

*) Въ серебряной минѣ заключалось 100 драхмъ (20 руб. сер.), а золотая пре-
восходила первую въ пять разъ цѣнностью. Здѣсь рѣчь идетъ о серебряныхъ минахъ.

**) Сикофанты составляли въ Аѳинахъ многочисленный классъ людей, ремесло ко-
торыхъ заключалось въ добываніи денегъ такими низкими средствами, какъ ложныя об-
виненія, жалоба, клевета, н которые были готовы за деньги на всякую низкую услугу
посредствомъ лжи и обмана. Этимологически это слово происходитъ отъ еѵхоѵ, фмт, 
<раіѵш, показываю, дѣлаю явнымъ.
Спмип Этому дню я даю названіе трехдрахмовика; ибо я нанялся се-
годня за три драхмы для хтанья. Я прибылъ изъ Селевкік. Македоніи, Азіи и
Аравіи, изъ странъ, которыхъ никогда не видали кои глаза и не топтали мои
ноги. Видишь ли, какія скверныя занятія навязываетъ нужда бѣдному человѣку!
Вотъ я теперь принужденъ изъ-за трехъ драхмъ говорить, что я эти письма по-
лучилъ отъ человѣка, о которомъ я не знаю, чтб это за человѣкъ, да и того на-
стоящимъ образомъ ае знаю, появился ли онъ когда-нибудь на свѣтъ, игч нѣтъ.

Іармлдъ. Да это человѣкъ нзъ рода грибовы всего себл покрылъ головой.
Но виду онъ иллиріецъ, въ такомъ костюмѣ онъ является.

Си••актъ Тотъ, кто меня нанялъ, какъ только нанялъ, привелъ меня до-
мой, сказалъ мнѣ, чего онъ хочетъ, научилъ и показалъ напередъ, какимъ обра-
зомъ к долженъ дѣйствовать. Теперь, если я къ этому прибавлю что отъ себя, то
наниматель мой пріобрѣтетъ черезъ это отъ меня еще больше лганья. Какъ онъ
меня одѣлъ, я такъ и одѣтъ. Это дѣлаютъ деньги. Онъ взялъ эти одежды на про-
катъ у костюмера на свой рискъ. Теперь если я буду имѣть возможность про-
вести его на счетъ костюма, то постараюсь, чтобъ онъ почувствовать, что я на-
стоящій сикофантъ.

Хармвдъ. Чѣмъ больше я смотрю, тѣмъ меньше нравится мнѣ видъ этогс че-
ловѣка. Удивительное явленіе, если только этотъ человѣкъ не есть ночной воръ,
ли ѵбрѣзываксь поясовъ съ деньгами. Онъ разсматриваетъ мѣстность, смотритъ
кругомъ себя, стираетен узнать дома. Думаю, что онъ высматриваетъ мѣста, куда
онъ тотчасъ прядетъ воровать. Тѣмъ больше мнѣ хочется прослѣдить, чтб онъ
будетъ дѣлать: обращу на это вниманіе.

Спнип. Эту мѣстность указалъ мнѣ тотъ, кто менк нанялъ. У этого дома
мнѣ нужно будетъ пустить въ ходъ сикофантскія средства. Постучусь въ дверь.

Хармвдъ. Да онъ направляется прямо къ нашему дому. Ей-богу, мнѣ для
своего пріѣзда придется эту ночь простоять на караулѣ.

Сикмп Отворите, отворите! Эй! стережетъ ли кто эти всрота?

Іариадъ. Чего ты, молодой человѣкъ, ищешь? Чего ты хочешь? Что ты сту-
чишь?

Сиѵмитъ. Э, старикъ! Я ищу, гдѣ здѣсь молодой человѣкъ Лесбоникъ, а
также другого вотъ съ такою (какъ у тебя) бѣлою головою. Тотъ, кто мнѣ от-
далъ эти письма, говорилъ, что его зовутъ Калликломъ.

Хариклъ (въ сторону). Онъ ищетъ моего сына и моего друга Калликла, кото-
рому я ввѣрилъ моихъ дѣтей п имущество.

Стеоф&жтъ. Скажи мнѣ, отецъ мой, если знаешь, гдѣ живутъ эти люди.

Хармвдъ. Ко зачѣмъ ты ихъ ищешь? Кто ты такой? Откуда ты? Откуда ты
пришелъ?

Сикв*«ип Во время ценза я отдалъ вѣрный отчетъ присяжному ♦).

Хармидъ (Иропут п імкппѣ).

Си**аигъ. Тн даешь разомъ много вопросовъ; ве знаю, на который изъ нихъ от-
вѣчать главнымъ образомъ. Если ты будешь спрашивать обо всемъ по-одкночкѣ
и спокойно, то ты узнаешь и мое имя, и мои дѣинія.н мое путешествіе.

Хкрмндъ. Сдѣлаю, какъ ты хочешь. Ну, такъ скажи мнѣ прежде всего и
твое имя.

Смкѵшіп. Ты сразу требуешь важнаго дѣла.

Хармидъ. Какъ такъ!

♦) /игаіогеа лазывіыис.ь нрвсяжиые помощники цегчора во время производства имъ
ревѵчін (сепьвь).
Снкофввгъ, Да потому, отецъ, что если ты отправишься до свѣта отъ мо-
его перваго имени, то настанетъ глубокая ночь, прежде чѣмъ ты дойдешь до
послѣдняго.

Хармідъ Судя по твоимъ словамъ, нужно запастись дорожной провизіей для
путешествія за твоимъ именемъ.

Сікофавтъ. Ео у меня есть одно маленькое, какъ тонкій стаканъ для вина.
Хармвдъ. Какъ же твое имя, молодой человѣкъ!

Сиошактъ. Тсъ!—вотъ мое имя. это обыкновенное.

Хармідъ Смѣшное имя, право. Этс все равно, какъ еслибъ ты сказалъ, когда-бъ
я тебѣ далъ что взаймы: тсъ! это значитъ .трепало. Да онъ настоящій сико-
фантъ. Послушай, колодой человѣкъ!

СвкоФавтъ. Чтб такое?

Хармвгь. Какое у тебя дѣло до тѣхъ людей, которыхъ ты ищешь?

Сікофавтъ. Отецъ того молодого человѣка. Лесбсника, далъ мвѣ эти два письма,
онъ мнѣ другъ.

Хармвдъ (въ сторону) Я поймалъ его иа мѣстѣ. Онъ говоритъ, что будто я
далъ ему письма. Потѣшусь надъ пимъ порядкомъ.

(Пропускъ п тексім,)

Сжк«Фактъ. Если ты хочешь слушать, я разскажу, какъ началъ.

Хармвдъ. Къ твоимъ услугамъ.

СвкоФаатъ. Это письмо онъ приказалъ мнѣ отдать своему сыну Лесбовику, а
это своему другу Калликлу.

Хармвдъ (въ сторону). Такъ какъ онъ говоритъ вздоръ, то «нѣ хочется отвѣчать
ему такимъ же вздоромъ. (Обращаясь къ нему). Гдѣ былъ онъ самъ тогда?

Свкоф&втъ. Онъ велъ хорошо свои дѣла.

Хармідъ. Да гдѣ?

Сикофантъ Въ Селевкін.

Хармвдъ. (Пропуст п текстъ). Огь нею ли ты получилъ эти письма?

Смкофжвп. Онъ самъ мнѣ далъ изъ рукъ въ руки.

Хармвдъ. Какого вида этотъ человѣкъ?

Смхоѵжігтъ. На полтора фута пре мѣрно будетъ подлиннѣе гебя

Хармвдъ (въ сторону). Это точно, если я въ отсутствіи выше ростомъ, чѣмъ
здѣсь. (Обращаясь къ нему). Ты знаешь этого человѣка?

Сивофжжтъ. Смѣшной вопросъ! Да я съ нимъ обыкновенно обѣдаю.

Хармвдъ. Какъ его зоьутъ?

Свкофянтъ. Да зовутъ, какъ зовутъ честнаго человѣка.

Хармвдъ Желательно услышать.

Сикофантъ. Зоьутъ его . . . его... его,. Что за несчастье!..

Хармвдъ. Въ чомь дѣло?

Сикофантъ. Да я только-что проглотилъ нечаянно это имя.

Хармвдъ Я не люблю людей, которые держать своихъ друзей между зубами.
СвкоФаатъ. Но оно у меня только-что вертѣлось на передней части губы
Хармвдъ (въ сторону). Во-время я сегодня предупредилъ эгого человѣка.
Сикофантъ. Попался я въ просакъ, несчастный,
Хармвдъ Ну, что? вспомнилъ имя?

Сикофантъ. Мнѣ. право, стыдно бога и людей.

Хармвдъ. Видишь, какъ ты его знаешь!

Сикофантъ. Какъ себя. Это бываетъ: ищешь того, что держишь въ рукахъ и
чтд видишь глазами. Да я вспомню по письмамъ. Имя начиняется съ К.

Хкривдъ. Каілія?
Снко*лхтъ. Нѣтъ.

Ііршцъ Катилъ?

Слкммитъ. Нѣтъ.

Іармкяъ. Каліпдемидъ?

Смоѵавть. Нѣть.

Іаркидь. Каллиннкъ?

Спамігъ. Нѣтъ.

Іарѵадъ. Каиихархъ?

Сп««аіп Совсѣмъ нѣтъ. Да ея самомъ дѣлѣ это пустяки, лишь бы только
я его помнилъ про себя.

Хара адъ. Но вѣдь здѣсь много Лесбоииковъ; если ты не скажеп ь имени
отца, я не могу указать тѣхъ людей, которыхъ ты іщепь. На какое оно имя по-
хоже? Мы, быть можетъ, догадаемся.

Сма<*аягъ Похоже на Хар...

Іарммдъ. Харесъ? Хауиклъ? Ну, Хармидъ?

Сік»*аіть Онъ и есть! Пропади онъ совсѣмъ!

Приведенныя мѣста даютъ достаточное понятіе о характерѣ
комическаго таланта Плавта, о той живости, съ какою выступаютъ
предъ нами характеры дѣйствующихъ лицъ, въ особенности пред-
ставители низшихъ слоевъ населенія, каковъ рабъ Стасимъ или си-
кофантъ, о бойкости его языка, о свѣжести юмора, о естествен-
ности изображенія. Читая эти живыя сцены, мы забываемъ, что
имѣемъ дѣло съ произведеніемъ, составленнымъ по оригиналу грече-
скаго комика: такъ мало въ немъ похожаго на что ннбудь перевод-
ное, такъ много литературнаго таланта, принадлежащаго римскому
комику и ярко сверкающаго какъ въ своеобразности языка, такъ и
въ необыкновенной живости драматическаго движенія. Это именно
тѣ свойства Ллавтова таланта, которыя пріобрѣли ему наибольшую
похвалу еще со стороны римскихъ критиковъ—Варроиа, указавшаго
ка особенное умѣнье Плавта вести діалогъ, Элія Стилона, Цицерона,
Квинтиліана и Геллія, приходившихъ въ восторгъ отъ необыкно-
венной прелести языка, въ высшей степени народнаго, чисто ла-
тинскаго. Какъ нельзя болѣе при этомъ характеристично приводи-
мое Квинтиліаномъ заявленіе Элія Стилона, одного изъ важныхъ
филологическихъ авторитетовъ римской древности, что «еслибъ Музы
захотѣли говорить по-латыни, то онѣ стали бы говорить языкомъ
Плавта».

Съ особеннымъ свойствомъ Плаьтова языка стоитъ въ связи и
особенность его стихотворной рѣчи, его просодіи. Комедіи Плавта
писаны тѣми же стихотворными размѣрами, какъ и произведенія
другихъ римскихъ комиковъ, слѣдовавшихъ и въ этомъ отношеніи
образцамъ греческихъ драматическихъ писателей. Но его ямбы и
хореи, равно какъ бакхіи, критики и анапесты не читаются такъ
легко, какъ въ стихахъ Теренція. Плавтова просодія слѣдуетъ осо-
бе н постамъ народнаго говора съ его неопредѣленностью, съ его
небрежностью въ произношеніи и акцентуаціи. Этс обстоятельство
приводило въ смущеніе еще древнихъ метриковъ, которые, какъ
и многіе вслѣдъ за ними въ новое время, думали, что Пластову
рѣчь нельзя подвести йодъ опредѣленные просодическіе законы. Въ
настоящее же время какъ просодія, такъ и метрика Плавта на
столько разработаны, что можно говорить о большой свободѣ, съ
какою главный римскій комикъ относился къ долготѣ и краткости
гласныхъ, о несоблюденіи имъ такъ - называемой долготы по поло-
женію, о равнодушномъ отношеніи къ зіянію (іпаіиь), можно гово-
рить о непослѣдовательности и невыдержанности просодическихъ
законовъ, какъ ихъ устанэвдялъ въ то время Энніевъ гекзаметръ, но
объ отсутствіи у него всякой просодической нормы, послѣ трудовъ
Готфрида Германа, Ричля, Шпенгеля, Христа, Брикса, Бзнуа и др. *)
уже не можетъ быть и рѣчи.

Изученіе Плавта и разработка разныхъ вопросовъ, относящихся
къ его комедіямъ, начались еще въ древности, въ слѣдующее за
его процвѣтаніемъ столѣтіе римской литературы. Сначала занималъ
римскихъ филологомъ этого времени вопросъ о подлинныхъ произ-
веденіяхъ главнаго представителя римской греко-подражательной ко-
медіи. Главный трудъ по этому вопросу принадлежалъ М. Теренцію
Баррону Реатипскому, который въ своемъ недошедшемъ до насъ
сочиненіи <0 комедіяхъ Плавта» (Бе сотоеіііз РІаиМпіа) рѣшилъ его
съ авторитетомъ, подобающихъ столь обстоятельному и важному уче-
ному. Но столъ же рано стили зануматіся я объясненіемъ теки*
знаменитаго римскаго комика. Первый к извѣстный трудъ въ этомъ
отношеніи принадлежалъ Я. Корнелію Сизеннѣ, извѣстному исто-
рику второй половины ѴП столѣтія Рима. Во П столѣтіи нашего
лѣтосчисленія занимался объясненіемъ текста извѣстный грамматикъ
Теренцій Скавръ, отъ труда котораго дошли до насъ, какъ и отъ
труда Снзенны, лишь нѣкоторые отрывки. Больше же другихъ за-
нимался этой работой тотъ же Барронъ, которому принадлежитъ и
опредѣленіе вопроса о подлинныхъ комедіяхъ любимѣйшаго изъ
римскихъ комиковъ. Но эта работа провала для насъ безвозвратно.
Вмѣстѣ съ комедіями Плавта дошли до насъ прологи къ двѣнад
цата изъ нихъ, составлепные послѣ смерти поэта неизвѣстно кѣмъ**) и

*).См. объ ученикъ трідыъ по просодія в тетрадѣ Платта ть монхь Дехмжст «о
исторіи римской литературы I, стр. 136 (2-го изд.).

♦♦) Прологъ составлялъ, собственно говоря, наобходвмую часть рамскоі подраиа-
теывой комедія, также какъ мспологъ, діалогъ  куплета (сапііса), на супгесгвеямвх
іаив, но доведшіе до аьсъ прслогв къ комедіямъ Пдаггк ве прпвдлѳжап самому
по»ту Нъ прологѣ обаквовевно сообщалось притекли. заглавіе пьеса, и содержи*-,
происхожденіе которыхъ 1’ичль относить къ первой половинѣ VII
столѣтія Рима; кромѣ того, всѣмъ комедіямъ, за исключеніемъ
* Вакханокъ* * (иначе Хризалт ), предшествуютъ въ рукописяхъ состав-
ленныя въ послѣдующее время содержанія (агдшпепіа), то акрости-
ческія, то неакростическія; наконецъ, къ двумъ пьесамъ сохрани-
лись такъ-называемыя дидаскаліи, указанія, откуда, т. е. изъ ка-
кого греческаго автора взято содержаніе пьесъ, кто игралъ главныя
роли, кто составлялъ музыку, какая была инструментовка и при
какихъ консулахъ было дало представленіе *).

Ни одинъ римскій комикъ VI столѣтія Рима не увлекалъ до
такой степени массу публики, какъ Плавтъ, ироиЕведенів котораго
не сходили со сцены долгое время и послѣ того, какъ самого поэта
не было въ живыхъ, чѣмъ и объясняется появленіе подложныхъ
произведеній, ходившихъ подъ егс именемъ. Но греко-подражатель-
ная комедія въ Римѣ выставила, рядомъ съ Плавтомъ, еще двухъ
важныхъ представителей въ лицѣ Цецилія и Теренція.

Цецилій Стацій происходилъ изъ Цизальпинской Галліи,
былъ приведенъ въ Римъ въ качествѣ раба, отпущенъ на волю и,
посвятивъ себя литературной дѣятельности, пріобрѣлъ въ образо-
ванномъ кругу римскаго общества славу первокласнаго комика. Изъ
обстоятельствъ его жизни намъ извѣстно только то, что онъ былъ
друженъ съ Энніемъ, и что Терѳнціева комедія «Андросска» (Апйгіа)
была принята эдилами на сцену по его рекомендаціи. Время его
смерти падаетъ, но Іерониму, на 586-й годъ отъ основанія Рима
(168 до Р. X.). Литературная слава его въ древности была, однако,
на столько значительна, что въ своемъ канонѣ римскихъ комиковъ
Волкатій Седигить ставитъ его на первомъ мѣстѣ, отдавая ему преи-
мущество предъ Плавтомъ и Теренціемъ, хотя такое мнѣніе не на-
ходило сочувствія въ критикахъ, обращавшихъ вниманіе ва чистоту
языка, которой трудно было достигнуть Цецилію, какъ не нрирод
ному латинянину. Такъ Цицеронъ прямо говоритъ, что Цецилій
дурно выражался по-латыни, какъ и современникъ его, извѣстный
трагикъ Пакувій, человѣкъ также не латинскаго пре исхожденія.
Неоспоримое достоинство Цецилія, по мнѣнію древнихъ, заключа-
лось въ изяществѣ вкуса, избѣгавшаго грязнаго остроумія и прида-
вавшаго серьозность его произведеніямъ. «Цецилій бореть—гово-
рихи критики временъ Горація -серьозностью, а Теренцій—искус-
ствомъ».

'речесв-й исючвиц при этомъ поэтъ ревэжендовиъ свое про -взведеніе ж входилъ
исцд г» подксъу,

*) Гдывое со’мсеаіе, относя цѳесл п этимъ вопросамъ, Рнчлемк Рагагца «и
мЛ Тегехи. Ъеіряік, 1846.
До насъ не дошли произведенія Цецилія, хотя мы знаемъ,
чтс онъ ѵяздлъ много. Сохрани іось ие менѣе строка двухъ заглавій
его комедій, но отрывки, приводимые изъ него римскими грамма-
тиками, чрезвычайно малы. Только два отрывка—одинъ изъ коме-
діи «8уперЬеЬі», приводимый Цицерономъ, а другой изъ комедія
«Ріосішп», приводимый Гелліехъ, представляютъ собой нѣчто цѣ-
лое и могутъ датъ нѣкоторое понятіе о литературной манерѣ Цеци-
лія. Въ первомъ отрывкѣ расточительный сынъ жалуется на слиш-
комъ большую снисходительность отца, такъ что онъ лишенъ удо-
вольствія надувать своего родителя, какъ это дѣлаютъ другіе моло-
дые люди. Вотъ какъ разсуждаетъ молодой человѣкъ:

Когда при пламенной любви мы вовсе денегъ не имѣемъ.

Пріятенъ намъ отецъ скупой, суровый, не податливый,
Который не имѣетъ ни любви, ни попеченія.

Такого иль въ доходахъ надуваешь, иль поддѣльной подписью

Получишь долгъ, иль приведешь черезъ раба въ несутъ его.

Когда ты наконецъ съ отца, такого скряги, что сдерешь.

Во сколько разъ пріятнѣй то проматывать!

Но какъ обманешь, пли въ чемъ станешь обкрадывать,
Какую хитрость можно разыграть съ моимъ отцомъ—
Совсѣмъ не знаю: всѣ коя лукавства, хитрости,
Обманы всѣ напрасны предъ отцовской нѣжностью

Въ другомъ длинномъ отрывкѣ, принадлежащемъ комедіи „Ріосіип", составлен-
ной, какъ и „8уперЬеЪі“, но Менандру, мужъ жалуется на свою тяжелую жизнь съ
некрасивой женой, которую взялъ ради кридапаго. Начинается отрывокъ такимъ
образомъ:

Совсѣмъ несчастенъ тотъ, кто горести своей не можетъ скрыть.

Такъ много причиняетъ горя мнѣ жена лицомъ, поступками.

Что еслибъ и молчалъ я, всѣ бъ то видѣли.

Между сохранившимися стихами комедій Цецилія нѣкоторые имѣютъ ьмдънэ-
реченій, нравственныхъ сентенцій, какъ напримѣръ:

Живи какъ можешь, кодь ве можешь жить, какъ хочется.

Или:

Мудрость часто и подъ грязнымъ рубищемъ скрывается.

Илп:

Старость тѣмъ по мнѣ несчастна всего болѣе

Что чувствуешь въ ней самъ, какъ людямъ въ тягость сталъ.

Третьякъ членомъ тріумвирата первокласныхъ римскихъ коми-
ковъ былъ Теренцій Африканецъ (Аіег). Прозвище Африканца
онъ получилъ потому, что былъ родомъ изъ Карѳагена, откуда былъ
вывезенъ въ Римъ еще въ раннемъ возрастѣ сенаторомъ Терен
ціемъ Луканомъ, который тщательно воспитавъ его и рано отпу-
стилъ на волю. Свѣдѣнія эти сообщаетъ намъ его біографія.
составленная Светоніемъ и переданная въ извлеченіи однимъ изъ
древнихъ комментаторовъ Теренція, грамматикомъ Донатомъ. Изъ
этой біографіи мы также узнаёмъ, что Теренцій пользовался друж-
бою тогдашнихъ образованныхъ аристократовъ, особенно Сципіона
Африканскаго Младшаго и Г. Лелія, что послужило поводомъ къ
упорно и долго державшемуся подозрѣнію, будто комедіи Теренція
въ значительной степени дѣло рукъ этихъ двухъ его покровителей,
имѣвшихъ особенную склонность къ литературнымъ занятіямъ. Та-
кое подозрѣніе казалось тѣмъ болѣе правдоподобнымъ, что чистота
языка комедій Торѳнпія, пе смотря на его не латинское происхож-
деніе, не оставляла желать ничего лучшаго. Заявленіе же самого
Терепція въ прологѣ къ своей комедіи «Братья», что онъ въ распу-
щенныхъ про нее слухамъ но находитъ для себя ничего оскорби-
тельнаго, какъ бы еще способствовало къ ихъ укрѣпленію въ пуб-
ликѣ. Теренцій умеръ въ молодыхъ лѣтахъ, судя по нѣкоторымъ
извѣстіямъ, на возвратномъ пути изъ Греціи, откуда онъ везъ въ
Римъ будто бы 108 комедій, переведенныхъ изъ Менандра, которыя
погибли вмѣстѣ съ нимъ въ морѣ. Годомъ его смерти считается
593 годъ эта основанія Рима (1Б9 до Р. X.). Память его, незави-
симо отъ его литературной славы, долгое время жила въ Римѣ по
имени принадлежавшаго ему сада или парка (Ьогіі Тегепііапі),
находившагося въ окрестностяхъ Рима, вдоль Ашгіевой дороги, и
до послѣднихъ временъ древняго Рима сохранившаго свое пазвапіе.
Оставшаяся послѣ него дочь вышла замужъ за римскаго всадника.

Передъ отъѣздомъ своимъ въ Грецію, Теренцій написалъ шесть
комедій, которыя всѣ дошли до нашего времени. Первая изъ нихъ—
«Андросска» (Авсіпа), такъ названная по имени дѣвушки съ острова
Апдраили Андреса. Она была представлена въ первый разъ въ 588 т|
(166 до Р. X.) во время мегалезійскихъ игръ, дававшихся ежегодно
въ честь Великой Матери, богини Кивелы, или, какъ говорятъ у насъ,
Цибелы. Составлена по двумъ комедіямъ Менандра ’АѵЗріх и ПеріѵПіа.
На русскій языкъ не такъ давно переведена Д. А. Подгурскимъ,
подъ заглавіемъ: «Андріанка» (Кіевъ, 1874).

Вторая комедія Теренція, «Свекровы («Несуча»), поставлена
была на сцену на другой годъ послѣ «Андросски», также во время ме-
гааезійскихъ игръ, но, какъ свидѣтельствуетъ прологъ къ ней, пред-
ставленіе ея не было доведено дс конца, такъ какъ народъ, увидѣвъ
канатныхъ плясуновъ, предпочелъ это зрѣлище комедіи Теренція и
убѣжалъ изъ театра. Такая же неудача постигла и второе представ-
леніе. По свидѣтельству второго пролога къ этой комедіи, пародъ, не
дослушавъ піесы, побѣжалъ смотрѣть на бой гладіаторовъ. Только
третье представленіе прошло благополучно, какъ мы это узнаёмъ ивъ
дидаскаліи, предшествующей комедіи. Пьеса эта очень слаба, чѣю
и объясняется равнодушіе къ вей публики. Составлена по одной изі
комедій или Менандра, или Алоллодора.

Гораздо живѣе «Свекрови» третья пьеса Теренція: «Самъ себя на-
казывающій» (Неаиіоп1іп)огйшепо&) Она была дана въ первый разъ въ
мегалезійскія игры 691 г. (163 до Р. X.). Составлена но Менан-
дрсвой комедіи того же имени. Содержаніе ея довольно иатерося».

Молодой человѣкъ. Кливія, влюбленъ ьъ молодую дѣвушку, Антифиту. Нею-
вонный атнмь, отецъ выгоняетъ сына изъ дома. Послѣдній отправляется въ Азію
и нанимается тамъ вь военную службу. Отецъ вскорѣ раскаевается въ своеі
строгости и, чтобъ искупить свою вину противъ сына, мучить себя работой сі
утра до ночи. Между тѣмъ, сынъ его, соскучившись на чужбинѣ но своей во»
любленной, тайно возвращается ня родміу. Пріятель ею, сынъ сосѣда, достав-
ляетъ ему пристанище вь домѣ своего отпэ п, чтобы дать еку возможность ви-
дѣться съ воалюбденнсЭ, поыѣцаеть лту послѣднюю въ томъ же домѣ въ каче-
ствѣ одной изъ служанокъ. Вскорѣ узнается, что Антифкла — дочь X ренета, въ
домѣ котораго молодой человѣкъ нашелъ себѣ пріютъ. Возвращеніе сына дѣлается
наконецъ, извѣстнымъ его отцу, к-лторый теперь уже не ставитъ прешптні
любви КлиШи къ Антифилѣ, и молодые люди вступаютъ въ бракъ.

Далѣе слѣдуетъ комедія «Евнухъ», которая была поставлена я»
сцену въ 593 г. (161 до Р. X.). Оиъ имѣла большой успѣхъ, такъ «то
была дана дважды въ одинъ день и лолучила 8,С00 сестерціевъ пре-
міи. Составлена по двумъ комедіямъ Менандра: Еиѵой/о- и КоЫ.

Въ томъ же году была поставлена на сцену комедія «Форміонъ»,
такъ названная по имени паразита, играющаго въ ней главную ролъ.
Составлена по одной Апэллодоровой комедіи. Ей подражалъ Мольеръ
въ своихъ «ЕоигЬогіѳа <іе Зсаріп».

Шестая и послѣдняя пьеса Теренція, «Братья» (Айеірііі), бш&
представлена въ 594 г. (160 до Р. X.), во время похоронныхъ юръ
въ честь Эмилія Павла. Она составлена по комедіи Менандра того же
имени, причемъ поэтъ воспользовался также комедіей Дифила Ео*«-
лобѵ^ахоѵтег Этс положительно лучшая изъ всѣхъ комедій Теренція,
какъ по выдержанности характеровъ, такъ и по искусному драма-
тическому движенію. Она переведена на русскій языкъ, стихами, про-
фессоромъ М. П. Петровскимъ въ «Ученыхъ запискахъ» Казанскаго
университета.

Содержаніе ея слѣдующее. Изъ двухъ братьевъ, жителей Аттики, одамъ же-
натъ и имѣетъ дѣтей, а другой холостъ. У женатаго брата, по имени Денея, і»
сына—Эсхинъ и Ктсзифопъ. Послѣдній живетъ у отца въ деревнѣ, а Эсхина юмл
себѣ на восинташе его холостой дядя, Мнкіонъ. Избалованный дядею, хоприй
въ тому же и усыновилъ его, Эсхинъ влюбился вь одну аовнхвку, Памфялу. и.
лишивъ ее невинности, обѣщаетъ на пей жениться. Кромѣ того, онъ похитилъ
одну распѵтную дѣвушку и тѣнь произвелъ скандалъ. Отецъ, узнавъ объ этою,
упрекаетъ брата за излишнюю снисходительность къ своему сыну и выставленъ
ему на вадь, чтс живущій съ никъ въ деревнѣ сынъ его Ктеяпфонъ не способенъ
ни на что подобное. Но оказалось, чтс похищеніе сдѣлано было Эсхиномъ имен-
но для брата своего Ктезифона. Между тѣмъ, настоящая возлюбленная Эсхина,
услышавъ о похищеніи дѣвушки, сочла было себя покинутою, но вскорѣ также
узнаётъ, въ чемъ дѣло, н усвовоивается. Въ накладѣ остался старикъ Демея, ко-
который долженъ былъ сознаться, что его система строгаго воспитанія также
имѣетъ свои недостатки. Въ концѣ концовъ онъ позволяетъ Эсхину жениться на
его возлюбленной и ве вмѣшивается въ связь Ктезифона съ похищенною для
него арфисткой.

Приведемъ нѣсколько нѣсть по стихотворному переводу г. Петровскаго.

Дѣйствіе начинается длиннымъ монологомъ Микіона, снксходктельпагс къ
молодости, холостяка, монологомъ, въ концѣ котораго дядя Эсхина такъ разсуж-
даетъ:

Мнѣ кажется, въ великомъ заблуждоньѣ
бываетъ тоть, кто думаетъ, по толыо,
Единственно надежна та лишь власть,
Которую доставила намъ сила,
Ее узы дружбы: я же полагаю,
Что кто лишь коневолѣ исполняетъ
Свой долгъ, такъ тотъ старается, пока
Увѣренъ, что за нимъ слѣдятъ упорно;

По повадѣаеь, что не доглядятъ,
Опять за старое возьмется. Если жъ
Кого-нибудь къ себѣ добромъ привлекъ, то
Тотъ станетъ исполнять все отъ души
И за добро добромъ воздастъ, к гдѣ бк
Онъ ни былъ, онъ повсюду будетъ тѣмъ же.
Родители должны своихъ дѣтей
Учить тому, чтобъ дѣти добровольно,
А не изъ страха, соступали прямо.

Ботъ въ чемъ и разница между отломъ

И господиномъ! Тотъ, кто не беретъ

Въ разсчетъ всего, тб я скапалъ, тотъ долженъ
Сознаться въ томъ, чтс управлять семьей
Не можетъ..-.

Во второй сценѣ 1-го дѣйствія два брата, старики Мпкіокъ и Демея *), ведутъ
такой разговоръ по поводу произведеннаго Эсхиномъ скандала:

Мнхіеіъ-

Есть ли

Па свѣтѣ кто-нкбудъ несправедливѣй
Невѣжды? Человѣкъ такой всегда
Считаетъ то единственно хорошимъ,
Чтб саль творитъ.

Демея.

Къ чему же это ты

Ведешь?

•) У г. Петровскаго: „Ммціонъ- к „Детей* «м. Демея. Я счиіею это нелра
аильнымъ.
Мпіваъ.

Да все къ тому, что очень криво
Толкуешь ты! Повѣрь: тому, кто молодъ,
Не стыдно к за женщинами бѣгать.
Не стыдно выпить, таже не безчестье
И выбить дверь... И. если мы съ іобой
Не дѣлали подобныхъ преступленій,
То бѣдность насъ къ тому не допускала.
Чтб дѣлалось въ ту пору поневолѣ,
Тѣмъ нечего теперь и похваляться.

Не правъ ты: только было бы на что.

Мы сами тоже дѣлали бы. Еслибъ
Ты былъ почеловѣчнѣе, Демея,
То далъ бы сыну больше золи; это
Вѣдь дань лѣтамъ и несравненно лучше,
Чѣмъ, проводя тебя въ послѣдній чуть,
Онъ послѣ столькихъ долгихъ ожиданій,
Несвоевременно за тоже бы взялся!

Демея.

О Боги! съ человѣчностью своей
Съ ума меня ты сводили.. Не безчестье
Для юноши подобные поступки!..

Въ первой сценѣ 2-го дѣйствія Саниіонъ, продавецъ невольницъ для разірв-
та, у котораго Эсхиит. насильно отнялъ одну изъ дѣвушекъ дли своею брата Кте-
зифона, такъ, разсуждаетъ

Юпитеръ!

Не подивлюсь, что отъ обидъ съ ума
Иные сходятъ! Онъ насильно отнялъ
Невольницу, засіавиль бросить домъ,
Да къ этому, кнѣ, бѣдному, въ придачу
Влѣпилъ онъ больше иитнеотъ пощечинъ.
И послѣ всѣхъ подобныхъ оскорбленій
Рѣшился .жъ потребовать, чтобъ я
Спустилъ ему Каллндио •) за тоже,
За чтб мнѣ самому она пришлась.

Хоть заслужилъ бы чѣмъ, тогда ужь пусть бы.

Законный искъ... Ужъ я бы согласился,
Лишь отдалъ бы онъ деньги. Но вѣдь знаю:
Скажи-ка я, что продаю се

За столько-то. сейчасъ же онъ представитъ
Свидѣтелей, что продалъ я ее,
А деньги какъ во снѣ приснились! Мы
Ужь знаемъ это: „Очень скоро!" „Завтра
Приди!'' Да не бѣда, лишь заплатилъ бы!
Обидно, а, подумавши, рѣшишь:
Взялся за этотъ промыслъ, такъ обиды

*) Это имя придуманное самимъ г. Петровскимъ Въ текстѣ шцляннма «мо яазм-
впется । юсю шегеігіх, а въ заглавіи—ея имя Вакхвдя (Вассѣіз).
Отъ молодыхъ людей съ терпѣніемъ сноси!

Да, впрочемъ, ди чего же самъ съ собой
Я разсуждаю такъ? вѣдь не заплатятъ...

Въ слѣдующей сценѣ рабъ Эсхина, Сиръ, желая устроить дѣло съ продавцомъ
невольницъ къ выгодѣ своего господина, говоритъ Эсхину, выходя изъ дока:

Молчи! Я самъ пойду къ нему и такъ
Устрою все, что съ радостью возьметъ
И будетъ благодаренъ.

(Обращаясь къ Санніону)
Говорятъ,
Что сильно ты поспорилъ съ господиномъ.

Саааімъ.

Не приводилось никогда мнѣ видѣть
Глупѣе спора: и пока меня онъ билъ,
А я терпѣлъ, мы оба утомились.

Сиръ.

Твоя вина!

Саииіииъ.

Да чтожъ мнѣ было дѣлать?

Саръ.

Ты долженъ былъ Эсхину уступить.

Саааімъ.

Да какъ же уступить еще? Вѣдь зубы
Ему я подставлялъ.

Саръ.

А знаешь, чтб

Скажу тебѣ: при случаѣ, бываетъ
Большая польза деньгой пренебречь.

Саааіиаъ.

Ужели?

Сиръ.

Не надѣялся съ лихвой

Всю сумму получить, глупѣйшій изъ людей,
Когда бы сдѣлалъ отъ себя уступку?

Сапаімъ.

Я не прпвыкъ на деньги покупать
Однѣ надежды на получку денегъ.

Въ третьемъ дѣйствіи (3-я сцена) Демея, догадываясь, что и воспитанный имъ
въ строгости Ктезифонъ небезучастенъ въ скандалѣ, произведенномъ Эсхиномъ,
говоритъ:

Боги!

Съ Эсхиномъ, говорятъ, и Ктезифонъ

Участвовалъ въ насильѣ... Вотъ чего

Мнѣ, бѣдному, еще не доставало!
И онъ, еще надежды подававшій,
Ужъ тоже до безпутства доведенъ!
Куда пойду искать его? Ужь, вѣрно,

ВСВОВЩАЯ ИСІОГІЯ ЛИТЕРАТУРЫ.

87
Оні. завлеченъ въ какой- нибудь негодный домъ:
И я увѣренъ, веновягь въ томъ братецъ.

Но, успокоенный плутомъ рабомъ Сиромъ, произноситъ:

Да сохранятъ его благіе боги!

По предкамъ Ктозифонъ пошелъ. ,

Сиръ.

Еще бы!

Демея.

Пропитанъ весь уроками отцовъ!

Сиръ.

Все жигъ съ тобой, такъ могъ пока учиться.

Демея.

Стараюсь, какъ могу; ужъ ничего
Не упускаю изъ виду; велю,
Чтобы побольше вглядывался онъ,
Какъ въ зеркало, въ людскую жизнь и въ н]*авы,
Чтобъ извлекалъ оттуда образцы.

„Ботъ это дѣлай". говорю я.

Саръ.

Дѣльно!

Демея.

„А этого старайся избѣгать".

Сиръ.

Прекрасно!

Денея.

/Это вотъ похвально".

Сиръ.

Дѣло!

Денея.

„А это дурно".

Сиръ.

И отлично!

Демея.

Того....	Послѣі

Сиръ.

Повѣрь: мнѣ, право, недосугъ

Теперь все это слушать; лучшей рыбы,
Какой хотѣлось, я досталъ, такъ нужно
й поберечь ее, чтобъ уцѣлѣла.

Вѣдь и для нась, рабовъ, какъ и для васъ,
Не хорошо не исполнять на дѣлѣ
Того, о чемъ сейчасъ ты говорилъ.
И я вѣдъ точно также, Какъ могу,
Учу своихъ товарищей тему же.

„Здѣсь много соли"... „Это сожжено"...
„А это не иромыто хсрошеяько"!

-Ботъ эго ладно, и впередъ такъ дѣлай".
Учу, чеху могу, на сколько знаю самъ
Потомъ велю и еиъ всмотрѣться въ блюда,
Какъ въ зеркало; напоминаю имъ,
Чтб нужно дѣлать. Правда, все. чтб ми
Пг дѣлаемъ,—я знаю,—очень дурно;
Но что‘же станешь дѣлать? Вѣдь слуга
Обязанъ господину угождать.

Не нужно-ли еще чего?

Демея.

Ума
Поболите бы вамъ надобно.

Теренцій принадлежитъ къ первокласснымъ представителямъ
римской литературы и раздѣляетъ вмѣстѣ съ Плавтомъ славу образ-
цоваго драматическаго писателя. Но его значеніе въ римской коме-
діи другое, чѣмъ значеніе Плавта. Онъ стоитъ гораздо ближе къ
греческимъ образцамъ, служившимъ обоимъ поэтамъ матеріаломъ
для ихъ произведеній. Въ то время, какъ Плавтъ -вездѣ обнаружи-
ваетъ силу своего природнаго комическаго дарованія, налагая свою
печать на заимствуемыя имъ положенія и характеры и блистая
оригинальнымъ остроуміемъ, увлекавшимъ народную массу, Те-
ренцій стремится къ возможно болѣе тщательной отдѣлкѣ сво-
ихъ произведеній, стараясь вѣрнѣе передать характеръ оригинала
и говорить языкомъ, удовлетворявшимъ вкусу образованнаго обще-
ства. Отсюда и понятно, что народная масса, расположеніемъ кото-
рой владѣлъ Плавтъ, какъ при жизни, такъ и по смерти, остава-
лась нерѣдко холодна къ произведеніямъ Теренція, охотно оставляя
представленіе ого пьесъ для того, чтобы посмотрѣть на канатныхъ
плясуновъ и на бой гладіаторовъ, чтб болѣе говорило ея вкусу и по-
ниманію, чѣмъ выработанныя и изящныя произведенія любимца выс-
шаго общества. Эта выработка комедій Теренція простиралась не
только на ходъ пьесы, на большую стройность композиціи, на тща-
тельную отдѣлку характеровъ и па правильность литературнаго язы-
ка, но и на стихотворные размѣры, обнаруживающіе несравненно
меньше произвола въ просодіи, чѣмъ какъ это встрѣчается у Плав-
та. Вотъ почему къ внѣшней сторонѣ комедій Теревція не могли
относиться равнодушно въ классическій вѣкъ римской литературы,
и даже самъ Цицеронъ не могъ нѳ восторгаться его изящною и обра-
ботанною рѣчью. Біографъ Теренція приводитъ слѣдующіе стихи,
обращенные великимъ ораторомъ къ римскому комику:

Также и ты. о Терсгній, который, отборною рѣчью
Переводя на латинскій языкъ, выражаешь Менандра,
И среди общей тяти предлагаешь вь театрѣ народу,
Все выражая изящно, вездѣ говоря сладкогласно!
А вотъ и стихотворный отзывъ о Теренціи, при надлежащій Ю
Цезарю и приводимый также въ біографіи поэта-.

Еолу-Мснандръ! Ты считаешься также великимъ постомъ,
И справедливо: ты любишь бесѣдовать чистою рѣчью.

Еслибъ возможно лишь было прибавить комической силы

Къ мягкимъ созданьямъ твоимъ, чтобы могъ ты въ почетѣ сравняться
Съ греками и чтобъ и въ этомъ не ниже ихъ также считаться!

Этого только и нѣть у теба, и маѣ бсдьво, Теренцій!

Уваженіе, какое древность питала къ комедіямъ Теренція, пережило
не только Цицероновскій періодъ, не и Квинтиліана, представителя
критики серебрянаго вѣка, т. е. перваго столѣтія христіанскаго лѣто-
счисленія. Оно продолжается по все время римской имперіи, какъ
видно изъ того, что эти комедіи были постоянно предметомъ школь-
наго толкованія. Цѣлый рядъ грамматиковъ занимался объясненіемъ
Терепшя. Сюда относятся, между прочимъ, труды Валерія Проба.
Эмилія Аспра, Эвантія и особенно Элія Доната, комментаріи кото-
раго дошли до насъ, хотя н пе въ цѣльномъ видѣ. Присціанъ посвя-
тилъ спеціальное сочиненіе стихотворнымъ размѣрамъ Теренція. Оби-
ліе списковъ, въ какихъ дошли сочиненія Теренція, свидѣтельствуетъ
о томъ, что любовь къ произведеніямъ изящнаго римскаго комика
продолжалась и въ средніе вѣка. Благодаря постоянному вниманію
къ этому поэту, уцѣлѣлъ одинъ изъ древнѣйшихъ списковъ, дошед-
шихъ къ намъ изъ римской древности, списокъ IV столѣтія нашей
эры *). Въ эпоху Возрожденія, комедіи Теренція становятся настоль-
ою книгою всѣхъ латинистовъ, желавшихъ усвоить себѣ чистоту
разговорной латинской рѣчи, которою щеголяли ученые XVI столѣтія
Начиная съ конца XV столѣтія, Теренцію посвящали свои труды
всѣ замѣтные филологи, чтб и породило ту необыкновенную массу
изданій, переводовъ и ученыхъ изслѣдованій, которая можетъ по-
спорить съ литературой, относящейся къ самымъ любимымъ изъ
первоклассныхъ латинскихъ писателей, какъ Цицеронъ, Виргилій,
Горацій я Тацитъ. Между филологами, занимавшимися съ особенною
любовію Теренціемъ, мы можемъ отмѣтить Роберта Этьѳня, Эразма,
Мурета, Бентлея, Годфрида Гормана, и изъ ученыхъ нашего вре-
мени—Ричля, Шпенгеля, Дзяцько, Штудемуяда, Умпфѳпбаха. Этому
послѣднему принадлежитъ лучшее критическое изданіе первоклас-
снаго римскаго комика: Р. Тегѳнііі Сошоеіііа®. Вегоііпі, 1870.

Всѣмъ комедіямъ Теренція предшествуютъ дидаскаліи, про-
исхожденіе которыхъ относится къ седьмому столѣтію Рима, когда

*) Со<Іех ВетЬіоив, такъ ьачваинай по имени обладателя его въ эпоху Возрож-
денія, извѣстнаго латнпнета кардинала Бембо, Теперь онъ составляетъ одно азъ укра-
шеній ВагиіаксхоЁ библіотеки,
были составлены дидаскаліи и къ Плавту. Изъ «тихъ дидаска-
лій мы и узнаёмъ, когда были поставлены на сцену комедіи и при
какой обстановкѣ *). Затѣмъ, каждая изъ комедій Теренція сопро-
вождается краткимъ стихотворнымъ содержаніемъ, періохой (рѳгіосЬа).
Авторомъ этихъ періохъ значится въ Бѳмбовскомъ спискѣ нѣкій Г.
Сулыіицій Аполлинарій. Наконецъ всѣ комедіи снабжены прологами,
въ которыхъ поэтъ рекомендуетъ публикѣ свое произведеніе, иногда
жалуется иа невниманіе и иногда входить въ полемику съ своими
противниками.

Теренцій заключаетъ собой рядъ первоклассныхъ представите-
лей греко-подражательной комедія, комедіи плаща (&Ьп)а раіііаіа),
которые произвели въ своемъ родѣ классическій періодъ римской коме-
діи. Но рядомъ съ Плавтомъ, Цециліѳмъ и Теренціемъ дѣйствовало
на этомъ поприщѣ нѳ мало и второстепенныхъ комиковъ, между
которыми древніе писатели отмѣчаютъ имена: Лицинія Имбрика
(ішЬгѳх, ісін), Аталія, Трабѳю, Лусція Ланувина и Туряглія. Со-
хранившіеся отъ ѳтихъ комиковъ незначительные отрывки не даютъ
намъ возможности входить въ разсмотрѣніе ихъ литературнаго зна-
ченія, которое, впрочемъ, и не могло бытъ важнымъ въ то время,
когда дѣйствовали на одномъ съ ними поприщѣ послѣ Невія такіе
таланты, какъ Плавтъ, Цецилій и Теренцій. Дѣятельность всѣхъ
этихъ комиковъ наполняетъ собой шестой вѣкъ жизни Рима, первое
столѣтіе римской литературы, развивавшейся подъ греческимъ влія-
ніемъ. Послѣ тою какъ ими исчерпанъ былъ до дна греческій ре-
пертуаръ средней и новой комедіи, римскимъ комикамъ необходимо
было перемѣнить направленіе и обратиться къ сюжетамъ изъ націо-
нальной жизни Италіи. На помощь этому направленію скоро подо-
спѣли и новыя политическія обстоятельства римской республики -
демократическое движеніе эпохи Гракховъ, свергнувшее вмѣстѣ съ
аристократическимъ господствомъ и цензурные путы, которыми была
поставлена преграда свободному проявленію комическихъ талантовъ.
Бъ это-то время греко-подражательная комедія плаща была смѣнена
національною комедіей пкпи (ГаЪаІа Ьораса), развитіе которой принад-
лежитъ уже седьмому столѣтію отъ основанія города.

Нѳ такъ велики были успѣхи въ Римѣ разработки греческой
трагедіи, которую римскіе поэты стремились перенести на новую

*) Приведемъ ди примѣра, л переводѣ дидаскаліи къ комедіи „Апсігіа1*: „Авдрэс-
ска®, комедія Теренція; греческій помииникт приЕадлежиіч Менандру; дьяк ю время
мегалезійскихъ игръ курулвяыки эрихами М, Фухьвіемъ в Маи. Глабріономь. Играли Л.
Аткліб Преиестинсиій и Л. Амбввій Турніонъ; музыку составилъ Фланкъ, сынъ Клавдія;
играли все время единая вы я флейты (т.-е. двѣ ди-кантовыл ели двѣ басовыя)’ дача въ
первый разъ м. конзулсствс М. Маркелла и Г. Сульпиція.
почву въ одно время съ комедіей. ТѢже самые писатели, которые
въ первой половинѣ шестого столѣтія Рима выступили съ своика
передѣлками и переводами 'произведеній греческихъ комиковъ, дѣ-
лали усилія познакомить римлянъ и съ великими созданіями грече-
ской трагедіи. Ливій Андроникъ, Невій и въ особенности Эншй
пробовали свои силы какъ въ томъ, такъ и въ другомъ родѣ дра-
матической поэзіи, но результатъ ихъ усилій былъ далеко не оди-
наковъ въ обоихъ случаяхъ. Въ то время, какъ греко-пэдража
ная комедія въ какіе ннбудь три-четыре десятка лѣтъ достигла
рокаго значенія и въ лицѣ Плавта пріобрѣла себѣ геніальнаго
ставителя, трагедія, не смотря на неоспоримый талантъ Эннія, был
пе въ состояніи возбудить къ себѣ большой общественный интер
и не только въ періодъ процвѣтанія треко-подражательной комеді.'
но и во все послѣдующее время римской литературы не выста
представителей, равныхъ по значенію Плавту и Тѳрепцію. Мы
говорили, какъ римляне съ давнихъ поръ обнаруживали нак.і
ноеть къ комическому представленію и, еще до знакомства съ
ческой литературой, успѣли обнаружить несомнѣнные признака
ыическаго дарованія въ своихъ фесценнинахь и сатирѣ. Знакоъ
съ произведеніями Менандра, Дифила, Филемона, Аполлодо]...
другихъ представителей новой аеинской комедіи только способа т. 
вало большему и полнѣйшему проявленію природной спосой
сти латинскаго народа живо подмѣчать комическую сторону жизи 1
и находить для нея соотвѣтствующее выраженіе въ словѣ и пред-
ставленіи. Къ тому же, самое содержаніе греческой комедіи не
представляло никакихъ трудностей для литературнаго воспроизведе-
ны и сценическаго представленія. Явленія обыденной жизни, нравы
и характеры, какъ ихъ воспроизводила новая аѳинская комедія,
имѣли много соотвѣтствующаго себѣ и въ житейской обстановкѣ
римскаго общества и потому были также понятны римскому зрителю,
какъ пашей публикѣ понятно содержаніе пьесъ, перелагаемыхъ съ
французскаго. Другое дѣло—трагедія. Содержаніе свое греческая
трагедія черпала изъ національнаго миеа, широко развитаго въ на-
родной эпической поэзіи. Уже этого одного было достаточно для того,
чтобы пе возбуждать большого интереса въ массѣ публики, жившей
другою національною жизнію и имѣвшей другія національныя пре-
данія. Если же при этомъ взять во вниманіе, что трагедія, воспроизводя
передъ зрителями то, чтб есть наиболѣе великаго въ природѣ чело-
вѣка, изображая его въ моментъ дѣйствія наиболѣе сильныхъ стра-
стей, въ моментъ особенно глубокаго страданія и наиболѣе могуще-
ственнаго проявленія духовной силы человѣческой природы, тре-
буетъ отъ зрителя способности становиться выше уровня обыденной
яеслзни, понимать страсти, чувства и идеи, которыя проявляются
;тишь въ особыя, торжественныя минуты человѣческой жизни я на-
родной исторіи, если взять все это во вниманіе, то равнодушіе рим-
ской публики къ греческой трагедіи будетъ попятно само собою.
Ліасса римской публики, особенно VI столѣтія Рима, была совсѣмъ
ие такова, чтобы ее могли увлекать въ театрѣ предметы возвышен-
наго характера и строгаго искусства. Если она не могла выносить
не приспособленной къ ея вкусамъ комедіи и безцеремонно остав-
ляла пьесы Теренція, чтобы посмотрѣть ка канатныхъ плясуновъ и
на отвратительныя картины гладіаторскаго боя, то естественно не
для нея могли быть писаны трагедіи, оригиналомъ для которыхъ
служили великія созданія Эсхила, Софокла и Эврипида. Не только
въ первое столѣтіе знакомства римлянъ съ греческою литературой,
но и въ послѣдующее время, когда образованность и вкусъ римской
публики были подняты до значительной степени, трагедія но имѣла
въ Римѣ большого сценическаго успѣха, а интересовала собой боль-
ше со стороны литературной, служа предметомъ для чтенія наиболѣе
образованныхъ людей, какъ, напр., Цицерона, который иснещриль
свои произведенія цитатами изъ римскихъ трагиковъ. Не имѣя
большою сценическаго успѣха, греко-подражательная трагедія въ
Римѣ, оригиналомъ для которой по преимуществу служилъ Эврипидъ,
съ его трагедіей философско-космополитическаго характера, имѣла
такимъ образомъ успѣхъ литературный и продолжала разработыватьсм
какъ въ золотой, такъ и въ серебряной вѣкъ литературы. Но на-
ціональный видъ римской трагедіи, претекста, не имѣлъ ровно ни-
какого успѣха. По ничтожности римской миѳической поэзіи, этотъ
видъ трагедіи не могъ выдерживать никакой литературной коикур-
ренціи съ трагедіей, основанной на греческой миѳологіи, и палъ
самъ собою по недостатку содержанія.

Въ эпоху процвѣтанія въ Римѣ греко-подражательной комедіи,
т.-ѳ. въ VI столѣтіи Рима, главными представителями тра-
гедіи были два лица, Энній и Пакувій; третій же римскій тра-
гикъ до-классическаго періода, Атгій, принадіежалъ, по своей дѣя-
тельности, уже къ слѣдующему столѣтію, когда въ римской комедіи
произошелъ переворотъ и ома принимала все болѣе и болѣе націо-
нальное направленіе. Тѣмъ но менѣе, онъ до того примыкаетъ къ
слоимъ предшественникамъ характеромъ своихъ произведеній, что
шлетъ С'лт радгматризаемъ ъятько вмѣстѣ съ ними, а не съ
представителями литературнаго движенія эпохи Гракховъ. Ни отъ
одного изъ этихъ трагиковъ намъ не сохранилось чего-либо цѣль-
наго. не смотря на то, что каждому изъ нихъ принадлежали
десятки произведеній этого рода. Отрывковъ, сохранившихся въ видѣ
цитатъ у послѣдующихъ писателей, достаточно, но обыкновенно эиг
цитаты такъ малы, отрывочны и ничтожны, что вовсе нѳ могуи
служить предметомъ литературнаго обсужденія. То, чтб можетъ датъ
нѣкоторое понятіе о литературной манерѣ римскихъ трагиковъ,
мы приведемъ въ переводѣ изъ отрывковъ трагедій Пакувія и Аттія,
не возвращаясь болѣе къ Эннію, съ литературною дѣятельностью
котораго мы уже познакомились преимущественно по отрывкамъ
главнаго его произведенія—эпической позмы содъ заглавіемъ «Лѣ-
топись» (Апваіее).

М. Пакувій родился въ Брундузіи въ 534 г. (220 до Р. X.) я
былъ родной племянникъ Эннія по матери. Природа надѣлила его
не только поэтическимъ талантомъ, доставившимъ ому возможность
занять важное мѣсто въ римской литературѣ, но к артистическимъ,
которымъ онъ также прославилъ себя среди современниковъ. Онъ
былъ живописецъ и одна изъ картинъ эгѵ заходилась ві ір&мѣ
Геркулеса на Бычачьемъ рынкѣ, въ Римѣ. Составивъ себѣ гл
тературную и артистическую извѣстность, благодаря которой ось
находился въ связяхъ съ лучшимъ и наиболѣе образованнымъ въ
то время въ Римѣ кружкомъ Сципіона Младшаго и Г. Легія, онъ
въ старости отправился на житье въ Тарентъ, гдѣ посѣтилъ его
смѣнившій его на литературномъ поприщѣ трагикъ Аттій и прочелъ
ему свою трагедію «Атрѳй». Пакувій умеръ въ глубокой старости
около 624 г. (130 до Р. X.), достигши такимъ образомъ девяносто-
лѣтияго возраста. Геллій сохранилъ написанную Пакувіемъ себѣ
эпитафію, которая въ русскомъ переводѣ гласитъ слѣдующее:

Хотя ты, юноша, спѣшишь, но камень атотъ просятъ
Тебя свой взоръ оборотить и, чті> написано, прочесть:
Пакувій Маркъ, позгь, здѣсь погребенъ.

Хотѣлось мнѣ, чтобъ зналъ ты это. Ну, прощай!

Намъ остались отрывки отъ двѣнадцати трагедій *) Паку-
вія съ извѣстными заглавіями и, кромѣ того, значительное количе-
ство стиховъ отъ трагедій, заглавіе которыхъ намъ неизвѣстно.
Всѣхъ стиховъ, вмѣстѣ взятыхъ, полныхъ и неполныхъ, по изданію
Риббеяа, сохранилось счетомъ до 425. Отрывки эти въ огромномъ
большинствѣ случаевъ необыкновенно кратки и ничтожны, но есть
и настолько значительные, что могутъ дать понятіе не только объ
особенностяхъ языка, но и о литературной манерѣ, равно какъ и
объ идеяхъ, распространявшихся произведеніями римскаго трагика.
Таковъ, н&пр., отрывокъ изъ неизвѣстной трагедіи, гдѣ ведется ры

*) Назшіе этихъ трагедій слѣдующія: „Антіова*. „Судъ объ оружія*, „Атаіагта/,
„Хриьъ*, „Дулсреетъ4, „Эрміона*, „Иліою.*, „Медъ*, „Ппптра*, „Певееѣ*, „Перакм*.
„Теввръ4.
сужденіе э судьбѣ, роль которой въ греческой трагедіи такъ велика
была до Эврипида, проникнутаго уже новымъ философскимъ міро-
возгрѣніемъ:

Судьба глупа, слѣпа, безумна, думаютъ философы
И заявляютъ, что она сидитъ па камнѣ, все катящемся
(И что куда случайно пущенъ онъ, туда судьба каиравлека)..
Безумна потому, что жестока, невѣрна, вѣтрена;

Слѣпа же потому, что безъ разбору пристаетъ къ людямъ,
Глупа, когда ке можетъ въ людяхъ различать достоинства.
Но есть философы, совсѣмъ судьбы не признающіе,
Которымъ кажется, что міромъ правитъ лишь слѣпой случай;
И это б/иже къ истинѣ, и познается опытомъ.

Ну вотъ Оресты недавно былъ онъ царь, теперь же нищій скъ!

Въ трагедіи «Хрязъ» (СЪгувѳа) у него развивается такой взглядъ
на природу:

Смотри, чіб сверху и кругомъ обхватываетъ землю

И держитъ,

Чтб блестятъ, когда восходить солнце, чтб—мракъ пра закатѣ,
То, что мы небомъ называемъ, чтб—эѳиръ у трековъ:
Но что ни будь, оно живитъ, творитъ, питаетъ, множитъ, зиждетъ,
Беретъ назадъ и все въ себѣ скрываетъ, всъмъ вещамъ отепъ,
Въ кемъ все беретъ ноч&ло, въ немъ же п кончается.

Тамъ же говорится:

Земля есть мать, сна рождаетъ тѣло, душу же эѳиръ даетъ.

Въ той же трагедіи ЛакувІй высказываетъ скептическій взглядъ
на искусство авгуровъ, игравшее также важную роль въ римской
государственной жизни:

Людей, которые языкъ птицъ понимаютъ

И больше узнаютъ изъ печени чужой, чѣмъ собственной,
Скорѣе должно слушать, чѣмъ имъ вѣрить, думаю-

Объясненіе такого взгляда на вещи дается поэтомъ въ одномъ
отрывкѣ трагедія, заглавія которой мы не знаемъ:

Кто предвидѣть могъ бы, чтб случится, былъ бы равенъ Зевсу.

Цицеронъ въ своихъ »Тускуланскихъ бесѣдахъ» (I, 44) приво-
дитъ сдно мѣсто изъ «Иліоны» Еакувія, которое, по его словамъ
могло бы разжалобить весь театръ. Убитый сынъ Иліоны является
во снѣ своей матери и требуетъ себѣ погребенія:

Мать, тебя зову! Ты сномъ свое заботы облеічаешь,
И тебѣ меня не жалко! Встань же, погреби ты сына,
Покуда дикій звѣрь к птица трупъ его не растерзали!
Ее допусти, чтобы запекшіеся кровью клочья тѣла
Валялись по землѣ въ разбросъ, а кости голыя іожали!
Испуганная мать вскакиваетъ съ постели и старается удержать
уходящую тѣнь сына такими словами;

Постсй, побудь, послушай, повтори епіс мнѣ разъ!

Изъ приведенныхъ отрывковъ можно видѣть прежде всего то,
что Пакувій обладалъ философскимъ образованіемъ, которое вмѣстѣ
съ знаніемъ миѳологіи, необходимымъ для обработки трагическихъ
сюжетовъ, давало ему въ глазахъ древиихъ преимущества, встрѣ-
чавшіяся не часто зъ римской литературѣ. Римская публика, даже
времени Цицерона и эпохи Августа, восхищалась его образованіемъ,
ставя его въ параллель съ возвышенностью Аттія. Вмѣстѣ съ тѣмъ,
нельзя не видѣть, что Пакувій владѣлъ талантомъ говорить пате-
тическимъ языкомъ, гдѣ того требовали обстоятельства, и могъ не-
сомнѣнно дѣйствовать на чувство образованныхъ зрителей, какъ
объ этомъ свидѣтельствуетъ и Цицеронъ, приводя мѣсто изъ «Иліоны».
Въ Цицероново время Пакувій положительно	главнымъ

римскимъ трагикомъ, зптшиз Ігадісиз; и это мнѣніе продолжало
держаться и въ послѣдующее время. Квинтиліанъ, представитель
совсѣмъ другой литературной эпохи, упоминая о Пакувій вмѣстѣ съ
Аттіемъ, какъ о высшихъ представителяхъ римской трагедіи, счелъ
нужнымъ засвидѣтельствовать, что многіе считаютъ Пакувія образо-
ваннѣе Аттія, хотя этому послѣднему и приписывается больше та-
ланта, чѣмъ Пакувію. Впрочемъ, и Цицеронъ, и Квинтиліанъ, а за
ними п другіе писатели (Персій, Марціалъ, Тацитъ) находятъ языкъ
Пакувій далеко не свободнымъ отъ недостатковъ, которые Квинти-
ліанъ ставитъ въ вину больше времени, чѣмъ писателю, хотя глав-
ная вина, быть можетъ, лежала въ томъ, что Пакувій не былъ уро-
женцемъ ни Рима, ни Лаціума.

Образцомъ для Пакувія, какъ и для другихъ римскихъ траги-
ковъ, служилъ Эврипидъ, хотя есть пьесы, гдѣ онъ слѣдовалъ Со-
фоклу и даже Эсхилу. Наиболѣе знаменитою его трагедіей была
«Антіола», не признавать значенія которой, но словамъ Цицерона,
могъ развѣ только враіъ римскаго имени. Не кромѣ трагедій, сю-
жетъ которыхъ былъ заимствованъ изъ греческихъ трагиковъ, Па-
кувію принадлежала одна претекста, трагедія съ римскимъ націо-
нальнымъ содержаніемъ, подъ заглавіемъ «Павелъ». Отъ нея сохра-
нилось всего четыре стиха, не дающихъ понятія ни о содержаніи
пьесы, ни о ея литературномъ достоинствѣ. Надобно полагать, чтс
въ этой національной драмѣ прославлялись подвиги Л. Эмилія Павла,
побѣдителя Персея.

Л. Аттій (АШив, иные удерживаютъ правописаніе Ассіпь) былъ
родомъ изъ Умбріи, гдѣ у отца его, зажиточнаго вольноотпущенника,
было имѣніе (айвъ города Пизавра. Родился въ 684 г. (170 до Р. X.).
Рано выступивъ на литературное поприще, онъ тридцати лѣтъ отъ
роду имѣлъ состязаніе съ Какувіемъ, которому, какъ Аттій самъ
потомъ разсказывалъ, было восемьдесять лѣтъ. Это не помѣшало ему
впослѣдствіи посѣтить уважаемаго старика въ его тарентскомъ уеди-
неніи, прочесть ему свою трагедію «Атрей» и выслушать его замѣ-
чанія. Вс время своей продолжительной жизни снъ при ходилъ въ
столкновеніе со множествомъ литераторовъ отъ Пакувія до Цицерона
включительно и успѣлъ пріобрѣсть себѣ среди современниковъ такой
почетъ, что его стихами украшались иногда входы въ храмы и въ
другія общественныя зданія. Онъ былъ уважаемымъ членомъ въ
клубѣ поэтовъ в позволялъ себѣ не вставать, когда туда входили
люди высшаго общественнаго положенія, литературные труды кото-
рыхъ онъ считалъ ниже своихъ. Въ храмѣ Музъ стояла его статуя,
которую онъ, впрочемъ, самъ себѣ поставилъ, и притомъ слишкомъ
большихъ размѣровъ въ сравненіи съ своимъ малымъ ростомъ. Об-
стоятельство .это всего болѣе свидѣтельствуетъ объ авторскомъ само-
любіи, которымъ одержимъ былъ поэті, особенно въ старости. При
этомъ самолюбіи, Аттій естественно былъ щекотливымъ ко всякаго
рода оскорбленіямъ, и древніе отмѣчаютъ по этому случаю фактъ су-
дебнаго преслѣдованія Аттісмъ мимическаго актёра, назвавшаго ще-
котливаго поэта по имени на сценѣ. Смерть его относятъ обыкно-
венно къ 660 г. (94 до Р. X.), хотя обстоятельство, что онъ лично
зналъ Цицерона, выступившаго на общественное поприще въ 773 г.
(81 до Р. X.), заставляетъ отодвинуть смерть его значительно дальше,
по крайней мѣрѣ до 670 іода Рима (81 до Р. X.).

Гиббекъ насчитываетъ сорокъ-пять сохранившихся заглавій тра-
гедій *) Аттія, отъ которыхъ сохранилось до 650 стиховъ, да около
полусотни стиховъ, принадлежащихъ неизвѣстнымъ трагедіямъ. Къ
этому нужно еще прибавить сорокъ стиховъ, сохранившихся отъ
двухъ претскстъ, въ которыхъ пробовалъ свои силы Аттій наравнѣ
съ другими римскими трагиками, своими предшественниками. Но
трагедіями и претекстами нѳ исчерпывается литературная дѣятель-
ность Аттія. Онъ занимался и исторіей литературы, которой были

♦) Заглавія этихъ трагедій слѣдущія: „Ахиллъ", „Мирмидонцы", „Э.-игтъ", „Кіа-
гемнестра", „Потомки Агамемнона", „Эригола", „Алькеста", „Алкмеопъ", „Алфесивіл",
„Амфитріонъ", „Потомка Персы", „Андромеда", „Поіомкн Автеиора", „Денфобъ",
„Антигона", „Пудъ объ оружіи", „Асііанактъ", „Атамаиіъ", „Атрей", „Вакханки",
„Хризапгъ", „Діомедъ", „Эпигоны", „Эрифила", „8пинавзимлха“, „Эвризакъ", „Элленъ",
„Прометей", „Медея", „Мелапиьаъ", „Мелеагръ", „Миногъ" и.-и „Минотавръ", „Неоп-
толемъ", „Троянки", „Гекуба", „Нотное пробужденіе", „Эномай", „П«лопиды", „Филок-
тетъ", „Потомки Фвнел", „Финикіянки", „Ѳиваида", „Мятежники1, „Телефъ", „Терей".
иоснящѳны его сочиненія подъ заглавіемъ «Пііазсаііса» и «Ргяфм-
Ііса». Въ первой книгѣ Бісіазоаііса онъ доказывать, между прочимъ,
что Гезіодъ старше Гомера, но доказательства его были очень слабы,
какъ объ этомъ свидѣтельствуетъ писатель, сообщающія намъ объ
этомъ фактѣ изъ сочиненія Аттія (Гѳллій). Занимался Аттій такхг
и ірамматическими вопросами. Ему принадлежитъ введеніе въ обы-
чай употребленіе двухъ гласныхъ для обозначенія долготы того ни
другого гласнаго звука. Ему принадлежало также сочиненіе сельско-
хозяйственнаго характера подъ заглавіемъ «Рагѳг^а». Наконецъ, по-
слѣ него осталась эпическая поэма «Лѣтопись» (Аплаіее), писанная
гекзаметромъ, какъ и «Лѣтопись» Эннія. Но литературное значеніе
Аттія основывается преимущественно на его трагедіяхъ, чтб к за-
ставляетъ насъ нѣсколько остановиться па сохранившихся отъ нить
отрывкахъ.

Въ трагедіяхъ Аттія мы видимъ тоже стремленіе къ популяриза-
ціи идей греческой философіи, какое видѣли и у Пакувія. Напр.,
въ трагедіи «Астіалактъ» неуваженіе къ искусству авгуровъ вы-
сказывается еще въ болѣе прямыхъ и рѣ&кихт чертахъ, чѣмъ ш.
отрывкѣ изъ комедіи «Хриэъ», Пакувія.

Не вѣрю я авгурамъ, чтб словами наполняютъ
Чужія упти, чтобъ свов дома наполнить золотомъ.

Въ «Антигонѣ» мы находимъ тотъ же эпикурейскій взглядъ
на природу и человѣка и на отношеніе къ нимъ божества, какой ви-
дѣли въ отрывкѣ изъ «Эрміоны» Пакувія, только выраженный смѣ-
лѣе и рѣшительнѣе:

Боги ужъ ве правятъ,
И верховный царь боговъ о людяхъ не заботится.

Какъ ни велико количество сохранившихся отрывковъ трагедій
Аттія, но всѣ они очепъ незначительны. Два самыхъ длинныхъ отрыв-
ка, сохраненныхъ Цицерономъ, принадлежатъ претекстѣ «Врутъ»*).
Оба они относятся ко сну, видѣнному Тарквиніемъ Гордымъ я пред-
вѣщавшему ему паденіе. Вотъ какъ разсказываетъ царь о своемъ
сновидѣніи:

Когда покою я ночному предалъ тѣло,
Чтобъ утомленные сномъ члены успокоить,
Во свѣ я вижу пастуха, который гналъ ко мнѣ
Покрытыхъ шерстію овецъ отмѣнной красоты.
Я выбралъ между ними двухъ барашковъ однокровныхъ,
И стахъ колоть я одного, чтб покрасивѣе,
Какъ братъ его родаей поднялся на меня,
Рогами сталъ бодать и сбилъ ударомъ съ ногъ меня.

*) Другая претекс-а Аттія иосиіа заглавія1 „Потомки Эвеяа, ши .Децій11.
Затѣмъ простертый на землѣ и тяжко раненый,
Я вижу, лежа навзничь, въ небѣ чудо дивное,
Великое: въ лучахъ шаръ солнца огненный,
Лаправксь вправо, шелъ дорогой новою.

Другой отрывокъ представляетъ собой толкованіе страшнаго сна,
видѣннаго Тарквиніѳмъ:

Царь, то, "тб въ жизни люди видятъ, о чемъ думаютъ, заботятся,
Чтд на дву творятъ и дѣлаютъ, коли во снѣ нрнгрезится.
Не диво; но такіе сны не даромъ боги посылаютъ рамъ.

Поэтому смотри, чтобъ тотъ, кто тупъ, какъ скотъ, по твоему,
Не выказалъ соба съ душою, укрѣпленной мудростью,
И съ царства не согнать тебя. Чтб съ солнцемъ—видѣлъ ты—случилось,
То предвѣщаетъ перемѣну въ самомъ скоромъ времени
Народу. Но да обратится это ему въ счастіе!;

Что могучее свѣтало слѣва вправо путь взяло,
Это всего лучше предвѣщаетъ римское величіе.

Римская трагедія, главныхъ представителей которой мы видимъ
въ лицѣ Эннія, Пакувія и Аттія, хотя и не пользовалась на сценѣ
успѣхомъ, равнымъ успѣху комедій, но, безспорно, принесла боль-
шую пользу развитію римскаго общества. Она дѣйствовала на его
нравственное чувство не грязными и пошлыми картинами обыден-
ной жизни, которыя такъ нравились массѣ публикѣ, нерѣдко по-
черпавшей изъ нихъ знакомство съ развратомъ греческой жпзпи и
утонченною безнравственностью греческихъ нравовъ, а образцами
величія человѣческаго характера, стремясь, вмѣстѣ съ тѣмъ, ознако-
мить римское общество съ самыми возвышенными идеями элли-
низма и ввести его въ тайны греческой философіи. Въ этомъ заклю-
чается главная заслуга римскихъ трагиковъ. Не ихъ вина, что тра-
гедія не овладѣла римской сценой, не восторжествовала надъ комедіей
и даже надъ низшими видами зтой послѣдней, ателланами и мимами.
Ни ходъ исторіи, ни ходъ литературы не зависитъ отъ воли отдѣльныхъ
личностей. Необходимо, впрочемъ, помнить, что, не завоевавъ себѣ
достойной роли въ римскомъ сценическомъ искусствѣ, трагедія ни-
когда не переставала быть любимымъ чтеніемъ образованнаго обще-
ства и въ этомъ качествѣ продолжала существовать, какъ видная
отрасль литературы, нь только въ классическій періодъ, но и въ
первое столѣтіе имперіи *).

*) Капгииьное сочиненіе о ркнсвой трагедія лринадіежкп Рибіеку а носятъ
заглавіе: ІИе ВбшізсЪе ТодоеШе іи 2еіиШг бег НериЪіік. Ьеірод 1376. У пасъ с
раневой трагедія писалъ г. ^лаготмаеясяій вь „Журналѣ Мня. Народ. Просвѣщенія'1
(іюнь, 1848). пздъ ваглавіесь. О еу<Ьбае»	іярше&и.
V. Крс» и«мг» іфца рпеічі птермуры (т шш И етагіпі Рш да яш
Грш«ъ).

Шестое столѣтіе Рима, которымъ начинается ближайшее зна-
комство римлянъ съ греческою образованностью, было для нип
временемъ господства въ литературѣ поэзіи, и притомъ преимуще-
ственно драматической. Первые опыты греко-подражательной литера-
туры были комедіи и трагедіи, напясаппыя по греческимъ образ-
цамъ . Въ этомъ направленіи продолжали развиваться всѣ литера
турныя силы, чувствовавшія въ себѣ поэтическое призваніе; въ
драмѣ проявились наиболѣе сильные таланты перваго столѣтія по-
дражательной литературы; въ этей области римская поэзія успѣла
раньше всего дойти дс классической оконченное™ п произвести
первоклассныхъ представителей. Послѣ, драмы первое мѣсто въ уси-
ліяхъ римскихъ писателей шестого столѣтія занимаетъ эпосъ, кото-
рому были посвящены три произведенія одного за другимъ слѣдо-
вавшихъ писателей: Ливія Андроника, Невія и Эннія. Отъ пере-
вода «Одиссеи» Гомера сатурническимъ размѣромъ, сдѣланнаго полу-
инострапцемъ, римская литература въ продолженіе одного подуста-
лѣтія дошла до замѣчательнаго по величинѣ, учености и по стихо-
творной формѣ, въ первый разъ испробованной въ латинской ноз
зіи, произведенія Эннія, которымъ былъ созданъ достойный памят-
никъ славнымъ дѣяніямъ римскаго народа, побѣдоносно пережив-
шаго двѣ роковыхъ пуническихъ войны и выступившаго въ рода
всемірнаго завоевателя. Были далѣе сдѣланы попытки въ дидак-
тической поэзіи; но почти совершенно осталась иѳ тронутою область
лирики, представляемая за все это время лишь съ малымъ талантомъ
написаннымъ гимномъ Ливія Андроника, да лирическими мѣстами (сал-
ііса) въ комедіи. Развитіе дидактической и затѣмъ лирической поэзія,
было предоставлено, въ силу какъ внѣшнихъ, такъ и внутреннихъ
условій литературнаго развитія, другимъ періодамъ римской лите-
ратуры и, по преимуществу, эпохѣ Августа.

Какъ бы то ни было, по поэзія, подъ вліяніемъ греческихъ
образцовъ, озвамеповалссь въ шестомъ столѣтіи Глма замѣчатель-
нымъ полетомъ, хотя и не во всѣхъ родахъ, и въ подражательномъ
направленіи. Не такъ быстро отозвалось знакомство съ греческой
литературой па римской прозѣ. Набросившись па разные виды поэ-
зіи, римскіе писатели и не думали, вь первый моментъ знакомства
съ умственными произведеніями Греціи, о разработкѣ своей прозы,
начало которой, какъ мы видѣли, относится къ древнѣйшему вре-
мени ихъ государственной жизни. Напротивъ, видя неудобства
писать языкомъ, мало приспособленнымъ для выраженія новыхъ
идей и всего богатства внезапно открывшейся предъ ними сокро-
вищницы умственной жизни, римскіе прозаики напали было писать
по-гречески. Таковы были первые римскіе анналисты: Кв. Фабій
Дикторъ, написавшій исторію римскаго народа отъ прибытія Энея
въ Италію до второй пуни ческой войны включительно, Л. Цинцій
Алимептъ, современникъ Фабія и участникъ во второй пунической
войнѣ, изложившій также, какъ и Фабій, вкратцѣ древнѣйшую
исторію Рима и подробно событія своей эпохи, и Г. Ацилій, напи-
савшій также римскую истерію съ древнѣйшихъ временъ и извѣ-
стный, между прочимъ, тѣмъ, что онъ служилъ римскому сенату
переводчикомъ при пріемѣ въ 599 г. (165 до Р. X.) греческаго по-
сольства, состоявшаго изъ трехъ Философовъ: академика Карнсада,
стонка Діогена и перипатетика Критолая *).

Для основанія римской литературной прозы потребовались умъ,
талантъ и энергія человѣка, всю жизнь свою являвшаго собой обра-
зецъ истаго римлянина, выше всего ставившаго честь римскаго
имени и неустанно боровшагося за самостоятельность римскаго раз-
витія. Таковъ былъ М. Порцій Катояъ, имѣющій прозвище Стар-
шая, въ отличіе отъ Катона Мл&діяагс, современника Ю. Цеваря, а
также называющійся Цензоромъ въ силу строгаго исполненія этой
должности.

Біографія К&тэна Старшаго составляетъ предметъ весьма об-
ширный и принадлежитъ болѣе политической, чѣмъ литературной
исторія, т.ія-мк ЛЕтѳрлтурная дііятѳльнесть, при ьедмъ ея зна-
ченіи въ исторіи римской образованности, не была его главнымъ
занятіемъ. Мы можемъ указать лишь на особенно выдающіеся мо-
менты полной содержанія жизни знаменитаго римлянина. М. Порцій
Катонъ родился въ 520 г. (234 до Р. X.), въ одномъ изъ самыхъ
древнихъ городовъ Лаціума, въ Тускулѣ, и первую юность свою
провелъ въ сабинскомъ помѣстьѣ, занимаясь сельскими работами. За-
тѣмъ очъ переѣхалъ въ Римъ, гдѣ, посѣщая форумъ, сталъ готовиться
къ ораторскому поприщу, Это было время самаго сильнаго разгара
второй пунической войны, когда побѣды Аниибада угрожали опас-
ностью самому Риму. Катонъ, имѣя 17 лѣтъ отъ роду, вступилъ въ
военную службу и принялъ дѣятельное участіе въ войнѣ съ вра-
гами отечества. Вскорѣ мы видимъ его военнымъ трибуномъ въ
Сициліи (540—214 г.). Въ 547 (207) г. онъ участвовалъ въ знаме-
нитой битвѣ при Сенѣ (въ Умбріи), гдѣ, подъ предводительствомъ

"9 Сохранившіеся отрввкн эівхъ первыхъ рижскихъ анва/истоп собраны въ гру-
дѣ Краузе. Ѵііаа еС Ггадоепіа ѵеіегаіо Ьівіогісоі'шп Вотапэгит Вегсі. 1835, и въ
1-Й книгѣ сборкиаа Петера'. Нівйгісогшп Еояапсгшо геНдиіае. Ьірв. 18.0.
Г. Клавдія Нерона, былъ на голову разбить е палъ Аздрубалъ,
братъ Анпибала. Въ 556 г. (204 до Р. X.), онъ былъ квесторомъ, въ
555 (199) эдиломъ, въ 556 (198) преторомъ и въ 559 (195) кон-
суломъ. Отправившись затѣмъ проконсуломъ въ Испанію, опъ обна-
ружилъ тамъ большую дѣятельность: усмирилъ возстаніе, и, какъ
потомъ любилъ говорить, покорилъ въ Испаніи больше городовъ,
чѣмъ сколько пробылъ дней въ этой странѣ. За свои подвиги вь
Испаніи онъ почтенъ былъ въ Римѣ тріумфомъ. Какъ легатъ Маи.
Аци-гія Глабріона, онъ въ 563 г. (191) разбилъ Антіоха при Ѳермо-
пилахъ. Возвратившись ивъ Греціи въ Ряхъ, Катонъ сталъ обнару-
живать большую дѣятельность въ сенатѣ, народныхъ собраніяхъ и
судахъ. Особенное же вниманіе онъ обратилъ иа себя въ должности
ценгора, въ которую вступилъ весною 570 г. (184 до Р. X.) вмѣстѣ
съ своимъ другомъ Л. Валеріемъ Фдаккс-мъ. Строгость его ігь иепол-
яеніи этой должности вошла въ пословицу и доставила ому проз-
вище Сепзогіпз. ,Ояъ удалилъ изъ сената семь сенаторовъ: одного
изъ нтаъ, бывшаго претора Мзнилія, яі то, нвгр., что тотъ, вь
присутствіи дочери, поцѣловалъ свою жену. Такъ же точно посту-
палъ опъ и въ очищеніи всадническаго сословія: одного изъ всадниковъ
онъ лишилъ егс званія за то, что тотъ сдѣлался слишкомъ толстъ,
а другого за то, что тотъ, во время смотра, сказалъ остроту. Рос-
кошь преслѣдовалъ Котокъ съ неумолимою строгостью и наложилъ вы-
сокую подать на лишнія украшенія и на рабовъ, употребляемыхъ толь-
ко въ видѣ роскоши. Естественно, что такая политическая дѣятель-
ность доставила ему много враговъ. Онъ былъ, какъ свидѣтельствуетъ
Плиній Старшій, сорокъ-четыре раза призываемъ къ суду, хотя
всякій разъ выходилъ изъ него оправданнымъ. Умеръ онъ въ 605
(149) г., восьмидесяти пяти лѣтъ отъ рсду, не дождавшись испол-
ненія своей завѣтной мечты — разрушенія Карѳагена, послѣдовав-
шаго въ 608 г. (146 до Р. X.).

Таковъ былъ Катонъ, какъ политическій дѣятель, но еще древ-
ніе обращали вниманіе на необыкновенную разносторонность даро-
ваній, которыми надѣленъ былъ Катонъ отъ природы и которые дѣ-
лали его способнымъ ко всякаго рода дѣятельности. «Въ этомъ че-
ловѣкѣ, говоритъ Т. Ливій, была такая сила духа и природнаго да-
рованія, что въ какомъ бы состояніи онъ ни родился, вездѣ, ка-
жется, онъ могъ бы составить себѣ счастье. У еѳго не было недостатка
ни въ одной способности къ веденію какъ частныхъ, такъ и обще-
ственныхъ дѣлъ. Городскія и сельскія занятія были ему одинаково
знакомы. До высшихъ почестей доводило однихъ знаніе права, дру-
гихъ краснирѣчіа, третьихъ военячя слава. Катодъ же облциль
такою многосторонностью образованія, что, за чтб бы онъ ни брался,
казалось, что онъ былъ рожденъ для одного этого». Корнелій Не-
потъ, въ своей біографія Катона, говорить о немъ слѣдующее: «Вс
всѣхъ дѣлахъ онъ обнаруживалъ особенную осмотрительность и
энергію. Онъ былъ и искусный земледѣлецъ, и опытный государ-
ственный человѣкъ, и законовѣдъ, и великій полководецъ, и дѣль-
ный ораторъ, и страстный любитель литературы. Хотя къ изученію
ея онъ приступилъ поздно, но, не смотря на то, онъ такъ много
успѣлъ въ своихъ залитіяхъ, что трудно зайти что-нибудь, касаю-
щееся грековъ или римлянъ, чтб было бы ому неизвѣстно».

Эта разносторонность, какую обнаружилъ Катонъ въ своей обще-
ственной и частной дѣятельности, проявилась у пего и въ литера-
турѣ. Катонъ былъ ораторъ, историкъ, риторъ, моралистъ, агрономъ,
писалъ о тактикѣ и медицинѣ. Танинъ образенъ, онъ положилъ осно-
ваніе римской прозѣ почти по всѣмъ отраслямъ литературнаго дѣла.
Значеніе ею въ исторіи римской литературы поэтому необыкновенно
велико, особенно по отношенію къ краснорѣчію и исторіи, къ тѣмъ
двумъ видамъ литературы, въ которыхъ по преимуществу развилась
и обнаружила свое могущество римская проза.

Краснорѣчіе было связано тѣснѣйшимъ образомъ съ устройствомъ
пслитичосхсй и общественной, жг.онн і ила. Мы видѣли сз щество
ваніе ого еще въ тотъ періодъ римской исторіи, когда римлянамъ
не были извѣстны ни великіе образцы греческихъ ораторовъ, ни
сэсдднзнныя въ систему правила риторическаго обрадованія. Рѣчи
въ сенатѣ, въ народныхъ собраніяхъ, въ судахъ, на похоронахъ
знатныхъ лицъ были обычнымъ явленіемъ римской жизни гораздо
раньше, чѣмъ раскрылись предъ римлянами сокровища греческой
литературы, и римское общество узнало объ именахъ Лизія, Ѳукидида,
Мзократ», Демосеена и другихъ знаменитыхъ представителей аѳин-
ской трибуны. Но со времени Катона римское краснорѣчіе всту-
паетъ на новую дорогу. Оно уже теряетъ теперь свой безъискус-
ственный характеръ и становится искусствомъ, требующимъ для
оратора яаучпой подготовки. Самъ Катонъ не только тщательно изу-
чаетъ теорію краснорѣчія, но и пишетъ, въ наставленіе согражданахъ,
риторику. Множество произнесенныхъ имъ по разнымъ обстоятель-
ствамъ рѣчей должно было послужить для другихъ ораторовъ образ-
цами краснорѣчія, руководившагося правилами искусства, созданнаго
въ Греціи. Въ этихъ рѣчахъ, какъ свидѣтельствуетъ Цицеронъ,
находились уже всѣ достоинства, какія требуются отъ оратора, и
глава римскихъ ораторовъ сожалѣетъ, что въ его время рѣчи Катона
перестали находить читателей. Сравнивая его съ греческими орато-
рами, Цицеронъ находитъ у него особенно много сходства съ Ливіемъ;

ввеовоил ястэиа хитвратуры.	88
острота, краткость и изящество одинаково составляли характернсп-
чаевое свойство юго и другого оратора.

Цицерону было извѣстно до полуторыхъ сотъ рѣчей Катона
Старшаго. До пасъ дошли отъ нихъ, и то далеко не ото всѣхъ, толыс-
отрывки. Потеря этихъ рѣчей, говоренныхъ на всевозможные слу-
чаи и Критомъ человѣкомъ, который обращался во всѣхъ сферахъ
государственной и частной жизни и былъ однимъ изъ крупнѣйшихъ
представителей эпохи—достойное всякаго сожалѣнія обстоятельство.
Это—потеря не только литературныхъ произведеній, принадлеж&в
птитъ перу замѣчательнаго таланта, но и важныхъ памятниковъ
римской исторіи. (к>хранившіеся отрывки могутъ, однако, дать намъ
понятіе какъ объ ораторскихъ пріемахъ Катона вообще, такъ и о
той ѣдкости слова, которая бросалась въ глаза одному изъ его
біографовъ, Плутарху. «Боры, обокравшіе частныхъ лицъ, проводятъ
жизнь въ острогахъ и цѣпяхъ, а общественные воры—въ золотѣ е
пурпурѣ»: такъ говорилъ Катонъ противъ присвоившихъ себѣ госу-
дарствевныя деньги полководцевъ *).

Гедлій, которому мы обязаны сохраненіемъ этого отрывка, при-
водитъ также нѣсколько отрывковъ изъ рѣчи Катона въ защиту
родосцевъ, въ которой ораторъ доказывалъ сенату несправедливость
объявленія войны жителямъ острова Родоса, подъ предлогомъ дву-
смысленнаго дѣйствія родосцевъ во время войны римлянъ съ маке-
донскимъ царемъ Персеемъ. Это—одна изъ главныхъ рѣчей Катона,
обнаружившая въ немъ столько же силу ораторскаго дарованія,
сколько и разсудительность государственнаго человѣка.

„Я знаю—говорилъ Батонъ- что у многихъ людей въ счастливыхъ п успѣш-
ныхъ обстоятельствахъ поднимается духъ, ростетъ и увеличивается высокомѣріе
и необузданность. Поэтому во мнѣ рождается опасеніе, чтобы, такъ какъ войта
съ Персеемъ столь счастливо окончилась, въ наше рѣшеніе не вмѣшалось чего-ви
будь дурного, чтб могло бы разстроить наше счастье, и чтобы радость наша не
перешла границъ умѣренности. Несчастье смиряетъ и учитъ тому, что намъ
должно дѣлать; счастье же обыкновенно отклоняетъ человѣка отъ правильнаго
сужденія и пониманія. Вотъ почему я особенно настаиваю и совѣтую отломить
это дѣло на нѣсколько дней. когда мы отъ столь великоЕ радости крилемъ въ еа
мехъ себя —Я также думаю, говорилъ Катонъ далѣе, что родосцы не желали га-
кою окончанія войны, какъ ока кончилась, не желали, чтобы мы побѣдили царя
Персея. Но этого не желали не только родосцы, пе желали этого также, полагаю,
многіе пароды и многія племена. Но можетъ быть между ними были люди, кото-
рые не желали чакого результата войны не ради нашего безчестія, а потоку, что
они опасались, что если ко будетъ никого, ксго бы мьг боялись, то мы станемъ дѣ-
лать все. чтб намъ вздумается, опасались, чтобы, при господствѣ насъ однихъ, не

*) Отрывки рѣчей Катона, равно какъ и другихъ римскихъ ораторовъ, провзведевы
которыхъ не дешлн до насъ, собраны вь хвкгѣ Геч. Мейіра: Огаіогшп Поткпогпя
Іга^тепи. Тигісі, 1842.
сдѣлаться натимк рабамя Ради своей свободы, полагаю, они такъ смотрѣли па
дѣло. Но родосцы, одаако, никогда не помогали Персею отъ лица государства.
Подумайте, съ какою осторожностью мы поступаемъ въ на-икхъ частныхъ отно
теніяхъ. Каждый изъ насъ, если видитъ, ото дѣто идетъ противъ его выгоды,
старается всѣми силами противодѣйствовать, дабы ничего противъ его выгоды не
сдѣлалось. А они, однако, допустили ято“ Увѣщевая далѣе сенаторовъ ко, разры-
вать выгоднаго для римлянъ союза съ родосцами, котораго эти послѣдніе сами
не нарушкли, Катонъ продолжаетъ; «Неужели теперь мы должны вдругъ оставить
связывающія насъ взаимно столъ большія выгоды и столь большую дружбу? Не-
ужели то, что, но нашимъ словамъ, они хотѣли сдѣлать, мы первые станемъ дѣ-
лать? Кто говоритъ противъ нихъ съ наибольшимъ ожесточеніемъ, тотъ говоритъ,
что они хотѣли сдѣлаться нашими врагами. По развѣ найдется между нами кто
ннбудь такой, кто по отношенію въ себѣ самому считалъ бы справедливымъ на-
казаніе за то, что'егз’обвиваютъ, что онъ жопиьм дурно поступить. Я думаю, никого
По крайней мѣрѣ, чтб до меня касается, я ве хотѣлъ бы этого. Есть ли, нако-
нецъ, столь жестокій закопъ, который гласилъ бы: если кто захочетъ имѣть болѣе
пяги-согъ югеровъ земли, тотъ долженъ быть такъ-то наказанъ, и если кто захо-
четъ имѣть ббіыпее количество скота, тотъ долженъ быть присужденъ къ такой-то
пенѣ. Но вѣдь мы всего желаемъ имѣть больше и насъ за то не наказываютъ
Ео если не справедливо, чтобы кому либо воздавали почесть за тс, что, но его
словамъ, онъ хотѣлъ сдѣлать хорошее дѣло, а самъ, однако, не сдѣлалъ, то не-
ужели родосцы должны пострадать не за то, что сдѣлали худое, а за то, что про
нихъ говорятъ, что они хотѣли сдѣлать худое?-Говорятъ, что родосцы высоко-
мѣрны: ихъ обвиняютъ такимъ образомъ въ томъ, что я всего менѣе желалъ бы
слышать по отношенію къ себѣ и своимъ дѣтямъ. Но пусть они будутъ высоко-
мѣрны; чтб же намъ до этого? Неужели вы сердитесь на то, что есть люди болѣе
высокомѣрные, чѣмъ мы?>

Ясно, что рѣчь эту говорилъ человѣкъ, которому были знакомы
средства великихъ мастеровъ ораторскаго искусства дѣйствовать
постепенно на разные оттѣнки чувства слушателей, который разечи-
танно идетъ къ цѣли и, пе смотря на видимую престолу языка,
представляетъ собой несомнѣнное доказательство того, что въ концѣ
шестого столѣтія (рѣчь за родосцевъ относится къ 58.'—167 г.)
римская трибуна оглашалась рѣчами, выработываемыми вь духѣ
образцовъ греческаго ораторскаго искусства, и что римская художе-
ственное краснорѣчіе получило жизнь наравнѣ съ другими видами
литературнаго творчества.

Римской исторіографіи Катснъ положилъ начало сочиненіемъ,
которое носило названіе «Началъ» (Огі^іпоз). Потеря этого сочиненія
ничѣмъ незамѣнима въ римской литературѣ. Съ необыкновенной
тщательностью, о которой свидѣтельствуетъ цѣлый рядъ древнихъ
писателей, какъ Корнелій Непотъ, Діонисій Галикарнасскій, Веллей
Патеркулъ, Гѳллій, Солинъ, Сервій, на основаніи какъ письменныхъ
документовъ первостепенной важности (мѣстные фасты, лѣтописи и
т. п.). такъ и личнаго знакомства съ разными мѣстностями Италіи,
Катонъ изобразилъ въ своихъ «Началахъ» первоначальную исторію
88*
но только Рима, но и многихъ другихъ городовъ Италіи. Титъ Лмніі
не воспо.іг.зовд.гся раи&хащинл. эбразд-ігь этиии изслѣдоваиіш
основателя римской исторической литературы и тѣмъ лишилъ науку
матеріала относительно италійской исторіи, какого ей не дали ш
слѣдовавшіе за Катономъ анналисты, ни позднѣйшіе историки. Вй
Корнелія Непота мы знаемъ, что это сочиненіе состояло ивъ сем
книгъ, содержаніе котсрыхъ онъ передаетъ такими словами: <Пер
вал кніп а содержитъ дѣянія царей римскаго народа, вторая, и трети
говорятъ о томъ, откуда какой городъ Италіи произошелъ, отъ чего
Катонъ и назвалъ, кажется мнѣ, всѣ книги «Огі^іпѳв». Въ четверто!
книгѣ находится первая пуническая война, въ пятой—вторая. Все это
разсказано въ общихъ чертахъ. Также онъ разсказалъ и остальныя
войны до преторства Сервія Гальбы (т.-ѳ. до 603=151 г.), который
разграбилъ Луаиганяны. Корнелій Яѳсоть при этомъ замѣчаетъ
еще, что Катонъ въ своемъ повѣствованіи о войнахъ не упоминаетъ
именъ полководцевъ, а только обозначаетъ ихъ дѣянія. Отрывковъ
сохранилось немало *). Самый большой ивъ нихъ относится къ4-і
квитѣ и содержатъ ьъ себѣ эпизодъ изъ первой пунической войны.
Жаль только, что Голлій, приводя его, большую часть его пере-
далъ не съ полною точностью Но все-таки онъ можетъ служитъ
образчикомъ Катонова разсказа, и потому мы считаемъ не лишнимъ
привести его въ переводѣ:

..Карѳагенскій полководець въ Сициліи въ сервую пуническую войну идетъ
на встрѣчу римскому войску и занимаетъ заранѣе холмы и удобныя мѣста, Рим-
скіе солдаты, когда завязалось дѣіо, уклонится въ мѣстность, которая подвер-
гаетъ ихъ засадѣ и гибели. Трибунъ подходить къ консулу и указываетъ ему на
неминуемую гибель, вслѣдствіе пеблагопріяткости мѣста и обхода со сгоронн
непріятеля. Слѣдуетъ, я думаю, говорить онъ, если ты хочешь спасти войсіс.
отрядить четыреста человѣкъ съ приказаніемъ и увѣщаніемъ идти и занять то
возвышеніе. Непріятель, лишь только это замѣтитъ, конечно, отправятъ имъ п
встрѣчу и для схватки съ ними самыхъ храбрыхъ солдатъ, которые всѣ свои усн-
л?и употребятъ на это дѣло, к тѣ четыреста, безъ сомнѣнія, будутъ истребаодм
всѣ до единаго. А ты, между тѣмъ, пока враги будутъ заняты этой рѣзней, бу-
дешь имѣть время вывести войско изъ этой мѣстности. Другого пути къ спасеніи,
кромѣ этою, нѣть. Консулъ отвѣчаетъ трибуну, что совѣть этотъ кажется еиу
предусмотрительнымъ, но кто, говоритъ онъ, поведетъ этихъ четыреста, нотою
на отряды непріятеля? Если ты, отвѣчаетъ трибунъ, не находишь никою дру-
гого, го на такое опасное дѣло ты можешь употребить мема: а отдаю свою жазп
тебѣ и республикѣ. Консулъ вездаэтъ трибуну благодарность и похвалу Трибунъ
и четыреста отправляются на смерть Враги изумляются, ахъ отвагѣ к міут.-
куда эти люди направятся. Но какъ только стало ясно, что они стремятся закял.
то яоевыгпеніе, кароагеизкій военачальникъ посылаетъ противъ нихъ пѣхоту я
конницу изъ самыхъ рѣшительныхъ мужей своего войска. Воины рнасхіе оіуг-

*) Они собрана въ указаяикхъ миве шдавсяхъ Драувв и Петера,
ж&ются со всѣхъ сторонъ, окруженные они отбиваются. Сраженіе долго колеб-
лется. Наконецъ, численность одолѣваетъ. Четыреста воиновъ всѣ до одного па-
даютъ, пронзенные мечами и покрытые копьями. Между тѣмъ консулъ, покуда
идетъ тамъ битва, выводить войско на мѣста безопасныя и возвышенныя."

Чтб можетъ быть проще, естественнѣе, яснѣе и пріятнѣе этого
разсказа, гдѣ дѣйствующія лица говорятъ такъ, какъ бы мы ихъ слы-
шали самихъ, а не читали всего этого въ историческомъ сочиненіи.
Повѣствовательный талантъ Катона бросается вь глаза, въ особен-
ности если мы припомнимъ, что авторъ приведеннаго отрывка былъ пер-
вымъ писателемъ, который сталъ пользоваться латинскою прозой для
историческаго произведенія, который этой прозѣ положилъ основаніе.
Правда, повѣствовательный языкъ Катона простъ и не нравился писа-
телямъ, привыкшимъ къ разчлонеиному періоду эпохи Цицерона и
требовавшимъ краснорѣчія въ историческомъ повѣствованіи; но
съ историко-литературной точки зрѣнія Катоновы < Начала» пред-
ставляютъ собой произведеніе необыкновенной важности. Они поло-
жили основаніе латинской исторіографіи, увлекши съ собой цѣлый
рядъ повѣствователей, и освѣтили для послѣдующихъ писателей
древнѣйшій періодъ Рима и Италіи. Во время имперіи, когда про-
. явился вкусъ къ стариннымъ латинскимъ писателямъ, стали созна-
вать, что за оказанную римской исторіи услугу слѣдовало бы по-
ставить Катону статуи по всѣмъ городамъ Италіи. Таково было, по
крайней мѣрѣ, мнѣніе Фронтона, главнаго представителя литера-
туры времени Антониновъ.

Кромѣ рѣчей и историческаго сочиненія, о которомъ мы только-
что говорили, Катономъ было написано много сочиненій по разнымъ
отраслямъ литературы и знанія. Удивляясь его разностороннему
знанію, Цицеронъ говоритъ: «Не было въ нашемъ государствѣ того
времени ничего изъ того, чтб могло быть познаваемо и изучаемо,
чего бы не изслѣдовалъ и нѳ зналъ и о чемъ бы потомъ не написалъ
Катонъ». Такимъ образомъ, изъ-подъ пера Катона вышли сочиненія
по сельскому хозяйству, медицинѣ, военному дѣлу, теоріи красно-
рѣчія ит. п., образовавшіе цѣлую энциклопедію, которую онъ со-
ставилъ въ видѣ наставленіи для своего сына Марка (Ргаесеріа ай
бііпт). Извѣстны были также его письма къ сыну, въ которыхъ
онъ совѣтуетъ ему не слишкомъ много посвящать себя греческимъ
наукамъ и искусствамъ, и называетъ грековъ «подлѣйшимъ и не-
исправимымъ народомъ». Извѣстна была, кромѣ того, его стихотвор-
ная поэма «О нравственности» (Саппеп сіе шогіЬиз) и, наконецъ, со-
браніе остроумныхъ изреченій знаменитыхъ людей, подъ греческимъ
заглавіемъ: ’АдофОв-^шта. Но отъ всѣхъ этихъ сочиненій до насъ до-
шло лишь сочиненіе «О сельскомъ хозяйствѣ», заключающее въ себѣ
разныя наставленія относительно земледѣлія, садоводства, огородни-
чества, скотоводства, винодѣлія и т. п., съ разными нредимсаяіями
на всякій случай н даже словами для заговоровъ и медицикскимв
рецептами. Впрочемъ, сочиненіе это дошло до насъ не въ настоя-
щемъ видѣ и представляетъ въ себѣ мало систематическаго.

Послѣ того, чтб сдѣлано было Катономъ для созданія литера-
турной прозы въ разныхъ ея видахъ, быстрое развитіе ея нредгтш-
ляется дѣломъ вполнѣ естественнымъ. Длинный рядъ историковъ и
ораторовъ, современниковъ и преемниковъ Катона, непосредственно за
кинъ слѣдовавшихъ, служитъ тому нагляднымъ доказательствомъ

Гядъ историковъ или, правильнѣе, пинали товъ времени Катин* **),
писавшихъ по-латыни *),. начинаетъ Л. Кассій Гемина, начавшій
свое повѣствованіе о римской исторіи со временъ Сатурна и доведшія
свое сочиненіе, по крайней мѣрѣ, до скончанія второй пунической
войны. Между другими послѣдователями Катона въ исторіи обра-
щаетъ на себя особенное вниманіе Л. Кальпурній Пязонъ, по
прозванію Ггиді (хорошій человѣкъ), бывшій консуломъ въ ЬЗІ г.
(133 до Р. X.). Семь книгъ ею «Лѣтописи», обнимавшей римскую
исторію отъ Энея до времени историка, были однимъ изъ важныхъ
источниковъ, на основаніи которыхъ построена исторія Т. Ливія.
Особенною тщательностью «Лѣтопись» Кальпурнія Пиэопа отличалась
въ вопросахъ хронологическихъ, чѣмъ она оказала неоцѣнимую
услугу Т. Ливію, не любившему вдаваіься в?> гакостоятельныя
изслѣдованія. Интересно, что, по хронологическимъ соображеніямъ
Пизояа, годъ основанія Рима приходится не на 754 годъ до Р. X.,
какъ этс обыкновенно признается на основаніи наслѣдованій Бар-
рона, а яа 757-й годъ до начала христіанскаго лѣтосчисленія *♦).

Не всѣ извѣстные намъ ораторы времени Катона воспитались,
такъ сказать, въ его школѣ. Прежде чѣмъ обнаружилось вліяніе
его краснорѣчія, мы видимъ въ числѣ ораторовъ шестою столѣтія
Рима людей, продолжавшихъ еще проданія краснорѣчія прежняго
времени. Къ нимъ относятся: Кв. Фабій Максимъ Бородавча-
тый, прозванный въ послѣдствіи Медлителемъ (Сппсѣаіог), просла-
вившійся надгробною рѣчью на похоронахъ своего сына; Кв. Це-

*) Анэалисты, употребіиліпіе греческій лзыхъ для своихъ сочиненій. же адруп.
перестати существовать въ римской литературѣ. тѣмъ баіѣе, что историческая ірль.
установлена бнда Катономъ уже іъ позднѣйшее время его жизів. Къ такого рода
анналистамъ, его согрсмснник&кт, при надлежать. П. Корнелій Сципіонъ Африканскій и
А. Постумій Альбинъ.

**) Отрывки этихъ ажалистонъ и ихъ современниковъ находятся въ ложмежм*»-
ныхъ уже сборникахъ Крауэе и Петера. Въ иослѣднекь сборникѣ находятся и жмбоіѣе
тщательныя ижаѣдовавіи но этому вопросу.
цилій Мотеллъ, консулъ 548 г. (206 до Р. X.), извѣстный своею
рѣчью гадъ прахомъ своего отца; М. Корнелій Цетѳгъ, консулъ
650 г. (204 до Р. X.), воспѣтый какъ краснорѣчивый ораторъ въ
«Лѣтописи» Эннія, и М. Клавдій Марцѳллъ, консулъ 558 г. (196
до Р. X.), оставившій потомству надгробную рѣчь, которою онъ почтилъ
своего отца, убитаго во время пунической войны подъ Бенузіѳй.

Между ораторами, слѣдовавшими за Катономъ, мы знаемъ:
Тиб. Семпронія Гр акха, знаменитаго трибуна, умерщвленнаго
съ своими сподвижниками на Капитоліи въ 621 г. (133 до Р. X.);
Л. Эмилія Павла Македонскаго, консула 572 (182,) и 586 (168) гг.,
сказавшаго рѣчь къ римскому народу по окончаніи войны съ Персеемъ,
въ которой онъ упомянулъ объ одновременной смерти двухъ своихъ
сыновей; Л. Папирія Фрогелланскаго, оставившаго рѣчь, сказан-
ную въ защиту города Фрегеллъ и латинскихъ колоній, и Сервія
Сульпиція Тальбу, консула 610 (144), г., котораго Цицеронъ ста-
витъ во главѣ ораторовъ своего времени. Цицерону извѣстны были
три ею рѣчи: одна противъ народнаго трибуна Л. Скрнбонія Ли-
бона, другая противъ Л. Корнелія Цетега и третья въ защиту от-
кунщиковъ (нубликановъ). Наконецъ, слѣдуетъ тутъ же пазватъ
двухъ ораторовъ, современниковъ Гальбы, которые стоятъ на распутіи
двухъ литературныхъ эпохъ: Г. Лѳлія Мудраго, консула 614 (140) г.,
и тѣснаго друга его, П. Корнелія Сципіона Африканскаго Млад-
шаго, героя третьей пунической всйны и побѣдителя Нуманціи. Цице-
ронъ отзывается съ похвалой о томъ и другемъ, но ставить выше
Лелія, приписывая его ораторскому таланту искусство, пріятность и
мягкость и находя, впрочемъ, въ то же зремя у Сципіона величіе и
важность. Намъ изпѣствы семь рѣчей Лѳлія и десять рѣчей Сципіона:
отъ первыхъ почти совсѣмъ не сохранилось отрывковъ; отъ одной
же иэъ рѣчей Сципіона сохранился довольно значительный отры-
вокъ, именно изъ рѣчи противъ закона Тиберія Гракха о предостав-
леніи судейскихъ обязанностей всадникамъ вмѣсто сенаторовъ *).

Имена Лелія и Сципіона вводятъ насъ уже въ другей литера-
турный періодъ, когда римская литература вообще принимаетъ иней,
болѣе общественный характеръ, и когда политическія обстоятель-
ства раскрыли для краснорѣчія широкое поприще, на которомъ
оно пріобрѣло особенную силу и стало быстро приближаться къ
классическому періоду своего развитія.

*) Сохранившіеся стрняхи отъ рѣчей неименованныхъ ораторовъ находятся ы
указанно къ выше сборникѣ Меіера Между сочиненіями, относящимися г.ъ этому во-
просу. сяѣдуетъ указать на 2-й тонъ труда Вестірмана; ОеасЪісЬіс <іег Веге<1ваіпкеіі
іа <ЗпесЪеп1ап<1 спЙ Нош (Ьеірхід 1335) и на Ніаіоіге <іе 1’ёіодиепсе ІгЛіпе йерчів
1’огчрае <іе Вотпе упвчо’к СісАгоп б’аргёв Іев поіек <іе М. ЛЛоІрЛе Вегдег, гёапіез
еі риЪІісеа раг М. Ѵісіог СисЪеѵаІ. Ратів, 1872,
VI Третій іеріці ртяооі шерагуру. Огі хремп Грлпп д« Ццерна, 6М—673 г.
(Ш—зі Д4 р. х.).—Огреиміе рмсА иирмуры ркшапсі п	и-

сршеііі, кйш* п к»мдй< Пмш»іс мші мда дматтрь—еапры. ?’ліп, да*
старые п крммркчі і истерія въ да Идермшк врш.

Политическія и общественныя условія, въ которыхъ стала вра-
щаться римская жизнь съ эпохи Гракховъ, были совсѣмъ непо-
хожи па условія существованія римскаго государства въ предыду-
щее столѣтіе. Демократическое движеніе, пошатнувшее устои госу-
дарственнаго устройства, которое покоилось на преобладати знат-
наго и богатаго классовъ римскаго общества, ожесточенная борьба
демагогіи съ олигархіей, поддержанное оружіемъ стремленіе италій
скихъ народовъ къ пользованію правами римскаго гражданства и
совершившееся, наконецъ, полное политическое объединеніе Италіи,
все это сильнѣйшимъ образомъ отразилось на внутренней жизни
римскаго общества и дало литературѣ совсѣмъ иное направленіе.
Римская литература, употребившая уже цѣлое столѣтіе на усвоеніе
собѣ формъ литературы греческой и ставившая высшею себѣ зада-
чею успѣшное подражаніе греческимъ образцамъ, со времени Грая-
ховъ начинаетъ жить всѣми интересами эпохи и, вмѣстѣ съ тѣмъ,
пріобрѣтаетъ серьезное общественное значеніе. Этотъ новый характеръ
литературнаго движенія, отвѣчающій новымъ условіямъ политической
и общественной жизни, не позволяетъ намъ разсматривать литературу
цѣлыхъ пятидесяти лѣтъ, отъ Гракховъ до Цицерона, за-одно съ
литературой предшествующаго столѣтія, выросшею при другихъ
условіяхъ и преслѣдовавшею другія задачи.

Особенная черта, рѣзко отдѣляющая литературу періода,
начинающагося революціоннымъ движеніемъ Гракховъ и заканчи-
вающагося диктатурой Суллы, отъ литературы шестого столѣтія и
начала седьмого, т.-е. эпохи пуническихъ войнъ и покоренія Ма-
кедоніи съ Греціей, заключается въ томъ, что римскіе писателя
перестаютъ заниматься передѣлками и переводами греческихъ произ-
веденій, а стараются всѣми силами выбиться на самостоятельную
дорогу или, лучше, стараются придать своимъ произведеніямъ на-
ціональный характеръ. Это стремленіе сказалось съ наибольшею
силою, съ одной стороны, въ переворотѣ, происшедшемъ съ комедіей,
съ другой—въ появленіи сатиры, литературнаго вида, грекамъ вовсе
незнакомаго. На мѣсто болѣе или менѣе удачныхъ передѣлокъ
Менандра, Филемона, Дифила и другихъ представителей «новой»
аѳинской комедіи, чѣмъ главнымъ образомъ жила римская сцена
шестого столѣтія, теперь вдругъ возникаетъ и быстро разцвѣтаеп
комедія съ національнымъ костюмомъ и содержаніемъ, и это національ-
ное направленіе, развиваясь все больше и больше, заключается
обработкою для сцены ужо чисто-италійскаго вида комедіи, ател-
лаяъ, комедіи съ характерными масками, давно уже существовав-
шей въ Римѣ въ формѣ народныхъ представленій, но во время господ-
ства Суллы возведенной талантливыми писателями на литературную
степень, давшую ей возможность состязаться съ комедіей тоги. Еще
бблыпею новостью было появленіе сатиры Луцялія, которая, не имѣя
для себя никакого образца въ греческой литературѣ, выступила, въ
свободной и разнообразной формѣ, бичемъ современныхъ пороковъ,
и притокъ со смѣлостью, о которой не могла и помышлять лите-
ратура предыдущаго столѣтія. Какъ въ томъ, таль и въ другомъ
литератунохъ видѣ, въ комедіи и сатирѣ, била живая струя націо-
нальнаго духа, при которой литературныя произведенія являются
отраженіемъ народнаго самосознанія, чтб, въ свою очередь, подни-
маетъ значеніе самой литературы и дѣлаетъ ее однимъ изъ наибо-
лѣе важныхъ элементовъ общественной жизни. Такою намъ и яв-
ляется литература бурнаго и напряженнаго періода, слѣдовавшаго
за окончательнымъ пораженіемъ Карѳагена и полнымъ подчиненіемъ
і^рецір съ Македоніей римскому владычеству. Напряженность въ
политической и общественной жизни, обнаруживающаяся въ дошед-
шихъ до насъ отрывкахъ сатиръ Лутдлія, проявляется въ это
время и въ массѣ прозаическихъ сочиненій, въ разнаго рода авто-
біографіяхъ, мемуарахъ, памфлетахъ, и съ особенной силой высту-
паетъ на видъ въ произведеніяхъ ораторской трибуны, ксторую бурное
политическое время поднимаетъ, на высоту, до тѣхъ поръ невидан-
ную. Эпоха Грамовъ была временемъ, когда краснорѣчіе въ Римѣ
становится могущественнѣйшимъ орудіемъ борьбы политическихъ
партій, выдвигая на сцену ораторовъ, которымъ нѳ достаетъ уже
немногаго, чтобы помѣриться зилами съ великими представителями
аѳинской трибуны, и которые уже видимо являются предтечами пол-
наго разцвѣта краснорѣчія, указателями приближенія дія него клас-
сическаго періода. Время отъ Гракховъ до Цицерона, при всемъ
напряженіи литературной дѣятельности, собственно говоря, не пред-
ставляетъ особенно выдающихся талантовъ, въ какихъ не было
недостатка въ литературѣ шестого столѣтія и какими заблистало не-
посредственно слѣдовавшее за нимъ Цицероновское время. Но, въ
своей совокупности, вто—необыкновенно важный періодъ въ исторіи
римскаго литературнаго развитія. Тутъ въ первый разъ римская ли-
тература явилась живымъ органомъ римскаго общества, въ это
именно время она пріобрѣла неоспоримое политическое и обществен-
ное значеніе, въ этотъ періодъ, движимая великими государственъ
ными и національными интересами, она развила, свое силы діятогс-.
чтобы вскорѣ явиться бъ блескѣ золотого вѣка, начавшагося съ
появленіемъ на ораторской трибунѣ Цицерона. Это было. наконецъ,
время, когда совершилось политическое, а съ нимъ и литературное
объединеніе всей Италіи, вслѣдствіе признанія, послѣ союзническое
войны, за итальянскимъ населеніемъ нравъ римскаго гражданства
(666=88) и вовлеченія черевъ то въ сферу умственныхъ интере-
совъ Рима элементовъ, до тѣхъ поръ жившихъ отдѣльною, провин-
ціальною жизнію. Классическій періодъ для римской литературы,
могъ наступить только тогда, когда она сдѣлалась литературой
объединенной Италіи, когда со всѣхъ концовъ страны стали сте-
каться въ Римъ писатели, совокупными усиліями которыхъ и совда-
лись широкая умственная жизнь и блестящее литературное развитіе
вѣка Цицерона и вѣка Августа.

Наиболѣе выдающаяся роль въ разсматриваемый литературный
періодъ принадлежитъ Луцилію, основателю римской сатиры, того
чисто-римскаго литературнаго вида, о которомъ Квинтиліанъ выра-
зился такъ: «сатира вся наша». Не смотря на тожество названія,
это нѳ та сатира, которою была положено начало римской національ-
ной драмѣ. Сатира Луцилія ;не заключала въ себѣ ничего драмати-
ческаго и совсѣмъ нѳ имѣла въ виду сцены: это былъ придуманный
имъ свободный видъ литературныхъ произведеній,который,не стѣсняла
ни формой, ни содержаніемъ, предоставлялъ себѣ касаться всевоз-
можныхъ вопросовъ общественной жизни и политики, нравовъ, пред-
разсудковъ, религіозныхъ суевѣрій, литературы, даже грамматика,
словомъ всего того, чтб попадалось па глава наблюдателю и счвта
лось имъ заслуживак.іцнѵъ быть отмѣченнымъ ііъ стихѣ и подлежа
щимъ остроумному замѣчанію- Названіе такого рода произведеній
сатирами оправдывалось въ томъ смыслѣ, чтс это была также своего
рода смѣсь, какъ и въ драматической сатирѣ, гдѣ, какъ мы вид ѣли,
музыкальный аккомнаниментъ, танецъ, жестикуляція и, наконецъ,
діалогъ, т.-ѳ. сочетаніе разнаго рода дѣйствій, подали поводъ къ на-
званію его смѣсью. Особенное свойство, которымъ обратила на себя
сатира Луцилія общественное вниманіе, заключалось въ необыкно-
венной свободѣ, съ какою поэтъ позволялъ себѣ порицать всякаго
рода комическія или ненормальныя явленія, въ комъ бы и гдѣ бы
опъ ихъ ни замѣчалъ—въ важныхъ государственныхъ дѣятеляхъ,
въ сословіяхъ, трибахъ, въ частной жизни, въ литературѣ, на фо-
румѣ. Свобода эта напомнила римлянамъ смѣлость древней аеинссой
комедіи, произведеній Эвполида, Кратина и Аристофана. Самые
первые аристократы Рима — Лѳлій, ^Сципіонъ, Метеллъ, Коряыіі
Лентулъ Лупъ — нѳ были пощажены сатирой Луцилія, и, чтб
особенно было поразительно для послѣдующаго времени и на чтб
съ удареніемъ показываетъ Горацій, это нисколько по отзывалось
на судьбѣ Лудилія, не вредило даже его дружескимъ отношеніямъ,
какія онъ поддерживалъ съ представителями высшаго римскаго обще-
ства. Времена Невія, окончившаго жизнь въ изгнаніи за свободу
нападокъ на нравы знати, принадлежали теперь уже какъ бы къ
отдаленному прошедшему. Римскій писатель теперь могъ выражать
свои мысли и чувства, не стѣсняясь и не опасаясь преслѣдованій.
Примѣръ Луцилія можетъ служить самымъ краснорѣчивымъ доказа
тельствсмъ, какъ съ перемѣной политическаго направленія въ рим-
скомъ обществѣ, охваченномъ демократическимъ движеніемъ, измѣ-
нился типъ литературы и выросла ея свобода, а вмѣстѣ съ тѣмъ и ея
общественное значеніе. Указывая на свободу слова во времена Лу-
’дилія, Горацій съ завистью говоритъ о немъ:

Всякія тайны свои, какъ друзьямъ, повѣрялъ онъ листочкамъ:

Горесть іи, радость хи, къ нимъ, къ нимъ однимъ завсегда. прибѣгалъ онъ.
Всѣ приключенья, всю жчзпь, какъ на вѣрныхъ обѣтныхъ дощеікахь,
Въ сочиненьяхъ старикъ начерталъ •).

Гай Луцилій родился въ 574 г. (180 до Г. X.) * **)), происходилъ изъ
латинскаго города въ Кампаніи, Суэссы Аврунской, отъ богатыхъ и
знатныхъ въ своей мѣстности родителей всадническаго сословія. По
сестрѣ онъ приходился дѣдомъ Помпею, извѣстному сопернику Це-
заря- Въ ранней юпости своей онъ служилъ въ римскомъ войскѣ н
участвовалъ подъ предводительствомъ Сципіона Африканскаго Млад-
шаго (Эмиліана) въ войнѣ противъ Нуманціи, 620 (134) г. Поселив-
шись затѣмъ въ Римѣ, онъ жилъ тамъ среди лучшаго общества;
но, не имѣя правъ римскаго гражданина, онъ не могъ занимать
высшихъ общественныхъ должностей и потому оставался частнымъ
человѣкомъ. На умственное и литературное развитіе его долженъ
былъ оказать немалое вліяніе кружокъ Сципіона и Лелія, въ кото-
ромъ были хорошо приняты жившіе тогда въ Римѣ ученые и обра-
зованные греки: историкъ Полибій, философъ стоической школы Па-
нетій и академикъ Клитомахъ, находившійся потомъ съ ЛуцилІемъ
пъ перепискѣ. Другія свѣдѣнія объ его жизни сводятся къ тому,
что онъ купилъ себѣ на склонѣ Палатина богатый домъ, построен-
ный на казенный счетъ для Антіоха Эпифаиа, что онъ предприни

*) Переводъ Дмитріева. Си. Сатиры Кинта Горація Флакка. Мосавь, 185?.

**) Іеронимъ въ своихъ прибавленіяхъ съ хроникѣ Евсевіи цтноситъ рожденіе Ду-
цвліа къ 806 (148) голу; во это указаніе не соотвѣтствуетъ ни отношеніямъ Луцнхіккь
Спиціону Младшему. умершему въ С25 (129) г. и, слѣдовательно, не моігаему бить въ
дружбѣ съ нямъ, ии свидѣтельству Горація о старости Луцилія, который умеръ въ 652
(102). Къ 574 г. относитъ рожденіе Луцилія проф. Луц. Малдеръ.
малъ путешествіе въ Капую и оттуда до Сицилійскаго пролива, а
затѣмъ описать его въ 3-й книгѣ своихъ сатиръ, какъ, слѣдуя его
примѣру, поступить въ свое время и Горацій, сдѣлавъ путешествіе
съ Меценатомъ въ Брундузій; извѣстно далѣе о неудачномъ его про-
цессѣ противъ оскорбившаго его иа сценѣ актера, о томъ, что
оиъ сьм-ь былъ привлеченъ къ суду за то, что его скоть шкхя на
казенной землѣ; наконецъ, извѣстно, что у него была любовница,
по имени Коллира, которымъ онъ, какъ говоритъ схоліастъ Горація,
озаглавилъ 16-ю книгу своихъ произведеній. Умеръ Луцихій, по
свидѣтельству Іеронима, въ 662 г. (102 до Р. X.), въ Неаполѣ, и по-
гребенъ на общественный счетъ, чті свидѣтельствуетъ объ уваженіи,
какое питали къ его литературнымъ заслугамъ современники.

Какъ это случилось почтя со всѣми римскими писателями до-
классическаго времени, отъ Луциліс намъ сохранились только от-
рывки, въ видѣ цитатъ у другихъ писателей и по преимуществу у
позднѣйшихъ грамматиковъ Отрывки эти распредѣляются у этихъ
писателей обыкновенно на тридцать книгъ, хотя нѣкоторыми изъ
грамматиковъ я цнтуются книги: 36-я, 39-я и 43-я. Каждая изъ
книгъ сатиръ Луциллія носила особое названіе, но налъ извѣстны
только нѣсколько названій, какъ «Соборъ боговъ» для 1-й книги,
«Коллира» для 16-й. Есть также признаки, что нѣкоторыя изъ этихъ
книгъ были посвящены отдѣльнымъ лидамъ, какъ, напримѣръ, одинъ
отрывокъ свидѣтельствуетъ о посвященіи книги или сатиры инвѣст-
ному филологу Элію Стилону.

Мы говорили, что однимъ изъ свойствъ, характеризующихъ са-
тиры Луцилія, была свобода, еъ какою онъ открыто порицалъ со-
временниковъ, нѳ обращая вниманія на ихъ общественное поло-
женіе. Вотъ, напр., отрывокъ изъ первой книги, въ которой
болі совѣщаются о томъ, какъ поступить съ разными клятво-
преступными людьми, каковъ судья Л. Гостилій Тубулъ, народный
трибунъ Л. Папирій Карбонъ или представитель одной изъ знатнѣй-
шей фамилій Л. Корнелій Лентулъ Лунъ:

Есля-бъ кегде-хябо Луцій

Тубуль, еслибы Лупъ, иль КарОокъ, сынъ Нептуна, подумалъ,
Что божество существуетъ, то мзгъ-ли бы быть такъ преступенъ,
Такъ вѣроломенъ?

Или вотъ отрывокъ, касающійся ловкаго денежнаго дѣльца Л. Амре-
лія Котты.

Луцій Котта старикъ, отецъ э-гого Кросса, ПанетіЙ,

Былъ на счетъ денегъ великій дѣлецъ, ко платить былъ лѣнивъ онъ.

Характеристиченъ также отрывокъ, касающійся жалобы Клав
дія Авелла на то, что Сцишіоиъ въ евоо цензорство отпадъ у него
аа безнравственность всадническое званіе:

дѣда іъ упрекъ непотребный Азаиъ Сципіоновъ потомку,

Что въ его цензорство л остръ неудачно пролегъ я несчастно.

Нападая на отдѣльныя лица. Луцилій по щадилъ и всего обще-
ства. совратившагося съ пути добродѣтели;

Нынѣ Отъ утра ДО ночи, въ праадникъ-ли то, или въ будни,
Цѣлы? дни, какъ народъ точно тавле и е&жный сенаторъ.

Шхіігтсл вмѣстѣ по форуму, и вяну да не уходятъ.

Всѣ предаются заботѣ одной, одному /ишь искусству:

Рѣчь осторожно вести и сражаться другъ съ другомъ коварствомъ.

Въ веста поспорить, хорошаго роль розыграть человѣка,

Отроить засады, катъ есіи бы били враги всѣ другъ другу.

Ивъ сохранившихся отрывковъ *) можно видѣть, какъ разно-
образно было содержаніе сатиръ Луцилія. То онъ порицаетъ распут-
ство молодежи в ея уличные скандалы, то извращенность вкуса сиба-
ритовъ, каковъ былъ Г&ллоній, то недостатокъ патріотизма въ лицѣ
Тита Альбуція, выдававшаго себя въ Авинахъ за грека, то лицемѣріе
ложныхъ друзей, но вмѣстѣ съ тѣмъ осмѣиваетъ и недостатки совре-
менной литературы, нападая на напыщенность трагиковъ Пакувія и
Аттія, на слабость стиха у Эннія, и даже пускается въ полемику
по вопросамъ этимологіи и ореографіи.

Таксвъ былъ Луцилій, основатель римской сатиры, какъ осо-
баго родк дидактическаго сочиненія, которое имѣетъ цѣлью бичевать
общественные и частные пороки и всякаго рода уклоненія отъ нор-
мальной жизни, отъ того, чтб должно считаться разумнымъ и пра-
вильнымъ. Этому виду стихотворныхъ произведеній Луцилій первый
придалъ самостоятельное значеніе и облекъ сатиру въ ту опредѣ-
ленную литературную форму, въ какой она является и у его преем-
никовъ: Горація, Персія и Ювенала. Стихотворный размѣръ для са-
тиры, гекзаметръ, былъ установленъ Луциліѳмъ. Изъ тридцати книгъ
его сатиръ только двѣ - три, много—четыре писг чы другими размѣ
рами, именно ямбами и хореями.

Сатиры Луцилія занимали очень видное мѣсто въ римской ли-
тературѣ. Вскорѣ послѣ ихъ аздалія, онѣ стали служить предметомъ
ученыхъ изслѣдованій и примѣчаній грамматиковъ. Въ Цицерсяово
время Луцилій считался человѣкомъ очень образованнымъ и образ-
цамъ свѣтскаго остроумія. Въ вѣкъ Августа многіе не хотѣли и
слышать о Гораціи, предпочитая ему Луцилія, чтб подало поводъ

♦) Нонѣ*иее паданіе зпмь отршшог* прводіехптъ проф. Луц. Киллеру: С. Ьпсіііі
даіігишп геііциім, 1872. Значительные недостатки этого труда умм&нн Раббеко» гь
ЦЬеішасоев Мнмнпі Йг РЪПоІоре 18?4,  Каирѣ п ,Кьтие ьгсЪёо1о(гі<Іье“ 1876.
къ ожесточенной полемикѣ между приверженцами основателя риж-
ской сатиры и представителемъ ея въ золотой вѣкъ римской поэзіи.
Горацій самъ сознавался, что онъ ниже Луцилія по таланту и при-
писываетъ себѣ преимущество передъ нимъ лишь въ болѣе тщатель-
ной отдѣлкѣ стиховъ. Что стихъ Луцилія ве имѣлъ обработки, на
которую обращали вниманіе поэты классическаго періода, что от-
былъ шероховатъ, неряшливъ и иногда совсѣмъ неправиленъ, это
совершенно справедливо и доказывается вполнѣ сохранившимися
отрывками. Гѵрапій объясняетъ эту недостаточность внѣшней обра-
ботки торопливостью, съ какою писалъ Луцилій, и не безъ остро-
умія замѣчаетъ, что онъ писалъ по двѣсти стиховъ въ часъ и успѣ-
валъ написать ихъ такое количество, стоя ка одной ногѣ; но нельзя
не привести въ нѣкоторое оправданіе неловкости стиховъ Луцилія
того обстоятельства, что время, въ которое ояъ жилъ, было далеко
еще оть классическаго періода поэзіи, что не только поэты первой
половины седьмого столѣтія, но и поэты современники Цицерона,
даже самые лучшіе, какъ Лукрецій и даже Катуллъ, чужды тэй
законченности стихотворной формы, какую обнаруживаютъ Вярги-
лій. Горацій, Тибуллъ и другіе представители эпохи высшаго раз-
цвѣта поэзіи въ Римѣ. Несмотря, однако, на несовершенство формы,
Луцилій продолжалъ пользоваться уваженіемъ въ римской публикѣ.
Въ вѣкъ Квинтиліана и Тацита было еще не мало фанатическихъ
поклонниковъ Луцилія, которые не переставали отдавать ему пре-
имущество передъ Гораціемъ и читать республиканскаго поэта, & не
друга Мецената и Августа. ІдісіИит рго Ногаііо Іе&ипі — говоритъ
Тацитъ въ своемъ «Разговорѣ объ ораторахъ) (гл. 23). Во второмъ сто-
лѣтіи нашей эры и позже, когда особенно любили обращаться къ
стариннымъ писателямъ, Луцилій не могъ не быть въ чести и мно-
жество цитатъ изъ него у грамматиковъ, въ особенности у Нонія,
служитъ тому самымъ нагляднымъ доказательствомъ *).

Рядомъ съ сатирой Луцилія, какъ знаменіе новаго духа въ ри-
ской литературѣ, возникаетъ въ седьмомъ столѣтіи комедія тоіи,
ГаЬпІа іо^яоа. Такое названіе принадлежитъ комедіи, которая, оста-
вивъ въ сторонѣ греческій репертуаръ, стала заимствовать сюжеты
изъ римскаго и вообще италійскаго міра, изображать національные
нравы и выводить дѣйствующихъ лицъ въ римскомъ національной!
костюмѣ—тегѣ (отсюда и названіе комедіи). Представителями этого
національнаго направленія комедіи служатъ три лица: Титикій, Атта
и Афраній. Въ произведеніяхъ этихъ поэтовъ мы видимъ начало и

*) Въ русской литературѣ о Луцилія, кромѣ сказаквагс въ ков’хъ „Лекціять1 I,
198—200 (2-го издаиі.»). есть статья, приавдлежацде кроф. Луц. Миллеру и иокѣдеяим

' въ „Журналѣ Мин. Нар. Проси.“, сентябрь, 1876.
разцвѣтъ комедіи тоги, въ нихъ сказалось все то, чтб эта комедія
произвела особенно виднаго и выдающагося. Это былъ такой же
тріумвиратъ замѣчательныхъ комиковъ, какой въ комедіи плаща
представляется именами Плавта, Цецилія и Теренцій.

Уже въ отрывкахъ произведенія Титинія, старѣйшаго изъ вто-
рого тріумвирата римскихъ комиковъ (время жизни его съ точностью
неизвѣстно, но относится, во всякомъ случаѣ, главнымъ образомъ къ
первой половинѣ VII столѣтія Рима), намъ бросается въ глаза со-
всѣмъ другой міръ и другая обстановка комедіи, чѣмъ какую мы
видѣли у комиковъ предыдущаго столѣтія. Прежде всего, останав-
ливаютъ на себѣ вниманіе латинскія названія комедій и въ особен-
ности названія по чисто-латинскимъ именамъ—явленіе, до Титинія
небывалое и при театральной цензурѣ эпохи пуническихъ войнъ
даже' невозможное. Такимъ образомъ, раскрывая сборникъ отрыв-
ковъ римскихъ комиковъ Риббека, мы находимъ между заглавіями
комедій имена. «Гортензій», «Квинтъ», «Варъ»; видимъ женскія
заглавія по мѣстностямъ, какъ «Сетинка», «Вѳлитерпка», «Улубран-
ка»; видимъ заглавія по ремесламъ: какъ, напр., «Валяльщики су-
конъ» и т. п. Мѣстности, въ которыхъ происходитъ дѣйствіе, все
римскія или латинскія- Тибръ, Сѳтія, Велитры, Ферептинъ. Поло-
женія, къ которымъ принадлежатъ дѣйствующія лица, все положе-
нія свободныхъ людей, носящихъ тогу и вообще римское національ-
ное платье. Выводимыя на сцену женщины, роли которыхъ видны
изъ массы отрывковъ, нѳ рабыни, как-ь это было въ грвкоподража-
тельвой комедіи, а свободныя женщины, выведенныя на сцену изъ
за домашняго очага—жены, невѣсты, ладчерипы и т. п. Обиліе
женскихъ ролей въ этихъ комедіяхъ поразительно, нѣкоторыя роли
представляютъ женщинъ, выступающихъ даже съ пародіей на муж-
скія рели, какова у Титинія: «Юристка» (Дигізрегіи), давшая на-
званіе и самой комедіи, въ которой женщина съ этимъ названіемъ
является на сцепѣ. Итакъ, мы имѣемъ дѣло теперь совсѣмъ съ дру-
гимъ міромъ лидъ, съ другими мѣстностями и костюмами. Но само
собою разумѣется, что комедія тоги нѳ могла порвать совершенно
всѣ связи съ комедіей плаща, которая все служила ей образцомъ
въ постройкѣ дѣйствія. Этимъ и объясняется, почему рядомъ съ
ролями римскаго, а не греческаго характера, мы видимъ тутъ пара-
зитовъ, публичныхъ женщинъ и торговцевъ рабынями, т. е. типы,
выработанные новою аѳинскою комедіей и оттуда перешедшіе въ ко-
медію плаща, въ комедію грекс-подражательную.

Дошедшіе до насъ отрывки комедій Титинія незначительны. Они
принадлежатъ пятнадцати пьесамъ, заглавія которыхъ извѣстны, и со-
ставляютъ въ общей сложности нѳ болѣе 155 стиховъ, къ которымъ
можно прибавить еще до 30 стиховъ, принадлежащихъ неизвѣстныя»
комедіямъ. Вотъ нѣсколько отрывковъ въ переводѣ.

Въ комедія Валяльщица суконъ1' жена жалуется на мужа, 'расточаюищэ
семе#вчс имутгѳово и добры шагоо до еі врьд&шю;

За дурнаго м)жз, я-кіат:, мѳкя выдала:
Онъ тратить состояніе и ѣстъ мое прямное.

Тамъ же препираются между собой валяльщики суконъ к ткачихи. Нервы:
упрекаютъ ткачиху за лѣность;

Въ десять
лѣтъ соткать ты не могла единой тоги.

Ткачихи, зная цѣну своему ремеслу, выхваляются передъ валяльщиками;

Еслибъ мы не ткали, вамъ бы не было работы

Валяльщики жалуются на свое тяжелое положеніе:

Ня днемъ, ни ночью нѣть валяльщикамъ покою.

Въ комедіи пБлизнячваи (Оетіпа) женщина, не обладающая красотой, гово-
рить о себѣ:

Коли лицомъ противна я, пусть нравлюсь мужу нравами.

Оть Т. Квинтія Атты, второго лредставитзля комедіи тога,
осталось намъ не много отрывковъ, не больше 24—25 стиховъ. Ко
заглавіямъ намъ извѣстны, однако, одиннадцать егс комедій. Всѣ ати
заглавія чисто латинскія. «Эдялка» (ьдялическая комедія), «Теплыя
воды», «Примирительница», «Поздравленіе», «Ночнаяработа», «Тетка
съ материнской стороны», «Мѳгалезійскія игры», * Сатира», «Теща»,
«Молебствіе», «Отъѣзжающій рекрутъ». Въ «Теплыхъ водахъ», отъ
которыхъ, къ сожалѣнію, остались только два стиха, изображалась
жизнь римскаго общества въ водолѳчебный сезонъ на байскомъ бе-
регу Неаполитанскаго залива, полная любовныхъ интригъ и похож-
деній, соОлалПі. дуя мужчинъ и замужнихъ женщинъ. Одинъ изъ
сохранившихся двухъ стиховъ высказываетъ жалобу честныхъ жен-
щинъ на то, что изысканныя развратницы на этихъ водахъ соблаз-
няютъ мужчинъ, хода въ костюмѣ римскихъ матронъ. Но комедіи
Атты, суда по замѣчанію грамматика Діомеда, большею частью при-
надлежали къ такимъ, которыя изображали жизнь низшихъ слоевъ
населенія, заимствуя содержаніе изъ мелочныхъ лавокъ, харчевенъ
и мастерскихъ, и назывались по этому ГаЬегпагіае *). Какъ, однако,
далеко простиралась во время Атты свобода выбора сюжетовъ, видно
изъ того, что предметомъ его комедій могли Сыть имѣвшія священ-
ное значеніе мѳгалезійскія игры и даже молебствія. Года рожденія
Атты мы не знаемъ, но смерть его, по извѣстію Іеронима, относится

♦) Сломитъ іаЪегпа римляне обое начали собственно сколоченную маъ деоп
лапу. для продажа товаровъ, какъ-то: кияжкую, вяниую, лапу, гдѣ предавалась блмѵ
жмів, далѣе—мастерскую, напр., сапожную, наконецъ,трактиръ ыи лартемтю. Перево-
дить внражеяіе іаЬиІ а іьЬегпагіа словами 4о длинная «оледм, вагъ нікотэрве дѣлилъ
невѣрно.
къ 676 (78 до Р. X.); слѣдовательно, значительная часть его жизни
далеко заходить во вторую половину седьмого столѣтія Рима, захва-
тывая немного даже время Цицерона.

Главный представитель комедіи тоги, безспорно, Л. Афраній.
Въ этомъ насъ удостовѣряютъ единогласные отзывы римскихъ пи-
сателей, между прочимъ, Цицерона, Горація и Квинтиліана. Горацій
свидѣтельствуетъ, что его современники сравнивали Афранія съ
Менандромъ, а Квинтиліанъ прямо приписываетъ ему первое мѣсто
между представителями комедіи тоги, говоря: Іодаііз ехсеіііі Аігапіин,
хотя и сожалѣетъ, что въ его комедіяхъ встрѣчаются черты, свидѣ-
тельствующія объ его безнравственности. Годъ рожденія и смерти
Афранія намъ неизвѣстны, какъ и вообще неизвѣстна его біографія;
но несомнѣнно, что дѣятельность его принадлежала половинѣ седь-
маго столѣтія Рима: онъ былъ современникъ Г. Титія, М. Антонія
и Красса.

Афраній былъ весьма плодотовитымъ писателемъ. Намъ извѣ-
стно не менѣе сорока-трехъ заглавій *) его комедій. Заглавія эти
и соединенные съ ними отрывки, въ свою очередь, свидѣтельствуютъ
о большемъ разнообразіи у него комическихъ сюжетовъ, чѣмъ какое
мы видѣли у Титинія и Атты. Во-первыхъ, въ пьесахъ его играетъ
роль не одинъ римско-латинскій міръ, но и далекія мѣстности Ита-
ліи, какъ Брундузій. Затѣмъ его комедіи захватываютъ еще шире
область римскаго культа, чѣмъ какъ это мы видимъ изъ заглавій въ
комедіяхъ его предшественниковъ. Такъ у него есть комедія «Авгуръ»,
гдѣ въ самомъ названіи заключается стремленіе выставить въ коми-
ческой роли представителя духовной коллегіи, имѣвшей необыкно-
венно важное значеніе въ системѣ римскаго культа и тѣснѣйшимъ
образомъ связанной съ системой государственнаго порядка въ Римѣ.
Изъ одного отрывка этой комедіи видно, какъ мало опасался Афра-
ній подвергнуть язвительной насмѣшкѣ столь священное имя:

Какъ только нашего авгура схватить бѣснованіе,
Подумаешь, что море, небо и земля дрожатъ и рушатся.

♦) Вотъ эти заглавія: „Уведенная", „Ровесники", „Аукціонъ", „Авгуръ", „Брунду-
зійки", „Усыновленный Букконъ", „Парикмахерскій служитель", „Компиталін" (празд-
никъ перекрестковъ), „Двоюродные братья", „Преступленіе", „Выдача", „Отложенное",
„Разводъ", „Освобожденный", „Письмо", „Изъятый", „Свояченицы", „Пожаръ", „Не-
други", „Вольноотпущенникъ", „Мужья", „Тетки по матери", „Мегалезійскіл игры",
„Предзнаменованіе", „Пазтелій", „Процессія", „Пасынокъ", „Расточитель", „Выданный",
„Экономъ", „Очистильпос средство", „Отверженный", „Кресло", „Притворяющійся",
„Сестры", „Подозрительная", „Возмездіе", „Безразсудный", „Ѳаида", „Надпись", „Дѣ-
вица", „Близнецъ".

всвошцдя истопи лвткратуры.
Не менѣе знаменательно стремленіе Афранія касаться съ коми-
ческой стороны самыхъ основъ семейной жизни, какъ это показы-
ваетъ, напр., отрывокъ изъ его комедіи «Разводъ», гдѣ дочери жа-
луются на отца, не давшаго за ними обѣщаннаго приданаго и сдѣ-
лавшагося причиною развода:

Какъ прекрасно! молодыя женщины хорошія,
Вполнѣ приличныя, согласныя съ мужьями,
По низости отца вдругъ сдѣлались вдовами!

Отъ Афранія сохранилось болѣе четырехъ-сотъ разныхъ отрыв-
ковъ. Конечно, это очень мало послѣ столь плодовитой дѣятельности
римскаго Менандра. Большихъ отрывковъ нѣтъ. Есть, однако, нѣ-
сколько такихъ, которые представляютъ нѣкоторую цѣльность и по-
тому могутъ дать понятіе о литературномъ талантѣ писателя. Та-
ковъ, напр., отрывокъ изъ комедіи «Близнецъ», гдѣ высказывается
очень хорошимъ языкомъ такой взглядъ на вещи:

Коль можно-бъ было чарами людей плѣнять,
То всѣ старухи бы нашли любовниковъ.

Но юность, нѣжность тѣла и привѣтливость,
Вотъ ядъ, которымъ отравляютъ женщины.
Увядшимъ лѣтамъ не найти ужъ снадобей.

Въ той же комедіи жена говоритъ о своихъ отношеніяхъ къ мужу:

Я то послушна, то капризна съ нимъ,
Подъ часъ нарочно съ нимъ я ссору завожу,
Оскорбляю иногда ругательствомъ.

Въ комедіи „Рззводъ11 молодая женщина такъ себя характеризуетъ:

Бодра, жива, трезва, умна, воздержна я;

Мущинъ я не ищу, а если нужно, то
Всегда найдутся: молода я, не дурна.

Изъ приведенныхъ отрывковъ можно видѣть, какимъ бойкимъ
литературнымъ талантомъ обладалъ Афраній, какъ умѣлъ онъ гово-
рить ясно, остроумно и изящно. Не даромъ его комедіи держались
на сценѣ въ такое время, когда старая римская комедія, повидимому,
была забыта публикой и не могла имѣть привлекательности. Комедіи
Афранія давались еще въ первомъ вѣкѣ нашего лѣтосчисленія, какъ
свидѣтельствуетъ Светоній о комедіи «Разводъ». Тщательная обра-
ботка пьесъ этого комика ясно указываетъ, какъ стремилась комедія
тоги, въ лицѣ главнаго своего представителя, достигнуть возмож-
наго литературнаго совершенства, какое было достигнуто въ комедіи
плаща Теренціемъ. Подобно своему предшественнику предъидущаго
столѣтія, Афраній ревностно изучалъ Менандра и, какъ самъ при-
знается въ одномъ отрывкѣ, нѳ боялся дѣлать заимствованія не
только у него, но и у другихъ греческихъ писателей, даже и ла-
пшскихъ. если что находилъ у налъ достойное подражанія или воспро-
изведенія. Достигши такой выработки, комедія тоги является не
только не уступающею въ своемъ значеніи грекс-подражательной
комедіи шестого столѣтія, но и имѣющею предъ этою послѣднею
несомнѣнныя преимущества. Ути преимущества заключаются въ ея
оригинальности и національн!м-.ти содержанія, вь томъ, чего въ ко-
мѳдіи не замѣнитъ никакая изысканная литературная форма и чтб
сэстйпляеті одно изъ существенныхъ условій ея жизненности *).

Вступивъ на національную дорогу, римская комедія не хотѣла
остановиться на направленіи, сообщенномъ ей пьесами Титипія,
Атты и Афранія. Явиться на сцену съ латинскимъ и вообще ита-
лійскимъ содержаніемъ, облечь дѣйствующихъ лицъ въ народный
костюмъ, въ тогу, для нея оказалось недостаточнымъ. Хотя и съ
самостоятельнымъ содержаніемъ, и въ другомъ костюмѣ, комедія тоги,
ио своей постройкѣ и по литературной формѣ, стояла въ ближайшей
связи съ комедіей плаща, которая была для нея образномъ, моделью,
предметомъ для подражанія. Римская національная комедія не только
кроилась по этой модели во всемъ томъ, чтд касается внѣшней
обстановки и литературной формы, она сохранила у себя нѣкоторые
типы, установленные греческой комедіей, и даже прямо обращалась
къ ней за заимствованіемъ, какъ это мы только-что говорили по
отношенію къ Афранію, на основаніи его собственнаго заявленія.
Такимъ образомъ, для національнаго направленія оставалось еще
большое поприще. Можно было совсѣмъ уклониться отъ греческой
традиціи и обнаружить полную оригинальность какъ въ тинахъ,
такъ и въ самой внѣшней формѣ. И римская комедія сдѣлала этотъ
шатъ, приступивъ къ литературной обработкѣ атѳлланъ — новаго,
уже чисто италійскаго вида сценическихъ представленій.

Ателланы, какъ народный сценическій фарсъ, давно существо-
вали въ Римѣ. Названіе ихъ происходитъ отъ канпанся&го города
Ателяы (Аіеііа). Латинскіе историки, какъ Титъ Ливій, Валерій
Максинъ, прямо говорятъ, что ателлаяами назывался родъ представ-
леній, заимствованный отъ осковъ. Названіе, заимствованное отъ
осскаго города, можетъ служить этому живымъ подтвержденіемъ.
Нѣтъ, впрочемъ, никакихъ основаній думать, что ничтожный горо-
докъ Ателла былъ родиной самыхъ представленій этого рода. Мом-
зѳнъ даже полагаетъ, что римляне и совсѣмъ ничего не заимство-

*) Каіыггаіьмое сочиченіе о комедія тоін ирзаадлекегъ Нейвирху, бывшему по-
томъ професоромъ въ Кіевѣ. Оно носитъ заглавіе: Ве ГаЬсІа ІоДОа Ногтапогит. Асее-
вой! іаЬикгитп ІОйаіагніг ге!і<ц;іае. Ьіреіае, 1836. Но а ь настоящее время тля отрыв-
ковъ этой комедіи вуѵио пользоваться все-таки ие агамъ изданіемъ, к выше указаиинмъ
сборникомъ Риббеіа.
вали отъ основъ, кромѣ того, что назвали эту смѣхотворную коме-
дію съ дурацкими и чудовищными масками по имени ихъ города. Но
мнѣніе Момзепа въ своей существенной части стоитъ въ прямомъ
противорѣчіи со всѣми свидѣтельствами древности, говорящими вь
той лли другой формѣ объ опекойь происхожденіи зтой италійскоі
комедіи. Сущность ателланъ заключалась въ томъ, что въ нихъ
выводились постоянные провинціальные типы подъ видомъ масокъ,
выражавшихъ свойства этихъ типовъ. Эти типы и маски назывались
осскими (Озсае регзопае). Когда эта комедія съ постоянными масками
появилась въ Римѣ, мы нѳ знаемъ. Было ли время, когда иредстав-
лѳнія такого рода давались въ Римѣ, согласно заявленію Страбона,
на осокомъ языкѣ, слѣдовательно самими оспами, и тутъ были пе*
рѳняты римлянами, какъ это однажды случилось по отношенію къ
представленіямъ, даннымъ въ Римѣ этрусскими гистр-онамп, сказать
также трудно. Древнѣйшее историческое свѣдѣніе объ ателланахъ,
дошедшее къ намъ черезъ Ливія, касается ихъ въ тотъ моментъ,
когда онѣ являются заключительными пьесами, дивертисментамя
на римской сценѣ послѣ представленія греко-подражательной трагедіи.
Танинъ образомъ судьба ихъ, до появленія на римской сценѣ грехо-
иодражаголі.ыой драмы, остается для насъ зыадкой. Но изъ того,
что атѳлланскія представленія въ то время давались римскою моло-
дежью, а не пришлыми гистріопами, и что участіе въ этихъ пред-
ставленіяхъ нѳ лишало актёра гражданскихъ правъ, не служило по-
водомъ къ изгнанію ого изъ трибы и не препятствовало ему къ
поступленію въ поенную службу, слѣдуетъ закпочитт, чго, яо вре
мепи постановки Ливіемъ Андроникомъ на римской сценѣ грехо-
подражательной драмы, ателланы были уже вполнѣ національнымъ
представленіемъ, такимъ же, какъ и драматическая сатира (заіип),
но свидѣтель'!]ву Ливія (ѴП, 2), ѵъ единившаяся въ пестомъ сто-
лѣтіи съ ателлавамп.

Какъ бы то ни было, но дѣло въ томъ, что въ половинѣ седь-
мого столѣтія города эта народная комедія, выстукавшая до тѣхъ
поръ на театральную сцену только въ видѣ смѣхотворнаго и въ
частностяхъ импровивованнаго фарса въ заключеніе спектакля, стала
обработыватъся литературнымъ образомъ и завяла мѣсто на римской
сценѣ наравнѣ съ другими пьесами, построенными по правиламъ дра-
матическаго искусства. Виновниками такого переворота въ судьбѣ
ателланъ были два даровитыхъ и плодовитыхъ писателя, Помпояій
Болонскій и Новій. Даровитость ихъ видна изъ того, что они съуиѣги
придать своей литературной дѣятельности большое значеніе, а пло-
довитость доказывается количество хъ сохранившихся заіл&йій кгь
произведеній, доходящихъ у Помпоніядо 70, а у Новія до 43.
Предметы, составлявшіе содержаніе атѳлланъ, какъ ихъ обра-
бота'вали Поипоній и Повій, были очень разнообразны, насколько
представляетъ разнообразія провинціальная и деревенская жизнь
съ ея нравами, стремленіями, заботами, чуждыми жителямъ боль-
шихъ городовъ и представляющими на ихъ взглядъ много комиче-
скаго. Но основу ателланъ, ихъ спеціальность и особенность отъ
другихъ видовъ комедіи составляли четыре неизмѣнныхъ типа про-
винціальной жизни, изображавшіеся четырьмя характерными кампан-
скими, т. е. осскимн, масками. Эти характерныя маски, въ которыхъ
представлялись комическіе кампанскіѳ типы, были: Маккъ, Букконъ,
Паши, и Доменъ.

Роль Макка въ ателлавахъ—это роль дурака или простака, ко-
тораго всѣ бьютъ, всѣ надуваютъ, которому во всемъ неудача. На-
званіе это стойтъ въ связи съ греческимъ глагсломъ раххойѵ, быть
глупымъ, дуракомъ. Свойство глупости, влекущее за ссбой для
человѣка непріятности всякаго рода, сопровождаетъ Макка во всѣхъ
его положеніяхъ—является ли онъ въ роли солдата, въ роли трак-
тирщика, въ рели ссыльнаго, или зъ роли братъ, другого Макка, и
т. п. Такъ какъ съ глупостью Маккъ соединяетъ страстишку влюб-
ляться и хорошо поѣсть, то это давало ателланистамъ возможность
представить изъ него самую комическую фигуру, которая однимъ
своимъ появленіемъ па сцену могла возбудить неудержимый хохотъ
зрителей.

Въ сохранившихся отрывкахъ пьесы Помпонія «Макки близнецы»,
Маккъ является въ роли влюбленнаго и добивается свидапія у дѣ-
вушки- Та обѣщаетъ ему явиться попозже, когда стемнѣетъ; но
нужно себѣ представить фигуру Макка, когда, ощупывая возлюблен-
ную, оиъ, вмѣсто нея, находитъ переодѣтаго мужчину. Это смѣп'ноо
положеніе даетъ Макку поводъ къ цивической откровенности, ко-
торая охотно выслушивалась посѣтителями римскаго театра въ древ
ности, во отъ которой отвращается слухъ благовоспитанной публики
нашего времени. Въ комедіи Помпонія «Маккъ воинъ», Маккъ сра-
жается не съ непріятелемъ, а съ товарищемъ, отнимая у него его
порцію и убѣжденно говоря:

Пищу мнѣ за двухъ ѣсть слѣдуетъ

и преспокойно разсказывая о своемъ военномъ подвигѣ зрителямъ:
Сражался я съ товарищемъ за то, что мой обѣдъ... *)

Рядомъ съ Маккомъ, самою коническою фигурой ателлавъ **),

*) Стихъ яе сохранился вполнѣ. Надо полразумѣваті: „онь съѣлъ".

Изображенія характерныхъ масэп ателланъ можно видѣть у Фгвороии въ его
диссертаціи Не Іагѵіе всеиісів еі Лхигів сотісія аойчпогнга Вотаоогшп (Римъ, 1760),
выступала вь нихъ маска Буккона (отъ Ъпсса, щека). Это была тол-
стощѳкая фигура съ отвислыми губами, олицетворявшая собою обжор-
ство и болтливость. Но Букконъ не дуракъ и нѳ простофиля, какъ
Маккъ; онъ плутъ, хвастунъ и льстецъ, какъ паразитъ греческой
комедія. Онъ умѣетъ поддѣлаться къ старому богачу и сдѣлаться
его наслѣдникомъ. Такимъ онъ выступаетъ въ пьесѣ Помпонія «Усы-
новленный Букконъ». Онъ трусъ, но старается показать, что для
него ничего нѳ значитъ идти на смерть, какъ можно видѣть по со-
хранившемуся заглавію пьесы Номпонія: «Букконъ, нанявшійся въ
гладіаторы».

Маккъ и Букконъ—это роли, напоминающія англійскихъ кхауновъ.
роли шутовъ, зашполез, соотвѣтствующихъ въ новой итальянской
комедіи ііоіі’агіс ролямъ Пульчинеллы или Арлекина и Бригеллы.
Въ противоположность имъ, въ ателланахъ выступали двѣ другихъ
неизмѣнныхъ маски—Палпъ и Доссенъ, два типа, соотвѣтствующіе
въ новой итальянской комедіи ролямъ Панталона (РапЫопе) и Доктора
(БоМоге).

Иаппь (Раррив, Пажчо;, старикъ) представляетъ собой но дале-
каго, смѣшного, скупого, но вмѣстѣ сь тѣмъ богатаго и честолюбиваго
старика, у котораго страсть добиваться общественныхъ должностей,
ео который терпитъ постоянную неудачу на выборахъ, какъ ни
старается задобрить избирателей. Какъ у Помпонія, такъ и у Новія
мы находимъ пьесу, носящую заглавіе. «Палпъ обойденный», т.-е.
провалившійся на выборахъ. По потерпѣвъ разъ неудачу, често-
любивый старикъ не отчаивается въ успѣхѣ при слѣдующихъ вы-
борахъ. Онъ угощаетъ избирателей и за то принужденъ выслуши-
вать отъ сына такой упрекъ*

Отецъ, коли ты будешь приглашать тѣхъ избирататей,

То ты сидѣть въ гробу скорѣе будешь, чѣмъ въ курульномъ креслѣ

Папьъ терпятъ неудачи пе только въ спотгхъ чгстолюбввыхь
стремленіяхъ, но и въ дѣлахъ семейныхъ. Отбитъ ему отлучиться
изъ своего помѣстья въ городъ по своимъ надобностямъ, какъ жена
его принимаетъ къ себѣ любовника. Когда опъ, узнавъ объ этомъ,
возвращается неожиданно домой съ дороги, недовольная такимъ
- сюрпризомъ жена сердито накидывается на него съ вопросомъ:

Хочу я знать, зачѣмъ покинулъ ты дѣла внезапно въ городѣ?

Путешествіе его въ городъ также не обходится ему даромъ. Въ
«Живописцахъ» Помпонія на пего нападаютъ, на обратномъ пуп
въ имѣніе, разбойники и отнимаютъ у него десять тысячъ вик горіа

у Ваделера въ Эеькш&іег <Іев ЕйЪпедо&Юпв,адъЫсііопмігедевапіічшЧёі Сгесч»*
еі Нотаіоез Дерамбера я Свль'о подъ словами: Асеііапае Гаоиіас.
товъ (около 1,000 руб. сер.), хотя онъ и старался увѣрить ихъ,
что денегъ съ нимъ нѣтъ и что онъ оставилъ ихъ въ городѣ подъ
проценты. Старикъ, кромѣ того, любитъ выпить, какъ объ этомъ
свидѣтельствуетъ Помпоніѳва пьеса «Бутылка Паппа». Особенно
онъ долженъ быть комиченъ въ роли жениха, на чтб указываетъ
заглавіе пьесы Помпонія: «Невѣста Паппа». Этому типу кампан-
скаго помѣщика, зажиточнаго, скупого, стараго, честолюбиваго и
обзаведшагося молодою женой, соотвѣтствуетъ къ комедіи (іеІГагіе
типъ венеціанскаго купца Панталона, также богатаго и скупого.

Наконецъ, подъ маской Дѳссена или Дорсена (отъ (Іогзиш, спина,
горбъ) мы видимъ въ ателланахъ провинціальнаго философа и уче-
наго, съ серьезнымъ видомъ и сутуловатаго, человѣка, умомъ и зна-
ніемъ внушающаго уваженіе людямъ темнымъ и недалекимъ, но въ
сущности невѣжду и шарлатана. Онъ нетолько ученый, но и зна-
харь: къ нему обращаются въ случаяхъ воровства, когда нужно узнать,
кѣмъ совершена покража, и во всѣхъ случаяхъ, гдѣ требуется особая
сообразительность и недоступное простакамъ знаніе. Въ комедіи Пом-
понія «Философія», его спрашиваютъ:

И такъ, Доссенъ, коль ты такія вещи твердо помнишь,
Скажи же, кто то золото укралъ.

Но Доссенъ занимается своимъ рѳмѳслсмъ не изъ честолюбія, а
для наживы, и потому онъ на такіе вопросы отвѣчаетъ:

Отгадывать я даромъ не умѣю.

Роль его удивительнымъ образомъ совпадаетъ съ ролью Доктора
въ комедіи деП’агіе, юриста болонскаго университета, такого же
шарлатана, какъ и сутуловатый философъ кампанскаго типа.

Четыре неизмѣнныхъ маски *) были той канвой, на которой
развивалось содержаніе ателланъ, какъ въ періодъ ихъ существо-
ванія въ видѣ болѣе или менѣе импровизованнаго фарса, такъ и въ
литературной обработкѣ, за которую во второй половинѣ седьмого сто-
лѣтія взялись Помпоній и Новій. Но подъ перомъ этихъ искусныхъ
писателей прежнія рамки ателланъ стали расширяться и захватили
въ свою область многое такое, чтб не принадлежало имъ въ преж-
нее время. Такъ какъ сущность комическаго содержанія ателланъ
заключалась въ грубости, наивности и неуклюжести деревенскаго и
провинціальнаго быта, въ рѣзкомъ контрастѣ, въ какомъ этотъ бытъ
находился съ свѣтскою жизнью Рима, то не было ничего страннаго
въ томъ, что писатели-ателланисты перестали себя считать связан-
ными предѣлами Кампаніи, а стали выводить на сцену жителей и

*) Кромѣ этихъ характерныхъ масокъ, въ ателланахъ выступали на сцену маски
чудовищъ, какъ: Обжора Мандукъ, Торговскій Пнеонъ, Даніи и Маніи.
другихъ мѣстностей Италіи и даже обращаться къ другимъ на>>-
дамъ и отдаленнымъ провинціямъ. На это указываютъ заглавія.
«Помѳтійскіе воины*—у Новія, «Трапзальпійскіе Галлы» и «Сирій-
цы»—у Помпонія. Расширились рамки атѳлланъ но географически
только, но и по отношенію къ разнообразію самыхъ предметовъ, со-
ставлявшихъ ихъ содержаніе. Есть, правда, не мало заглавій, ука-
зывающихъ исключительно на деревню и деревенская занятія, ко-
торыя служили прежде главнымъ предметомъ зубоскальства смѣш-
ныхъ и уродливыхъ масокъ, выступавшихъ въ ателланакъ. Таковы
заглавія: «Паппъ земледѣлецъ», «Ослица», «Козочка», «Боровъ*,
«Свинья», «Мужикъ», «Полотье», «Корова», Вольной кабанъ», «Здо-
ровый кабанъ*—у Помпонія; «Земледѣлецъ», «Пастухъ», «Садов-
никъ», «Курятни», «Собиратели винограда» п др.—у Новія. Но,
затѣмъ, ателлаписты стали заходить въ область комедіи тоги и опи-
сывать нравы низшихъ слоевъ городскаго населенія, представителей
ремеслъ и другихъ запятій: валяльщиковъ суконъ, хлѣбниковъ, ры-
баковъ, дровосѣковъ, арфистокъ, сводниковъ, проститутокъ, гадаль-
щиковъ и т. п. На это указываетъ цѣлый рядъ заглавій, какъ:
«Валяльщики суконъ», «Хлѣбпикъ», «Рыбаки», «Арфистка», «Про-
давецъ невольницъ», «Домъ разврата»,—у Помпонія; «Валяльщики»,
«Свободные отъ работы валяльщики», «Валяльня» и т. м.—у Новія.

Ее довольствуясь набѣгомъ въ область комедіи тоги, Поипоній и
Повій стали браться и за сюжеты комедіи плаща, употребляя за-
главія, встрѣчаемыя у Теренція, какъ «АйеІрЬі» (Братья), и у Цеци-
лія, какъ «ЗуперЬѳЬі» (Молодые товарищи), или называя свои пьесы
словами, указывающими на изображеніе общихъ нравственныхъ ха-
рактеровъ, какъ у Новія: «Расточители», «Зложелатели», «Бережли-
вый», или у Помпонія: «Игроки», «Щеголиха».

Наконецъ, Помпсній и Новій, ища разнообразія сюжетовъ,
стали заходить и въ область греческой трагедіи, давая своимъ пье-
самъ такія заглавія. «Подставной Агамемнонъ», «Марсія» (у Пом-
понія), «Финикіянки» (у Новія). Такимъ образомъ зубоскальство
ателланъ потребовало себѣ на жертву и величавые сюжеты траге-
діи. Передъ ихъ насмѣшкой не устояли и римскіе праздники, какъ
говорятъ заглавія Помпоніѳиыхъ ателланъ: «Мартовскія календы»,
«Квинкватры» (Праздникъ Минервы на пятый день послѣ идъ), и
такіе священные и серьезные предметы, какъ: «Домашній ларъ»,
«Свадьба» (у Помпонія), «Судъ о смерти и жизни», «Похороны» (у
Новія).

Время процвѣтанія ателланъ есть первая четверть второй по-
ловины седьмого столѣтія Рима и преимущественно время Суллы, кото-
рый очень любилъ эти комедіи н даже упражнялся въ ихъ сочиненія.
Время литературной славы Л. Помпонія Болонскаго (Вопопіепвів) Іеро-
нимъ относитъ къ послѣднему году шестой Олимпіады, т. е. къ 664 (90
до Р. X.). Въ концѣ седьмого столѣтія ателланы еще Держались на
сценѣ, какъ видно ивъ свидѣтельства Цицерона, относящагося къ 698г.
(56 до Р. X.), что снѣ были даны послѣ трагедій «Клитемнестра» и
«Троянскій конь». Въ началѣ восьмого столѣтія Рима онѣ были вы-
тѣснены мимомъ, новымъ видомъ сценическихъ представленій, поль-
зовавшимся покровительствомъ Юлія Цезаря. При Августѣ ател-
ланы ничѣмъ собя нѳ обнаруживаютъ, но при Тиберіи онѣ не только
появляются на сценѣ, но и обнаруживаютъ такую политическую
смѣлость, что задѣваютъ самого императора. Къ этому времени дол-
женъ относиться третій составитель ателланскихъ комедій, Мук-
мій, котораго Макробій прямо называетъ возобновителемъ этого
вида комедіи, заброшеннаго послѣ Помпонія и Новія. Не смотря иа
на то, что актеры-ателланисты были при Тиберіи сенатскимъ декре-
томъ изгнаны изъ Рима и Италіи, мы видимъ ихъ снова на рим-
ской сценѣ при Калигулѣ, Неронѣ, Гальбѣ и Домиціанѣ. Они не
только существуютъ, но и дѣлаютъ смѣлыя выходки противъ каж-
даго изъ этихъ императоровъ. Калигула сжегъ живьемъ въ амфитеатрѣ,
при публикѣ, ателланиста, позволившаго себѣ въ одномъ стихѣ сдѣ-
лать колкій намекъ на императора; но публика любила эти пред-
ставленія и потому онѣ держались, не смотря на всѣ гоненія, и дер-
жались очень долго, судя потому, что мы встрѣчаемъ неудоволь-
ствіе на представленія ателланъ у отцовъ церкви, какъ напр., у
Тертулліана и Арнобія, возмущавшихся безнравственностью содер-
жанія пьесъ и безстыдствомъ тѣлодвиженій въ иірѣ актеровъ.
Чтб касается бтого послѣдняго пункта, то римскіе писатели здѣсь
расходятся съ св. отцами, находя даже ьъ грубомъ, нерѣдко цини-
ческомъ языкѣ героевъ этого рода комедіи «старинное изяще-
ство» *).

И въ этотъ періодъ, какъ и въ предыдущій, мы видикъ пре-
обладаніе поэзіи надъ прозой и въ поэзіи преобладаніе комедіи надъ
другими видами изящной литературы. Римская комедія, слѣдуя на-
ціональному направленію, въ это время почти завершила свой
циклъ, оставилъ слѣдующему періоду лишь литературную обра-
ботку мима, замѣнившаго при Юліѣ Цезарѣ на сценѣ атѳлляны.
Трагедія продолжала существованіе въ лицѣ Аттія, дѣятельность

’) Главное сочиненіе объ ателлапахь принадлежитъ Мучку- Ое ГаЬпІіа АіеІІіизів
еіс. І.ірвіае, 1840. По фрапцузехей литературѣ по атому вопросу можно рекомендовать
со’йгненія: Мейера, Йіаііез взг 1е іЬШгс Іаііп. Рагів, 1847, н ЭЭлі*етл«а дю-Мсри.гя,
Ніьюіте 4е Іа сотёЭіе апсіеппе, ІГ томъ. Въ русской объ ателланахъ можво читать
статію г. Благовѣщенскаго м II томѣ „Пропилеевъ“ и 18-ю лекцію моего I курса Лекцій.
кстораге началась еще въ предыдущемъ періодѣ, и въ лицѣ маю-
важнаго трагика Г. Юлія Яезаря Страбона. Сатира, какъ особый ввд
дидактической литературы, достигшій впослѣдствіи большаго и удач-
наго развитія подъ перомъ Горація, Персія и Ювенала, только что
была начата Луциліемъ. О другихъ видахъ поэзіи, не исключая
эпоса, въ пятидесятилѣтній промежутокъ времени отъ Гракховъ до
Цицерона, мало, слышно. Имена составителей эпиграммъ Помиклія,
Валерія, Адитуя, Порція Лицина и Кв. Лутація Катуха не играютъ
роли въ исторіи римской литературы. Сочиненіе Водкація Одяггн
.0 поэтахъ», хотя и писано было стихами, не представляю въ себѣ
ничего поэтическаго. Національная комедія и затѣмъ сатира зани-
маютъ главное мѣсто ьъ литературѣ рьзснктриваемой эп<хи.

Но, не выдвигаясь на первый планъ, проза этсго пятидесяти-
лѣтія сдѣлала огромные успѣхи. Особенно въ это время, полное
широкаго политическаго движенія, успѣло развиться н окрѣпнуть
краснорѣчіе.

Рядомъ талантовъ, въчислѣ которыхъ стоятъ имѳза Г. Гракха,Л. Брас-
са и М. Антонія, оно въ сравнительно короткій періодъ было доведено
до той степени обработки, которая дѣлала недалекимъ наступленіе времени
высшаго процвѣтанія, классической эпохи. Менѣе успѣховъ обнаружила
за этотъ періодъ исторія, но и она далеко ушла отъ Катоновскаго вре-
мени, стараясь нѳ только представить въ бслѣе обработанномъ видѣ
сказанія о временахъ отдаленныхъ, но и живо интересуясь собы-
тіями недавняго прошлаго и даже современностью. Ученая и техни-
ческая проза, съ своей стороны, также сдѣлала значительный шагъ
впередъ въ изслѣдованіяхъ права, древности, въ сочиненіяхъ фило-
логическихъ, риторическихъ и философскихъ, выставивъ между
прочимъ имена М. Юнія Гракхана, Кв. Юлія Тубѳрона, Кв. Муція
Сцѳволы, Л. Элія Стилона и Корпифиція.

Въ дэ-цицероновся,оѳ время не было въ Римѣ бслѣе значитель-
наго оратора, чѣмъ какимъ заявилъ сабѣ знаменитый народный три-
бунъ, Г. Семпроній Гравхъ, павшій жертвою своихъ вехнккгь
преобразовательныхъ замысловъ въ 633 г. (121 до Р. X.), тридцати
трехъ лѣтъ отъ роду. Высокое образованіе, великій государственный
умъ. необыкновенная сила воли и первоклассный ораторскій талантъ—
все соединилось въ этомъ человѣкѣ для того, чтобы дать ему вы-
дающееся мѣсто не только въ римской государственной жизни, но
и въ литературѣ, еслибъ его бурная политическая дѣятельность не
прекратила дней его раньше, чѣмъ эти способности могли получить
полное развитіе. Вотъ какъ оплакиваетъ Цицеронъ преждевременную
смерть Гракха, погибшаго, какъ н братъ его Тиберій, отъ руки
убійцъ въ революціонномъ движеніи. «Отъ его преждевременной
смерти понесли потерю и римское государство, и латинская литера
тура. О, еслибъ онъ не пожелалъ доказать больше любви къ брату,
чѣмъ къ отечеству! Какъ легко могъ бы онъ съ такимъ умомъ,
еслибъ жилъ дольше, достигнуть отцовской или дѣдовской славы!
Я не думаю, чтобы кто-нибудь былъ ему равенъ но краснорѣчію:
онъ величественъ въ выраженіи, мудръ въ мысляхъ и вездѣ серьезенъ.
Ему не пришлось .дать послѣдней отдѣлки своимъ произведеніямъ:
многое у него прекрасно задумано, но не вполнѣ отдѣлано. Если
кого, говорю я, должна читать молодежь, такъ этого оратора. Ибо
овъ не только можетъ изощрять умъ, но и питать его».

Отъ рѣчей Г. Гракха сохранились только отрывки; но и изъ
этихъ отрывковъ можно видѣть характеръ его смѣлаго краснорѣчія,
твердый типъ человѣка, сознающаго правоту своихъ стремленій,
внушающаго народу довѣріе и не боящагося сказать правду о сво-
ихъ сильныхъ противникахъ.

Вотъ, надр., нѣсколько отрывковъ, приводимыхъ Гелліемъ изъ
рѣчи Г. Гракха, которую онъ держалъ къ народу въ свою защиту, по
возвращеніи съ острова Сардиніи, гдѣ служилъ въ качествѣ квестора:
жилъ въ провинція, какъ того, по коему мнѣнію, требовала ваша польза,
а не такъ, какъ это было выгодно для моего честслюбіа. У меня не было пир-
шествъ и не стояли передъ столомъ красивые мальчпки, а за моимъ обѣдомъ ва-
ши дѣти были окружаемы большею скромностью, чѣмъ въ главной квартирѣ ла-
геря. — Я жилъ въ провинціи такъ, что никто не можетъ сказать, чтобъ я взялъ
подарокъ въ одинъ ассъ или болѣе того или чтобъ кто-нибудь изъ-за меча вве-
денъ былъ въ издержки Два года пробылъ а въ провинціи. Если въ мой домъ
вошла какая-нибудь развратная женщина, если чей-нибудь молодой рабъ былъ
обезпокоенъ для меня, то считайте меня за самаго низкаго и негоднѣйшаго чело-
вѣка въ мірѣ. Если я былъ такъ чисть дередъ рабами вашихъ дѣтей, то мо-
жете судить, какъ я жилъ съ вашими дѣтьми. Квириты! отправляясь изъ Рима,
я взялъ съ собою полные пояса золота, а принесъ ихъ изъ провинціи пустыми.
Другіе, взявъ съ собою бочки, наполненныя виномъ, привезли ихъ назадъ на-
полненными серебромъ".

Нападая на высокомѣріе звати, Граяхъ въ своей рѣчи, кото-
рою рекомендовалъ народу поддержать клонящіеся къ его пользѣ
предлагаемые имъ законы, выставлялъ на видъ поведеніе аристо-
кратической партіи въ такихъ примѣрахъ:

„Недавно прибылъ консулъ въ Теанъ, городъ Сидацизовъ (въ сѣверной Кам
па»ы;. Жена его сказала, что она хочетъ мыться въ мужской банѣ. Сидицки-
гіому квестору М Маріекъ дано было порученіе выгнать изъ баки тѣхъ, ксто-
рые тамъ мылись. Жена сообщаетъ мужу, что баня не такъ скоро была отдана
въ ея распоряженіе н была недостаточно вычищена. Вслѣдствіе этого быль по-
ставленъ на площади столбъ и къ нему приведенъ былъ знатнѣйшій человѣкъ
города М Марія. Съ яего была стащена одежда, и онъ былъ высѣченъ розгами.
Узнавъ объ этомъ, календы (жители городи Саіее, расположеннаго неподалеку
ои. Теана), сдѣлали постановленіе, чтобы во время пребываяія у нихъ рнмска-
го сановника никто не смѣть мыться въ банѣ Въ Фереитинѣ (городъ Лаціуміі
но гоВ же причинѣ, преторъ приказалъ схватить квесторовъ. Одинъ изъ нпі
бросился со стѣны; другой, который былъ схваченъ, былъ высѣченъ розгами-.

Тутъ уже видѣнъ народный трибунъ, знающій, чтд можетъ осо-
бенно возбудить страсти парода въ борьбѣ его съ противниками,
борьбѣ рѣшительной и неумолимой. Вотъ и другой примѣръ изъ
той же рѣчи:

„Какъ великЕ капризы и какъ велика заносчивость молодыхъ людей (аристо-
кратовъ), я приведу вамъ одинъ примѣръ. За нѣсколько лѣтл передъ симъ бнл
посланъ въ Азію въ качествѣ легата одинъ молодой человѣкъ, который тѣмъ вре-
менемъ не занималъ должности. Его несли на носилкахъ. Попался ему на встрѣ-
чу изъ черни вснузійской пастухъ и въ шутку, не зная, кого несли, спросилъ, до
мертваго-лк несутъ. Какъ только тотъ услышалъ это, велѣть поставить косіый
на землю и приказалъ бить пастуха веревками, кочѵрмми носилки были связаны
до тѣхъ поръ, пока онъ не испустилъ духъ“.

Въ приведенныхъ отрывкахъ мы видимъ примѣры того здороваго
краснорѣчія, которое полагаетъ свою силу пе во внѣшнихъ сред-
ствахъ искусства, а говоритъ языкомъ фактовъ, могущимъ дѣй
стволать на народную массу могущественнѣе самыхъ изысканныхъ
пріемовъ риторики и разсчитанной декламаціи. Но, когда пужно.
Г. Гракхъ умѣлъ дѣйствовать на слушателей и патетическою рѣчью,
какъ объ этомъ можетъ свидѣтельствовать небольшой отрывокъ, пе-
редаваемый Цицерономъ:

„Куда я теперь брошусь, несчастный? Куда обращусь? На Капитолій? Но
ояъ полонъ крови моею брата. Въ домъ свой? Ео не длг. того ля, чтобы уви-
дѣть свою несчастную мать, рыдающую и униженную?*

Приводя это мѣсто, Цицеронъ прибавляетъ, что зто было ска-
зано съ такимъ выраженіемъ глазъ, голоса, и съ такими жестами,
что даже враги оратора нѳ могли удержаться отъ слезъ.

Г. Гракхъ стоитъ во главѣ ораторовъ эпохи, необыкновенно
обильной представителями краснорѣчія. По въ виду той высокой
степени, на которую было поднято въ Римѣ краснорѣчіе умомъ,
образованіемъ и талантомъ Г. Гракха, дѣятельность другихъ ора-
торовъ его эпохи не представляется выдающеюся. До наступле-
нія цицероновскаго періода, послѣ Г. Гракха исторія литературы
нѳ можетъ пройти молчаніемъ лишь двухъ именъ, въ лицѣ ко-
торыхъ, по словамъ Цицерона, римское краснорѣчіе въ первый разъ
помѣрилось съ произведеніями великпхъ представителей аѳинской
трибуны. Мы говоримъ о М. Антоніи и Л. Лицикіи Крассѣ, не-
посредственныхъ предшественникахъ Цицерона, имена которыхъ
часто встрѣчаются на страницахъ его риторическихъ сочиненій,
отъ лица которыхъ великій ораторъ изложилъ главнымъ обра-
зомъ свои мысли о краснорѣчіи въ своемъ сочиненіи «Объ ора-
торѣ» и которыхъ онъ прославилъ въ своемъ классичезксмъ трудѣ,
посвященномъ исторіи римскаго краснорѣчія и носящемъ названіе
«Брутъ» или «О знаменитыхъ ораторахъ».

М. Антоній, консулъ 656 г. (99 до Р, X.), затѣмъ цензоръ 657
(97), во время междуузобной борьбы Марія съ Суллой стоялъ на
сторонѣ послѣдняго и потому былъ умерщвленъ по приказанію Марія
а Цияны въ 667 (87) г. Цицеронъ прежде всего указываетъ па ето
обдирную намять, ксторая оказывала ему необыкновенныя услуги.
Онъ не обладалъ полнымъ изяществомъ языка, но обращалъ большое
вниманіе какъ на выборъ к расположеніе словъ, такъ и на жести-
куляцію, прибѣгая при этомъ ко всякаго рода ораторскимъ сред-
ствамъ убѣжденія слушателя, являясь то уступающимъ, то яростно
нападающимъ, то грознымъ, то умоляющимъ. По мнѣнію Цицерона,
талантъ его былъ болѣе созданъ для судебнаго, чѣмъ для полити-
ческаго краснорѣчія. Изъ рѣчей М. Антонія славилась всего болѣе
его рѣчь въ защиту М. Аквилія, консула 653 (Ю1) г., который былъ
обвиненъ по закону о взяткахъ, но спасенъ отъ осужденія талан-
томъ и искусствомъ своего защитника.

Л. Хициній Крассъ родился въ 614 (140) г., тремя годами позже
Антонія, консульскаго званія достигъ въ 659 (95), цензоромъ былъ
въ 662 (92) и умеръ въ 663 (91) послѣ ожесточенной рѣчи, сказан-
ной имъ въ сенатѣ противъ консула Л. Марція Филиппа въ отвѣтъ
на оскорбленія, которыя консулъ нанесъ сенату въ своей рѣчи къ
народу, сказавъ, что онъ не можетъ управлять государствомъ при
'.асомъ сонатѣ. Пс словамъ Цицерона, рѣчь Крассъ отличала?1* важ-
ностью, которая не исключала остроумія и свѣтскости, стремленіемъ
къ чистотѣ и изяществу языка, ясностью и отчетливостью доказа-
тельствъ и уподобленій. Выступилъ на трибуну Крассъ тщательно
приготовленный. Жестикуляція его была сдержанная, рѣзкихъ пере-
мѣнъ въ голосѣ не было, лишь изрѣдка ровная рѣчь его дѣлалась
стремительною, раздраженною и исполненною скорби. Крассу оди-
наково были доступны успѣхи какъ въ судебномъ, такъ и въ поли-
тическомъ краснорѣчіи. Наибольшее впечатлѣніе произвела рѣчь про-
тивъ консула Марція Филиппа, котсрая, повидимому, и была причи-
ною скоропостижной смерти оратора *).

Историческая проза съ эпехи Гракховъ носитъ не тотъ харак-
теръ, какой ей сообщенъ былъ Катономъ и его послѣдователями.
Сильное развитіе краснорѣчія и ближайшее ознакомленіе съ прави-
лами греческой риторики отразились на историческомъ повѣствованіи
этого времени приложеніемъ къ нему риторическихъ пріемовъ, кото-

♦) Отрывка рѣчей к отзывы цреввихь сведены въ указанилВ книгѣ Мейера: Ста-
аіг-лп Кое ыстша ::а«п:ѵпи.
рыхъ пэтомъ уже и не оставляли латинскіе историки. Первымъ
историкомъ въ этомъ родѣ былъ Л. Цолій Антипатръ, шшиеавпий
семь книгъ римской исторіи, начиная съ описанія второй ігуничз-
ской войны. Онъ славился, между прочимъ какъ знатокъ права,
которому обучалъ и знаменитаго потомъ оратора Л. Лкцинія Красса.
Затѣмъ въ разсматриваемый періодъ римская исторіографія обнару-
жила попытки къ иракматичеса ому. направленію. Начало этому на-
правленію положено было Семпроніемъ Азѳлліономъ, по мнѣнію
котораго писать только о томъ, при какихъ консулахъ велась война,
при какихъ окончилась, кто послѣ войны вошелъ въ Римъ съ тріум-
фомъ и т. п.—«значитъ разсказывать дѣтямъ сказки, а не писать
исторію». Историческое сочиненіе его состояло ве менѣе, какъ изъ
14 книгъ, и разсматривало современную автору исторію, доходившую,
по крайней мѣрѣ, до 663 (91) г., къ которому относится разсказанная
Семпроніемъ смерть трибуна-демагога, И. Ливія Друза.

Время отъ Гракховъ до Цицерона положило также начало ме-
муарной и біографической литературѣ въ Римѣ. Первыми мемуари-
стами были М. Эмилій Скавръ, консулъ639 (115), и П. Рутилій
Руфъ, консулъ 649 (105): одинъ, написавшій свою біографію въ трехъ
книгахъ, а другой но меньшей мѣрѣ—въ пяти книгахъ. Сочиненія
ихъ не пользовались вниманіемъ въ послѣдующее время. За озна-
ченными составителями автобіографій слѣдовали Кв. Лутацій Ка-
тулъ, побѣдитель кимвровъ и консулъ 652 (102), описавшій свое
консульство и военные подвиги, и Л. Корнелій Сулла, оставившій
записки о своей жизни и дѣятельности въ двадцати-двухъ книгахъ.

Вь послѣднее время разсматриваемаго періода римская исторіо-
графія обогатилась нѣско.и>клми большими с-'чипс.тіями въ прежней
лѣтописной формѣ, разсматривавшими судьбу римскаго народа отъ
начала ея, или стъ близкой къ началу эпохи, до времени авторовъ. Та-
ковы были труды Кв. Клавдія Квадригарія, изобразившаго рим-
скую исторію отъ взятія Рима галлами до диктатуры Суллы, Вале-
рія Антіатскаго, написавшаго по меньшей мѣрѣ семьдесять-пять
книгъ римской исторіи отъ начала ея и также до диктатуры Суллы,
и Г. Лицинія И а кра, наиболѣе тщательнаго ивъ этихъ истори-
ковъ, любившаго въ своемъ повѣствованіи, не въ примѣръ другимъ,
обращаться къ источникамъ первой руки, какими были, напр., «По-
лотняныя книги». Всѣ три историка захватываютъ концомъ своей
жизни цицероновскую эпоху, въ особенности Лициній Макръ, умер-
шій въ 688 (66) г. и даже вслѣдствіе обвиненія его Цицерономъ по
закону о взяткахъ. Ни по языку, пи по методу историческаго
повѣствованія лакто изъ нихъ ве можетъ быть отнесенъ ль цнгг-
роновскому времени.
Къ до-цицероновскому періоду долженъ быть отнесенъ по своей
литературной дѣятельности и Л. Корнелій Сязевна, бывшій,
одлако, преторомъ въ 676 (78) г. и умершій въ 687 (67) г. на о.
Критѣ. Онъ представляетъ намъ высшую степень искусства, до ка-
кого могло дойти историческое повѣствованіе въ до-классическое время
римской литературы. Цицеронъ самымъ рѣшительнымъ образомъ воз-
вышаетъ его надъ всѣми предшественниками, хотя и заявляетъ, что
и его повѣствованію далеко еще до той высоты, на которой было
желательно видѣть римскую исторію великому оратору. Сизенна за-
нимался исторіей современныхъ ему событій и написалъ въ двад-
цати-трехъ книгахъ истерію войнъ союзнической и междуусобной,
обнаруживъ вездѣ большую тщательность въ обработкѣ матеріала.
Писалъ онъ языкомъ стариннаго склада, стараясь употреблять мно-
гія слова иначе, чѣмъ ихъ употребляли другіе, и находя, повиди-
мому, большое удовольствіе говорить языкомъ неупотребительнымъ.
Но Сизенна является памъ. во всякомъ случаѣ, прямымъ предше-
ствениикомъ Саллустія, который въ предисловіи къ своему «Каталинѣ»
слѣдовалъ образцу, данному Сизенпою.

VII. ІепсртД тісвЧгь рпші лтературы. А) Віп ІГцерт (673—711 = 81 — 43),
ЕлаипескЙ врнуі галіскЛ гмзы.—Ццертп, Цезарь, СшусгіІ, Варрвкъ Темню! —
5«ьіі и*г» вртіеп; мгуіп, Іукрегді.—Р«ші мд міціі-игь.

Началомъ классическаго періода римской литературы обыкно-
венно полагается время выступленія на общественное поприще Ц и-
цорона. Это же событіе произошло въ 673 (81) г., когда будущій
глава римской литературы произнесъ рѣчь въ гражданскомъ про-
цессѣ И. Квинтія. Но само собою разумѣется, что переворотъ въ
литературѣ, эпоха ея высшаго изящества, солной законченности формы
и совершенной зрѣлости мысли, наступили пе вдругъ, не тотчасъ
послѣ произнесенія первой адвокатской рѣчи Цицерона, тогда еще
двадцати-шести лѣтняго молодого человѣка. Новый періодъ литера-
туры обозначился вполнѣ не раньше конца седьмого столѣтія Рима
и начала восьмого, когда не только литературная дѣятельность са-
мого великаго оратора развилась въ полной силѣ, но я выступила
рядомъ съ никъ цѣлая фаланга ораторовъ и писателей, соревноваи-
гпигъ другъ друтл _ъ га .іапт дикости выработкѣ и изяществѣ своихъ
произведеній, когда латинскій сэыкъ уже обладалъ нѳ только пол-
нотою выраженія, созданнаго Цицерономъ, но и силой и неподра-
жаемымъ изяществомъ сдержанной рѣчи Юлія Цезаря, трезвостью
аттицизма Брута и Калька, когда онъ испыталъ разнообразіе сти-
хотворныхъ размѣровъ въ лирическихъ изліяніяхъ Катулла и выдер-
жатъ свою пробу зъ величавой поэмѣ Лукреція. Но и въ начагі
восьмого столѣтія города достигла своего апогея только римски
проза; поэзія жо, не смотря на Катулла и Лукреція, ожидала еще
своего высшаго разцвѣта, который окончательно наступилъ лишь»
второй четверти этого столѣтія, когда на литературномъ пспришѣ
блестѣли рядомъ имена Виргилія и Горація, Тибулла и Проперція,
'.'акимъ образомъ не менѣе семисотъ лѣтъ прошло со времени осно
ванія римскаго государства и около двухъ столѣтій со времени бли-
жайшаго знакомства римлянъ съ греческой словесностью, прежде,
’ чѣмъ въ Римѣ наступилъ золотой вѣкъ литературы, сначала для
прозы, а потомъ и для поэзіи. Высшимъ разцвѣтомъ прозы ознамс
нов&чея вѣкъ Цицерона, а классическимъ временемъ поэзіи сдѣлался
слѣдовавшій за нимъ вѣкъ Августа.

Вѣкъ Цицерона представляетъ собой необыкновенно богатое со-
держаніемъ время римской исторіи. Борьба политическихъ партій,
принявшая со времени Гракховъ бурный и насильственный харак-
теръ, достигла къ началу восьмого столѣтія крайняго напряженія.
Вопросъ уже шелъ не о томъ, останется ли окончательная побѣда
на сторонѣ демократіи или на сторонѣ олигархіи, а о томъ, устоитъ
ли среди неимовѣрной разнузданности личныхъ страстей, среди раз-
рушительныхъ бурь и переворотовъ сама ноликая республика, раз-
дираемая честолюбцами и обуреваемая анархіей. Съ безпримѣрнымъ
ожесточеніемъ партіи боролись въ сепатѣ и народныхъ собраніяхъ,
на форумѣ и на улицахъ Рима. Водвореніе порядка становилось все
болѣе и болѣе не подъ силу людямъ, преслѣдовавшимъ патріотиче-
скія цѣли и старавшимся удержать республику на пути мирнаго
развитія. Римское общество роковымъ образомъ шло къ военной дик-
татурѣ, которая ужасала патріотовъ, свыкшихся съ великими преда-
ніями республиканской свободы, но надвигалась на Римъ неумоли-
мыми обстоятельствами. Передъ началомъ тѣхъ грозныхъ событій,
которыя нанесли рѣшительный ударъ республикѣ, па политической
аренѣ появляется Цицеронъ—человѣкъ, соединявшій съ безспорнымъ
честолюбіемъ пламенную любовь къ отечеству в безпримѣрный въ
лѣтописяхъ Рима даръ краснорѣчія. Событія, патріотизмъ и оратор-
скій талантъ выдвинули его на первый планъ среди борцовъ за вѣ-
ковыя преданія Рима, за ненарушимость гражданской свободы, быв-
шей двигателемъ столькихъ великихъ дѣлъ въ республикѣ. Въ эт»й
борьбѣ, колоссальной ко своимі размѣрамъ и представлявшей гакъ
много трагическаго, я прошла жизнь Цицерона, главнаго предстали-
леля литературы своего времени и образцоваго писателя во всѣ*11
видахъ римской прозы, которая въ его многочисленныхъ сочине-
ніяхъ въ первый разъ достигла настоящаго классическаго значенія
М. Туллій Цицеронъ *) родился 3-го января 648 г. (106 до Р. X.).
въ имѣніи своего отца, въ странѣ вольсковъ, въ окрестностяхъ
Арпина. Родъ его, не смотря на свою древность, ничѣмъ не вы-
давался въ республикѣ. Предки Цицерона, стародавніе обитатели
земли вольсковъ, проводили жизнь въ запятіяхъ сельскимъ хозяй-
ствомъ и получи.'и свое прозвище, го словамъ Плинія, отъ гороха,
разведеніемъ котораго одинъ изъ нихъ занимался съ особеннымъ
усердіемъ. Отецъ его, римскій всадникъ, имѣя любовь къ литератур-
нымъ занятіямъ, обратилъ особенное влиманіе на воспитаніе своихъ
дѣтей. Съ этой цѣлью онъ поселился въ Римѣ и поручилъ руковод-
ство воспитаніемъ обоихъ своихъ сыновей—Марка, будущаго велика-
го оратора, и младшаго сына Квинта—знаменитому въ то время оратору
Л. Лицинію Кр&ссу. Между первоначальными учителями Цицерона мы
встрѣчаемъ и греческаго поэта Архію, прославленнаго впослѣдствіи за-
щитительною рѣчью своего ученика передъ судомъ и, благодаря ей,
оправданному. Съ раннихъ лѣтъ Маркъ Цицеронъ готовилъ себя къ ора-
торскому поприщу. Съ этою цѣлью онъ усердно посѣщалъ форумъ, гдѣ
въ то время выдающуюся роль въ краснорѣчіи играли М. Антоній и Л.
Кр&ссъ, и также охотно посѣщалъ театръ, наблюдая на игрою знаме-
нитыхъ трагиковъ, Эзопа и Росція. Для выработки литературнаго
слога онъ прилежно упражнялся, между прочимъ, въ переводахъ съ
греческаго въ стихахъ и прозѣ, посвящая свое вниманіе Гомеру и
Ксенофонту. Достигши вь,664 г. (90 до Р. X.) совершеннолѣтія и на-
дѣвъ платье взрослаго человѣка (Іо&а ѵіпііз), онъ приступилъ къ
изученію римскаго права чодъ руководствомъ авгура Сцеволы. Заня-
тія эти были на нѣкоторое время прерваны вступленіемъ ого въ воен-
ную службу въ 665 г. (89) подъ команду консула Помпея Страбона, но
были возобновлены въ слѣдующемъ году подъ руководствомъ Кв.
Муція Сцеволы, главнаго понтифика, брата Сцеволы авгура, кото-
рый передъ этимъ умеръ. Продолжая свое приготовленіе къ оратор-
скому поприщу, Цицеронъ принялся и за изученіе философіи, из-
бравъ себѣ учителями жившихъ въ Римѣ і-речсскихъ философовъ:
эпикурейца Федра, академика Филона и стоика Діодота. Для болѣе
основательнаго изученія не только практики, но и теоріи краснорѣ-

*) Кронѣ многочисленныхъ указаній, относящихся къ Цицерону въ древней литера-
турѣ, до насъ дошла его біографія, каиисаннам Плутархомъ Важнѣйшій матеріалъ для
знаковстч съ жизнію и дѣятельаостью Цицерона лредставляютъ намъ его сочиненія.
Изъ многочисленныхъ жнзтео іисавій великаго римскаго оратора, составленныхъ въ го-
лое. время, можно указать на монографіи Миддмтонп (Яізіогу о? іЬе ІіГе оГ Сіссго,
ОнЫіп, 1741—книгу, существующую во французскомъ п нѣмецкомъ переводахъ) и Фор-
сайту (ЕотвутЬ, ЬіГе оГ М. ТиИіаз Сісего. Ьопбон, 1864), на книгу Гастона Буаспе
(Сісёгоп еі іез пеня. Рагіл, 1866), и на иівѣстныя историческія сочиненія Друмана,
Хэрнвалл и Ампера.

всхокцля исторіи литературы.

90
чія, онъ слушалъ въ тоже время лекціи знаменитаго родоескаго ри-
тсра (учителя краснорѣчія) Молона. Занятія эти шли у него такъ
успѣшно, что онъ даже самъ могъ приступить къ составленію тео-
ріи ораторскаго искусства. Сохранившіяся двѣ книги сочиненія «Обь
изобрѣтеніи і соста’іляютъ плодъ этого ранняго усилія Цицерона уяс-
нить себѣ теорію ораторскаго образованія.

Только послѣ такого тщательнаго приготовленія Цицеронъ рѣ-
шился выступить на форумъ въ качествѣ адвоката и тѣмъ начатъ
свое ораторское поприще. Дебютомъ его была рѣчь въ гражданскомъ
процессѣ въ защиту П. Квинтія, рѣшившая дѣло въ пользу его
кліента, не смотря на то, что противную сторону защищалъ Гортен-
зій, самый видный адвокатъ того- времени. Событіе это относится
къ 673 (Ѳ1) году, и произошло вскорѣ послѣ того, какъ диктатор-
ская власть Суллы положила конецъ иного лѣтъ продолжавшимся
гражданскимъ междуусобіямъ и водворила тишину на форумѣ. Въ
слѣдующемъ году Цицеронъ выступаетъ уже въ уголовномъ процессѣ
въ качествѣ адвоката С. Росція Амѳрійскаго и выигрываетъ дѣло
тѣмъ болѣе трудное, чтс ему пришлось здѣсь явиться обвинителемъ
Хрисогона, одного изъ любимцевъ всемогущаго диктатора. Успѣхъ
Цицерона былъ великъ и имѣлъ для его адвокатноЁ карьеры ваяй*
значеніе; но, не чувствуя полной безопасности, онъ счелъ за луч-
шее оставить на время общественную жнзпь и удалялся въ Грецію
для довершенія своего образованія. Въ Авинахъ онъ принялся за
изученіе академической философіи подъ руководствомъ анаменитэ-
сти того времени, Антіоха, и въ то же время пользовался наставле-
ніями въ краснорѣчіи со стороны Деметрія Сирійца. Желая позна-
комиться на мѣстѣ съ ораторскимъ направленіемъ, господствовав-
шимъ въ греческихъ городахъ Азіи и сдѣлавшимся въ то время мод-
нымъ въ Римѣ, онъ отправился въ Малую Азію, гдѣ познакомился
съ наиболѣе извѣстными ораторами—Мелиппомъ Стратоникскимъ, Діо-
нисіемъ Магнѳзійскимъ, Эсхиномъ Книдскимъ и Ксѳновдонъ Адра-
митскимъ. Прибывъ на Родосъ, онъ встрѣтился тамъ съ своюгь
бывшимъ учителемъ, риторомъ Молокомъ, и снова сталъ пользовать-
ся его наставленіями, клонившимися къ тому, чтобъ отъучить Ци-
церона отъ крайностей направленія азіятскихъ ораторовъ и пріучить
къ воздержности въ фразеологій. Въ тоже время Цицеронъ не упу-
стилъ случая послушать уроковъ философіи у знаменитаго степи
Посидонія.

Двухлѣтнее путешествіе Цицерона съ образовательною цѣлію по
разнымъ городамъ европейской и азіятской Греціи принесло ему
огромную пользу. Философское и ораторское образованіе теперь бы-
ло закончено, и онь возвратился въ 677 (77) г. въ Римъ не голью
съ обновленными силами, но, по собственнымъ его словамъ, даже
почти другимъ человѣкомъ (ргоре шиіаіпз) по отношенію къ приго-
товленію себя къ ораторскому поприщу. Съ этого времени онъ все-
цѣло посвятилъ себя общественной дѣятельности, занимаясь адво-
катурой и отправляя разныя государственныя обязанности.

Вскорѣ по возвращеніи въ Римъ изъ Греціи, Цицеронъ, имѣя
около тридцати лѣтъ отъ роду, сталъ искати должности квестора,
которая была первою ступенью на высшей государственной лѣст-
ницѣ. Онъ былъ избранъ въ эту должность на 678-й (76) годъ едино-
гласно, всѣми центуріями. Въ слѣдующемъ году ему досталась по
жеребью, который обыкновенно метался между квесторами, по окон-
чаніи ими отправленія своей должности въ Римѣ, для занятія кве-
сторскихъ мѣстъ въ провинціи, западная часть Сициліи съ главнымъ
городомъ Мелибеемъ, гдѣ онъ обнаружилъ большую заботливость о
снабженіи Рима хлѣбомъ и въ тоже время своимъ благоразуміемъ
и справедливостью умѣлъ снискать общее уваженіе населенія. Во-
ротившись въ Римъ и занимаясь тамъ нѣсколько лѣтъ усиленно адво-
катурой, Цицеронъ, уже хорошо знакомый римскому обществу, безъ
труда получилъ на 684-й (68) годъ должность эдила, имѣя 36 лѣтъ
отъ роду. Къ этому году относится его знаменитый процессъ про-
тивъ Берреса, который онъ велъ по порученію сицилійцевъ, рѣшив-
шихся преслѣдовать судомъ своего бывшаго пропретора за его гра-
бительское и беззаконное управленіе. Въ 688 (66) г., будучи сорока
лѣтъ отъ роду, Цицеронъ исправлялъ должность пропретора. Къ
этому времени относится его первая политическая рѣчь. Сказана
она была въ защиту закона трибуна Манилія о порученіи Помпею
главнаго начальства на сушѣ и на морѣ въ войнѣ съ Митридатомъ.
Въ 690 (64) г. Цицеронъ былъ съ необыкновеннымъ торжествомъ
избранъ на слѣдующій годъ въ консулы, побѣдивъ безъ труда
всѣхъ своихъ соперниковъ, въ числѣ которыхъ былъ и знаменитый
Л. Сергій Каталина. Рѣчь противъ аграрнаго закона трибуна Серви-
лія Рулла и энергическое подавленіе заговора Каталины, доставив-
шее ему между прочими почестями титулъ «отца отечества», были
самыми яркими фактами его дѣятельности въ званіи консула.

По непостоянству судьбы, обыкновенно сопровождающей жизнь
человѣка, за достиженіемъ верха славы и величія, которой достиг-
нулъ Цицеронъ въ годъ своей консульской должности, послѣдовали
для него событія, полныя горя и мученія. Приверженцы демокра-
тической партіи не простили ему суроваго подавленія ихъ стремле-
ній въ лицѣ Каталины и его соучастниковъ, и съ самой минуты сло-
женія имъ съ себя должности стали его преслѣдовать съ неумоли-
мою жестокостью. Ему даже не дали произнести оправдательной рѣ-
90*
ди къ народу за казнь безъ суда римскихъ гражданъ, участвовав-
шихъ въ заговорѣ, и въ копцѣ концовъ добились того, что, обви-
ненный Клодіемъ, оеъ долженъ былъ въ 696 (58) г. удалиться въ из-
гнаніе, нѳ дожидаясь исхода процесса. «Отецъ отечества» былъ ли-
шенъ «огня и воды», имѣнія его были разорены, а день его на Па-
литикѣ былъ срытъ до основанія. Хотя въ слѣдующемъ іоду, бла-
годаря необыкновеннымъ усиліямъ друзой, Цицерону и удалось воз-
вратиться въ Римъ, при общемъ сочувствіи населенія не только
Рима, но и всей Италіи, но положеніе его было уже другое. При
господствѣ военнаго тріумвирата (Помпея, Цезаря и Красса) и раз-
нузданности демагоговъ, ему уже не было свободнаго поля дѣйствія.
Вліяніе краснорѣчія его оказывается въ это время не достаточнымъ,
чтобы защитить свсихъ друзей въ судебныхъ процессахъ: неуспѣхъ
его въ защитѣ Милона въ 702 (52) г. служитъ однимъ изъ важныхъ
свидѣтельствъ умаленія политическаго значенія великаго оратора.
Вь 703 (51) Цицеронъ отправился въ званіи проконсула для управ-
ленія Киликіей, но по возвращеніи не мсгъ добиться за свои воен-
ные подвиги обычнаго для побѣдителей тріумфа. Начавшаяся вслѣдъ
затѣмъ въ началѣ 705 (49) междуусобная война между Цезаремъ и
Помпѳемъ и водвореніе въ Римѣ диктатуры Цезаря поставили Ци-
церона еще въ болѣе затруднительное положеніе. Онъ долженъ былъ
почти совсѣмъ удалиться отъ общественной дѣятельности и искать
утѣшенія въ литературныхъ занятіяхъ. Убіеніе Цезаія, 15 марта
710 (44) г., вызвало Цицерона снова на публичную арену, дало ему
возможность снова развернуть во всемъ блескѣ свои ораторскія да-
рованія и государственную дѣятельность, но его страстная борьба
противъ Антонія, памятникомъ которой служатъ четырнадцать Фи-
липпикъ, и бездушіе Октавіана, нредавшаго его на жертву смер-
тельному врагу, сдѣлались причиною его гибели. Онъ былъ внесенъ
въ списки проскрипціи новаго тріумвирата (Октавіана, Антонія и
Лепида) и умерщвленъ агентами Антонія въ своемъ имѣніи но бли-
зости Гаэты, 7-го декабря 711 (43) г., на 64-мъ году отъ рожденія

Литературная дѣятельность Цицерона была необыкновенно пло-
довита и въ тоже время очень разнообразна. Основаніемъ ея были
тиьчи, которыя онъ оставилъ въ такомъ большомъ количествѣ, до
каксго не достигала производительность ни одного римскаго оратора.
За ними слѣдуютъ риторическія сочиненія, т. е. сочиненія, относя-
щіяся къ исторіи и теоріи краснорѣчія; далѣе политическія и фи-
лософскія произведенія, нѣсколько историческихъ сочиненій и, на-
конецъ, письма, собранныя его почитателями послѣ его смерти. Къ
этому нужно прибавить еще разные опыты въ стихотворномъ родѣ,
которые, впрочемъ, въ виду подавляющэй массы и образцоваго ха-
рактора прозаическихъ его произведеній, не имѣли значенія въ гла-
захъ современниковъ великаго римскаго писателя, мало обращали
на себя вниманія въ послѣдующее время и были скорѣе предметомъ
сожалѣнія, чѣмъ удивленія для римскихъ критиковъ. Ни въ одномъ
изъ поименованныхъ видовъ, сочиненія Цицерона не дошли до насъ
вполнѣ, сохранились же или часть сочиненій, принадлежавшихъ то-
му иля другому отдѣлу литературной его производительности, или
только нѣкоторые отрывки, какъ это слѣдуетъ сказать относительно
его историческихъ и поэтическихъ произведеній. Несмотря иа то,
масса дошедшихъ до насъ произведеній Цицерона такъ велика, что
съ нею не можетъ идти въ сравненіе ничто, сохранившееся намъ
отъ плодовъ литературной дѣятельности какого бы то пи было дру-
гого римскаго писателя.

По словамъ самого Цицеропа, ни одинъ ораторъ, даже между
Греками, не написалъ столько рѣчей, сколько написано имъ. Между
тѣмъ Цицерону было извѣстно болѣе 150 рѣчей Катона Старшаго.
Это даетъ намъ понятіе о томъ, какъ велика была литературная
производительность его въ краснорѣчіи. Сохранилось же намъ всего,
въ болѣе или менѣе полномъ видѣ, 56 рѣчей Цицерона; о двадцати,
сверхъ того, мы знаемъ кое-что по отрывкамъ, да о 33 только по
заглавіямъ. Дошедшія до иасъ рѣчи Цицерона слѣдовали одна за
другою въ такомъ хронологическомъ порядкѣ:

1)	Рѣчь „въ запіггу П. Квиетія1, ведшаго гражданскій процессъ сь нѣкіпмъ
С. Невіемъ, незаконно присвоившимъ себѣ его имущество, Противниками Ци-
церона были извѣстные тогда адвокаты Гортензій и Л. Марцій Филиппъ. Эта
первая публичная рѣчь Цицерона, не свободная отъ нѣкоторой логической сла-
бости и ихіншествъ изложенія, хотя и обличающая несомнѣнный ораторскій та-
лантъ, была произнесена въ 673 (81 до Р. X.) г.

2)	Рѣчь, произнесенная въ 674 (80) г. въ „защиту Секста Росція Амерійсяа-
го *), который былъ обвиненъ виновниками смерти своето отка, присвоившими
себѣ его кмѣпія, въ отцеубійствѣ. Очень искусно построенная, но не чуждая из-
лишняго риторическаго украшенія, она имѣла огромный успѣхъ, особенно въ
виду той смѣлости, съ какою Цицеронъ выступилъ обвинителемъ человѣка, стоян-
иагс въ очень близкихъ отношеніяхъ къ Сутлѣ, вольноотпущенника Хрисогона..

3)	„Въ защиту кв. Росція комика", обвлнеиааго въ мошенничествѣ по денеж-
номъ дѣламъ. Относится къ 678 (76) г.

4)	„Противъ Цецилія", бывшаго квесторомъ въ Сициліи. Она составляетъ
какъ бы введеніе къ процессу противъ Верреса, который, желая избавиться отъ
обвиненія Цицерона, хотѣлъ предупредить его, поручивъ обвинить себя своему
бившему квестору, чтобы тѣмъ легче выпутаться изъ бѣды.

6—10) „іЦютивъ Верреса". Изъ этихъ шести рѣчей произнесена была только
одна первая. Остальныя были составлены язч. заготовленнаго матеріала, кото-

*) По русски зта рѣчь перевецека «. Р’іетовцелымъ похъ заглавіемъ: Рѣчь Марка
Тумія Цицерона къ защиту Секста Росція Амерійсхаю. Кіевъ, 1869.
рымъ Цицерону не ирншлось воспользоваться въ виду того, что Верресь послѣ
первой рѣчи, предвидя свое осужденіе, добровольно удалился въ изгнаніе.

11)	„Въ защиту М. Фонтея", обвиненнаго жителями Нарбоннской Галліи въ
притѣсненіяхъ п вымогательствахъ, относится къ 685 (69).

12)	,.Въ защиту Авла Цецпвы", по споркому вопросу о наслѣдствѣ. Эта рѣчь,
обличающая большое знаніе права въ Цицеронѣ, относится также къ 685 (65).

13)	„О главномъ военномъ начальствѣ Гнея Помпея'', въ защиту закона три-
буна Манилія, требовавшаго назначенія Помпея главнокомандующимъ въ вой-
нѣ съ Мнтрндатояъ *). Рѣчью этой, свидѣтельствующею о полномъ разцвѣтѣ ора-
торскаго таланта ея автора, Цицеронъ ознаменовалъ годъ своего нреторсгва,
688-й (66).

14)	„Вл, защиту Авла Клузнтія Авита“, обвиненнаго въ отравленіи своего
отчима. Рѣчь составлена искусно и интересна по яркой картинѣ современныхъ
нравовъ. Произнесена въ томъ же іоду, какъ н предъидущая.

15—17) „Объ аграрномъ законѣ11 піютивъ II. Ссрвилія Рулла, народнаго три-
буна, хлопотавшаго о надѣленіи землею бѣдныхъ гражданъ. Изъ четырехъ рѣчей,
произнесенныхъ по этому поводу Цицерономъ вслѣдъ за вступленіемъ въ долж-
ность консула 691 (63), до пасъ дошли только три, и то далеко не вполнѣ Одна
изъ нихъ была произнесена въ сенатѣ, а двѣ въ народномъ собраніи. Зрѣлость
таланта проявляется въ этихъ рѣчахъ самымъ яркимъ образомъ.

18)	„Въ защиту Г. Рабнрія", сенатора обвиненнаго въ убіеніи, тридцать-
шесть лѣтъ назадъ, взбунтовавшагося трибуна Сатурнина. Это второе сраженіе,
на которое былъ вызванъ Цицеронъ, вступивъ въ должность консула, партіей
демагоговъ, было имъ выдержано такъ же побѣдоносно, какъ и первое.

19—22) „Противъ Катнлины". Четыре знаменитыхъ рѣчи, вызванныя откры-
тіемъ заговора, организованнаго Каталиной съ цѣлію ниспроверженія существую-
щаго порядка въ республикѣ, принадлежатъ къ наиболѣе извѣстнымъ ораторскимъ
произведеніямъ Цицерона. Первая и послѣдняя изъ нихъ произнесены были въ се-
натѣ. а вторая и третья въ народномъ собраніи и относятся по времени къ двумъ
послѣднимъ мѣсяцамъ года консульства Цицерова.

23)	,.Въ защиту Л. Мурены'1, обвиненнаго въ нарушеніи закона объ исканіи
должности. Рѣчь эта относится ко времени дѣла о заговорѣ Катилины и отличается
отъ другихъ особеннымъ остроуміемъ.

24)	„Въ защиту П. Корчслія Суллы", обвиненнаго въ участіи въ заговоръ Ка-
талины. Эта искусная рѣчь произнесена была въ 692 (62).

25)	„Въ защиту А. Лпцнкія Архія11, .речсскаго поэта, бывшаго Цпцероновв
учителя, у котораго оспаривали право римскаго гражданства. Относится къ тому
же году.

26)	„Въ защиту Л Валерія Флакка", обвиненнаго по закону въ вымогатель-
ствахъ, какія Флаккъ позволилъ себѣ въ качествѣ пропретора въ Азіи. Про-
цессъ этотъ происходилъ въ 695 (59) г.

27—30) Четыре рѣчи, произнесенныя „во возвращеніи'1 изъ ссылки — одна
благодарственная къ сенату, другая благодарственная къ народу, третья передъ
понтификами по вопросу о правѣ выстроить домъ на мѣсто срытаго Клодіемъ и
четвертая въ сенатѣ по поводу заявленія коллегіи гаруспвковъ сенату касательно
оскверненія священныхъ мѣстъ, заявленія, которое, но мнѣнію Цицерона не
приложимо къ дѣлу о возобновленіи имъ дома на мѣстѣ, посвященномъ Клодіемъ

*) Переведена на русскій язикъ г. Ростовцгванъ подъ заглавіемъ: „Рѣчь М. Т.
Цицерона о назначеніи Кипя ГТомпея полководцемъ. Кіевъ, 1862.
Свободѣ. Первыя три рѣчи произнесены въ 697 (57), а послѣдняя въ слѣдую-
щемъ году.

31)	.,Въ защиту П. Сестія", обвиненнаго партіей Клодія въ употребленіи на-
силія по отношенію къ народному собранію, когда Сестій, въ качествѣ народнаго
трибуна, хлопоталъ о возврглценін Цицерона изъ ссылки. Рѣчь составлена образ-
цово н относится къ 698 (56).

32)	„Противъ Ватинія“. выступившаго свидѣтелемъ въ процессѣ Осетія.

33)	„Въ защиту М. Цезія", обвикеянаю въ убійствѣ александрійскаго посла
и въ покушеніи отравить Клодію, распутную сестру кавЬстьаго Клодія. Рѣчь осо-
бенно интересна для изученія римскихъ вравовъ этсго времени. Откосится, какъ
и предыдущая, къ 698 (56).

34)	„О консульскихъ провинціяхъ11, рѣчь, произнесенная въ томъ же году съ
цѣлью поддержать предложеніе о продленіи Цезарю проконсульства въ
Галліи.

35)	„Въ защиту Л. Корнелія Бальба", у котораго оспаривалось право римска-
го гражданства. Относится къ тому же году.

36)	„Противъ Л. Кальпурнія Пизояа“, сказанная въ 99 (55) г. въ сенатѣ, въ
отвѣтъ на нападеніе Пизона, который былъ отозванъ изъ своей провинціи по
требованію Цицерона.

37)	„Въ защиту Гн. Бланція", обвиненнаго по закону въ образованіи об-
ществъ съ цѣлью пріобрѣтенія голосовъ народа на выборахъ. Годъ произнесекія
700-й (54).

38)	„Въ защиту Г. Рабнрія Постума'-, обвиненнаго по закону о взяткахъ.
Относится къ тому же году и принадлежитъ къ числу слабыхъ

39)	„Въ защиту Т. Линія Милона'-, обвинениато по дѣлу объ убійствѣ Клодія.
Рѣчь принадлежитъ къ числу самыхъ знаменитыхъ, и въ настоящей своей редак-
ціи, сдѣланной уже послѣ ея произнесенія, представляетъ образцовое ораторское
произведеніе. Относится кь 702 (52).

40)	„Въ защиту М. Марцелла", скатана въ 708(46). въ сенатѣ, не столько въ
защиту Марцелла, сколько въ благодарность Цезарю, позволившему этому при-
верженцу Помпея возвратиться въ отечество.

41)	„Въ защиту Кв. Лигарія", обвиненнаго во враждебныхъ чувствахъ къ
Цезарю. Того же года, какъ и предыдущая.

42)	„Въ защиту царя Де.іотара ', обвиненнаго въ покушеніи на жизнь Це-
заря. Откосится къ 709 (45). Сказана была, какъ и рѣчь „За Лигарія". передъ
Цезаремъ.

43—56) Нетыркадцать „‘Филиппинъ", рѣчей противъ Антонія,произнесенныхъ
въ 710 (44) я въ 711 (43) годахъ и представляющихъ необыкновенный интересъ
для исторіи послѣдняго времени римской республики, достойнымъ образомъ заклю-
чаютъ собой длинный рядъ дошедшихъ до насъ рѣчей Цицерона. Названьи эти
рѣчи Филиппинами чо образцу знаменіггыхь рѣчей Демосѳена противъ Филиппа
Македонскаго, съ которыми опѣ имѣютъ много сходства по патріотическому жа-
ру, по гражданскому мужеству и по высокимъ цѣлямъ, одушевлявшихъ обоихъ
великихъ сратсровъ.

Сохранившіяся рѣчи Цицерона представляютъ вамъ достаточ-
ный матеріалъ для сужденія объ его ораторскомъ талантѣ и о той сте-
пени, на которую возведено было имъ римское краснорѣчіе. Исто-
рикъ римской литературы въ первый разъ имѣетъ здѣсь дѣло не
съ отрывками, сохранившимися въ видѣ цитатъ у позднѣйшихъ пи-
сатѳлей, а съ цѣльными произведеніями, дающими возможность ви-
дѣть мазеру оратора съ первыхъ словъ его вступленія до послѣд-
няго слова заключенія.

Не всѣ дошедшія до ласъ рѣчи одинаковаго достоинства. Есть
между ними и относительно слабыя, какова, напр., рѣчь- «въ защиту
Г. Рабнрія Постума» или даже «въ защиту Архіи» поэта, есть та
кія, въ которыхъ талантъ Цицерона еще не представляется окрѣп-
шимъ и ораторская манера установившеюся, каковы первыя его
рѣчи «за Квинтія» и «за Секста Росція Амерійскаго»; но все со-
браніе рѣчей, вмѣстѣ взятое, говоритъ, съ одной стороны, о вы-
сокомъ дарованіи оратора, а съ другой — о такой полной выработкѣ
ораторскаго стиля, до какой римское краснорѣчіе никогда не дости-
гало. Чтеніе рѣчей Цицерона постоянно и самымъ положительнымъ
образомъ убѣждаетъ, что авторъ ихъ не только ораторъ по призва-
нію, который обладаетъ всѣми нужными для своей профессіи при-
родными внутренними качествами — бойкостью ума, живостью во-
ображенія, горячностью чувства, обширнымъ и легкимъ даромъ сло-
ва, но и ораторъ по образованію, который постоянно стремится до-
стигнуть въ своей роли всѣхъ тѣхъ преимуществъ, какія можетъ
доставить тщательное ея изученіе, неустанная работа надъ собой,
надъ своими природными средствами. Приступивъ къ своему дѣлу
послѣ обстоятельнаго ознакомленія съ правомъ, литературой и фило-
софіей, внимательно изучивъ произведенія великихъ ораторовъ
Греціи, не переставая искать опоры для своей мысли въ памятнк
кахъ отечественной исторіи, Цицеронъ на каждомъ шагу обнаружи-
ваетъ стремленіе къ совершенству формы, съ одной стороны стара-
ясь дѣйствовать на слушателей ея полнотою, съ другой—придавая ей
изящество обдуманнымъ выборомъ словъ, разсчитанною на усиле-
ніе эфекта ихъ разстановкою и такимъ сочетаніемъ предложеній
и періодовъ, при которомъ стройтость, округленность и благозвучіе
рѣчи достигаютъ чарующаго впечатлѣнія на слушателя. Этой высо-
кой выработки формы, сообщенія ей дѣйствительно классической за-
конченности, онъ достигъ столько же глубокимъ усвоеніемъ себѣ
всѣхъ тонкостей теоріи краснорѣчія, надъ изученіемъ которой онъ
работалъ неустанно до конца жизни, сколько и безпрерывнымъ, ни-
когда не прекращавшимся домашнимъ упражненіемъ въ краснорѣ-
чіи, пренебреженіемъ къ которому онъ объясняетъ упадокъ оратор-
скаго таланта въ Гортензіи и посредственъ котораго самъ онъ, по
собственнымъ словамъ, никогда нѳ переставалъ увеличивать силу
своего дарованія. Всякій талантъ требуетъ за собой постояннаго ухо-
да, всякая дѣятельность, чтобы быть возможно совершенною, тре-
буетъ постояннаго напряженія. Цицеронъ понималъ эту истину во
всей ея пирогѣ и, слѣдуя ѳя внушеніямъ. возвелъ свое ораторское
искусство до степени обаянія, на которой ему не было соперниковъ,
и вмѣстѣ съ тѣнь придалъ латинской рѣчи силу, ясность, чистоту,
вкусъ и благозвучіе, до него невѣдомыя. Мы говорили, что не во
всѣхъ рѣчахъ Цицеронъ является въ полнотѣ своего таланта. Иног-
да стараніе ето дѣйствовать внѣшними средствами искусства перехо-
дитъ за предѣлы естественности, иногда онъ усиливается прикрыть
блескомъ краснорѣчія слабость аргументовъ, лежащую въ природѣ
защищаемаго имъ дѣла, нерѣдко онъ переходитъ мѣру въ нападе-
ніи на противника, нерѣдко также слишкомъ выставляетъ впередъ
свою личность и высокомѣрно говоритъ о своихъ заслугахъ предъ
отечествомъ; но цѣлый рядъ рѣчей, образцовыхъ по замыслу, по-
стройкѣ и изложенію, и громко говорящихъ объ истинномъ оратор-
скомъ искусствѣ, даетъ Цицерону полное право считаться первымъ
римскимъ ораторомъ, не уступающимъ въ тоже время ни одному
изъ самыхъ высокихъ представителей краснорѣчія древняго и но-
ваго времени. Такія рѣчи, какъ въ защиту закона Манилія о пору-
ченіи Помпею главнаго военнаго начальства въ войнѣ съ Митрида
томъ, какъ двѣ рѣчи къ народу противъ П. Сервилія Рулла, рѣчь
въ защиту Милона, вторая филиппика противъ Антонія, останутся
навсегда памятниками самаго высокаго краснорѣчія въ исторіи все-
мірной литературы.

Рѣчи Цицерона составляютъ главную и основную часть его ли-
тературной дѣятельности, ту, которая наиболѣе отвѣчала его при
роднымъ свойствамъ, ближайшимъ образомъ была связана съ сго по-
литическимъ значеніемъ и по преимуществу составила славу его
имени въ потомствѣ. Но, представивъ въ своихъ рѣчахъ высшую
степень, какой могли римляпѳ достигнуть въ ораторскомъ искусствѣ,
Цицеронъ рядомъ съ этимъ старался ввести своихъ соотечественни-
ковъ въ сущность этого искусства и представилъ имъ цѣлую серію
сочиненій, относящихся къ теоріи и частію къ исторіи краснорѣчія.
Поэтому вслѣдъ за рѣчами ближайшее мѣсто въ нашемъ изложеніи
должно быть предоставлено риторическимъ сочиненіямъ великаго
римскаго оратора.

Рядъ этихъ сочиненій начинается его юношескимъ сочиненіемъ
«Объ ораторскомъ изобрѣтеніи», которое состоитъ изъ двухъ книгъ
и составляетъ часть риторики, составленной Цицерономъ въ видѣ
компиляціи изъ греческихъ и частію латинскихъ учебниковъ. Въ
виду другихъ риторическихъ сочиненій Цицерона, этотъ юношескій
трудъ мало имѣетъ значенія, въ чемъ признавался перазъ и самъ
его авторъ впослѣдствіи.

Первый серьозный трудъ Цицерона по теоріи краснорѣчія есть
его сочиненіе въ трехъ книгахъ «Объ ораторѣ», изданное въ 690
(55) г. Оно представляетъ собой зрѣлый плодъ не только оратор-
ской дѣятельности автора, но и егс широкаго философскаго образо-
ванія. Мысли свои объ ораторскомъ искусствѣ, его значеніи въ го-
сударствѣ, средствахъ, при помощи которыхъ достигается возмож-
ная его высота, онъ излагаетъ въ видѣ разговора объ этомъ пред-
метѣ, который будто бы происходилъ въ 663 (91) г. между орато-
рами Л. Лициніѳмъ Краевомъ и М. Антоніемъ при участіи извѣст-
наго юриста Кв. Сцѳволы авгура, Г. Юлія Цезаря Страбона, Кв.
Лутація Катула и двухъ молодыхъ ораторовъ, учениковъ Красса.
Г. Авреліи Котты я П. Сульпиція Руфа. Главное лицо разговора
Крассь, на тускуланской виллѣ котораго происходитъ эта бесѣ-
да. Онъ придаетъ краснорѣчію необыкновенно важную роль въ
государствѣ и требуетъ .дня оратора широка^.- образованія. Эго
положеніе оспаривается Сцеволой, который нѳ признаетъ ни важ-
ности роли оратора, ни потребности для него въ широкомъ обра-
зованіи. Его отчасти поддерживаетъ М. Антоній, въ глазахъ ко-
тораго самое важное для оратора—постоянное упражненіе въ красно-
рѣчіи, какое требуется обыкновенными условіями жизни форума.
Развивая свой взглядъ на сущность ораторскаго искусства, Крассъ
заявляетъ, что самое важное для оратора—талантъ я вообще природ-
ныя свойства, безъ которыхъ нельзя образоваться хорошему орато-
ру. Изученіе правилъ риторики имѣетъ, конечно, свое значеніе въ
образованіи оратора, но никакія риторическія правила не создадутъ
оратора, лишеннаго нужныхъ для того природныхъ дарованій. Упраж-
неніе въ краснорѣчіи очень важная вещь, въ особенности если опо
нѳ ограничивается голосомъ и памятью, а простирается на обдумы-
ваніе рѣчей и искусное изложеніе ихъ на письмѣ. Но кромѣ упраж-
ненія голоса, дыханія, языка, памяти, требуется укрѣпленіе умствен-
ныхъ силъ оратора, чему содѣйствуетъ чтеніе поэтовъ, изученіе ис-
торій, права, учрежденій, законовъ, договоровъ и т. п. Во второй
книгѣ этого сочиненія Цицеронъ излагаетъ, преимущественно отъ
лица Антонія, правила риторики, начиная съ опредѣленія видовъ
краснорѣчія и съ изобрѣтенія содержанія до заключенія. Въ третьей
уже излагаются правила, касающіяся формы и произношенія ора-
торской рѣчи.

Сочиненіе «Объ ораторѣ* представляетъ образцовую теорію красно-
рѣчія, которая далеко оставила позади все, чтб появлялось до тѣхъ
поръ на латинскомъ языкѣ въ этомъ родѣ. Десять лѣтъ спустя Ци-
церонъ дополнилъ этотъ трудъ двумя другими сочиненіями: «Брутъ»
или «О знаменитыхъ ораторахъ» и «Ораторъ». Первое изъ этихъ
сочиненій излагаетъ исторію римскаго краснорѣчія и потому служить
очень важнымъ источникомъ для исторіи римской литературы. На-
звало око Брутъ, по имени лица, М. Брута, которому посвя-
щено, и имѣетъ также нѣсколько діалогическую форму. Сочиненіе,
носящее названіе «Ораторъ», важно въ другомъ отношеніи. Поста-
вивъ себѣ цѣлью нарисовать образъ совершеннаго оратора, Цице-
ронъ старается здѣсь оправдать свое направленіе въ краснорѣчіи въ
виду появленія въ Римѣ новой ораторской школы, представителемъ
которой былъ М. Брутъ, извѣстный другъ и впослѣдствіи убійца Це-
заря, и которая называла себя аттическою. Школа эта взяла себѣ
за образецъ аѳинскихъ ораторовъ до-Изократовскаго временя и нахо-
дила Изократа, Демосеена и Эсхина недостаточно строгими и трез-
выми. Направленіе, котораго держался Цицеронъ, казалось этимъ
новымъ аттикамъ, какъ они себя называли, напыщеннымъ, че-
реаь-чуръ обильнымъ и позволявшимъ себѣ непозволительныя изли-
шества, въ родѣ ораторскаго ритма, т.-е. размѣрной прозаической
рѣчи. Отстоять себя, свое значеніе въ исторіи римскаго краснорѣчія,
Цицеронъ считалъ необходимымъ, и это была главная мысль, руко-
водившая имъ при изданіи этого сочиненія.

Кромѣ этихъ трехъ основныхъ риторическихъ сочиненій, Цице-
ронъ издалъ въ послѣдній періодъ своей литературной дѣятельности
еще нѣсколько другихъ, уже не имѣющихъ существеннаго значенія.
Таковы его «Ораторскія дѣленія», представляющія написанную для
сына риторику въ формѣ катехизиса; «Общія мѣста» (Торіса), т.-е.
ученіе о доказательствахъ, написанное для юриста Требатія, и «О
наилучптемъ родѣ ораторовъ», небольшое сочиненіе, составляющее
собственно предисловіе къ недошедшему до насъ переводу рѣчей
Демосеена и Эсхина за и противъ Ктезифона.

Въ виду значенія, какое имѣло краснорѣчіе въ общественной
и государственной жизни Рима и въ виду бѣдности римской лите-
ратуры въ руководящихъ сочиненіяхъ относительно ораторскаго
образованія, легко понять, какимъ важнымъ вкладомъ въ эту лите-
ратуру были вышеуказанныя сочиненія Цицерона, представляющія
плодъ глубокаго изученія дѣла, наблюденій, опыта и зрѣлаго раз-
мышленія. При оцѣнкѣ этихъ сочиненій нельзя особенно забывать
того обстоятельства, что въ нихъ Цицеронъ не ограничился пере-
дачей риторической науки, какъ она была разработана Аристоте-
лемъ, Изократомъ, и множествомъ другихъ греческихъ риторевъ,
а старался создать теорію краснорѣчія, приноровленную къ рим-
скимъ потребностямъ, которыя никому не могли быть извѣстны
болѣе, чѣмъ ему, главѣ римскихъ ораторовъ. Принимаясь за эту
работу, Цицеронъ изучилъ римское краснорѣчіе въ его послѣдова-
тельномъ развитіи отъ самыхъ отдаленныхъ временъ до своего вре-
мени. Только такимъ способомъ могла быть основана система ра-
ской риторики, сдѣлавшаяся краеугольнымъ камнемъ для дѣятель-
ности всѣхъ послѣдующихъ риторовъ.

Переходимъ къ новому разряду сочиненій Цицерона, значеніе
котораго въ римской литературѣ необыкновенно велико, къ сочине-
ніямъ философскимъ. философія, какъ мы видѣли, была любимымъ
запятіемъ Цицерона еще въ юности, какъ предметъ, въ которомъ
онъ видѣлъ основу ораторскаго образованія. Къ ней онъ обратился
и въ старости, но уже съ другою цѣлью. Съ одной стороны фиао-
софскія занятія въ послѣдніе годы жизни оратора, полные дли неп
тревоги и разочарованій, заставляли его углубиться въ основные
вопросы человѣческаго существованія и тѣмъ дали ему возможность
найти утѣшеніе въ мрачныя минуты жизни, съ другой—позволяла
ему не переставать служить отечеству хотя перомъ, когда трудно
было служить словомъ и еще труднѣе дѣйствіемъ. Квотъ онъ пред-
принимаетъ рядъ философскихъ сочиненій, которыя, имѣя эклекти-
ческій характеръ и будучи изложены яснымъ, живымъ и пріятнымъ
языкомъ, дѣлаютъ доступнымъ проникновеніе въ сущность греческой
философіи для каждаго образованнаго человѣка, и вмѣстѣ съ тѣмъ
открываетъ своимъ согражданамъ убѣжище для духа, въ которомъ
многіе изъ гихъ такъ нуждались во дни величайшихъ толмткчс'
скихъ и нравственныхъ потрясеній. Не любившая заниматься отвле-
ченными вопросами римская публика вдругъ обнаруживаетъ теперь
любовь къ философіи, которая съ этой поры дѣлается важнымъ зве
номъ въ системѣ римскаго образованія.

Разсматривая философскія сочиненія Цицерона, мы прежде
всего встрѣчаемся съ двумя его трудами по политической философія.
Одинъ изъ нихъ носить заглавіе «О государствѣ» (Ле тѳриЫіса), а
другой, написанный въ дополненіе къ первому, «О накопать». Пер-
вый относится по своему происхожденію къ 700—703 г. (54—51 до
Р. X.), второй же начатъ вслѣдъ за окончаніемъ перваго, затѣмъ
былъ прерванъ, снова возобновленъ въ 708 (46) и остался неокон-
ченнымъ. Въ сочиненіи <0 государствѣ», заглавіе котораго напоминаетъ
извѣстное сочиненіе Платона о томъ же предметѣ, Цицеронъ имѣетъ
въ виду нарисовать не идеальное государство, какъ Платонъ, а
тотъ государственный порядокъ, который не только можетъ суще-
ствовать, но и существовалъ, по его мнѣнію, въ Римѣ до переворота,
произведеннаго Гракхами. Самая лучшая форма правленія въ госу-
дарствѣ, какъ думаетъ Цицеронъ, согласно съ мнѣніемъ Аристотеля
и Полибія, та, которая соединяетъ въ себѣ всѣ три, извѣстныя въ
древности правительственныя формы—монархическую, аристократи-
ческую и демократическую, умѣряемыя одна другою. Пользуясь сочп-
неніями Платона, Аристотеля, Полибія, веофроста и другихъ грече-
скихъ философовъ, Цицеронъ начерталъ для римлянъ тѣ основныя
начала государственнаго благоустройства, безъ которыхъ ие можетъ
процвѣтать никакое государство, а указалъ тѣ качества, которыя онъ
считалъ необходимыми для государственнаго человѣка и правителя. Въ
заключеніе былъ разсказанъ имъ < Сонъ Сципіона », сохранивъ ійся какъ
отдѣльное сочиненіе у Макробія. Въ этомъ «Снѣ» Сципіону Африкан-
скому Младшему является Сципіонъ Старшій, герой второй пунической
войны, к посвящаетъ его въ тайны загробной жизни, гдѣ людямъ, пеку-
щимся о благѣ государствъ, уготовано блаженство безсмертія. Сочиненіе
имѣетъ діалогическую форму, а главнымъ лицомъ діалога является
Сципіонъ Младшій (Эмиліанъ), собесѣдниками котораго былиЛ. Фурій,
Лелій, Манилій, Сцевола, Ф&нній, Туберопъ и Рутнлій. Это важно,
сочиненіе, богатое данными относительно римскаго государственнаго
устройства, хорошо извѣстное древнимъ писателямъ и между прочимъ
отцамъ церкви, открыто только, да и то лишь частію, въ нынѣш-
немъ столѣтіи Анджело Маи, въ одномъ ватиканскомъ палимпсе-
стѣ. Мы имѣемъ теперь, даже въ соединеніи съ отрывками, сохра-
нившимися у древнихъ писателей и вмѣстѣ съ «Сномъ Сципіона»,
все-таки менѣе половины всего сочиненія. Оно было написано въ
шести книгахъ, илъ которыхъ первыя три дошли съ пропусками, а
отъ трехъ послѣднихъ книгъ намъ нѳ сохранилось почти ничего,
кромѣ цитатъ у древнихъ писателей *).

Сочиненіе «О законахъ» (Бе Іе^іЪиз) дошло до насъ въ трехъ
книгахъ, хотя у Макробія есть ссылка на пятую. Первая изъ нихъ
говорить объ основаніяхъ законовъ и всякаго права, вторая о божест-
венномъ правѣ, а третья, самая важная для насъ и не вполнѣ
сохранившаяся, о властяхъ (сіе та^ізсгаііЬиз). Форма сочиненія
также діалогическая, какъ и въ сочиненіи того же имени у Пла-
тона и въ сочиненіи «О государствѣ». Разговоръ здѣсь не перене-
сенъ въ прешедшую исторію Рима, а идетъ между самимъ Цицеро-
номъ, его братомъ Квинтомъ и другомъ Аттикомъ. Источникомъ
въ теоретической части сочиненія «О законахъ» служилъ Платонъ
и еще бслѣе трудъ стоическаго философа Хризипда о томъ же
предметѣ.

Но главную часть философскихъ трудовъ Цицерона составляютъ
его сочиненія по нравственной философіи. Этимъ сочиненіямъ онъ
посвятилъ три послѣднихъ года жизнь, шяа утѣшенія среди жиіей-

*) Сочиненіе Эе гсроЫіса бью издано Анджело Маи въ 1822 г. Интересъ, возбуж-
денный нмь, былъ такъ великъ, чіо оно немедленно было издано съ французскимъ пере-
водомъ и примѣчаніями знаменитымъ Внллъмэноьъ подъ загхавіем»: Ьа ЯбриФЕдце де
Сісёгоз Рагів, 1823. Въ 1858 трудъ Вклльмниа вышелъ вторыхъ изданіемъ.
скитъ тревогъ и желая пріучить римскую публику къ размышлетю
о важнѣйшихъ задачахъ человѣческаго существованія. Первымъ его
трудомъ въ этомъ родѣ было нѳ дошедшее до насъ сочиненіе «Гор-
тензій или о философіи », которое играло роль какъ-бы введенія къ
послѣдующимъ грудамъ, такъ какъ въ пень доказывалась важность
занятія философіей. Названіе «Гортензій» данс по имени извѣстнаго
оратора, не придававшаго значенія философскому образованію. Ди
Цицерона въ этомъ имени былъ поводъ опровергнуть взгляды про-
тивниковъ и ярче выставить на видъ преимущества этого обра-
зованія.

За <Гортензіѳмъ» слѣдовало сочиненіе «Объ ученіи академиковъ»
(Аеабешіса), той философской школы, которой Цицеронъ наиболѣе со-
чувствовалъ и ученіе которой, въ силу своего скептицизма, считалъ
«наименѣе высокомѣрнымъ, наиболѣе твердымъ и привлекательнымъ>.
Написавъ это сочиненіе первоначально въ двухъ книгахъ или діало-
гахъ: «Катулъ» и «Лукуллъ», онъ, чтобы дать въ немъ мѣсто Баррону,
вскорѣ передѣлалъ его и, составивъ четыре книги, издалъ ихъ въ іюлѣ
709 (45) г. То, чтб мы теперь имѣемъ сть этого труда, состоитъ изъ
первой книги второго изданія и второй книги перваго изданія.

Рядъ сочиненій собственно по нравственной философіи начи-
нается, изданнымъ почти въ одно время съ предъидущимъ діалогомъ,
сочиненіемъ въ пяти книгахъ «О высшемъ благѣ и злѣ) (Т)е йпіЪцк
Ъопсгшп е€ таіоппп). Такъ какъ здѣсь идетъ вопросъ о самыхъ важ-
ныхъ вопросахъ человѣческой жизпи. то Цицеронъ полагаетъ, что въ
этомъ сочиненіи заключаются основы философіи. Собственно говоря,
содержаніемъ этого философскаго діалога служитъ изложеніе сущно-
сти нравственныхъ учеяій разныхъ философскихъ школъ, вырабо-
тавшихся въ Греціи послѣ потери ею политической самостоятель-
ности.

Сводя вопросы нравственной философіи на практическую почву.
Цицеронъ издалъ рядъ сочиненій, начало которымъ былс нехожено
его «Тускуланскими разсужденіями» въ пяти книгахъ. Задача этого
сочиненія показать, чтб нужно для счастія жизни. Самъ онъ опре-
дѣляетъ содержанія этихъ дружескихъ бесѣдъ въ своей гускуланеяой
виллѣ (отсюда названіе сочиненія) такимъ образомъ: «Первая книга
говоритъ о презрѣніи къ смерти; вторая о перенесеніи боли; третья объ
утишеніи скорби; четвертая объ остальныхъ душевныхъ разстрой-
ствахъ; пятая обнимаетъ пунктъ, наиболѣе освѣщающій всю фихо-
софію, ибо онъ учитъ, что для счастливой жизни добродѣтель до-
вольствуется сама собою». Вышло въ свѣтъ это сочиненіе въ концѣ
709 (45) или въ началѣ 710 (44) г.

За «Тускуланскими разсужденіями» слѣдовалъ діалогъ «Катонъ
Старшій» или <0 старости». Цѣль сочиненія доказать (оно адре-
суется Аттику), что старость, къ которой приближались авторъ и его
другъ, имѣетъ также свои пріятности Доказывается эта тема отъ
лица Катона Старшаго, бесѣдующаго за годъ до смерти съ Сципіо-
номъ Африканскимъ Младшимъ и Г. Леліемъ. Это одинъ изъ наи-
болѣе популярныхъ философскихъ трактатовъ Цицерона, часто читае-
мый въ школѣ и того заслуживающій. Интересно въ немъ между
прочимъ заявленіе Катона, что вѣра въ безсмертіе души отрадна
даже и въ томъ случаѣ, если бы сна была и ошибочна.

Также популярно выпущенное вслѣдъ за предъидущимъ тракта-
томъ (въ 710=44 г.) сочиненіе, носящее заглавіе «Лелій» или «О Друж-
бѣ». Оно написано совершенно въ томъ же родѣ, какъ и сочине-
ніе «Остарости». Главная роль въ эт.'мъ діалогѣ принадлежитъ Лелію;
отсюда и сго названіе. Образцомъ для этого разсуждѳвія служило
для Цицерона сочиненіе <0 дружбѣ», перипатетика Ѳеофраста, какъ
для разсужденія о старости—сочиненіе Аристона Кеосскаго. Діалогъ
«О дружбѣ» есть образцовый трактатъ объ зтомъ предметѣ, заклю-
чающій въ себѣ столько назидательнаго, что трудно найти для юно-
шества болѣе полезную нравственную книгу.

Трактатъ «О славѣ», изданный Цицерономъ лѣтомъ 710 (44) г.,
потерянъ.

Осенью того же года Цицеронъ окончилъ одно изъ важнѣй-
шихъ своихъ философскихъ сочиненій: «Объ обязанностяхъ» (Бе
оііісііь), въ трехъ книгахъ. Въ первой изъ нихъ рѣчь идетъ о томъ,
что честно, т. е. что нравственно-прекрасно (ѣопеяСшп, хаХбѵ); во
второй—о томъ, чтд полезно, и въ третьей о борьбѣ полезнаго съ
нравственно-прекраснымъ. Слѣдуя въ двухъ первыхъ книгахъ стои-
камъ, въ особенности Панетію, въ третьей онъ, по собственному
заявленію, является вполнѣ самостоятельнымъ. Все сочиненіе про-
никнуто стоическимъ положеніемъ, что благо есть только то, чтс
честно, чтд добродѣтель.

Желая посвятить своихъ согражданъ го всѣ вопросы греческой
философіи, Цицеронъ предпринялъ также разработку метафизиче-
скихъ вопросовъ. Начало этого рода сочиненій было положено со-
чиненіемъ въ трехъ книгахъ «О природѣ боговъ», въ которомъ онъ
разсматриваетъ по порядку относящееся сюда ученіе эпикурейцевъ,
стоиковъ и академиковъ. Руководителями для него служили сочи-
ненія эпикурейца Федра, стоика Посидонія и академика Клитомаха,
изложившаго философію своего учителя Карнеадь. Составленіе это-
го труда относится къ послѣднему времени диктатуры Цезаря, къ
710 (44) г.

За тѣмъ слѣдовало сочиненіе въ двухъ книгахъ «О предъугады-
ваыін воли боговъ» (Це (ііѵіпаііопо). Изложивъ въ первой книгѣ
взглядъ на этотъ предметъ стоической школы, Цицеронъ во второі
книгѣ пытается опровергнуть его и вмѣстЬ съ тѣмъ съ необыкно-
венною смѣлостью доказываетъ всю несостоятельность иску сеты
авгуровъ и гаруспиковъ, представителей религіозной практики въ
дѣлѣ гаданія

Заканчивается зтотъ рядъ сочиненій трактатомъ «О судьбѣ»,
доц-елшанъ до пасъ лишь въ видѣ небольлагѵ отрывка. Во взгля-
дѣ ва этотъ вопросъ Цицеронъ нѳ сходился со стоиками, цргшисы
вившими такое огромное значеніе судьбѣ въ дѣлахъ человѣческихъ,
и потону пытался опровергнуть ихъ ученіе, сюда относящееся.

Есть, наконецъ, у Цицерона рядъ такихъ философскихъ сочи-
неній, которыя имѣютъ больше риторическій, чѣмъ философскій ха-
рактеръ. Главнѣйшее изъ иихъ—«Стоическіе парадоксы», посвящен-
ное Бруту и написанное въ 708 (46) г. Предметомъ его служитъ ри-
торическое разсужденіе на шесть положеній стоической философіи:
1) что благо есть только то, чтб честно (или нравственно прекрасно);
2) что добродѣтель сама по себѣ достаточна для счастія; 3) что всѣ
дурныя дѣла, равно какъ и всѣ добрыя, одинаковы; 4) что всякій
глупецъ (т. е. непросвѣщенный философіей) есть сумасшедшій, 6)
что одинъ мудрецъ (т. е. философъ) свободенъ, и что всякій глу-
пецъ есть рабъ; 6) что одинъ мудрецъ богать. Положенія эти онъ
называетъ, вмѣстѣ съ стоиками, парадоксами потому, что онѣ, какъ
онъ выражается, странны и противорѣчатъ общему мнѣнію.

Къ этому же роду относятся но дошедшія до насъ сочиненья.
«Похвала Катону», нанисанное пз смерти знаменитаго республикан-
ца, послѣдовавшей въ апрѣлѣ 708 (46), н «Похвала Порціи», сестрѣ
Катона. Первое изъ нихъ, какъ извѣстно, вызвало неудовольствіе
Ю. Цезаря, который отвѣчалъ ему своимъ «Анти-Катономъ».

Между не дошедшими философскими сочиненіями Цицерона, о
которыхъ до сихъ перъ еше не было упомянуто, надобно указать:
«Утѣшеніе» или «Объ уменьшеніи скорби», написанное по случаю
смерти дочери автора, Тулліи (въ 708=46 г.), и <0 добродѣтеляхъ»,
написанное въ дополненіе къ трактату «Объ обязанностяхъ». Кромѣ
того, въ юности Цицеронъ перевелъ сочиненіе Ксенофонта о хо-
зяйствѣ и Платонова «Протагора». Чтб же касается до Плато-
нова діалога «Тимей», за переводъ котораго Цицеронъ взялся въ
послѣдніе годы жизни, то неизвѣстно, успѣлъ ли ояъ окончитъ эту
работу. До насъ дошелъ отъ него впрочемъ значительный отрывокъ.

Изъ того, чтб мы сказали о философскихъ сочиненіяхъ Цице-
рона, видно, какъ широка была литературная дѣятельность его въ
этомъ отношеніи, какъ велики были его усилія ввести римскую иуб-
лику въ область вопросовъ, разработанныхъ греческою философіей.
Само собою раоужѣется, что при той быгіротѣ, съ какою по-
являлось у Цицерона одно философское сочиненіе да другимъ,
нельзя было ожидать, чтобы каждый ивъ этихъ трудовъ имѣлъ строгую
выработанность и представлялъ собой плодъ глубокихъ раямышляній
автора. Эта быстрота работы была бы ііеьэ&м нзда, если бы его фило-
софскія сочиненія не были лишь компиляціями сочиненій греческихъ
философовъ или даже вольными ихъ переводами. О какой либо са-
мостоятельности изслѣдованій тутъ небыло и рѣчи. Глазная забота
Цицерона состояла въ томъ, чтобы передать результаты греческой
философской мысли въ такой формѣ, которая наиболѣе соотвѣт-
ствовала бы римскому пониманію и въ которой сухія, а нерѣдко и
запутанныя разсужденія грочвсав дъ фигостфовъ получили бы Ддп
непривыкшей къ такому чтенію публики свою ясность и занима-
тельность. И въ этомъ отношеніи заслуга Цицерона несомнѣнна.
Не смотря на все несовершенство его работы, на разные промахи,
заставлявшіе его нерѣдко приписывать одной школѣ то, чтб принад-
лежитъ Другой, ему принадлежитъ честь возбужденія въ римской пуб-
ликѣ вкуса къ непривычному для нея отвлеченному мыл леино и къ
стремленіи искать вразстволпыхл споръ въ ученіяхъ мудрости, къ
стремленію, которое такъ могущественно обнаружилось уже въ слѣ-
дующемъ поколѣніи и еще болѣе въ мрачныя эпохи правленія Ти-
беріевъ, Калигулъ, Еероновъ и Домиціановъ. Философскія сочиненія
Цицерона играютъ также весьма видную роль и въ исторіи образо-
ванія новаго времени. Будучи любимымъ чтеніемъ въ школѣ, онѣ
всегда были важными проводниками нравственныхъ ученій древно-
сти, отъ которыхъ въ такой зависимости состоитъ нравственная фи-
лософія новыхъ народовъ. Важность этихъ сочиненій для насъ
должна представиться еще большею, если мы вспомнимъ, что онѣ со-
хранили нямъ изъ греческой философской литературы многое, чтб не
только пропало въ подлинникѣ, но и чего нельзя найти у другихъ
древнихъ писателей.

Новый отдѣлъ литературной дѣятельности Цицерона, и отдѣлъ
очень важный, составляютъ его «Письма», драгоцѣннѣйшій памят-
никъ для исторіи послѣдняго времени римской республики. Объ из-
даніи своихъ писемъ думалъ еще самъ Цицеронъ не задолго до
своей кончины и уже сталъ-было, при помощи своего вольноотпу-
щенника, знаменитаго Тирона, хлопотать объ образованіи коллекціи
ихъ, подлежащей изданію. Но такому намѣренію Цицерона не при-
шлось осуществиться. Послѣдовавшій за его смертью продолжитель-
ный періодъ междоусобныхъ войнъ также по былъ благопріятенъ
такого рода предпріятіямъ. Поэтому прошло не мало времени,
01
ВООВЩАЛ ИСТОРІЯ ХИТЕРАТУРЫ.
прежде чѣмъ переписка Цицерона, тѣсно связанная съ событія»
современной ому общественной жизни, могла быть публикована въ
общее свѣдѣніе- Первое упоминаніе объ изданныхъ письмахъ Ци-
церона дѣлается философомъ Сенекой, слѣдовательно цѣлое столѣтіе
спустя послѣ смерти великаго оратора.

Въ древности существовало много сборниковъ писемъ Цицерона,
состоявшаго въ сношеніяхъ со всѣми выдающимися личностями сво-
его времени. Но до насъ дошли только четыре. Одинъ инъ нихъ
состоитъ изъ шестнадцати книгъ; въ немъ содержатся письма къ рав-
нымъ близкимъ къ автору лидамъ, и потому онъ носить заглавіе:« КріяЮ-
1а в аі /апШагое». Сюда входятъ, между про чимъ, и письма къ женѣ его.
и къ вольноотпущеннику Тирону. Собиратели держались системы распо-
ложенія ихъ по лицамъ, къ которымъ письма были адресованы. Поэтому
но лишено вѣроятности предположеніе, что сборникъ этотъ могъ возни*-
нутъ изъ создикзпія въ дѣломъ или вь зыбоькѣ плгемъ, нривадде
жавшихъ прежде отдѣльнымъ сборникамъ. Интересъ этого сборника
писемъ къ разнымъ дѣятелямъ чрезвычайно оживленной и роковой
въ исторіи римскаго государства эпохи необыкновенно важенъ в
понято и і каждому ы'.ннмактцемуся исторіей. Второй сборникъ, за-
ключающія въ себѣ также шестнадцать книгъ, состоитъ изъ писемъ
«къ Аттику», одпому изъ самыхъ близкихъ друзей Цицерона. Онь
былъ приготовленъ къ изданію еще самимъ Аттикомъ и еще до
изданія былъ извѣстенъ Корнелію Непоту. Въ концѣ его прилажено
нѣсколько писемъ къ другимъ корреспондентамъ Цицерона: къ Ка-
питону, Планку и Купіепнію. Третій сборникъ составили три книги
писемъ «къ брату Квинту», обнимающихъ небольшой періодъ вре-
мени отъ 694 (60) до 700 (54) гг. Наконецъ, четвертый и послѣдній
изъ сохранившихся сборниковъ состоитъ ивъ двухъ книгъ писемъ
«къ Бруту». Овъ состоитъ всего изъ двадцати-пяти писемъ, изъ
которыхъ "ольп.е- 16 принадлежатъ Цицерону, а остальные 9 суть
письма Брута. Переписка эта относится ко времени, послѣдовав-
шему за умерщвленіемъ Цезаря. Дошедшее вмѣстѣ съ другими пись-
мами письмо Цицерона «къ О&тавіану» не можетъ считаться под-
линнымъ и потому обыкновенно даже опускается въ изданіяхъ па-
семъ Цицерона.

Письма эти, при первомъ взглядѣ на нихъ, являются одни»
изъ самыхъ важныхъ историческихъ документовъ, какими распола-
гаетъ римская исторіографія. Относясь къ важнѣйшей эпохѣ рнм-
ской исторіи, принадлежа человѣку, сосредоточивавшему на себѣ, во
все время своей общественной дѣятельности, вниманіе современна
ковъ и бывшему однимъ изъ главныхъ лицъ той міровой драмы,
которая разыгрывалась въ Римѣ въ послѣднее столѣтіе передъ на-
чаломъ христіанскаго лѣтосчисленія, и будучи достояніемъ писа-
теля, которому принадлежитъ первое мѣсто въ прозаической литера-
турѣ Рима, писька Цицерона имѣютъ для насъ интересъ необыкно-
венный. При помощи ихъ мы входимъ въ самое близкое, въ самое,
такъ сказать, интимное соприкосновеніе съ тѣми колоссальными со-
бытіями, которыми ознаменовалось паденіе самой величественной въ
мірѣ республики. Они вводятъ насъ въ кабинеты государственныхъ
людей того времени и открываютъ намъ ихъ замыслы, опасенія,
надежды, интриги, и все это въ самомъ неподдѣльномъ, яеприкры
томъ никакою мантіей видѣ; они вводятъ насъ равнымъ образомъ
въ кругъ обыденной дѣятельности высшаго римскаго общества, от-
крываютъ ня*ъ обычныя образъ жизни, манеры, тонъ, господство-
вавшій въ обществѣ, обнаруживаютъ семейныя отношенія, показы-
ваютъ тотъ и-ітинаый языкъ, какими говорили тогда мужъ съ женою,
отецъ съ дочерью, братъ съ братомъ, и какихъ они говорили между
собою другъ о другѣ; изъ нихъ мы узнаёмъ о литературныхъ отно-
шеніяхъ и связяхъ того времени, о способахъ распространенія книгъ,
объ изданіи книгъ и торговлѣ ими, о живости литературныхъ инте-
ресовъ въ дубянкѣ, о сношеніяхъ римскаго литературнаго міра съ
греческимъ, словомъ—по нимъ мы можемъ составить себѣ полное
понятіе о той культурной жизни, до какой достигъ образованный
міръ за нѣсколько десятковъ лѣтъ до христіанской эры, изучить до
подробностей римскіе общественные и семейные нравы и въ тоже
время слѣдить шагъ за шагомъ за развитіемъ событій, сопровож-
давшихъ переходъ римской республики въ имперію *).

Рѣчами, риторическими сочиненіями, философскими, наконецъ,
письмами, изъ которыхъ многія писаны прямо въ виду ихъ буду-
щей публикаціи, не исчерпывается литературная дѣятельность Ци-
церона. Онъ пробовалъ свои силы и въ исторіи, которую онъ такъ
хорошо зналъ и недостаточность разработки которой на отечествен-
номъ языкѣ онъ такъ .живо чувствовалъ. «Нѣтъ въ нашей литера
турѣ исторіи*, говоритъ онъ устами Аттика въ своемъ сочиненіи
«О закопахъ», подтверждая туже мысль въ сочиненіи «Объ ора-
торѣ* устами Катула и М. Антонія. Впрочемъ нѳ смотря на то, пто
Цицеронъ, какъ сообщаетъ Плутархъ, думалъ восполнить самъ этотъ
пробѣлъ въ римской литературѣ и написать римскую исторію въ
связи съ греческою, намъ ничего неизвѣстно изъ его работъ по
исторіи, кромѣ заглавій нѣсколькихъ не важныхъ сочиненій. Такова
его, написанная па греческомъ языкѣ, «Записка» (икб^іла, соішпеп-

•) Между сочиненіями, въ котеркхь содержаніе несемъ исчерпано сі особенно»
тщательностью, слѣдуетъ указать на трудъ Гастола Буассъе: Сісётон еі ееа ашів. Ра-
гів, 18С6.
іагіпа) о своемъ консульствѣ, которую онъ усердно старался распро-
странить между греками, «Книга о своихъ намѣреніяхъ», «Корогра-
фой», «Дивныя дѣла». Объ этихъ трехъ послѣднихъ сочиненіяхъ мы
не имѣемъ ровно никакихъ свѣдѣній.

Пробовалъ Цицеронъ свои силы и въ поэзіи. Писалъ онъ стихи
и для упражненія въ стилѣ, и для прославленія своихъ граждан-
скихъ подвиговъ, и для пріятнаго препровожденія времени, и для
обогащенія литературы своего народа переводами съ греческаго, пи-
салъ ихъ, наконецъ, потому, что въ то время всѣ образованные
люди любили забавляться стихотворствомъ, т. ѳ. по модѣ. Но сохра-
нившіеся слѣды поэтическихъ упражненій Цицерона, не заключая
въ себѣ ничего грубаго или бездарнаго, все-таки могутъ ясно сви-
дѣтельствовать, что Цицеронъ не рожденъ былъ поэтомъ. Такъ на
это смотрѣли и въ древности. Мы имѣемъ мнѣнія на этотъ счета
философа Сенеки, Ювенала, Марціала, Тацита и Квинтиліана. По-
слѣдній выражается о поэтической дѣятельности Цицерона съ искрен-
нимъ сожалѣніемъ, тѣмъ болѣе, что этн стихотворные опыты Цице-
рона доставили не маю пищи его недоброжелателямъ. До насъ сохра-
нились опыты его переводовъ изъ Гомера, изъ греческихъ трагиковъ
и изъ александрійскихъ поэтовъ, по преимуществу изъ Арата, и
нѣкоторые отрывки изъ оригинальныхъ произведеній, каковы—его
юношеская погма «Марій», въ которой онъ воспѣвалъ своего зем-
ляка (изъ Арпина), извѣстнаго представителя демократической пар-
тіи, противника Су илы, «О своемъ консульствѣ», и еще поэма, гдѣ
онъ жаловался на неблагодарность отечества, заставившаго его уда-
литься въ изгнаніе.

Сочиненія Цицерона еще въ древности служили предметомъ
изученія я объясненія. До насъ дошло не мало этихъ схолій, какъ
называются обыкновенно коммектаріи къ древнимъ произведеніямъ.
Но эта, дошедшіе до насъ, комментаріи почти исключительно ка-
саются рѣчей и нѣкоторыхъ риторическихъ сочиненій знамени-
таго писателя. Первое мѣсто между этими комментаторами зани-
маетъ Асконій Педіанъ, процвѣтавшій во второй половинѣ
перваго столѣтія по Р. X. Кромѣ него можно указать на Г. Марія
Викторина, Руфина, Г. Юлія Виктора, Боэтія. Есть также схоліи
принадлежащія лицамъ неизвѣстнымъ. Все сохранившееся и сюда
относящееся собрано (и напечатано) въ V томѣ изданія Орѳлхи.

ПИ. Вшііиіе ярошп  илы одеримшг* времена. Г. Кл! Дйарц Сшуеиі, Ьркй
Иеіоп, 1. Теренцій Варрмъ.—Ьгут, Лікреці!. — РомыІ мдь драшпесві имі—пв.

Время Цицерона было по преимуществу временемъ процвѣтанія
литературы прозаической. Здѣсь именно создалась та сильная, стро-
гая и величавая латинская проза, которая сдѣлалась образцомъ для
писателей всѣхъ послѣдующихъ столѣтій римской литературы, но
которая во всей своей чистотѣ уже не появлялась ни въ какой даль-
нѣйшій періодъ литературы римскаго народа. Это та именно проза,
которую изучаютъ въ школахъ, по которой составляются граммати-
ческія правила латинскаго языка и которая называется поэтому
классическою. Главный представитель этой классической прозы—Ци-
церонъ. Но рядомъ съ нимъ стоить другой писатель, не менѣе его
образцовый и не менѣе классическій,—Гай Юдій Цезарь *).

Имя Юлія Цезаря гораздо больше, чѣмъ имя Цицерона, при-
надлежитъ политической исторіи. Съ нимъ соединяется представле-
ніе о величайшемъ политическомъ переворотѣ въ римской исторіи,
съ нимъ связано понятіе объ особой системѣ государственнаго устрой-
ства, которая, опираясь на матеріальные и гражданскіе интересы
народныхъ массъ, предаетъ руководство ими одному лицу, безкон-
трольно управляющему главѣ государства. И дѣйствительно, Г. Юлій
Цезарь—величайшій государственный человѣкъ, какого можетъ вы-
ставить даже столь богатая великими государственными людьми
римская исторія и, въ силу историческаго значенія событій, во
главѣ которыхъ онъ былъ поставленъ, личность міровая, не усту-
пающая по своимъ размѣрамъ ни одному изъ великановъ исторіи
народовъ какъ древняго, такъ и новаго міра. Вотъ почему мѣсто
для біографіи его не въ исторіи литературы, а въ общей исторіи
народа, которому онъ служитъ представителемъ, какъ для Алексан-
дра Македонскаго, Карла Великаго, Петра Великаго и Наполеона І-го
—для историческихъ фигуръ, въ параллели съ которыми стоитъ вели-
кій римскій диктаторъ. Литература нѳ была для Цезаря занятіемъ,
въ которомъ бы онъ находилъ цѣль жизни. Онъ нѳ считалъ ее своимъ
призваніемъ и занимался ею, такъ сказать, мимоходомъ, среди отдыха
отъ заботъ государственныхъ и военныхъ подвиговъ. Касаясь по-
этому его біографіи, мы нѳ можемъ разсматривать ѳѳ съ тою полно-

♦) Обычное у насъ правописаніе Цезарь, (вмѣсто Кесарь, какъ слѣдуетъ писать)
ве имѣетъ за себя ни филологическаго, ни историческаго основанія. Римляне никогда,
ни въ какую эпоху не щюизиосили С какъ Ц. Этотъ способъ произношенія перешелъ къ
намъ и къ другимъ славянскимъ народамъ отъ нѣмцевъ, по онъ совершенно чуждъ
романскимъ народамъ, прямымъ наслѣдникамъ языка и' образованности латинскаго пле-
мени. Съ другой стороны, ни древнее славянское, ни древнее русское произношеніе не
знало произношенія Цезарь, которое въ нашей литературѣ получило право гражданства
лишь въ нынѣшнемъ столѣтіи. Прим. авт.

Авторъ этого труда, никогда не употребляющій правописанія Цезарь, пишетъ и въ
настоящемъ случаѣ Кесарь, но редакція остановилась иа томъ правописаніи, которое
уже вошло въ общее употребленіе. Мы пишемъ также Полибій вмѣсто Поливій, Ана-
креонъ вмѣсто Анакреонтъ и т. п. Ред.
тою, въ какой опа является въ политической исторіи, гдѣ пя на-
стоящее мѣсто, и предполагаемъ еэ извѣстною каждому, учившемуся
исторіи *).

Г. Юлій Цезарь родился въ 654 (100 до Р. X.). Происходилъ
онъ изъ древнѣйшаго рода Юліевъ. Нѳ смотря на весьма аристо-
кратическое происхожденіе, семейство его стояло въ тѣсныхъ связяхъ
съ важнѣйшими представителями демократической партіи. Родв&а
тетка его, Юлія, была замужемъ за знаменитымъ демократомъ Ма-
ріѳмъ, а вторая жена ого, Корнелія, была дочерью Цинны. Торже-
ство олигархической партіи въ междуусобной войнѣ Марія и Суллы
заставило его въ ранней юности бѣжать изъ Рима въ Азію (674=80),
гдѣ онъ поступилъ въ военную службу сначала подъ команду пре-
тора М. Ѳерма, а затѣмъ Сервилія Изаврика. Возвратившись въ
Римъ по смерти Суллы (676=78), озъ яе замедлилъ выступить съ
заявленіемъ своихъ демократическихъ убѣжденій, ведя процессы
противъ представителей олигархической партіи- -Дохабеллы и Г. Анто-
нія. Но, считая нужнымъ довершить свое ораторское образованіе, онъ
отправился черезъ нѣкоторое время (679=76) на Родосъ, гдѣ восполь-
зовался руководствомъ знаменитаго ритора Молона, бывшаго также
учителемъ и Цицерона. Начало его политической карьеры относится
къ 686 (68) г., когда онъ получилъ должность квестора. Слѣдующія
за тѣмъ высшія степени государственной власти пріобрѣталъ ояъ
одну за другою съ возможною быстротою, въ 689 (66) г. онъ былъ
вдохомъ, въ 692 (62) преторомъ, въ 695 (59) консуломъ. Во все это
время онъ не переставалъ выступать борцемъ демократической партіи,
поддерживалъ связи съ демагогами и не щадилъ издержекъ на пріоб-
рѣтеніе себѣ расположенія парода, издерживая громадныя суммы на
его увеселеніе. Бъ 694 (60) г. онъ вступилъ съНомиеекъ и Брассомъ
въ тріумвиратъ, потрясшій самыя основы республики. Отправившись
въ 696 (68) проконсуломъ въ Галлію, онъ подчинилъ эту страну
римскому владычеству и, образовавъ рядомъ военныхъ подвиговъ
преданное себѣ войско, объявилъ въ 706 (49) открытую войну рес-
публикѣ, разбилъ вь слѣдующемъ году Помпея при Фарсалѣ, про-
возгласилъ себя вь 708 (46) диктаторомъ на десять лѣтъ, а въ
709 (46) и безсмѣннымъ диктаторомъ. Но едва его исполинская рука

*) Ивъ древности до насъ дошли двѣ подвылъ біографіи Цкзирв. Одвв изъ нихъ
принадлежитъ Плутарху, другал Светонію. Истсчликомъ для вей служатъ также соб-
ственная П3аписки“ Цезари (Сотппепіагіі), сочлвевіл Цицерона, Салдуспл („Каталина*),
опасти стихетворвЕія Катулла. Въ новой литературѣ, кронѣ историчесіихъ сочпееіі
Друкаяа. Моизена, Айдара, Мэривали и др. и кронѣ ареднслоиА къ нвхьшхж»
сочиненій Цезаря, существуетъ и монографіи, между которыми нельгл не указахъ и и.
сочиненіе Наполеона Ш: Ніяіоіге Фе Іиіео САваг Ратія 1865—1866, переведенное п
русскій язикъ г. Сгасюлеьчченъ ииздаавое книгопродавцемъ Вольфомъ.Спб. 1865—1866-
уссѣла заложить здаяіѳ единовластія, какъ ему пришлось пасть отъ
руки убійцъ въ сенатѣ 15 марта 710 (44) г.

Литературой Цезарь занимался съ ранней юности. Слѣдуя общему
обычаю, онъ началъ свою литературную дѣятельность стихотворе-
ніями, написалъ «Похвалу Гѳркузесу», трагедію <Эдипъ» и составилъ
«Собраніе изрѣченій». Стихотворства своего онъ не оставилъ и впо-
слѣдствіи^ даже въ послѣднее время жизни составилъ поэму «Путь»,
въ которой описалъ свой походъ въ Испанію въ 708 (46) г. Составлялъ
также стихи въ шаловливомъ жанрѣ александрійской поэзіи. Не не
въ томъ собственно состояла литературная дѣятельность Цезаря, о
которой должна говорить исторія римской литературы.

Цезарь былъ прежде всего первоклассный ораторъ, и по свидѣ-
тельству самыхъ компетентныхъ'судей, какъ Цицеронъ, Квинтиліанъ
и Тацитъ, обладалъ высшимъ даромъ краснорѣчія, не уступая ни-
кому ни въ силѣ, ни въ изяществѣ рѣчи. «Если бы Цезарь, говоритъ
Квинтиліанъ, отдавалъ свое время только форуму, то нельзя было бы
никого другого изъ отечественныхъ ораторовъ противопоставить Ци-
церону». А вотъ свидѣтельство и самого Цицерона. «О Цезарѣ я
имѣю такое млѣніе—высказывается глава римскихъ ораторовъ устами
Аттика—что онъ говоритъ но латыни изящнѣе почти всѣхъ [орато-
ровъ; и это досталось ему нѳ [только въ силу семейной привычки,
какъ это мы давно слыхали о семействахъ Ле ліевъ и Муціевъ, но,
хотя я и то допускаю, онъ достигъ такого совершенства въ красно-
рѣчіи посредствомъ обширнаго и притомъ глубокаго и тщательнаго
изученія литературы и посредствомъ величайшей ревности и приле-
жанія». Счастливый голосъ, благородный жестъ, величественная
осанка, все это способствовало у Цезаря блестящей манерѣ говорить
и давало ему всѣ качества, необходимыя для хорошаго оратора.
Намъ извѣстны нѣсколько рѣчей Цезаря. О двухъ изъ нихъ, именно
о рѣчи прствпзъ Гн. Корнелія Долабсллы, котораго оиъ обвинялъ въ
677 (77) г., на 23 году своей жизни, въ нечестномъ управленіи Ма-
кедоніей, имѣя противниками Г. Аврелія Котту и Гортензія, и о рѣчи
противъ Г. Антонія, ограбившаго Грецію во время войны съ Митри-
датомъ, мы уже упоминали. Эта послѣдняя рѣчь была имъ произ-
несена, пс просьбѣ трековъ, въі678 (76) г,, л не безъ успѣха: обви-
няемый, избѣгнувъ наказанія по суду, былъ изгнанъ цензорами па
шесть лѣтъ изъ сената. Зъ 684 (70) Цезарь поддерживалъ своимъ
краснорѣчіемъ предложеніе народна іо трибуна Плавтія о дозьоленіи
воротиться ивъ Испаніи войску М. Эмилія Лепида, при помощи кото-
раго было сдѣлано возмущеніе противъ конституціи Суллы, какъ
только этотъ послѣдній скончался. Особенно живое впечатлѣніе про -
извела его рѣчь на погребеніи тетки сьоей Юліи, жены Марія. Въ
и и ду трофеевъ и военнаго изображенія знаменитаго демократа, Демарь
не преминулъ блеснутъ и блескомъ своего происхожденія, говора:
«Родъ тетки моей, Юліи, съ матерней стороны происходитъ отъ ца
рей, а съ отцовской связанъ съ безсмертными богами. Ибо оть Ани
Марція произошелъ родъ Марціевъ царей (Магсіі Ве^ез), изъ кото-
раго была моя мать, а отъ Венеры произошелъ родъ Юліевъ, къ
которому принадлежитъ наша фамилія. Такимъ образомъ, въ нашемъ
родѣ есть и неприкосновенность царей, которые прецзобилу ютъ могу-
ществомъ воѳжду людьми, и святость боговъ, во власти которыхъ
находятся самые цари». Произнося въ томъ же году рѣчь надъ гро-
бомъ сноѳй жены, Корнеліи, дочери Цинны, онъ вызвалъ передъ
народомъ образъ другого бойца демократіи, Въ 691 (63) онъ произ-
несъ рѣчь въ сенатѣ въ защиту участниковъ въ заговорѣ Катмлины,
требуя смягченія смертнаго приговора на конфискацію ихь имуще-
ства и заключеніе ихъ въ тюрьмы со муниципіямъ. Къ 692 (621
относятся двѣ рѣчи- одна, въ поддержаніе предложенія трибуна Кв.
Цопилія Метолла, о правѣ Помпея быть избраннымъ въ консулы, не
смотря на его отсутствіе; а другая въ защиту М&сопниссы противъ
Юбы. Въ 696 (58) онъ сказалъ въ свою защиту въ сенатѣ три рѣчи
по доводу обвиненія его ораторами Л. Доииціемъ Агенобарбомъ и
Г. Мемміѳмъ въ нарушеніи законовъ во время отправленія консуль-
ской должности. Светоній приводитъ отрывокъ изъ его рѣчи, ска-
занной солдатамъ въ 708 (46) во время африканскаго похода (про-
тивъ Юбы). Упоминаются и другія рѣчи меньшаго значенія.

Цезарь былъ не только ораторъ, во и ученый. Извѣстно его
посвященное Цицерону филологическое сочиненіе подъ заглавіемъ.
«Объ аналогіи», которое онъ написалъ во время перехода черезъ.Альпы
въ Галлію. Упоминается также его сочиненіе по астрономіи «О звѣз-
дахъ», послужившее, повидимому, предисловіемъ къ егс календарю,
которымъ мы до сихъ поръ пользуемся. Онъ былъ также полемистъ,
на чтб указываютъ двѣ книги его полемики противъ Цицероновъ
панегирика Катону. Наконецъ онъ умѣлъ писать интересныя письма,
дружескія и оффиціальныя. Въ древности извѣстны были сборники
его писемъ къ сенату, къ друзьямъ и къ Цицерону.

Ни одно изъ поименованныхъ сочиненій, равно какъ е ни одни
ивъ его рѣчей не дошли до насъ.

Литературная слава Цезаря опирается на два его историческихъ
сочиненія, образцовыхъ по языку низложенію, на «Записки о галль-
ской войнѣ», въ семи книгахъ, к на «Записки о междуусобной войнѣ»
въ трехъ книгахъ. Оба эти сочиненія содержатъ въ себѣ описаніе
Дѣяній самого Цезаря и обнимаютъ періодъ событій отъ 696 (58)
до 706 (48) г. включительно. Въ «Запискахъ о галльской войнѣ» Це-
з&рь описываетъ свои военные подвиги въ Галліи и частію въ Бри-
таніи и Германіи; посвящая каждому году войны отдѣльную книгу.
Такимъ образомъ, мы имѣемъ здѣсь въ семи кашахъ собственноруч-
ную исторію подвиговъ Цезаря въ Галліи отъ 696 (68) до 703 (51),
дальнѣйшее описаніе которыхъ принадлежитъ одному изъ ближай-
шихъ его сподвижниковъ, Азлу Гдртію. Содержаніемъ «Записокъ
о междуусобной войнѣ» служатъ событія 705 (40) и 706 (48) до на-
чала александрійской войны, на которомъ эти записки обрываются.
Цезарю не удалось окончить ни того, ни другого сочиненія. Мемуары
о галльской войнѣ были окончены, какъ мы уже сказа.іи, Гиртіемъ,
прибавившимъ къ семи книгамъ восьмую, въ которой онъ довелъ
разсказъ до момента, съ какого начинаются «Записки о между усоб-
ной войнѣ». Эти послѣднія, прерванныя насильственною смертію
автора, также нашли себѣ продолжателей, которые и довели мемуары
о гражданскихъ междуусобипахъ до полнаго пораженія партіи Пом-
пея, до 709 (45) г. включительно. Сюда относятся печатающіяся
вмѣстѣ съ сочиненіями Цезаря повѣствованія: «Александрійская
война», «Африканская война» и «Испанская война». Вопросъ объ
авторахъ этихъ сочиненій былъ спорнымъ ешс въ древности. Въ
наше время авторомъ повѣствованія объ александрійской войнѣ счи-
таютъ также Гмртія, основываясь частію на древнемъ преданіи, а
частію на сходствѣ слога этого сочиненія съ слогомъ, какимъ писана
8-я книга «Записокъ о галльской войнѣ». Авторъ или авторы двухъ
другихъ дополнительныхъ сочиненій не только не напоминаютъ
своимъ языкомъ Гиртія, который писалъ правильно и чисто, но и во-
обще не могутъ заставить думать, что они принадлежали къ лите-
ратурному кругу такъ языкъ ихъ грубъ, не чистъ и неправиленъ!
Это были, какъ слѣдуетъ думать, согласно съ Ниппердеемъ, однимъ
изъ издателей сочинскій, низшіе офицеры Цезаря, принимавшіе
участіе въ его походахъ и составившіе свои записки въ видѣ ма-
теріала, которымъ думалъ воспользоваться Гиртій для продолженія
мемуаровъ о подвигахъ и дѣяніяхъ езоего полководца до копца его
жизни.

«Записки» Цезаря представляютъ необыкновенно важное явле-
ніе въ римской литературѣ, лакъ по интересу своего содержанія,
такъ и по мастерскому изложенію. Семилѣтнеэ пребываніе Цезаря
въ Галліи, личное знакомство съ ея особепностями, съ ея населе-
ніемъ, съ нравами, обычаями и съ устройствомъ общественной жизн я
у народовъ, не разъ наводившихъ ужасъ на Италію своимъ именемъ
и теперь покоренныхъ римскимъ оружіемъ, самая исторія зтого по-
коренія цѣлой страны римскому владычеству, наконецъ небывалая
еще въ римской литературѣ прелесть историческаго разсказа,—все это
сообщало «Запискамъ о галльской войнѣ* лесбыкиовепііый ян-.ѵрел
въ главахъ современниковъ автора и сдѣлало эту книгу др&гоцѣн
ною для послѣдующаго времени. Для истеріи страны, составляющей
нынѣшнюю Францію и Бельгію, для изученія кельтскихъ древно-
стей, для знакомства съ тѣмъ, что можетъ насъ просвѣтить относи-
тельно исконныхъ сторонъ народнаго французскаго характера, «За-
писки о галльской войнѣ»—книга незамѣнимая, которая всегда слу-
жила и никогда не перестанетъ служить предметомъ внимательнаго
изученія. Тѣмъ болѣе великъ былъ ея интересъ среди современнаго
ей римскаго общества, которое съ затаеннымъ дыханіемъ слѣдило
за подвигами своего полководца, поставившими его въ исключитель-
ное положеніе въ минуту, когда республика была обуреваема борь-
бою партій и съ тревогой ожидала грозныхъ событій. Значеніе книга
увеличивалось вслѣдствіе классически художественнаго изложенія,
какого до тѣхъ поръ не встрѣчалось еще ни въ одномъ историче-
скомъ сочиненіи въ римской литературѣ. Ни одинъ римскій повѣст-
вователь не разсказывалъ событій съ такою ясностью, отчетливостью
и сь такимъ спокойнымъ достоинствомъ, никто не умѣлъ при вся-
комъ случаѣ стать на такую точку зрѣнія, съ которой предметъ
представляется зо всѣхъ своихъ существенныхъ частяхъ, никто не
говорилъ языкомъ столь чистымъ и образцовымъ по своей простотѣ
и отсутствію всякихъ лишнихъ украшеній. Поэтому не удивительны
тѣ восторженные отзывы, какими были встрѣчены «Записки о галль-
ской войнѣ» въ римской литературѣ. Объ этихъ отзывахъ мы можемъ
судить по тѣмъ образчикамъ, какіе намъ сохранились. Говоря о
прекрасныхъ свойствахъ ораторской рѣчи Цезаря, Цицеронъ въ
своемъ «Брутѣ», между прочимъ, замѣчаетъ: «Онъ (Цезарь) написалъ
также нѣкоторыя записки о своихъ дѣяніяхъ, достойныя большой
похвалы. Ибо оеѣ просты, прямодушны и восхитительны, яе смотря
на то, что лишены, какъ бы одежды, всякаго риторическаго укра-
шенія». Послѣ такого заявленія главнаго представителя римской
прозы, нѳ покажутся преувеличенною похвалою и слѣдующія строки,
написанныя Гир гіенъ въ своемъ предисловіи къ 8-й книгѣ «Запи-
сокъ о галльской войнѣ». «Извѣстно всѣмъ, что нѣтъ ничего напи-
саннаго другими съ большимъ трудомъ, чею бы но превзошли эти
«.Записки» своимъ изяществомъ. Онѣ изданы съ тою цѣлью, чтобы
писателямъ были извѣстны столь великія дѣянія, и въ тоже время,
по мнѣнію есѣхъ, такъ хороши, что. кажется, скорѣе предвосхитили
у историковъ, чѣмъ доставили имъ возможность писать объ этомъ-
Но я еще больше другихъ удивляюсь этому обстоятельству; ибо
другіе знаютъ только то, какъ прекрасно и безукоризненно онѣ на-
писаны, а мнѣ извѣстно, какъ легко и быстро Цезарь писалъ ихъ».
Поднятый Азиніемъ Полліономъ вопросъ о недостаткѣ политическаго
безяристрастія въ мемуарахъ Цезаря не могъ подорвать ихъ вели-
каго историческаго и литературнаго значенія, какъ это доказывается
лестными отзывами о нихъ въ послѣдующее время, какъ, напр., со
стороны Тацита, который пазываетъ Цезаря «величайшимъ изъ пи-
сателей». Ни для кого не было тайной, что «Записки о галльской
войнѣ» Цезарь писалъ съ цѣлью оправдать свою военную и полити-
ческую дѣятельность въ Галліи и склонить на свою сторону обще-
ственное мнѣніе въ борьбѣ съ своими политическими противниками.
Ту же оправдательную цѣль имѣли и «Записки о между усобной войнѣ»,
которыхъ далеко не удалось окончить ихъ автору. Но такая цѣль
не мѣшала автору, какъ въ томъ, такъ и въ другомъ сочиненіи, со-
блюсти не только спокойствіе и самое бладаніе, но и полную объек-
тивность повѣствованія, вяѣшкимъ выраженіемъ ссторой служитъ
употребленіе имѳпи Цезаря въ третьемъ лицѣ. Если сравнить въ лите-
ратурномъ отношеніи то и другое сочиненіе, то преимущество ока-
жется ка сторонѣ перваго труда, которому Цезарь посвящалъ свои
силы въ мднуты отдыховъ отъ трудовъ войны, а главное въ такую
эпоху своей жизни, кегда онъ находился въ полнотѣ своихъ нрав-
ственныхъ силъ и былъ пропикнуть гордою вѣрой въ величіе своего
призванія. Сочиненіе это было окончено и издано въ свѣтъ не за-
долго до разрыва дружескихъ отношеній съ Помаеемъ и года за два
(703—51) до междуусобной войны, за которою слѣдовало водво-
реніе въ Римѣ единовластія. Записки же о междууссбней войнѣ
писаны въ дни тяжелыхъ трудовъ по преобразованію государства,
среди борьбы съ громадными трудностями принятой на себя преоб-
разователемъ задачи и неизбѣжной усталости отъ продолжительной
и непрерывно напряженной дѣятельности. Къ зтому нужно приба-
вить, что «Записки о междуусобной войнѣ», начатыя, какъ можно
думать, но возстановленіи спокойствія въ 709 (46) г., не только, были
окончены авторомъ, по и въ оконченной части не могли получить
послѣдней отдѣлки вслѣдствіе внезапной и насильственной смерти
ихъ автора.

Для примѣра способа изложенія Цезаря приведемъ нѣсколько
первыхъ главъ изъ IV книги «Записокъ о галльской войнѣ», гдѣ ав-
торъ знакомить насъ съ нѣкоторыми германскими народностями и
съ особенностями характера галлогъ, сохранившимися до сего време-
ни въ нхъ потомкахъ, французахъ.

^Въ слѣдующую зиму, въ годъ консульства Г нея Помпея и Марка Брасса,
германское племя изипеты и также гезктеры перешли въ большомъ количествѣ
рѣку Рейнъ, недалеко оть моря, въ которое Рейдъ вливается. Причина перехода
была та, что они въ теченіе многихъ лѣтъ были тѣснимы свевами, тревожимые
войною, и не могли заниматься земледѣліемъ.
„Свевы самое большое и самое воинственное племя изъ всѣхъ германцевъ. <> в
калъ говорятъ, имѣютъ сто поселеній, изъ которыхъ они ежегодно выводятъ чо ты-
сячъ ратниковъ затракипу для войны; остальные, которые пребываютъ дома, пропиты-
ваютъ себя и тѣ къ. Оин въ свою очередь черезъ годъ надѣваютъ на себя воору-
женія, а тѣ остаются дома Такихъ образомъ, не бываетъ перерыва пи въ обрж-
ботвѣ земли, ни въ ознакомленіи съ военнымъ дѣломъ, равно какъ и въ веденіи
войны. Но у нихъ нѣтъ вовсе частныхъ а отдѣльныхъ нолей, и инъ нельзя дольни
одного года оставаться на одномъ мѣстѣ для жительства. И живутъ они ве столько
хлѣбомъ, сколько молокомъ и свитомъ, и много занимаю гея охотой. Это занятіе, ж
по роду пищи, и по ежедневному упражпевію, и по вольной жизни, такъ какъ оки-
съ дѣтства не привыкшіе къ какой либо обязанности или дисциплинѣ, вовсе нж-
чего не дѣлаютъ противъ своей води, съ одной стороны питаетъ ихъ силы, съ
другой—дѣлаетъ ихъ людьми огромнаго роста. Они себя пріучили къ тому, что вь
с«ень холодной мѣстности они не косятъ пикяксго одѣянія, кролѣ шкуръ, по при-
чинѣ малаго размѣра которыхъ у нихъ значительная часть тѣла открыта, и ку-
паются чъ рѣкахъ Купцовъ они п^вл-г/тъ къ себѣ болѣе съ тою цѣлью, чтобъ
имѣть, кому продавать то, чтб они захватываютъ па войнѣ, чѣмъ изъ жетавіж.
чтобы къ нимъ что либо привозилось. Даже и лошадей, которыхъ пилы особенно
любятъ и пріобрѣтаютъ за огромную цѣну, германцы не употребляютъ прнвог
ныхъ, ко тѣхъ, которыя у нихъ рождаются:, малыхъ ростомъ, к безобразныхъ, спи
черезъ ежедневное упражненіе дѣлаютъ очень выносливыми. При кавалерійскихъ
стычкахъ они часто соскакиваютъ съ коней и сражаются пѣшіе, а лошадей пріу-
чили оставаться ыа томъ же мѣстѣ, и быстро бросаются къ нимъ, когда есть ш-
добность По нравамъ ихъ, ничто не считается гнуснѣе и менѣе воинственнымъ,
какъ употреблять сѣдла. Поэтому они, хотя въ маломъ числѣ, смѣло нападаютъна
какое угодно количество ѣдущихъ вь сѣдлѣ всадниковъ. Привоза вина совсѣ»'-
къ себѣ не дозволяютъ, полагая, что черезъ это люди дѣлаются слабѣе къ пере-
несекію труда и изнѣживаются. Считаютъ за великую честь для своей общины,
что на большомъ пространствѣ отъ нхъ границъ поля пусты (т.-е. не заселены в
не воздѣлали), такъ какъ это, по ихъ мнѣнію, обозначаетъ, что большая чжт,
общинъ не можетъ выдерживать вхь силы. Поэтому, какъ говорятъ, въ однѵсто-
рону отъ свезовъ поля пусты приблизительно на шестьсотъ тысячъ шаговъ. Къ
другой сторонѣ Гихъ границы) подходятъ убіи, община которыхъ быта велика и
цвѣтуща, насколько способны къ тому германцы. Они нѣсколько образованнѣе
другихъ своихъ соплеменниковъ по той причинѣ, что соприкасаются съ Рейномъ,
что много къ нимъ приходитъ купцовъ и что они по близости къ галламъ усвовлж
себѣ нхъ нравы. Такъ какъ свевы, помѣрившись съ ними силами во многихъ вой-
нахъ, не могли изгнать нхъ изъ ихъ предѣловъ по причинѣ величины п значи-
тельности ихъ общины, то сдѣлали ихъ себѣ данниками и сильно принизили и
ослабили. Въ темъ же положеніи находились узипеты и тенктеры, о которыхъ
мы говорили выше. Они много лѣтъ выдерживали силу свевовъ, изгнанные, нв-
ионецъ, изъ своей земли и кочуя въ теченіе трехъ лѣть по многимъ мѣстностяхъ
Германіи, дешлп до Рейна. Въ этихъ мѣстахъ жили исканы и имѣли на обѣихъ
берегахъ рѣки поля (отдѣльныя), постройки и деревни; но устрашенные прибы-
тіемъ такой большой толпы, выселились изъ тѣхъ построекъ, которыя они тгѣл>
по ту *) сторону рѣки, и расположивъ по сю сторону Рейна гарнизоны, препятство-
вали переходу (черезъ Рейнъ) германцевъ. Эти, испробовавъ всѣ средства и бу-
дучи не въ состояніи ни добиться силой по неимѣнію судовъ, нм тайкомъ иерейі»

•) Съ точки зрѣнія Цезаря, пребывавшаго въ Галліи, чіл сторона деіхяа битъ вос-
точная, т.-е. правый берегъ Рейва.
рѣку по причинѣ сторожевыхъ лостовъ меналовъ, сдѣлали видъ, что они воз-
вращаются въ свои (прежнія) жилища к мѣста и, сдѣлавъ грсхдвевный путь,
повернули назадъ Такъ какъ весь этотъ путь они сдѣлали на коняхъ въ одну
ночь, то напали врасплохъ на менаповъ, которые, узнавъ черезъ лазутчиковъ
объ отступленія германцевъ, безъ оиасеиія перешли черезъ Рейнъ вь овой деревни.
Перебивъ пхъ и овладѣвъ ихъ судами, прежде чѣмъ часть менаповъ, находиь-
шихся по сю сторону Рейна, узнала о томъ, свевы перешли Рейнъ и, занявъ
жилища менаповъ, прокормились и остальную часть зимы ихъ средствами.

„Узнавъ объ этомъ и опасаясь непостоянства галловъ, потому что они скоры
на принятіе рѣшеній и любятъ перемѣны, Цезарь рѣшилъ ничего не портчать имъ.
У галловъ гахоЗ обычай, что онч зьц-аваяв>тъ луіешественпчвозъ, даже противъ
ихъ воли, останавливаться и разспрашивать обо всемъ, чтб кчаіый изъ нихъслы-
шалъ и знаетъ, и простей народъ въ городахъ окружаетъ купцовъ и принуждаетъ
кхъ разсказывать, изъ чяк:--хъ странъ енч ириш.ти и ч?б онн тамъ узнали, Па
основаніи такого рода слуховъ и вѣстей еии часто постановляютъ рѣшенія о важ-
нѣйшихъ дѣлахъ и тотчасъ принуждены раскаиваться въ нихъ, такъ какъ они
дѣйствуютъ по невѣрнымъ слухамъ и такъ какъ многіе имъ въ удовольствіе сооб-
щаютъ вымышленныя извѣстія. Зная ату привычку, Цезарь, чтобы не пойти на
встрѣчу войнѣ болѣе тяжелой, отправляется къ арміи скорѣе, чѣмъ у него было въ
обычаѣ. Прибывъ туда, онъ узналъ, что его подозрѣнія оправдались: отправ-
лены нѣкоторыми (галльскими) общинами посольства къ германцамъ съ пригла-
шеніемъ отступить отъ Рейна (т.-е. во внутрь Галліи) и съ заявленіемъ, что все бу-
детъ приготовлено, чего они потребуютъ Надѣясь на это, германцы стали шире
распространяться (по странѣ) и достигла границъ эбуроиовъ и кондрузовъ, под-
властныхъ тренерамъ. Вызвавъ галльскихъ старшинъ. Цезарь почелъ за нужное
скрыть то, чтб ему сдѣлалось извѣстнымъ и, обласкавъ пхъ н обдаривъ, при-
казалъ имъ собрать конницу и заявилъ рѣшеніе вести войну съ германцами. Послѣ
того какъ были приготовлены хлѣбные запасы и набрана конница, онъ отправился
въ тѣ мѣста., въ которыхъ, по слухамъ, находились германцы. Когда онъ былъ
отъ нихъ яа разстояніи нѣсколькихъ дней, пришли отъ нихъ послы, которые дер-
жали такую рѣчь: не германцы первые наюсятъ войну римскому пароду, но они
п не отказываются, коль скоро ихъ будутъ тревожить, потягаться оружіемъ, такъ
какъ у германцевъ существуютъ предками переданный обычай оказывать сопро-
тивленіе тѣмъ, кто идетъ на нихъ войною, а не прибѣгать къ просьбамъ. Онн за-
являютъ, однако, что пришли сюда противъ воли, что они изгнаны изъ оте-
чества; если римляне хотятъ ихъ расположенія, то онн могутъ имъ быть нолез
ныи'і друзьями; пусть они иди дадутъ имъ земли, или допустятъ пхъ удержать тѣ,
вакимп бь. онн завладѣли силою оружія; они уступаютъ свеваиъ, съ которыми
даже и безсмертные боги не могутъ равняться; изъ остальныхъ наводовъ нѣть на
землѣ никого, кого бы они не могли одолѣть. На это Цезарь отвѣчалъ, чтб считалъ
нужнымъ. Но конецъ его рѣчи былъ такой: у него не можетъ быть съ ними дружбы,
если оне останутся въ Галліи; несправедливо чтобы тѣ занимали чужіе предѣлы,
кто не могъ-защитись своихъ, да въ Галліп и нѣтъ лежащихъ впустѣ земель,
которыя могли бы быть безъ иарупснія права даны особенно такому множеству
людей, но имъ можно, если онп хотятъ, поселиться въ предѣлахъ убіевъ, послы
которыхъ находятся у него, жалуются на обиды со стороны свевовъ и просятъ у
него помощи; онъ готовъ дать приказаніе относительно этого убіямъ. Послы ска-
зали, что они донесугь эго своимъ и, по обсужденіи дѣла, возвратятся къ Цезарю
черезъ три дня, но при этомъ просили, чтобы онъ не придвигалъ своего лагеря ближе
къ нпмъ. Цезарь сказалъ, что и зтого онъ не можетъ сдѣлать. Онъ зпалъ, что
чѣс’оіько дя?3 току памд*> ими отхрав.іеаа заачитслиш^ часть конницы лл гря-
бежа и фура жировки къ амбиваритамі. за Мёзу, что они ждутъ всадияковъ  и>
этой причинѣ думали замедлить дѣдо.“

Сочиненія Цезаря постоянно пользовались бсльтимъ вниманіемъ
со стороны историковъ, въ особенности военныхъ. Въ послѣднее
время литература, посвященная имъ, выросла до громадныхъ размѣ-
ровъ, въ особенности послѣ тсго, какъ толчекъ къ тому былъ далъ
занятіями покойнаго Наполеона Ш тѣмъ, ѵгі> касается жизни и
дѣяній одного изъ величайшихъ полководцевъ и государственныхъ
людей древняго Рима *).

Какъ пи высоко искусство разсказа и литературное достоинство
«Записокъ» Цезаря, онѣ не могли восполнить собой пробѣла въ рим-
ской литературѣ, па существованіе котораго жаловался Цицеронъ,
не ьидя въ своей литературѣ историческихъ сочиненій въ томъ
родѣ, какими обладала Греція въ твореніяхъ Ѳукидида. Мемуары
Цезаря, при всемъ своемъ достоинствѣ, не были исторіей въ соб-
ственномъ смыслѣ слова и не представляли собой новаго явленія въ
римской литературѣ. Этого рода сочиненіями римская литература обо-
гатилась уже въ предшествовавшій періодъ, хотя ни одно изъ пить
ни по важности содержанія, ни по мастерству изложенія но могло
идти въ сравненіе съ произведеніями автора «Записокъ» о галльской я
междуусобкой войнахъ. То, о чемъ мечтали Цицеронъ и его совре-
менники, осуществилось лишь послѣ смерти великаго оратора въ
произведеніяхъ Саллустія.

Г. Саллустій Криспъ родился днадцатью годами позже Це
церона въ 668 (86) г., въ сабинскомъ городѣ Амитерпѣ, и происхо-
дилъ изъ плебейской фамиліи. Юность свою онъ провелъ въ Рпмѣ.
живя тою жизнію, какую вела въ то время разгульная молодежь,
искавшая въ столицѣ чувственныхъ удовольствій и находившая ихъ
въ изобиліи. Двадцати-іе ми лѣтъ онъ получилъ званіе квестора (въ
696=59 г.). Въ 702 (52) онъ былъ народнымъ трибуномъ, принад-
лежа къ партіи демагоговъ и будучи энергическимъ противникомъ
Милона, убійцы Клодія, и защитника его Цицерона. За свою без-
порядочную жизнь онъ, два года спустя, былъ изгнанъ цензоромъ
Аппіемъ Клавдіемъ Пульхромъ изъ сената. Но ушедши въ слѣдую-
щемъ (705=49) году, прп началѣ междуусобной войны, къ Цезарю, онъ

♦) Можно отмѣтить сдѣдующія сочиненія: УлроѴоп 1-ег. Ртісіз «іез ^иегген 4еС#-
ваг. 1’агів, 1836; И< Еіиіои/. Пеегтгеесп ап<1 Кгіе^ЕЙіЪгипй С. Диііаа Саеяаг'я. (гоРж
1855 (2-е иед. 1868); і?(Мои> ип<і КбсЪІу, Еіпіеігспк га Сйзагв Соттепіагіев йЬег
Оеп ОаПівеЬеп КгГев- Ооііга. 1857; &Яег, Эіе К&тріе Ъеі ЦуггасЬіот шмі РЬат-
’.ав СагІягиЬе, 1854; его же: В^г Вйгрегкгіев еѵіасЬеп Сіва: иші Ротреіаз. НеігіеІ-
Ъег?, 1861, Яайіеу, Ьее Сопрартея де Диіея Сёваг ѣыи Іея Оааіея. Рагів, 1862;

Сыіе 4е 1& Оаиіе ьѵия 1е рмсоптѵ'аі <іс С&аг. Рагія, 1864 и др.
получилъ у послѣдняго мѣсто квестора и возвратилъ себѣ сенатор-
ское званіе. Посланный Цезаремъ въ военную экспедицію вь Илли-
рію, онъ потерпѣлъ тамъ пораженіе отъ помпеянцѳвъ; по это обстоя-
тельство, равно какъ и неудача его миссіи къ кампанскимъ легіо-
намъ, не лишила его расположенія Цезаря, и мы видимъ его вскорѣ
(въ 707—47), въ качествѣ претора, командующимъ флотомъ у афри-
канскихъ береговъ и перехватывающимъ у непріятеля хлѣбные за-
пасы на островѣ Керкинѣ. Государственная карьера его окончилась
прокунсуіьствомъ въ Нумидіи, куда онъ былъ назначенъ Цезаремъ
въ 708 (46) и гдѣ онъ до такой степени предавался лихоимству, что.
по возвращеніи въ Римъ, немедленно былъ преданъ суду и избѣ-
жалъ осужденія, лишь благодаря заступничеству всемогущаго дик-
татора. О награбленномъ имъ въ Африкѣ богатствѣ долго сохраня-
лась память въ Римѣ; о немъ свидѣтельствовалъ и роскошный паркъ
Ногѣі ЗаПпзііапі), между ІІиичо и Квириналомъ, который былъ лю-
бимымъ мѣстопребываніемъ императоровъ: Нерона, Веспазіана и
Азреліага. Отказавшись, по смерти Цезаря, отъ всякой государствен-
ной дѣятельности, Саллустій посвятилъ остатокъ дней своихъ лите-
ратурнымъ занятіямъ. Умеръ онъ, по свидѣтельству Іеронима, въ
719 (35) г., за четыре года до битвы при Акціѣ.

Отъ Саллустія дошли до насъ два небольшихъ историческихъ
сочиненія: «Каталина» и «Югурта». Главный его трудъ—«Исторіи»—
мы знаемъ только со отрывкамъ. Сочиненія зти носятъ совсѣмъ дру-
гой характеръ, чѣмъ какой мы видѣли въ мемуарахъ Цезаря. У Сал-
лустія другая задача и другое ея исполненіе. Авторъ имѣетъ въ
виду главнымъ образомъ не передачу фактовъ, не разсказъ о
случившемся, а нравственный смыслъ событій и поученіе современ-
никовъ и потомства на-основаніи уроковъ исторіи. Поэтому въ своемъ
повѣствованіи онъ заботится не столько о томъ, чтобы представить
ходъ событій въ возможно полномъ и точномъ видѣ, сколько о томъ,
чтобы нарисовать картину нравственнаго состоянія общества, изоб-
разить характеры дѣйствующихъ лицъ и выяснить побужденія, по
которымъ лица эти дѣйствуютъ. Въ этомъ отношеніи Саллустій мо-
жетъ считаться основателемъ того историческаго направленія, кото-
рое играетъ,замѣтную роль и у Ливія, но всего рѣзче высказалось
у Тацита, Направленіе это состояло съ одной стороны въ введеніи вь
исторію психологическаго анализа, разоблачающаго тайныя пр-ужины
человѣческихъ дѣйствій, а съ другой—въ томъ историческомъ праг-
матизмѣ, который выработанъ школой греческихъ повѣствователей,
начиная съѲукидида, и является въ римской литературѣ въ первый
разъ, въ видѣ попытки, у Семпрспія Азелтіона. Со времени Саллу-
стія, римскіе истерики стали понимать, что въ исторіи важны не изоб-
раженіе только событій, но также съ одной стороны причины, кото-
рыя ихъ произвели, и съ двугой послѣдствія, которыя ОТЪ нихъ проиэс
шли. Идею историческаго прагматизма Саллустій почерпнулъ изъ Ѳукв-
дида, а моралистическая точка зрѣнія, которою проникнуты его со-
чиненія, принадлежитъ ему самому и отъ него перешла къ послѣ-
дующимъ римскимъ историкамъ.

Первымъ сочиненіемъ, съ которымъ выступилъ Саллустій, бып
его «Каталина» или «О заговорѣ Каталины». Опо появилось иа
свѣтъ уже послѣ смерти Цезаря и относится къ 710 (44) иля къ
711 (43) году. Въ предисловіи къ иску автсръ заявляетъ, что, уда-
лившись отъ дѣлъ государственныхъ, онъ но хотѣлъ эставатьсг
бездѣятельнымъ и, не имѣя желанія предаться земледѣлію ши
охотѣ, рабскимъ, по его мнѣнію, занятіямъ, онъ счелъ за лучшее
посвятить себя литературѣ, отъ которой отвлекло его раныпе поли-
тическое честолюбіе. Если, думалъ ояъ, нельзя совершать самому
славныхъ дѣлъ, то можно прославить себя описаніемъ дѣяній дру-
гихъ. Вникая въ новѣйшую исторію своего народа, онъ прежде
всего остановился на заговорѣ Каталины, который показался ему осо-
бенно замѣчательнымъ явленіемъ, какъ живое свидѣтельство глубокой
порчи нравовъ въ его отечествѣ.

Приступая кь свояку ігр«двету, автор ъ ірежде всего входятъ въ разсухдеки
о превосходствѣ духа надъ тѣломъ, о проявленіяхъ душевной доблести въ юи-
ствекныхъ предпріятіяхъ и высказываетъ свое отвращеніе къ бездѣйствію. „Мно-
гіе люди", говоритъ онъ, „предавшись чреву и сну, прошли жизнь, безъ позааніі
и образованія, какъ бы странники. Этимъ людямъ, именно вопреки природѣ, гио
служило въ удовольствіе, а душа въ тягость. Жизнь и смерть ихъ я цѣню одина-
ково, ибо та и другая проходится молчаніемъ. Но тотъ, по моему мнѣнію, живетъ
и пользуется душою, кто, напрягши свои силы ла какую либо дѣятельность, ишеп
славы въ громкомъ дѣяніи иди въ голезномъ искусствѣ". Говоря далѣе о томъ,
какъ онъ, послѣ многихъ лѣтъ суетней жизни, обратился, наконецъ, къ іхтер»-
турнкмъ занятіямъ и именно къ исторіи, снъ указываетъ и поводъ къ выбору те-
мой шюего перваго сочиненія исторіи заговора Кятніяны. Описавъ засѣмъ ди-
кими красками личность Каталины, Саллустій пускается въ длинное нравствеяио-
историческое разсужденіе о томъ, какимъ образомъ Римъ дожилъ до той порчи
нравовъ, которая обнаружилась въ этомъ знаменитомъ заговорѣ.

За этимъ у него слѣдуетъ разсужденіе о свойствѣ людей, составившихъ пар-
тію Катилины, и послѣ всего этогс быстро разсказывается исторія самаго разго-
вора со введеніемъ въ разсказъ сочиненныхъ авторомъ к влагаемыхъ въ угп
дѣйствующихъ лиць рѣчей и съ разными оіотупленіями правствепнаго и политиче-
скаго характера. Рѣчи эти—кстати замѣтимъ—принадлежность не одного Си-
луетія, а составляютъ общее явленіе, какъ въ римской, такъ и въ гречосюі
исторіографіи. Чтобы, однако, читатель имѣлъ наглядное представленіе объ зто»
свойствѣ историческихъ сочиненій древности, мы приведемъ первую рѣчь, каку*9
влагаетъ Суллуствій въ уста Кагилинѣ. Эта рѣчь знаменитаго заговорщика кь
своимъ единокышіенникамъ составляетъ одно изъ интересныхъ мѣстъ сочиненію

„Еслибы ваша доблесть в. вѣрность ке были для меня доказанными, напрасны бы-
ди бм благопріятныя обстоятельства, напрасна была бы великая надежда и власть
въ рукахъ, и я не сталъ бы при помощи малодушныхъ и пустыхъ характеровъ
гнаться за невѣрнымъ вмѣсто вѣрнаго. Но такъ какъ при многихъ и важныхъ об-
стоятельствахъ я узналъ васъ людьми храбрыми и преданными мнѣ, то и дерз-
нулъ начать величайшее н прекраснѣйшее дѣло, имѣя вмѣстѣ съ тѣмъ въ виду,
что одно и тоже для васъ и для меня добро и зло; а хотѣть одного и того же и
не хотѣть одного и тогоже—это и есть крѣпкая дружба. То, чтб было предметомъ
моихъ размышленій, всѣ вы уже до этого слышали каждый порознь. Но духъ мой
воспламеняется съ каждымъ днемъ болѣе, когда я помышляю, каково будетъ наше
положеніе, если мы сами не завоюемъ себѣ свободы. Ибо съ тѣхъ поръ какъ ре-
спублика поступила во власть и достояніе небольшого числа вельможъ, имъ стали
служитъ данниками цари и князья, имъ стали платить подати народы и племена
всѣ же мы, остальные, дѣятельные, честные, знатные и незнатные, обратились въ
чернь безъ вліянія, безъ значенія, покоряясь людямъ, для которыхъ бы мы могли
быть грозой, еслибы республика была въ здравомъ состояніи. Такимъ образомъ
вся власть, могущество, почетъ, богатство въ ихъ рукахъ, или тамъ, гдѣ имъ хо-
чется; намъ же они оставили опасности, устраненія отъ должностей, судебныя
преслѣдованія, нужду. Доколѣ же мы будемъ все это терпѣть, храбрѣйшіе мужи?
Не лучше ли умереть доблестно, чѣмъ жалкую и презрѣнную жизнь, гдѣ служишь
игрушкою чужому высокомѣрію, кончить позорно? Но призываю въ свидѣтели бо-
говъ и людей: побѣда въ нашихъ рукахъ, мы въ цвѣтущемъ возрастѣ, бодры ду-
хомъ; у нихъ, напротивъ, отъ лѣтъ и богатства все одряхлѣло. Только нужно на-
чать, остальное придетъ само собою. И въ самомъ дѣлѣ, кто изъ смертныхъ, у кого
есть мужской характеръ, можетъ выносить, чтобы у нихъ лилось черезъ край бо-
гатство, которое они расточаютъ, застраивая море и обращая въ равнины горы, а
намъ недоставало средствъ даже на необходимое? чтобы они къ дому пристраи-
вали другой или и того больше, а у насъ не было нигдѣ домашняго очага? Въ то
время, какъ они покупаютъ картины, статуи, рѣзныя произведенія, разрушаютъ
новыя зданія, выстраиваютъ другія, словомъ всѣми мѣрами тратятъ деньги и зло-
употребляютъ ими, онн все-таки не могутъ одолѣть своего богатства. У насъ же
дома недостатокъ, внѣ дома—долги, плохія обстоятельства, еще болѣе сурова на-
дежда. Да и что у насъ въ концѣ концовъ осталось, кромѣ жалкой жизни? Итакъ
чтб же вы не воспрянете? Вонъ она, та свобода, которая всегда была вамъ же-
ланна. Кромѣ того передъ вашими глазами богатство, честь, слава. Всѣ эти на-
грады судьба предоставила побѣдителямъ. Обстоятельства, время, опасности, нужда,
богатая военная добыча убѣждаютъ васъ болѣе, чѣмъ рѣчь моя. Возьмите меня
себѣ въ полководцы или въ простые солдаты; ни духомъ, ни тѣломъ я отъ васъ
не отстану. Также точно, какъ надѣюсь, я буду заодно съ вами дѣйствовать,
сдѣлавшись консуломъ, если только я не ошибаюсь и вы не имѣете больше распо-
ложенія быть въ рабствѣ, чѣмъ повелѣвать".

Благодаря литературнымъ достоинствамъ, въ особенности тому
искусству, какое обнаружилъ Саллустій въ умѣньи переплетать исто-
рическія событія нравственными разсужденіями и психологическими
картинами, его «Катилина» читается легко и съ интересомъ. Но
историческая сторона этого сочиненія далеко небезупречна. Прежде
всего бросается въ глаза неполнота свѣдѣній относительно предмета
повѣствованія, который въ глазахъ самого историка представлялся
необыкновенно интереснымъ и важнымъ по своему значенію въ

ВСЕОБЩАЯ ИСТОРІЯ ЛИТЕРАТУРЫ.	92
римской исторіи. Эта неполнота тѣмъ менѣе извинительна, что въ
матеріалахъ авторъ не могъ имѣть недостатка: кромѣ рѣчей Цице-
рона и его мемуара на греческомъ языкѣ о своемъ консульствѣ,
кромѣ оффиціальныхъ документовъ, хранившихся въ сенатскомъ
архивѣ, Саллустію могли оказать немалую услугу, какъ его личныя
воспоминанія о событіи, которымъ былъ взволнованъ Римъ въ годы
его юности, такъ и воспоминанія людей, ближе него стоявшихъ къ пред-
мету его повѣствованія. Между тѣмъ, даже въ настоящее время, изъ
сочиненій Цицерона, Плутарха и Діонисія, т.-е. изъ немногаго,
чтб дошло до насъ ивъ древней литературы но этому предмету, мы
можемъ узнать о заговорѣ Катилины больше, чѣмъ изъ монографіи
Саллустія. Кромѣ неполноты «Катилина» страдаетъ еще другимъ не-
достаткомъ, именно отсутствіемъ историческаго бен пристрастія. Ав-
торъ видимо нерасположенъ къ Цицерону и, чтобъ умалить его заслуги
въ подавленіи заговора, о многомъ умалчиваетъ, даже и о торжествен-
ной благодарности, принесенной сенатомъ Цицерону за спасеніе оте-
чества. Ео за то опъ нескрываетъ своей симпатіи къ Цезарю, не
смотря на то, что отношенія послѣдняго къ партіи Катилины не
были исполнены чувствъ, какими представляется исполненныхъ къ
ней авторъ сочиненія.

Гораздо выше 4 Катилины > стоятъ другое сочиненіе—«Югурта»
или «Объ югуртинской войнѣ». Выше опо и по тщательному собранію
матеріала, и по исторической точкѣ зрѣнія на дѣло, и по вѣрности
изображенія характеровъ, и по отдѣлкѣ сочиненія въ частяхъ и цѣ-
ломъ. Мѣсто дѣйствія разсказа, Нумидія, нынѣшній Алжиръ, было
хорошо извѣстно Саллустію, управлявшему этой провинціей въ звашв
нрокоснула. Въ литературныхъ источникахъ не было недостатка.
Мемуары Эмилія Скавра, Рутилія Руфа, Суллы, исторія Сизенны
представляли историку обильный матеріалъ для изображенія эпохи
наиболѣе ожесточенной борьбы между демократіей к олигархіей, г
все показываетъ, что авторъ воспользовался этимъ матеріаломъ добро-
совѣстно. Тщательность его въ изученіи своего предмета на этотъ
разъ доходила до того, что онъ не хотѣлъ оставить безъ вниманія
и писаннаго на финикійскомъ языкѣ сочиненія царя Гіемпсала, ко-
торое было переведено кѣмъ то на латинскій языкъ нарочно для
Саллустія. Чтб касается до историческаго безпристрастія, то автору
было легко сохранить его уже по тому одному, что дѣло демократи-
ческой партіи, на сторонѣ которой лежали его сочувствія, было въ
исторіи югуртинской войны дѣло правое и патріотическое. Югуртнн-
ская война дала лишь автору возможность изобразить гораздо больше
характеровъ и ярче обрисовать картину вырожденія аристократіи.
жертвовавшей для своихъ личныхъ выгодъ интересами и честыо го-
сударства.

Побужденія, по которыхъ авторъ избралъ предметомъ своего
второго историческаго труда югуртинскую войну, онъ самъ излагаетъ
въ предисловіи къ своему сочиненію: «Я намѣренъ написать исторію
войны, которую римскій народъ велъ съ Югуртою, царемъ гуми-
дійскимъ, во-первыхъ—потому, что она была большая и ожесточен-
ная война и велась съ перемѣннымъ успѣхомъ, а затѣмъ и потому,
что здѣсь въ первый разъ было оказано противодѣйствіе высоко-
мѣрію знати. Эта борьба (олигархіи съ демократіей) опрокинула
вверхъ дномъ божеское и человѣческое и дошла до такой степени
ожесточенія, что только война и опустошенія Италіи могли положить
конецъ гражданскимъ междуусобіьмъ».

Манера повѣствованія въ этомъ сочиненіи таже, что и въ «Ка-
талинѣ *. Начинается оно также введеніемъ, гдѣ авторъ во второй
разъ излагаетъ свои философскія воззрѣнія на человѣческую природу
я снова разсуждаетъ о важности занятія исторіей, видя въ ней
полезный урокъ для потомства и примѣры для подражанія. «Я часто
слыхалъ», говоритъ онъ, «что Кв. Максимъ, И. Сципіонъ и другіе
славные мужи нашего государства обыкновенно говаривали, что,
когда они смотрятъ ка изображенія предковъ, душа ихъ воспламе-
няется къ доблести съ неудержимою силой. Разумѣется, не воскъ и
ре фигура содержатъ въ себѣ столь великую силу, но такое пламя
въ груди превосходныхъ мужей возгорается по воспоминанію о
совершенныхъ дѣяніяхъ и оно не угасаетъ до тѣхъ поръ, пока ихъ
доблесть не сравняется съ славою предковъ*. Высказавъ затѣмъ но-
во дъ кь избранію темой своего сочиненія войны съ Югуртой и сдѣлавъ
предварительный очеркъ событій въ Нумидіи и отношеній ея къ Риму
до этой войны, онъ приступаетъ къ изображенію самой войны,
сопровождая разсказъ, 'какъ и въ «Катилинѣ», рѣчами дѣйствую-
щихъ лицъ и разными отступленіями нравственно-политическаго
свойства. Съ полною безпощадностью овъ обнаруживаетъ низости
олигархической партіи, которая, продавая за деньги честь римскаго
имени, заставила самого Юіурту, откупившагося отъ осужденія,
произнести знаменательныя слова: «Продажный городъ, который тот-
часъ погибнетъ, какъ только найдетъ покупателя!» За-то съ особен-
нымъ сочувствіемъ опъ относится къ Г. Марію, энергическому пред-
ставителю римской демократіи, съ порученіемъ главнаго военнаго
начальства которому война въ Африкѣ быстро принимаетъ другой
оборотъ, и заключаетъ свое сочиненіе заявленіемъ, что *въ это
время надежды и могущество государства на номъ покоились». Время
написанія сочиненія относится къ разгару междуусобій, послѣдо-
92*
репптихъ ва убіеніемъ Цезаря, и окончено оно, вѣроятно, въ 715
(41) Г.

Вслѣдъ за окончаніемъ «Югурты», Саллѵстій, уже въ полно*
силѣ своего таланта, приступило. къ большому историческому сочі-
ненію, въ которомъ, подъ заглавіемъ <Истеріи», онъ имѣлъ въ веду
начертать исторію своего времени, начавъ ее годомъ смерти Супы
(676=78). Плодомъ этой работы были пять книгъ, обнимавшихъ
12 лѣтъ современныхъ автору событій—отъ 676 (78) до 688(66), т.-е.
отъ консульства М. Эмилія Лепида и Кв. Нутація Катула до кон-
сульства М. Эмилія Лепида и Л. Волкація Тулла. Это было время,
полное интереснѣйшихъ событій, внутреннихъ и внѣшнихъ, въ рен-
ской исторіи. Но означенный большой трудъ Саллустія не дошелъ
до насъ. Дошло лишь нѣсколько отрывковъ, принадлежащихъ,
впрочемъ, нсѣмъ пяти книгамъ, четыре полныхъ рѣчи и съ ними
два письма, сохранившихся въ одной ватиканской рукописи X сто-
лѣтія *).

Сверхъ этихъ сочиненій, съ именемъ Саллустія дошли до насъ
«Два письма къ Цезарю», въ которыхъ дается диктатору совѣтъ
возстановить свободу и укрѣпить государство не оружіемъ только,
но и хорошими учрежденіями, г «Декламація противъ Цицерона»,
представляющая собой самый злой и циническій пасквиль назвшее-
Еита’Х) оратора. Во ученая критика давно ужо признала эти произ-
веденія риторическими упражненіями послѣдующаго времени, не
смотря па то, что послѣднее сочиненіе удостоилось вниманія Квин-
тиліана, не оспоривающаго его подлинности.

Имя Саллустія, не смотря на все высокое значеніе его трудовъ,
далеко не находило себѣ единодушнаго признанія въ римской лите-
ратурѣ. Между своими современниками и представителями слѣдую-
щаго за нимъ литературнаго поколѣнія Саллустій не возбуждалъ къ
себѣ никакой симпатіи. Полный разладъ между его прошлою жиэвін)
и нравственными размышленіями въ. сочиненіяхъ заставлялъ объ немъ
произносить сужденія самаго рѣзкаго свойства. Таногс рода сужде-
нія были высказаны Помиеѳвымъ вольноотпущенникомъ, граммати-
комъ Лелеемъ, вступившимся за честь своего покойнаго патрона и
написавшимъ, по словамъ Светонія, самую ѣдкутс сатпру на Саллу-

ж) Все, чтб сохраняюсь оть итого сочиненія, собрано но многвхъ изданіяхъ, во въ
наиболѣе полномъ и тщательномъ гидѣ во II томѣ изданія Дича (ВіеІвсЬ): С. 8аП<Ша
Сгіврі цсве зирегвипі. Ьірвіае 1869. Вь прошломъ столѣтіе президентъ дижонскаго
парламента, СЬ. сіе Вгоязеь, сдѣлалъ попіггку щ ввести отрывки „Исторій® Цалхуспа
въ систему и, доведшія ихъ свѣдѣніями изъ другихъ писателей, составить игъ аххь
цѣльное сочиненіе, вышедшее подъ заглавіемъ: Нівіоіге 1е Іа ПбриЫідов Вопаіие <1мя
1е соаіъ би ѴП в’ёсіе. Вцоп, 1777.
стія. Въ этой сатирѣ римскій историкъ обзывается непристойнѣй-
шими словами, провозглашается «чудовищнымъ по жизни и сочи-
неніямъ* и, въ добавокъ ко зсѳму, получаетъ упрокъ, что самымъ
невѣжественнымъ образомъ обкрадывалъ словарь старинныхъ словъ
языка Катона. Какія жестокія обвиненія распространялись противъ
Саллустія его врагами, это доказывается всего лучше «Декламаціей
противъ Саллустія», пасквильною рѣчью, ложно приписываемою Ци-
церону, который будтобы отвѣчалъ ею на мнимую рѣчь противъ
него Саллустія (см. выше). Нѣть того омерзительнаго порока, кото-
рый бы не былъ здѣсь взваленъ на плеча историку-моралнсту. И эта
слава о дурной нравственности Саллустія проходитъ черезъ всю
древность. За несоотвѣствіе его морали съ жиэнію упрекаютъ его
отцы церкви, какъ Лактанцій; его порицаютъ за нее и писатели
позднѣйшихъ временъ римской исторіи, какъ Макробій и Снималъ.
Рядомъ съ этимъ онъ нѳ находитъ себѣ лестной оцѣнки и какъ писа-
тель. Его упрекаютъ и за риторическій колоритъ его повѣствованія,
и за употребленіе стариннаго языка, затемняющаго смыслъ рѣчи.
Къ числу такого рода порицателей относятся, кромѣ грамматика
Ленея, Азиьій Полліонъ, Августъ, Ливій, Граній Лициніанъ,
двадцать-пять лѣтъ тому назадъ открытый Перцемъ историкъ. Впро-
чемъ, въ концѣ перваго вѣка имперіи литературное значеніе Саллу-
стія мало-по-малу возстановляется. Сжатость ого языка, ЗаІІазѣіапа
Ъгѳѵііаз, восхваляется самимъ Квинтиліаномъ; Марціалъ называетъ
его первымъ римскимъ историкомъ, да и Тацитъ отзывается о сво-
емъ предшественникѣ съ большою похвалою. Во второмъ вѣкѣ нашей
эры, когда появился вкусъ къ особенностямъ стариппаго латинскаго
языка, Саллустій становится однимъ изъ любимыхъ писателей. Его
стати изучать въ римскихъ школахъ, и грамматики на перерывъ
приводятъ изъ него цитаты. При Адріанѣ сочиненія Саллустія удо-
стоились даже перевода на греческій языкъ. Въ' средніе вѣка мора-
листическое направленіе сочиненій Саллустія пріобрѣтаетъ ему также
многочисленныхъ почитателей. Новая наука отдала полную справе-
дливость его блистательному таланту и признаетъ его въ числѣ пер-
выхъ римскихъ истериковъ *).

Къ цицероновскому времени относится и третій римскій исто-
рикъ, также усердно читаемый вь школахъ, какъ и Юлій Цезарь
и Саллустій,—Корнелій Непотъ. Онъ былъ роломъ изъ сѣверной
Италіи и называется у старшаго Плипія обитателемъ мѣстности рѣ-
ки По (Раоі ассоіа). Обыкновенно считаютъ его уроженцемъ Остильи
(Нозііііа), города, лежащаго къ югу отъ Вероны, на каковомъ осио-

') Въ русской литературѣ о Саллустіѣ кожво читать статью Бабста эъ „Про-
пилеяхъ* (т. I) и статію г. •Новоселова ьъ „Журналѣ Мяв. Нар. Проси.* 1862 г.
ваніи гражданами этого города и воздвигнута ому не такъ давно
статуя. Въ литературномъ кругу цицероновскаго времени Корнеліі
Нссотъ игралъ замѣтную роль. Онъ былъ очень близокъ къ Цице-
рону и состоялъ съ нимъ въ перепискѣ, былъ также друженъ съ
Аттикомъ, по рекомендаціи котораго написалъ біографію Катона
Старшаго. Катуллъ, первостепенный поэтъ цицероновской эпохи, по-
святилъ ему свои стихотворенія. Однако ни годъ рожденія, ни годъ
смерти Непота неизвѣстны. Мы знаемъ только, что онъ умеръ въ
правленіе Августа и что онъ пережилъ Аттика, умершаго въ 722
(32) году.

Изъ сочиненій Корнелія Непста упоминаются древними писате-
лями; «Хроника» или «Лѣтопись» въ трехъ книгахъ, «Примѣры»—
сборникъ историческихъ примѣровъ съ поучительною цѣлью и
«Книги о знаменитыхъ людяхъ», куда, конечно, входила и про-
странная біографія Катона, нами упомянутая. Кромѣ того упоми-
наются его письма къ Цицерону и даже поэтическія произведенія.

Въ настоящее время мы не имѣемъ съ именемъ Корнелія Не-
пота ничего кромѣ «Жизнеописаній отличныхъ полководцевъ», по
священныхъ Аттику. Но въ томъ видѣ, какъ дошли до насъ эти
жизнеописанія, принадлежность ихъ Корнелію Непоту подлежитъ
еще нѣкоторому сомнѣнію. Въ рукописяхъ они надписываются име-
немъ Эмилія Ероба, современника императора Ѳеодосія, именемъ же
Корнелія Нѳнѵта сопровождаются только біографіи Катона и Атти-
ка. Въ этомъ лежитъ основаніе, по которому первые издатели
«Жизнеописаній» выпускали ихъ прямо, какъ сочиненіе Проба;
только со времени Ламбииа (1589) къ имени Проба стали съ при-
бавленіемъ или приписывать и имя Корнелія Непота, и уже впо-
слѣдствіи стали опускать совсѣмъ имя Проба и оставлять одно имя
Непота. Въ наше время этотъ вопросъ, которымъ такъ долго занима-
лись, все еще не рѣшенъ окончательно. Всѣ однако или почти всѣ со-
гласны въ томъ, что дошедшія до насъ «Жизнеописанія знамени-
тыхъ полководцевъ» не могутъ принадлежать писателю конца IV'
или первой половины V столѣтія по Р. X. Этому прежде всего мѣ-
шаетъ языкъ сочиненія, который, при всѣхъ своихъ недостаткахъ,
имѣетъ безспорно классическую основу и невозможенъ для писателя
позднѣйшей эпохи. Этому мѣшаютъ и другія обстоятельства, какъ,
напримѣръ, большое знакомство автора съ греческой литературой—съ
Ѳукидидомъ, Ксенофонтомъ, Полибіемъ, Платономъ, Гомеромъ й
многими другими писателями, знакомство, котораго не имѣли латин-
скіе писатели времени Ѳеодосіевъ; противъ авторства Ероба гово-
рить и хорошій гражданскій духъ и республиканскія чувства соста-
вителя «Жизнеописаній». Съ другой стороны необыкновенная крат-
кость біографій, доходящая иногда до послѣдней степени и почти
даже до перечня именъ въ отдѣлѣ <0 царяхъ», указываетъ на то, что
здѣсь мы имѣемъ дѣло не съ цѣльнымъ сочиненіемъ, а съ его со*
вращеніемъ. Совращеніе это и можетъ принадлежать Пробу, кото-
рый называетъ себя авторомъ книги въ своемъ стихотворномъ по-
священіи *) ея императору Ѳеодосію. Оно не коснулось впрочемъ біо-
графіи Аттика, отличающейся особенною чистотой языка и изяще-
ствомъ тона, а также и біографіи Катона, авторъ которой самъ от-
сылаетъ читателя, интересующагося предметомъ, къ своему подробному
сочиненію о Катонѣ. При такомъ взглядѣ на дѣло становятся сами
собой понятны и попадающіеся иногда въ «Жизнеописаніяхъ» стран-
ные и даже прямо ошибочные обороты въ языкѣ, которые нѳ даютъ
повода думать о принадлежности, дошедшей до насъ, редакціи сочи-
ненія автору золотого вѣка, и отсутствіе искусства повѣствованія, и
недостатокъ внутренней связи въ рѣчи, и сильные промахи противъ
исторіи, и неумѣнье оттѣнить важное отъ неважнаго, и, наконецъ,
пропускъ главнѣйшихъ фактовъ въ жизни того или другого историче-
скаго дѣятеля. Въ этомъ случаѣ объясняется и противоположность
между жизнеописаніемъ Аттика и біографіями полководцевъ—въ язы-
кѣ и манерѣ наложенія.

«Жизнеописанія отличныхъ полководцевъ», къ которымъ присое-
динены въ сохранившихся рукописяхъ (хотя не во всѣхъ) біографіи Ка-
тона и Аттика, составляли у Корнелія Непота часть его большаго* упо-
мянутаго выше, сочиненія <0 знаменитыхъ людяхъ» (ЬіЪгі ѵігогпт іііп-
ьігівт). Обширности этого сочиненія мы не знаемъ, но, судя потому,
что грамматикъ Харизій ссылается па его 15-ю и 16-ю книги, оно
было довольно объемисто. Въ него входили, кромѣ біографій полко-
водцевъ, принадлежащихъ почти исключительно греческой націо-
нальности, біографіи знаменитыхъ римлянъ, къ которымъ принадле-
жали жизнеописанія Катона и Аттика, и отдѣльныя книги о знаме-
нитыхъ историкахъ, поэтахъ и ораторахъ. Въ дошедшей до насъ
книгѣ, составляющей очевидную передѣлку и сокращеніе, находятся
двадцать  двѣ біографіи иностранныхъ полководцевъ, именно:
Мильтіада, Ѳемистокла, Аристида, Паязанія, Кимона, Ллзандра,

*) Вотъ нѣсколько стиховъ изъ этого иосьащеыя. начало котораго юдрьжлетъ
Овждіеву введешь къ его Скорбнымъ элеъіямъ (Тгізііа), въ русскомъ переводѣ:

Книга моя отпраълвбся н м. лучшей судьбѣ сяоей помни;

Будетъ чи'ілгс государь, знаетъ пусть, что ты моя.

И затѣмъ въ концѣ:

Если про автора спроситъ, стхоой потихоньку владыкѣ
Имя тогда ты мое; путъ гнаетъ ом, что я Пробъ.

Есть рука матери, дѣда, мол также вь сборникѣ этомъ.

Счастливы руки у тѣхъ, кто ему могъ послужить
Алкивіада, Ѳразивула, Кояона, Діона, Ификрата, Хабріи, Тимоеея
Датама, Эпаминснда, Пелопида, Агѳзил&я, Эвмена, Фокіона, Тимо-
леона, Амилькара и Аннибяла; кромѣ того, краткая біографія Катона
и, наиболѣе пространная изъ всѣхъ, біографія Аттика и, наконецъ,
три главы «Одарялъ», содержащія въ себѣ краткое указаніе относи-
тельно нѣкоторыхъ царей персидскихъ, греческихъ, македонскихъ и
также стоявшихъ во главѣ монархій, образовавшихся изъ монархіи
Александра Македонскаго- Всему сочиненію предшествуетъ преди-
словіе, обращенное къ Аттику.

На сочиненіе, о которомъ идетъ рѣчь, не сохранилось указаній
у древнихъ писателей. Поэтому намъ и не извѣстны мнѣнія о немъ
классической древности. Ясное же время придало ему очень большое
значеніе, въ продолженіе нѣсколькихъ столѣтій книга Корнелія Неко-
та служитъ драгоцѣннымъ памятникомъ римской литературы, по
которому учащееся юношество не только знакомится съ латинскою
рѣчью раньше, чѣмъ оно въ состояніи понимать бслѣѳ сильныхъ пи-
сателей, но и прежде всего входитъ въ ближайшее соприкосновеніе
съ классическимъ міромъ, начинаетъ познавать и любить его. Нельзя
поэтому относиться съ одобреніемъ къ появившимся въ послѣднее
время въ Германіи попыткамъ замѣнить Корнелія Пѳпота передѣл-
ками своего измышленія ♦).

Между прозаическими писателями цицероновской эпохи зани-
маетъ очень видное мѣсто М. Теренцій Варронъ Реатлнскій **),
необыкновенно плодовитый писатель и главный представитель рим-
ской учености. Молодость его относится къ до-дицероновскому вре-
мени, зрѣлый возрастъ и періодъ наиболѣе напряженной его дѣя-
тельности принадлежитъ эпохѣ Цицерона, а старость его была сви-
дѣтельницей процвѣтанія поэтической литературы вѣка Августа. Ро-
дился онъ въ сабинскомъ городѣ Реате (нынѣ Віеіі) въ 638 (116) г.
и происходилъ изъ богатой плебейской фамиліи. Учителемъ его въ
Римѣ былъ извѣстный филологъ Л. Элій Стилонъ. Отправившись
для окончанія образованія въ Грецію, онъ посѣщалъ въ А винахъ
между прочимъ лзкціи академика Антіоха, одного изъ важнѣй іллтъ

*) Въ русской литературѣ еъ вопросу о Корвыіѣ Непогѣ можно ук&зять на стати'
Мыгайлівсх<ло въ „Журналѣ Мин. Нар. Проекта.." 1859 (февраль).—Передѣлка Кор-
неліи Непота на новый ладъ лъ Германіи нашла у часъ подражателя въ лицѣ профес-
сора К. Лкмбиля, который въ 1879 выпустилъ въ Петербургѣ своего Корнели Неки»
по Фёлыгру". Объясненіе этого предпріятія дано г..Ісгебялемъ въ статьѣ, зомкжсытзі
въ „Журналѣ Мин. Нар. ПросЛщ." 1876 (сентябрь)-. См. ко этому поводу мою замѣтку
„Кіевскихъ Универспт. Извѣстіяхъ" 1876 (январь).

*♦) Названіемъ Реі минскій обыкновенно сопровождается имя М. 'Геренпія Баррою,
для отлитія его отъ М. Теренція Баррона 4тлц«нсг«о, римскаго сатирика, радонъ
изъ Парбоэнсвой Галліи.
представителей философіи своего времени. Ревностно продолжая, по
зоаеращепіи въ Римъ, свои ученыя и литературныя занятія, Варронъ
не чуждался и общественной дѣятельности. Извѣстно, что онъ былъ
военнымъ трибуномъ, участвовалъ съ Помвѳемъ въ гкспедиціи про-
тивъ пиратовъ въ 687 (67) г. и обнаружилъ столь смѣлые подвити
въ морскихъ сраженіяхъ, что былъ почтенъ необыкновеннымъ от-
личіемъ—корабельнымъ вѣнкомъ; въ 695 (59) г. онъ былъ членомъ
коммисіи, приводившей въ исполненіе аграрный законъ Цезаря;
при началѣ междоусобной войны Цезаря съ Помпеемъ въ 705 (49)
снъ командовалъ, въ качествѣ Помпеѳва легата, войскомъ въ Испа-
ніи, но долженъ былъ сдаться Цезарю, который затѣмъ припялъ его
подъ свое покровительство и поручилъ ему организацію публичныхъ
библіотекъ въ Римѣ. Хотя онъ и отказался съ той поры оть поли-
тической дѣятельности, но, преслѣдуемый своимъ старымъ врагомъ
Антоніемъ, былъ внесенъ "имъ въ списокъ проскрипціи и избѣг-
нулъ смерти благодаря лишь услугамъ одного изъ своихъ друзой,
давшаго ему пріютъ на своей виллѣ. Будучи вскорѣ помилованъ
Октавіаномъ, онъ продолжалъ уже спокойно свои ученыя занятія
до смерти, послѣдовавшей въ 727 (27) г. Умеръ Барронъ имѣя почти
девяносто лѣтъ отъ роду, окруженный всеобщимъ уваженіемъ и
оставивъ потомству множество памятниковъ самой разнообразной ли-
тературной и ученой дѣятельности.

Плоды этой дѣятельности были дѣйствительно громадны. Авзо-
яій говоритъ о шести стахъ книгъ, т. о. отдѣльныхъ томовъ (ѵо-
Ішпіпа), вышедшихъ изъ подъ пора Баррона Реатинскаго, а бл-
Іерснимъ, въ письмѣ къ Павлѣ, открытомъ въ 1828 въ одной аррас-
с ой рукописи толкованій Оригена на книгу Бытія, насчитавъ 39
сочиненій въ 486 книгахъ, замѣчаетъ, что онъ едва ли перечислилъ
и половину сочиненій знаменитаго римскаго ученаго. Но изъ всей
этой массы трудовъ, обиліе которыхъ поражало послѣдующихъ пи-
сателей, до насъ не дошло ничего кромѣ незначительной части со-
чиненія «О латинскомъ языкѣ» и сочиненія «О сельскомъ хозяй-
ствѣ». Изъ всего же остального мы имѣемъ или только небольшіе
отрывки, или только одни заглавія, или ровно ничего не имѣемъ.

Къ самымъ раннимъ сочиненіямъ Баррона принадлежали его
«Сатиры», которыя онъ назвалъ «Мѳнппповыми» (Заіпгае Мепірреае).
Га кого рода сатиръ Іеронимъ насчитываетъ 150 книгъ, а до насъ
дошли лишь девяносто-пять заглавій этихъ сочиненій. Въ этихъ
сатирахъ, отъ которыхъ дошло до насъ нѣсколько отрывковъ, Вар-
ронъ, перемѣшивая стихи съ прозой, переходя отъ однихъ стихо-
творныхъ размѣровъ къ другимъ и примѣшивая даже къ латинскимъ
словамъ и стихамъ греческіе, толковалъ въ шутливомъ тонѣ о раз-
ныхъ философскихъ предметахъ, при чемъ имѣлъ въ виду іадоѣ
легкой формой лишь привлечь читателя, не посвященнаго въ тайны
философскихъ разсужденій. Названіе «Мѳншшовыхъ» онъ придалъ
имъ потому, что подражалъ цинику Менилпу, который, относясь
скептически ко всему на свѣтѣ и въ особенности къ равнымъ фило
софскимъ системамъ, предавалъ ихъ безпощадному посмѣянію. Зна-
чительная часть со хранившихся заглавій прямо имѣютъ физ-юоргко-
нравствѳнный характеръ, какъ напр. «Познай самого себя», «Объ
удовольствіи», «О славѣ», «О зависти». Нѣкоторыя сатиры Тіыли по-
литическаго характера, какъ напр. «Трѳхголовый» (Тріхара ѵ^), гдѣ
онъ подъ виденъ Цербера осмѣивалъ тріумвиратъ Помпея, Цезаря
и Красса; нѣкоторыя трактовали о предметахъ хозяйства, общежитія
и житейской мудрости. Такова напр. сатира «Объ обязанности му-
жа», гдѣ онъ совѣтуетъ или устранить недостатокъ, которымъ стра-
даетъ жена, или выносить его. «Кто устраняетъ недостатокъ, дѣ-
лаетъ жену лучше, а кто его переноситъ, дѣлаетъ лучше самого
себя» *). Кромѣ «Мѳншшовыхъ сатиръ», въ каталогѣ сочиненій Бар-
рона у Іеронима значатся еще четыре книги просто «Сатиръ», о ко-
торыхъ намъ ничего неизвѣстно.

Поэтическія сочиненія Баррона не ограничивались одними са-
тирами. Іеронимъ указываетъ на 10 книгъ поэтическихъ пронзве
деній (роѳшаіа), содержаніе которыхъ намъ совершенно неизвѣстно.
Писалъ Варронъ также и эпиіраммы, но нѳ въ смыслѣ сатириче-
скихъ колкостей, а въ смыслѣ надписей къ изображеніямъ замѣча-
тельныхъ людей. Одна изъ нихъ, составленная къ изображенію Го-
мера, приводится Гелліомъ (Ш, П). Упоминается также его дидак-
тическая поэма «О природѣ». Извѣстпы были въ древности, кромѣ
того, десять книгъ ого трагедій въ ринеоническомъ родѣ. Риноопъ,
сицилійскій драматургъ, выводилъ боговъ и героевъ, которые были
дѣйствующими лицами древней трагедіи, въ смѣшномъ положеніи и
такимъ образомъ обработывалъ трагическіе сюжеты комически. Это
были псевдо-трагедіи, калъ и называются трагедіи Баррона въ па-
рижскихъ спискахъ Іеронимова каталога его сочиненій, или, какъ они
чаще называются, іиларотраіедіи, т. е. трагедіи веселаго, смѣшно-
го содержанія. Такого-то рода пародіями на трагическіе сюжеты ч
были трагедіи Баррона. Отъ нихъ сохранилось нѣсколько заглавій
и нѣсколько отрывковъ. Образномъ ринѳонической трагедіи въ рим-
ской литературѣ служитъ Іілавтова комедія «Амфитріонъ», въ кото-
рой Юпитеръ и Меркурій являются настоящими проказниками.

*) Отрывки Менилповыхі ампиръ Баррона собраны Элерѵмъ (ОеЫег) подъ шгпяегк
М. Тегепііі Ѵаггопіз 8&1игагпт Мешрреаит геііцшае еіс. <2ие<і1. еі Ьіраіае, 1844. Боліе
всвое изданіе ихъ пригадіеллтъ Ризе (Лейпцигъ, 1865).
Но не въ поэтическихъ произведеніяхъ заключается зила лите-
ратурной дѣятельности Баррона и не на нихъ основывается его зна-
ченіе въ римской литературѣ. Барронъ былъ въ сущности прозаиче-
скій писатель: философъ, истерикъ, филологъ, агрономъ и пр.

Философская производительность Баррона была очень велика, хотя
сочиненія ого, относящіяся къ философіи, далеко не играли такой роли,
какъ сочиненія Цицерона. Въ каталогѣ Іеронима значится 76 книгъ
Варроновыхъ сочиненій, носившихъ греческое названіе «Логистори-
км» (Аоуцюріхоі). Сохранилось отъ нихъ очень мало, но заглавій и
отрывковъ, извѣстныхъ намъ, совершенно достаточно для того, чтобы
опредѣлить характеръ этихъ сочиненій. Это были серьезные фило-
софскіе ‘трактаты, большею частію нравственно-практическаго свой-
ства. Таковы заглавія (обыкновенно двойныя): «Катъ» или <0 воспи-
таніи дѣтей», «Мѳссала» или «О здоровьп», «Туберонъ», или <0 про-
исхожденіи людей», «Куріонъ», или <0 почитаніи боговъ», Марій»,
или «О судьбѣ», «Орестъ», или «О безуміи», Аттикъ», или ,0 чис-
лахъ», «Пій», или «О морѣ», «Сизенна», или «Объ исторіи», «Галлъ
Фумданій», или «О чудесномъ». Интересны отрывки изъ трактата
«Катъ», или «О воспитаніи дѣтей». Преподавая правила относитель-
но воспитанія съ самаго момента рожденія дитяти, Барронъ между
прочимъ говоритъ, что «кормилица должна быть молода, такъ какъ
у старухъ хуже какъ кровь, такъ и молоко. Молоко же, какъ гово-
рятъ физики, есть пѣна крови». Барронъ противъ того, чтобы давать
дѣтямъ мною ѣсть и долго спать, и находитъ, что въ противномъ
случаѣ они дѣлаются тупыми, вялыми я плохо растутъ. При ученіи
дѣтей, онъ запрещаетъ дѣйствовать страхомъ, считая его вреднымъ
для ученья. Не рекомендуетъ, далѣе, позволять дѣтямъ заниматься
играми, пріучающими къ жестокости, совѣтуетъ удалять изъ среды
дѣтей такихъ, которыя могутъ заравить другихъ дурными наклонно-
стями, и находить, что дѣвочекъ полезно учить рисованію *). Меж-
ду философскими сочиненіями находилось сочиненіе «О философіи»,
разбираемое бл. Августиномъ въ первыхъ главахъ 19-й книги его трак-
тата «О государствѣ Божіемъ» (Бе сіѵііаіе Эеі). Въ немъ шло разсуж-
деніе о высшемъ благѣ, причемъ Барронъ указываетъ на то, что вопросъ
эютъ разсматривался до того различно, что, по увѣренію его, можно
было насчитать 288 философскихъ сектъ, понимавшихъ высшее бла-
го по-своему. Точка зрѣнія, съ которой смотрѣлъ на дѣло Барронъ,
принадлежала школѣ старой академіи и въ особенности ученію
Антіоха Аокалонскаго. бывшаго его учителемъ въ Аѳинахъ.

*) Отрывки изъ „Л о: истериковъ1* находятся, кромѣ упомянутой книги Рии, »ъ тру-
дѣ Шаппгіч (СЬарриів): Ггайтепіз <1ве сиѵгьдвг гіе Ѵаггсн, іпіііиі&і Ьов’яіогісі.
ЯеМопимкв еіс. Рагів, 1868.
Уже было замѣчено, что философскія сочиненія Варрона не
имѣли въ римскомъ обществѣ того значенія, какъ философскія со-
чиненія Цицерона, не смотря на то, что они стремились главнымъ
образомъ къ тому, чтобы возбудить въ публикѣ охоту заниматься
отвлеченными вопросами. Варрону недоставало того блестящаго
изложенія, которое было принадлежностью пера Цицерона. Онъ
былъ нѳ публицистъ, а ученый, для котораго изложеніе являлосі
дѣломъ второ сг-ѵоенчымъ,	какъ въ книгахъ. нмѣючщгь и

виду не спеціалистовъ, а массу образованной публики, блескъ
литературнаго таланта имѣетъ очень важное значеніе. За-то въ сфе-
рѣ научныхъ изслѣдованій М Теренцій Варронъ не имѣлъ себѣ со-
перниковъ въ римской литературѣ.

Капитальнѣйшимъ трудомъ Варрона въ облас ти ученыхъ изслѣ-
дованій были его «Древности человѣческія и божественныя» (Апи-
цпііаіез геліи кптапагши ѳб (Пѵіпагшп), изложенныя имъ въ сорока-
одной книгѣ., изъ которыхъ 25 приходилось на долю первой часть
труда, т. е., древностей человѣческихъ, а 16 относились къ древно-
стямъ божественнымъ. Въ этомъ, къ великому сожалѣнію историче-
ской науки, утраченномъ для насъ сочиненіи, заключалась цѣлая
энциклопедія знаній, относящихся до исторической, бытовой и ре-
лигіозной жизни Италіи. Изъ толькс-что упомянутаго труда бл. Ав-
густина мы знаемъ, что первая часть сочиненія раздѣлялась на че-
тыре отдѣла, изъ которыхъ въ первомъ шла рѣчь о людяхъ, во
второмъ о мѣстахъ, въ третьемъ о временахъ и въ четвертомъ о
вещахъ. Въ первомъ изъ этихъ отдѣловъ, какъ видно изъ ссылокъ
у Сервія и Діонисія Галикарнасскаго, авторъ излагалъ древнѣйшую
исторію римскаго народа, начиная съ разрушеніи Трои и бѣгства от-
туда Энея съ пенатами, и довелъ ѳѳ по крайней мѣрѣ до взятія
Рима галлами. Во второмъ отдѣлѣ разсматривалась географія Италіи,
которую Варронъ считалъ лучшею по климату и производительности
страною въ мірѣ. Въ третьемъ—Барронъ занимался разработкой рим-
ской хронологіи, и результатомъ его изслѣдованій было установленіе
римскаго лѣтосчисленія, по которому основаніе Рима падаетъ яа
третій годъ шестой Олимпіады (т. е. на 754—753 до Р. X.). Это
и есть такъ-яазычаѳмая Варронова эра, которой ученые обыкновенно
слѣдуютъ въ римской исторіи. Четвертый отдѣлъ былъ посвященъ
государственнымъ учрежденіямъ, законамъ и всему тому, чтб каса-
лось матеріальнаго устройства римскаго государства, какъ, напр.,
оружію, флоту и т. п. Вторая часть Варропова труда раздѣлялась
также на четыре отдѣла, трактовавшихъ также о людяхъ, о мѣ-
стахъ, о временахъ и о вещахъ. Каждый изъ нихъ состоять изъ
трехъ книгъ. Но къ этимъ четыремъ отдѣламъ былъ прибавленъ
пятый, въ которомъ рѣчь шл& о богахъ. Содержаніе перваго отдѣла
составляло разсужденіе о понтификахъ, авгурахъ и квиидецемви-
рахъ (коллегія ивъ 15 мужей, на которую были возложены справки
въ Сивиххичыхъ книгахъ)—трехъ аажяѣйшяхь духовныхъ колле-
гіяхъ римскаго государства. Во второмъ отдѣлѣ говорилось о не-
большихъ алтаряхъ или часовняхъ, затѣмъ о храмахъ и, наконецъ,
о другихъ священныхъ мѣстахъ. Въ третьемъ отдѣлѣ шла рѣчь о
праздничныхъ дняхъ, такъ что первая книга говорила о феріяхъ,
вторая с цирковыхъ и третья о театральныхъ игрищахъ. Въ четвер-
томъ разсматривался вопросъ э жертвоприношеніяхъ, причемъ одна
книга говорила объ освященіяхъ, другая о частныхъ и третья объ
общественныхъ жертвоприношеніяхъ. Въ пятомъ отдѣлѣ, о богахъ,
Варронъ говорилъ прежде всего о богахъ извѣстныхъ (<1іі сеііі), за-
тѣмъ э богахъ неизвѣстныхъ, и наконецъ, о главныхъ или объ от-
дѣльныхъ бонахъ. Такъ было обширно и важно содержаніе Барро-
ноьыхъ «Древностей», главнѣйшаго ею сочиненія *).

Сочиненіе «С Древностяхъ» было не единственнымъ, которое
Варронъ посвятилъ изслѣдованію жизни римскаго народа. Намъ из-
вѣстенъ—правда, почти тоѵъкс по заглавіямъ—цѣлый рядъ другихъ
историческихъ сочиненій, перечень заглавій которыхъ можетъ быть
и опущенъ въ трудѣ, посвящаемомъ неспеціалистамъ. Болѣе умѣст-
нымъ будетъ привести отзывъ объ историческихъ трудахъ Баррона,
сдѣланный Цицерономъ и обращенный кь знаменитому ученому въ
сочиненіи объ академіи (Асаі. I, 3): «Твои сочиненія привели насъ,
которые въ своемъ городѣ странствовали и блуждали какъ ино-
странцы, какъ бы домой, такъ что мы можемъ, наконецъ, узнать.,
кто мы и гдѣ мы находимся. Ты открылъ вамъ древность отечества
и ето хронологію, постановленія о богослуженіи и о жрецахъ, по-
рядки мирнаго и военнаго времени, положеніе областей и урочишъ,
имена, роды, отправленія и причины всѣхъ предметовъ божествен-
ныхъ и человѣческихъ».

Новый рядъ сочиненій Баррона представляютъ сочиненія, отно-
сящіяся къ литературѣ и ея исторіи. Главное мѣсто между ними
занимали труды по драматической литературѣ и театральному искус-
ству. Таковы были его трактаты: «О сценическихъ началахъ», въ
трехъ книгахъ; «О сценическихъ представленіяхъ», въ трехъ или
въ пяти книгахъ; <0 сценическихъ актахъ» (объ актахъ драмати-
ческихъ сочиненій), въ трехъ книгахъ «Объ изображеніи характе-

*) Не указавая неудобныхъ для чтенія неспеціалистами, сочиненій относительно
Варронотыхъ „Древностей11, считаемъ чу линкъ обратить вниманіе читателя на превос-
ходют* трудъ г. Гастона Яуи<ле, ітЗСисІе впг Іа гіе еі Іег о ітга^ен бе М Т. Ѵаггот
Рагія, 1661, гдѣ вопросъ этоть разсмотрѣнъ самымъ тщательнымъ образомъ.
ровъ» (Бе ІѳэсгірііопіЬсщ), въ трехъ книгахъ; *0 маскахъ». въ трехъ
книгахъ. Мы упоминали, кромѣ того, раньше о важномъ трудѣ Пер-
рона <0 Плавтовыхъ комедіяхъ», которымъ былъ рѣшенъ вопросъ
о подлинныхъ и неподхинныхъ произведеніяхъ знаменитаго комика
Указывается также, какъ особое сочиненіе, «9иае«1іопе8 Ріанііиае»
(вопросы, касающіеся Плавта); но можетъ быть это только особое за-
главіе только-что упомянутаго ссчиненія- Извѣстны, далѣе, заглавія:
«О поэтическихъ произведеніяхъ» (Е>в роетайя), въ трехъ книгахъ:
»0 свойствѣ писателей», въ трехъ книгахъ; «О чтеніяхъ», въ трехъ
книгахъ; <0 поэтахъ», «О сочиненіи сатиръ», наконецъ—*0 библіо
текахъ», въ трехъ книгахъ. Оть всѣхъ поименованныхъ трудовъ
намъ не осталось почти никакихъ слѣдовъ.

Вслѣдъ за этим ь должны упомянутъ о бохыпьмт, сочине-
ніи Баррона, представлявшемъ родъ иллюстрированнаго словаря за-
мѣчательныхъ .людей и носившемъ заглавіе «Сѳдьмицы», или < Изо-
браженія» (портреты). Оно состояло изъ 15 каинъ и заключало въ
себѣ семьсотъ изображеній замѣчательныхъ въ какомъ-либо отноше-
ніи людей, которыя сопровождались пояснительнымъ текстомъ и
стихотворными подписями (ері^гатшаіа). «Седьмипами» оно названо
по числу 7, которому Барронъ придавалъ особенное значеніе, такъ
какъ оно играло въ глазахъ его важную роль и въ созвѣздіяхъ свѣ-
тилъ, и въ движеніи солнца и луны, и при образованіи во чревѣ
матери дитяти, и въ величинѣ человѣческаго роста, и въ семи чу-
десахъ міра, и въ семи вождяхъ подъ Ѳивами и т. п. Кромѣ того,
число ето имѣло для него и въ томъ свое значеніе, что онъ, при-
ступая къ этому сочиненію, вступилъ въ 12-ю седмицу жизни (78-Й
годъ) и написалъ до этого дня семьдесятъ седьмицъ книгъ (490).
Число 700 портретовъ, помѣщенныхъ въ атомъ сочиненіи, имѣетъ
также въ іюли числа семи свое оправданіе. «Седьмицы» Баррона, какъ
было выше сказано, состояли изъ 15 книгъ. впослѣдствіи авторъ
сдѣлалъ изъ нихъ сокращеніе и издалъ его въ четырехъ книгахъ.

Къ важнѣйшихъ трудамъ Баррона принадлежалъ рядъ его со-
чиненій по латинскому языку и по грамматикѣ. Бо главѣ ихъ стоитъ
капитальнѣйшій трудъ латинской филологія — сочиненіе «О латин-
скомъ языкѣ» (Бе Ііпула Іаііпа), въ двадцати-пяти книгахъ. Оно
было потомъ сокращено и издано въ девяти книгахъ. Сюда же
относились сочиненія: «Опроисхожденіи латинскаго языка», въ трехъ
книгахъ, «О сходствѣ словъ», въ трехъ книгахъ, «О древности пись-
менъ* и «О пользѣ рѣчи». Изъ всѣхъ этихъ трудовъ, если не счи-
тать незначительныхъ отрывковъ, сохранилось только шесть книгъ
изъ большого сочиненія «О латинскомъ языкѣ», именно книги отъ
5-й до 10-й включительно. Все зто сочиненіе было раздѣлено на
три части, изъ которыхъ въ первой, состоявшей игъ шести книгъ,
шла рѣчь о происхожденіи и образованіи словъ. Вторая часть со-
стояла также изъ шести книгъ и заключала въ себѣ ученіе о флек-
сіи. іротья часть, состоявшая изъ двѣнадцати книгъ, занималась
ученіемъ о сочетаніи словъ, г. ѳ. синтаксисомъ. Первая книга слу-
жила вступленіемъ во все сочиненіе *).

Были у Варрона сочиненія и юридическія. Такъ Іеронимъ ука-
зываетъ на его сочиненій, въ пятнадцати книгахъ, <0 гражданскомъ
правѣ», которое, какъ полагаютъ, было однимъ изъ важныхъ источ-
никовъ для римскихъ юристовъ послѣдующаго времени. Кромѣ того
разные вопросы римскаго государственнаго права были разсматри-
ваемы Баррономъ въ трудѣ, носившемъ заглавіе Ерізіоіісае циаезііо-
пев, отъ котораго сохранились нѣкоторые отрывки.

Писалъ Варронъ также о морѣ и мореплаваніи. Сюда относи-
лись его «Корабельный книги», посвященныя Помпею, «Корабель-
ный диевяикъ» (впрочемъ, быть можетъ, только другое заглавіе пер-
ваго сочиненія), «О заливахъ», <0 морскомъ берегѣ».

Наконецъ Варронъ написалъ цѣлый рядъ трактатовъ до разнымъ
наукамъ и искусствамъ, составившимъ латинскую энциклопедію подъ
заглавіемъ «Піэсірііпаіпт ІіЬгі» (книги наукъ), въ девяти книгахъ.
Этой энциклопедіей, какъ думаютъ, и было положено основаніе такъ-
называемымъ семи свободнымъ наукамъ (агіее ІіЪегаіеа), которымъ учи-
лись въ средніе вѣка на Западѣ. Въ энциклопедію Варрона входили:
грамматика, діалектика, риторика, геометрія, ариѳметика, астрологія,
музыка, медицина и архитектура.

Но и всѣмъ этимъ но исчерпывается литературная дѣятель-
ность Варрона. Іеронимъ указываетъ еще на двадцать-двѣ книги
его рѣчей (Огаііопез) и особо на три книги увѣщательныхъ рѣчей
(Зпавіопея). Тотъ-же авторъ указываетъ " на какія-то десять книгъ
подъ заглавіемъ «Яіп^піагеа» (ІіЪті), о которыхъ мы не имѣемъ ровно
никакого понятія. Извѣстны были въ древности, наконецъ, его пись-
ма, латинскія и греческія, отъ которыхъ сохранилось нѣсколько
ничтожныхъ отрывковъ.

Единственное сочиненіе Варрона, которсе до насъ дошло вполнѣ
или почти вполнѣ, есть сбчипоиіе о предметѣ, наименѣе интересую-
щемъ истерика литературы, «О сельскомъ хозяйствѣ» (Бе ге гпэНса),
въ трзхъ книгахъ. Первая изъ этихъ книгъ посвящена земледѣлію,
вторая скотоводству, а третья уходу заразной домашней живностью,
и носитъ названіе: «Пе ѵШагісіз рааІіопіЬпа». Паписано это сочи-

*) Содержите сочиневія въ его цѣльномъ видѣ и отрн>ки изъ другмъ филологи-
ческихъ сочиненій Виррова можно видѣть въ книгѣ і.Вшнманса. Эе М. Тегепііі Ѵаг-
го<із ІіЬгіз дгаіЕіЕаіісів. Вегсііпі, 18С4.
неніе Баррономъ въ больной старости (въ предисловіи къ 1-й книгѣ
указывается имъ 80-й годъ жизни) съ цѣлью пробудить въ сограж-
данахъ любовь къ сельскимъ занятіямъ и вообще къ простому е
естественному образу жизни. Онъ не могъ видѣть безъ сожалѣнія,
какъ запущено было земледѣліе въ Италіи, которая должна была
прокармливаться хлѣбомъ изъ Сардиніи и Африки, и какъ деревен-
скіе жители, бросая свои земледѣльческія орудія, стремились пере-
селяться въ города и своими здоровенными руками, созданными для
работъ въ полѣ и виноградникахъ, предпочитали хлспать въ циркѣ
и театрѣ. Сочиненіе «О сельскомъ хозяйствѣ» имѣетъ діалогическую
форму и посвящено женѣ автора, Фунданіи.

Съ именемъ Баррона ходили въ средніе вѣка изреченія, до-
шедшія до насъ въ количествѣ болѣе полуторыхъ сотъ. Эти изрече-
нія (ЗепіепЬіае Ѵаггошз) носятъ на себѣ въ такой степени слѣды
варварской латыни, что признать за ними прямое происхожденіе отъ
Баррона нѣтъ возможности, хотя нѣкоторыя изъ нихъ и могли быть
'заимствованы изъ сочиненій этого писателя.

Изъ краткаго очерка литературной и ученой дѣятельности Бар-
рона видно, какъ велико должно было бытъ значеніе въ римской
литературѣ человѣка, сдѣлавлаго столько самостоятельныхъ послѣ
дое-аній пэ разнымъ отраслямъ зната и сст&ьиъшаго необыкновен-
но многочисленные плоды литературныхъ занятій въ прозѣ и поэзія.
Это значеніе, признаваемое всею древностью отъ Цицерона и Квин-
тиліаьа до Августина и позднѣйшихъ грамматиковъ включительно,
постоянно чувствовалось и въ новое время, доказательствомъ чему
служитъ огромная масса трудовъ, посвященная Баррону и его со-
чиненіямъ. Особенно много сдѣлано было, по отношенію къ собранію
отрывковъ и изслѣдованію литературной и ученой дѣятельности
Баррона, въ нашемъ столѣтіи, которому принадлежитъ и открытіе
списка его сочиненій, сдѣланнаго Іеронимомъ. Остатки трудовъ
ученѣйшаго изъ римлянъ», какъ называетъ Баррона Квинтиліанъ,
сдѣлались въ наше время однимъ изъ любопытнѣйшихъ предметовъ
филологическихъ изслѣдованій *).

Цицероновская эпоха въ римской литературѣ есть по преиму-
ществу время процвѣтанія прозы, которая и достигла въ этоть
періодъ своего классическаго характера и полной законченности. Но
необыкновенное движеніе въ прозаической литературѣ, создавшей

*) Во главѣ относящимся къ Варрону изслѣдованій стоять труди Фр. Ріпля, собравши
теперь въ 111 томѣ его Оривсаіа рііііоіодка (Лейпивгь, 1877), Изъ общихъ сочтиевіі
о Варронѣ первое мѣсто принадлежитъ раньше упомянутому превосходному труду Га-
стина Ѵдассье-. ЁѴайе ъпг 1& чіе еі Іее оиѵгавев бе М. Т. Ѵатгоп. Раги, 1861. Русски
ученая литература имѣетъ также ссіидеыі трудъ въ диссертаціи профессора Поляме-
екаю: Маркъ Терентій Варронъ и Мениг.позь сатура. Спб. 1869.
Цицерона, Юлія Цез&ря, Саллустія, Баррона, не только не погло-
тило собой всѣхъ литературныхъ силъ, какими располагало римское
общество того времени, но и отозвалось новымъ разцвѣтомъ поэзіи,
которая къ концу ѴП столѣтія успѣла выставить въ свою очередь
также сильныхъ представителей. Этотъ разцвѣтъ поэзіи не достигъ,
правда, въ вѣкъ Цицерона своего полнаго блеска, но за-то онъ
былъ явнымъ предвѣстникомъ близкаго наступленія времени,
когда и римская поэтическая литература должна войти въ полноту
своякъ силъ и стать на высоту полной зрѣлости и классической за-
конченности .

Два поэта украшаютъ своимп именами поэзію цицероновской эпо-
хи—Катуллъ и Лукрецій. Первый, полный необыкновеннаго лириче-
скаго дарованія, заключающаго въ сабѣ нѣчто родственное съ поэтиче-
ской натурой Гейне, можетъ считаться основателемъ римской художе-
ственной лирики; второй создалъ дидактическую поэму, въ которой, при
всзиыыеппосіп мыслей, обнаружилъ могущество поэтическаго талан-
та, напоминающее творческую силу Байрона и Лермонтова. Но эти
поэты были пе единственными дѣятелями на поприщѣ поэзіи цице-
роновскаго времени: они были только главными ея представителя-
ми. Катулиу сопутствовалъ цѣлый рядъ вторпстепенныхъ талантовъ,
охотниковъ до ѣдкой эпиграммы и шодовливсй поэзіи въ александрій-
скомъ вкусѣ; не было только спутниковъ у Лукреція, дѣйствитѳль
но стоявшаго съ своей геніальной поэмой одиноко. Цицероновскому
времени принадлежитъ, кромѣ того, образованіе новаго и послѣдня-
го уже ввда драматической поэзіи, мима, который вытѣснилъ на
время со сцены процвѣтавшую при Суллѣ атѳллану, и, соотвѣтствуя
по своей нескромности опереткѣ нашѳгс времени, созданной Оффен-
бахомъ, какъ нельзя боН>е пришелся но вкусу нравственной разнуз-
данности римлянъ конца республики.

Прежде всего обращаетъ на себя впиманіѳ въ поэтической ли-
тературѣ разсматриваемаго времени возникновеніе художественной
лирики. Разсматривая развитіе римской поэзіи въ два предшество-
вавшихъ періода, мы встрѣтились, прежде всего, съ длиннымъ рядомъ
драматическихъ произведеній и съ цѣлой фалангой даровитыхъ ко-
миковъ, видѣли, далѣе, успѣхи эпической поэзіи, которой первой уда-
лось усвоить себѣ метрическую строгость греческаго гекзаметра; не
разъ наталкивались и на произведенія дидактической поэзіи, успѣв-
шей создать себѣ даже совершенно новый видъ, сатиру; но не ви-
дѣли, можно сказать, и слѣдовъ лирической поэзіи, какъ она должна
была развиться наравнѣ съ драмой и эпосомъ, подъ вліяніемъ зна-
комства римлянъ съ греческою литературой. Все, что римляне про-
извели въ этомъ родѣ до цицероновскаго времени, ограничивалось
веговдли исторія іятэтгтхра.
эпиграммой, сначала въ родѣ могильной надписи, а затѣмъ и въ
видѣ большого поэтическаго произведенія веселаго, ѣдкаго или эрз
тическаго характера. Въ вѣкъ Цицерона не только этотъ видъ эпи-
граммы былъ доведенъ до большой виртуозности^ но и были сдѣланы
значительные успѣхи въ отличавшейся ѣдкостью ямбической поэвіи,
и даже стала ра&двѣтать настоящая лирика въ формѣ греческой
мѳлики. Во главѣ поэтевъ-лирикозъ стоялъ, какъ мы сказали, Ка-
туллъ; но, кремѣ того, мы встрѣчаемся здѣсь съ именами Фурія Би*
бакула (ямбическаго поэта), Цинны, который былъ, впрочемъ, больше
эпическій поэтъ, Тициды, Меммія, Лѳвія и въ особенности съ именемъ
Катуллова друга, Кальва, оратора ново-аттическаго направленія,
ѣдкаго ямбкета и оіличашпагося шаловливою вольностью въ евмип
любовныхъ произведеніяхъ. Отъ всѣхъ этилъ поэтовъ не осталось
ньмъ ничего, кромѣ нѣсколькихъ стиховъ. Поэтому мы можемъ
остановиться только на Катуллѣ.

Г. Валерій Катуллъ былъ родомъ, изъ сѣверной Италіи (изъ
Вероны), которая дала Риму не мало крупныхъ писателей, какъ
Виргилія, Ливія, Плиніевъ, Корнелія Нѳпотап др. Годъ его рожде-
нія приходится, по указанію Іеронима, на 667 годъ отъ основанія
Рима (87 до Р. X.). Обстоятельства воспитанія его намъ неизвѣстны.
Мы знаемъ, однако, что литературная дѣятельность Катулла нача-
лась рано и доставила ему громкую извѣстность среди тогдашняго
литературнаго круга. Онъ былъ знакомъ съ Цицерономъ, Гортензіемъ,
Корнеліемъ Пейотомъ, которому посвятилъ собраніе своихъ стихо-
твореній. Но особенно въ близкихъ отношеніяхъ онъ стоялъ къ
кругу молодыхъ поэтовъ, котораго онъ былъ главою и въ которомъ
всѣ члены были связаны узами формальнаго товарищества (рт
зэбаіісіі). Въ стихотвореніяхъ егс сохранилось не мало свидѣтельствъ
нѣжности къ окружавшимъ его друзьямъ, ближайшимъ игъ кото-
рыхъ былъ Г. Лициній Кельнъ. «Если бъ я пе любилъ тебя больше
очей моихъ, сладчайшій Каль въ, я возненавидѣлъ бы тебя нена-
вистью Ратинія» (общаго ихъ врага), — пишетъ Катуллъ Мальву
(14-е стихотвореніе) ко поводу шутки этого послѣдняго, пославшаго
ему въ праздникъ сатурналій, въ подарокъ, сборникъ стихотвореній
дурныхъ поэтовъ. Ихъ чувства къ политическимъ и литературнымъ
партіямъ, литературное направленіе, вкусы до того были солидарны
между собою, что въ римской литературѣ вошло въ обычай приво-
дить эти два имени вмѣстѣ, какъ это мы встрѣчаемъ у Горація,
Овидія, Плинія Младшаго, Геллія. Въ этомъ кружкѣ молодыхъ по-
этовъ царствовала веселая жизнь и неумѣренная склонность къ
удовольствіямъ, сгубившая ихъ молодыя силы и рановременно мно-
гихъ изъ нихъ сведшая въ могилу. Особенно важную роль въ бур-
ной жизни Катулла играла страсть его къ Лесбіи, имя которой было
псевдонимомъ Клодіи, какъ (неосновательно) думаютъ, сестры навѣсь
наго демагога и женщины крайне распущенныхъ нравовъ, изобра-
женныхъ Цицерономъ въ его рѣчи въ защиту Цезія. На поприще
государственной службы Катуллъ нз вступалъ и не запихалъ ника-
кой общественной должности, если но считать поѣздки въ Виѳинію
въ свитѣ Г. Меммія въ 697 (67) г. Но его до крайности ѣдкія эпи-
граммы на Цезаря и друзей этого послѣдняго показываютъ, что, при
всемъ своякъ легкомысліи, :нъ не былъ ратнодувіенъ къ политиче-
скихъ интересамъ своего времени. До Іерониму, Катуллъ умеръ на
тридцатомъ году жизни, но фактическія указанія въ стихотвореніяхъ
поэта на 699-й (56) годъ, каково, напр., упоминовеніе (въ 113 стихотв.)
на 2-е консульство Помпея, даютъ возможность думать, что прежде,
временная смерть даровитаго римскаго поэта послѣдовала по крайней
мѣрѣ двумя годами позже, чѣмъ какъ она опредѣляется Іеронимомъ.

Ламъ осталось отъ Катулла сто-шостнадпать стихотвореній
самой разнообразной величины и всевозможныхъ лирическихъ раз-
мѣровъ. Содержаніе ихъ такъ же разнообразно, какъ разнообразны
были впечатлѣнія поэта, чуткаго ко всему, что затрогизало его раз-
дражительную и страстную душу. Выдающуюся роль въ лихъ играеть
любовь, и въ этихъ пѣсняхъ любви наиболѣе высказалась вся сила
поэтическаго дарованія молодого поэта. Никогда Ремъ не имѣлъ
поэта, столь рѣшительно созданнаго для выраженія лирическаго
чувства, какъ созданъ былъ Катуллъ, такой же своеобразный поэти-
ческій талантъ и лирикъ отъ природы, какими были Байронъ и
Гейне, Пушкинъ и Лермонтовъ. Все, чтд требуется для истиннаго
поэта—сила чувства и воображенія, впечатлительность натуры, обраэ
ноетъ и гармонія языка, все это дапо было Катуллу оть природы
не менѣе, чѣмъ кому-либо другому. Если онъ, однако, не имѣетъ
въ римской литературѣ того значенія, какое принадлежитъ Горацію,
которому Катуллъ никакъ не уступалъ въ силѣ поэтическаго даро-
ванія, то это зависѣло частію отъ того, что онъ еще не достигъ
той высшей оконченное™ лирической формы, какую римская лите-
ратура пріобрѣла въ вѣкъ Августа, а всего болѣе отъ направленія,
которое господствуетъ въ стихотвореніяхъ Катулла, какъ и осей
школы лирическихъ поэтовъ, его современниковъ. Направленіе это
было принесено въ концѣ республики изъ Александріи я вошло во
всеобщую моду въ вѣкъ Цицерона. Любимымъ родомъ поэзіи этого
направленія была остроумная эпиграмма, любовная элегія и эроти-
ческій разсказъ. Все это приправлялось по возможности замыслова-
тымъ оборотомъ, пикантнымъ словомъ в уиьтплевньаш трудностями
версификаціи. Катуллъ увлекся этимъ направленіемъ, истощая свои
93*
силы въ шаловливыхъ стихотвореніяхъ эпиграмматическаго характера,
которыя онъ бросалъ направо и налѣво друзьямъ и врагамъ, 
даже нанимаясь переводами александрійскихъ произведеній въ родѣ
Калхимаховой элегіи «О косѣ Вереники». Болѣе здоровое направленіе,
представителемъ котораго явился Горацій, обрадовавшій свой лиры-
четкій талантъ не на александрійскихъ поэтахъ, & въ школѣ клас-
сическихъ лириковъ, въ школѣ Алкея, Сафо, Анакреона и Пиндара,
также не малс содѣйствовала нѣкоторому затемненію славы Катулла,
какъ и всего поколѣнія поэтовъ его времени. Этому же способство-
валъ и республиканскій духъ его поэзіи, который не былъ своевре-
меннымъ въ правленіе Августа, давшаго римской общественной ялъпи
другое направленіе. Несмотря, однако, па всѣ эти условія, имя Ка-
тулла нѳ переставало производить обаяніе даже и въ вѣкъ Горація,
выступившаго энергическимъ бойцомъ противъ поэтической школы
обоихъ предшественниковъ, и поднялось на еще ббюяпую высоту
когда золотой нѣкъ поэзіи кончился. и для римскихъ писателей вре-
меня имперіи пришла пора безпристрастно отнестись къ представи-
телямъ литературы предшествовавшихъ періодовъ.

Истинная сила Катуллова тяпала заключается въ пѣсняхъ
побви и вообще тамъ, гдѣ въ немъ говорило искреннее чувство.
Въ этомъ отношеніи прежде всего выступаютъ на видъ его стихо-
творенія, въ которыхъ пылкій поэтъ воспѣваетъ свою любовь къ
Лесбіи. Восторгаясь своей милой, онъ не находятъ словъ для выра-
женія счастья, каюч можетъ доставить человѣку любовь столь оча-
ровательной женщины. Къ ней онъ обращаетъ переведенное изъ
Сафо страстное стихотвореніе:

Богу тотъ, ивѣ важссе?, подобенъ
Тотъ боговъ, ноль можно, превышаетъ,
Кто, сидя напротивъ, на тебя все
Смотритъ н внемлетъ...

Онъ опьяненъ страстью и хочетъ предаться ей до забвенія, обра-
щаясь къ ней въ другомъ стихотвореніи *):

Давай любить и жить, о Лесбія, со мной!

За толей стариковъ угрюмыхъ ян съ тобой,	'

За всѣ ихъ не дадимъ моес-ты мѣдной.

Пускай восходить день и меркнетъ тѣнью блѣдной,
Для насъ, когда заря зайдетъ за небосклонъ,
Настанетъ ночь о,дна и безконечный сонъ.

Сто разъ цѣлуй меня, и тысячу, и снова
Еще до тысячи, опять до ста другова,
До новой тысячи, до новыхъ сотъ опять.
Когда же много ихъ придется насчитать,
Смѣшаемъ счетъ тогда, чтобъ мы его не знай,

') Переводъ Фета,
Чтобъ злые нажь съ тобой завидывать не стали,
Узнавъ, какъ много разъ тебя я цѣловалъ.

Поэтъ готовъ раздѣлять съ своей возлюбленной всѣ горести и
печали, какъ бы онѣ ни были капризны, и утѣшать ее во всевоз-
можныхъ нѳсчастіяхъ. Вотъ какъ онъ оплакиваетъ смерть воробья,
который доставлялъ утѣху его милой *):

Плачьте, Граціи, со мною,
Съ поколѣніемъ людей,
Одаренныхъ красотою.
Умеръ бѣдный воробей
Милой дѣвушки моей,
Воробей, утѣха милой,
Радость друга моего,
Тотъ, кого она хранила
Пуще глаза своего.

Какъ онъ ласковъ былъ съ тобой!
Какъ младенецъ мать свою,
Зналъ онъ милую мою.
Неразлученъ съ госпожею,
Опъ попрыгивалъ вокругъ
И чириканьемъ, порою,
Веселилъ и нѣжилъ слухъ.
А теперь—увы!—онъ бродитъ
По печальнымъ берегамъ
Той рѣки, съ которой къ намъ
Вновь никто ужь не приходитъ.
Прочь изъ глазъ, скорѣе прочь,
Смерти сумрачная ночь,
Ты, что мчишь въ Аидъ съ собою
Все, чтб блещетъ красотою!
А онъ былъ такъ дорогъ ей,
Этотъ ласковый, тобою
Похищенный воробей.

О судьба! О мой несчастный!
Чрезъ тебя глаза прекрасной
Милой дѣвушки моей
Отъ горячихъ слезъ распухли,
Покраснѣли и потухли.

Но, какъ всегда бываетъ, эта пламенная любовь доставляла
Катуллу не одни удовольствія. Возлюбленная нѳ сохранила вѣрно-
сти поэту. Онъ упрекаетъ ее въ измѣнѣ, но нѳ можетъ разстаться
съ своѳю страстью,

Лесбія, ты говорила когда-то, что ты лишь Катулла
Знаешь и не предпочтешь самаго Зевса ему.

*) Приводимое по-русски стихотвореніе вто не есть собственно переводъ, а скорѣе
подражаніе Катуллу, сдѣланное г. Н. Гербелемъ.
Нынѣ узнать я тебя я, сгорая любовью сипнѣе,
Ниже тебя я цѣню, ты ухъ не та дія неся.

Ты говоришь: почему? Вѣдь любовника можетъ обида
Больше заставить любить, меньше тебя уважать.

Тщетно оскорбленные поэтъ посылаетъ новые упреки своей не-
вѣрной подругѣ, разлюбить которую онъ оказывается не въ силахъ,
и нвмучеігдый тяжкими страданіями, оиъ молить, яакспепъ, боговъ
о томъ, чтобъ они заглушили его страсть къ недостойной женщинѣ:

Ужь не о томъ я ерошу, чтобъ опа меня снова любила,
Или. чего ждать нельзя, чтобъ обратилась къ стыду:

Самъ я хочу быть здоровъ и стряхнуть съ себя мерзкую немощь,
.іісгс лофлыс ись г$ зі благочестье мое.

Низкое паденіе женщины, страсть къ которой было причиною
для него столькихъ мученій, заставило его совершенно отвернуться
отъ несчастной, и онъ находить удовольствіе и забвеніе въ оргіяхъ
съ другими іфслес-.нидаии. Доказательствомъ этого служитъ. ѵлжду
прочимъ, стихотвореніе, хотя вольно, но мастерски переданное Пуш-
кинымъ:

Пьяной горечью Фагерна

Чашу намъ наполни, мальчикъ!

Такъ Постумія велѣла,
Предсѣдательница оргій
- Ты же прочь, рѣчная влага,
И струей, вину враждебной,
Строгихъ костниковъ довольствуй!
Пѵяный намъ любезенъ Ііалуеь.

Значительную группу стихотвореній Катулла составляютъ сти-
хотворенія, адресованныя имъ къ друзьямъ: къ Кальву, котораго
онъ любитъ «больше очей» своихъ, къ Цецилію, «нѣжному поэту,
своему товарищу», къ Вероннію, «стоящему впереди всѣхъ безчислен-
ныхъ друзей» его, къ Фабуллу, Алфену Вару, Циннѣ, Корнифицію,
Непоту, Цицерону, «краснорѣчнвѣйшему изъ всѣхъ внуковъ Ромула,
сколько ихъ есть, сколько было и сколько будетъ въ послѣдующіе
годы», къ Гортензію, Азинію Еолліону, Манлію Торквату, грамма
тику Катону, Руфу, Ювенцію, Флавію и др.

Рядомъ съ этими небольшими посланіями къ друзьямъ, гдѣ
высказывается такъ много нѣжности, шутокъ и откровенности, идутъ
полныя сарказма эпиграммы и ѣдкіе ямбы, направленные противъ
недруговъ погта: противъ Юлія Цезаря, которому Катуллъ «не
имѣетъ никакого желанія нравиться», противъ его любимца Мажурры,
противъ Ватинія, Волузія, автора -дурной лѣтописи, оратора Сѳстія,
Эгнатія, Гѳллія, противъ любовницы Мамурры, которая потребовавъ
съ поэта десять тысячъ сестерціевъ, противъ Вибенніевъ, отца съ
сыномъ, и др.
Есть у Катулла рядъ стихотвореній, вызванныхъ путешествіемъ
его въ Виоекію, па возвратномъ пути изъ которой ояъ посѣтилъ
въ землѣ древней Трои могилу своего брата. Писалъ Катуллъ и
возвышенныя оды, каковъ его гимнъ Діанѣ, написанный гликоки-
ческимъ размѣромъ; умѣлъ онъ изобразить и сильные трагическіе
аффекты, какова его пѣснь объ Аттинѣ (АШз), погубившемъ свою
молодую жизнь посвященіемъ себя па служеніе богинѣ Кивѳлѣ; пи-
салъ свадебныя пѣсни, писалъ элегіи, изъ которыхъ одна косѣ Ве-
реннки» составляетъ переводъ изъ Каллимаха, и пробовать свои силы
въ эпическомъ родѣ поэзіи, написавъ повѣствованіе о свадьбѣ
ІІб-іся и Ѳетяды.

Во всѣхъ своихъ произведеніяхъ, даже въ тѣхъ, гдѣ онъ слѣ-
довалъ ложному направленію, Катуллъ обнаружилъ не только поэти-
ческій талантъ, ко и безспорное мастерство въ примѣненіи грече-
скихъ размѣровъ къ латинской метрикѣ, чѣмъ оказалъ необыкно-
венную услугу римской лирической поэзіи. Никто болѣе его не спо-
собствовалъ высшему разцвѣту этсй поэзіи, какимъ эйа ознамено-
валась въ слѣдующемъ поколѣніи, и не былъ въ такой степени
предтечею золотого ея вѣка. Таково значеніе Катулла въ исторіи
римской литературы, значеніе, о которомъ, впрочемъ, уже было го-
ворено выше *).

Совсѣмъ другого характера, чѣмъ произведенія Катулла и его
друзей Кальва, Цинны, Тициды и др., философская поэма Лукрѳгдя
«О природѣ» (Не генію паіпга). Въ згой поэмѣ, не имѣющей ничего
общаго съ шаловливою музой Катулла, все необыкновенно и пора-
зительно: и своеобразный талантъ автора, и самое содержаніе про-
изведенія, и высокая поэтическая, ферма, въ которую такъ смѣло
облечено философское сочиненіе, и возвышенный характеръ поэмы,
и страстный проповѣдническій тонъ, и такъ мало свойственное риж-
скому характеру увлеченіе.

О жизни Т. Лукреція Кара мы не имѣемъ почти никакихъ
свѣдѣній. Родился онъ, по разсчету Іеронима, въ 659 (95) г., а по
Донату, заявляющему, что Вергилій надѣлъ тогу взрослаго человѣка
въ тотъ самый день, въ который умеръ Лукрецій, годъ рожденія
послѣдняго приходится на 655 (99). Далѣе, Іеронимъ сообщаетъ, что
Лукрецій писалъ свою поэму въ промежуткахъ между припадками
сумашествія и что онъ умеръ на сорокъ-чотвертомъ году жизни,
наложивъ на себя руки въ припадкѣ бѣшенства отъ любовнаго
напитка. Таковы данныя, изъ которыхъ слагается біографія одного

♦) Въ послѣднее дрема Кятуіхом-^ много аанвкалск англійскій филологъ Эілисъ,
падавшій его по древнѣйшей у списку 7-го столѣтія въ Оксфордѣ, въ 1867 году. Въ Гермами
послѣднее крингаесъое изданіе веронскаго поэта сдѣлано Бэреисомъ (Лейкнигъ, 1876).
ивъ самыхъ талантливыхъ латинскихъ писателей, но который, при
всей ихъ скудости,' нѳ лишены еще своеобразной окраски, данной
имл. христіанскимъ писателемъ.

Поэма «О природѣ» есть единственный трудъ Лукреція, сіу-
жащій для насъ памятникомъ его литературной дѣятельности.
Она посвящена Г. Меммію Гемеллу, въ свитѣ котораго, какъ мы
упоминали, Катуллъ ѣздилъ въ Виѳинію. Идея сочиненія состоитъ
въ изложеніи ученія Эпикура, которое, освобождая человѣка отъ
всего того, чтб наиболѣе мѣшаетъ человѣческому счастью, отъ пред-
разсудковъ и религіознаго страха, приводитъ его, какъ думаетъ Лук-
рецій, къ полной независимости внутренней жизни и тѣмъ дѣлаетъ
истинно счастливымъ. Проникнутый убѣжденіемъ въ необыкновен-
ной высотѣ этого ученія, Лукрецій прилилъ на себя задачу - содѣй-
ствовать распространенію ого въ средѣ своихъ соотечественниковъ; но
понимая, что оно въ своей догматической сухости не могло бы при-
влечь къ себѣ вниманіе непосвященныхъ въ тайны философіи, онъ
въ вели колѣнныхъ стихахъ заявляетъ, что, подобно медикамъ, ко
торыѳ, давая дѣтямъ непріятныя па вкусъ, но полезныя лѣкарства,
обмазываютъ края стакана медомъ, онъ облекаетъ трудное для массы
ученіе въ поэтическую форму.

Поэма „О природѣ" состоитъ изъ шести кнйіъ и начинается во «звані-
емъ въ Венерѣ, родоначальницѣ племени Энея, наслажденію боговъ и людей—
къ ботипѣ, которою, по словамъ поэта, начитается всякая жизнь и наслаждается
солнечнымъ свѣтомъ, при появленіи которой бѣгутъ вѣтры и исчезаютъ облака, дія
которой земля производить цвѣты, которой улыбается морская пучина, для котороі
сіяютъ небеса различнымъ свѣтомъ и погорая наполняетъ любсвью всякое
сердце затѣмъ, чтобы живыя созданія съ охотой распространяли свой родъ по
землѣ во вѣки вѣковъ. Эту-то владычицу природы могать поэтъ быть союзницею емт
въ поэмѣ, въ которой опъ желаетъ объяснить Меммію то, чтб называется природой;
ее онъ гросять погрузить въ глубокій сонъ войны, свирѣпствующія на сушѣ н на
морѣ, такъ-какъ властелинъ войны, Марсъ, часто покоитъ на ея груди свою го
лову, будучи привязанъ къ ней неисцѣлимою раной любви. Къ этому, иекоыцемуер
зъ ея объятіяхъ боту, пусть она, наклонившись всѣмъ своимъ божественнымъ тѣ-
ломъ, льетъ изъ устъ сладкія слова, прося даровать безмятежный миръ рнмсхоку
народу. Миръ этотъ необходимъ я поэту для совершенія его труда, н ошногг
потомку Мсмміевъ, чтобы тотъ мотъ посвятить себя чтенію поэмы, имѣя свобод-
ное время отъ дѣлъ государственныхъ.

Заявляя, что онъ хочегъ говорить о природѣ неба и боговъ, о началѣ вещей,
о томъ, откуда природа тьоритъ. умножаетъ и питаетъ всѣ созданія и куда ять
сиоза возвращаетъ и т. д., Лукрецій сильнымъ стихомъ очерчиваетъ роль въ исто-
ріи человѣческаго просвѣщенія, принадлежащую Эпикуру, основателю того ученія,
которое онъ принялъ на себя задачу съ такимъ воодушевленіемъ пропокідыватъ
своимъ согражданамъ. Приступая къ изложенію своей философской системы, оат
выставляетъ принципъ, что ничто никогда не творится божествомъ изъ ничего,
что люди только изъ страха передъ богами думаютъ, что существующее на небѣ
и на землѣ пре изводится божественной силой. Элементы всѣхъ вещей—атомы, изъ
ыпорьгъ все н гроиехотитъ Они движутся въ дуетемі безграничномъ простран-
ствѣ. таи: -что леи природа состокп. въ зущиоѵгн изъ лиовъ и изъ гу-таго бѳг-
граннчнаго пространства. Лукрецій не согласенъ съ Гераклитомъ, по которому на-
чало всѣхъ вещей огонь, и съ другими философами, признававпимн за это начало
то воздухъ, то воду, то землю, не согласенъ и съ Эмпедокломъ, полагавшимъ, что
природа состоитъ изъ четырехъ основныхъ элементовъ и, наконецъ, съ Анаксаго-
ромъ, ч.этгірпй учигг, что щедъеты эбразѵютея изъ малыхъ подобнымъ одна дру-
гой частичекъ, приведенныхъ въ порядокъ божественнымъ умомъ Онъ доказы-
ваетъ далѣе, что вселенная безгранична, и смѣется надъ стоиками, которые учили,
что сушествутъ какей-то центръ во вселенной, къ котсрсму стремятся сверху тя-
желый тѣла к поднимаются снизу легкія.

Вс вто]-ой книгѣ авторъ лсѳмы говоритъ о темъ, кая г образуются изъ атомовъ
различныя тѣла. Но этсму разсужденію онъ предпосылаетъ нѣсколько великолѣп-
ныхъ стиховъ, въ которыхъ прославлялъ силу знанія н превосходство философа
передъ толпою:

Сладко, въ то время, какъ вѣтры бушуютъ на морѣ великомъ,
Съ суши спокойно смотрѣть на большую опасность другого,
Не потому, чтобъ въ несчастьи чужомъ было намъ наслажденье,
Но сладко намъ сознавать, что мы сами избѣгли тѣхъ бѣдствій
Сладко намъ также смотрѣть на большое сраженье двухъ ратей,
Бьющихся въ полѣ, межъ тѣмъ какъ опасности ихъ ты не дѣлишь.
Но ничего нѣтъ пріятнѣй, какъ жить въ укрѣплепвыхъ и свѣтлыхъ
Храмахъ, какіе воздвигла наука мудрѣйшихъ изъ смертныхъ.

Съ ихъ высоты ты взираешь на прочихъ и вкдчшъ, какъ люди
Бродятъ туда и сюда въ разсыпную, ища пути жизни
Какъ состязанье талантомъ ведутъ, спорятъ о благородствѣ
Какъ они денно и нощно хлопочутъ съ чрезмѣрнымъ усильемъ
Высшихъ достигнуть богатствъ и владѣть вееі вселенной.

Третья книга начинается проставленіемъ ,, красы греческаго народа11, Эпикура,
который первый провозгласилъ, что міръ произошелъ не о’-ъ божества, а отъ слу-
чайнаго столкновенія атомовъ, п который первый освободилъ умъ человѣческій отъ
страха передъ богами, смертью и посмертными наказаніями. Затѣмъ приступаетъ
къ разсужденію о свойствахъ духа (апітш) и души (аиіта) человѣческой и заяв-
ляетъ, что природа какъ духа, такъ и души тѣлесна. Духъ дѣйствуетъ на душу
и приводитъ ее въ движеніе, а душа—тѣло; такого рода соприкосновеніе можетъ
существовать только между тѣлами. Духъ и душа состоятъ изъ самыхъ малыхъ,
легкихъ и притомъ круглыхъ атомовъ. Смерть есть уничтоженіе душп и тѣла. Она
не есть зло, такъ-какъ мертвые, не пользуясь благами живыхъ людей, не испы-
тывая ихъ радостей, въ то же время не знаютъ и тѣхъ страданій, какія иссыты-
заднгь живые. Адъ и загробныя мученія—выдумки поэтовъ.

Вь четвертой книгѣ, начинающейся сознаніемъ величія своего подвига,
Лукрецій старается объяснить, какъ человѣкъ пріобрѣтаетъ познанія о пре,уметахъ
т.-е. какимъ образомъ образуются впечатлѣнія. Говорить, что отъ поверхности
предметовъ отдѣляются ихъ образы фишіасга) и дѣйствуютъ на чувства: гово-
ритъ далѣе объ этихъ образахъ и чувствахъ, объясняетъ сновидѣнія, присутствіе
образовъ предметовъ во время нашего мышленія о нихъ, возможность мышленія
о предметахъ всякій разъ, какъ мы того желаемъ, и разныя другія явленія психи-
ческой жизни.

Пятая книга начинается вовсю похвалой Эпикуру, которому люди обязаны
болѣе, чѣмъ Церерѣ Вакху, Геркулесу и другимъ богамъ, почитаемымъ людьми,
и затѣмъ рѣчь идетъ о космогоніи. Поэтъ хочетъ обьясиить, какъ появилась
въ мірѣ, какъ образовалась земля, небо, моря, звѣзды, солнце и луна, какъ про-
изошли животныя, какъ люди придумали различныя названія предметовъ и яал«
говорить между собой, какъ проникъ въ нихъ страхъ къ богамъ, какъ онн стаи
строить капища и т. д. Міръ не могъ быть созданъ богами, какъ это показываетъ
его несовершенство. Онъ подлежитъ уничтоженію кань к все, чтб рождаете* *
свѣтъ; такъ-шкъ онъ существуетъ не отъ вѣка, то и не можетъ быть жѣчнммъ.
Родъ человѣческій бшъ сначала въ днкомт состояніи; но съ того времени, какъ
былъ принесенъ съ неба на землю огонь, жизнь человѣческая стала все болѣе я
болѣе совершенствоваться: люди мало по налу научились общежитію, стали упо-
треблять металлы, научились наукамъ и художествамъ.

Въ началѣ шестой книги вослвалиютси Асины, какъ городъ, пронзведній
Эпикура, слава котораго восходитъ до небесъ. Затѣмъ Луарещй занимается объ
гоненіемъ метеорологическихъ и разныхъ физическихъ явленій, излагаетъ теорія
магнетизма, говорить о болѣзняхъ и коровыхъ язвахъ, заканчивая эти разсужде-
нія описаніемъ эпидеміи, свирѣпствовавшей въ Дейчахъ во время пелопонесской
войны.

Таково содержаніе философской поэмы, въ которой Лукреші
обращается къ римскому обществу съ проповѣдью ученія, имѣющаго,
по его мнѣнію, силу облагородить родъ человѣческій, проливающаго
истинный свѣтъ на природу и на значеніе въ ней человѣка, вы-
ставляющаго во всемъ блескѣ могущество науки и способнаго возве-
сти человѣка къ истинному счастію. Основнымъ матеріаломъ поэмы
послужило сочиненіе Эпикура «О природѣ», которому онъ слѣдо-
валъ до того вѣрно, что почти всѣ положенія, прочитанныя въ обуг-
лившемся геркуланскомъ сверткѣ, содержащемъ въ себѣ нѣкото-
рыя части этого сочиненія, находятся въ поэмѣ Лукреція почти
въ буквальномъ переводѣ. Кромѣ того, нссомнѣчко, что римскій
поэтъ имѣлъ подъ рукой и поэму о томъ же предметѣ Эмпедокла,
въ которой, впрочемъ, по замѣчанію Аристотеля, не было ничего
поэтическаго, кромѣ стихотворной формы. Рядъ картинъ истинно
поэтической красоты, высокій тонъ, господствующій надъ всѣмъ
произведеніемъ римскаго поэта, всюду сказывающаяся поразитель-
ная нравственная энергія, наконецъ, своеобразный характеръ вдох-
новенной рѣчи, все это принадлежитъ самому Лукрецію. Въ этомъ
возвышенномъ поэтическомъ характерѣ поэмы, въ этой вѣрѣ въ мо-
гущество науки, въ этомъ гордомъ сознаніи величія своего призва-
нія заключается вся сила, все обаяпіо произведенія, которымъ укра-
силась римская литература въ послѣднее время республики. Мы
почти не имѣемъ свидѣтельствъ о дѣйствіи, какоо произвела почки
Лукреція на современниковъ; но, что это дѣйствіе было велико, мы
видимъ ивъ .того впечатлѣнія, какоо она оставила въ молодомъ по-
колѣніи, выступившемъ вскорѣ на литературное поприще. Сочи-
ненія Виргилія и Горація обнаруживаютъ ясные слѣды вниматель-
наго изученія Лукрепія, мысли котораго нерѣдко воспроизводятся
въ ихъ сочиненіяхъ, въ особенности въ «Георгинахъ* Виргилія, даже
съ употребленіемъ выраженій автора поэмы <0 природѣ*. Овидій, съ
свойственной ему откровенностью, заявляетъ, что стихотворенія Лу-
креція нѳ утратятъ своего значенія до скончанія вѣка. Обаяніе вы*
сокой поэмы почитателя Эпикура сохраняется и въ первомъ столѣ-
тіи имперіи, какъ видно изь одного стиха Стація и изъ заявленія
Танпта, что мполо въ эго время предпочитаютъ Лукреція Виргилтю.
Обаяніе, какое производила на римскую образованную публику поэма
«О природѣ», имѣетъ тѣмъ большее значеніе, что автору ея прихо-
дилось бороться нѳ только съ сухостью предмета, но и съ яевыра-
ботаппостыо ві то время латинскаго > іыка ддя философскихъ сочи-
ненія. Лукрешю нерѣдко приходилось составлять новыя слова и
также прибѣгать къ употребленію греческихъ словъ, но получив-
шихъ еще права гражданства въ римской литературѣ. Въ связи съ
сухостью предмета и трудностями языка стоитъ и то обстоятельство,
что стихъ Лукреція далекъ отъ классической правильности, плавно-
сти и отъ того благозвучія, съ какимъ черезъ нѣсколько лѣтъ послѣ
появленія его поэмы заговорилъ стихъ Виргилія, и скорѣе напоми-
наетъ стихъ Эннія и другихъ поэтовъ архаическаго въ римской ху-
дожественной литературѣ времени. Если же, нѳ смотря на то, въ
этомъ стихѣ и языкѣ чувствовалась сила и выразительность, если
недостатки рѣчи и стихосложенія нѳ служили препятствіемъ къ тому,
что Виргилій и Горацій заимствовали изъ поэмы <0 природѣ» нѳ
только слова и обороты, но и цѣлые стихи, то это служить
только новымъ и сильнѣйшихъ доказательствомъ того, какъ много
въ поэмѣ чертъ внутренней красоты и какъ обаятельно сва дѣй-
ствовала, нѳ смотра на внѣшніе недостатки, къ которымъ такъ чув-
ствительны были поэты вѣка Августа.

Въ.новое время Лукрецій пользовался постоянно большимъ вни-
маніемъ. Въ то время какъ въ Германіи всего болѣе занимались фи-
лологическою стороною его поэмы, дающею нѳ мало матеріала для
исторіи латинскаго языка, во Франціи съ давнихъ поръ увлекались
ея содержаніемъ. Множество переводовъ, начиная съ XVI столѣтія,
слѣдовали во Франціи одинъ за другимъ, нѳ прекращаясь до послѣд-
няго времени. Эти переводы, равно какъ и рядъ прекрасно напи-
санныхъ сочиненій о содержаніи, нравственной и философской сто-
ронѣ поэмы «О природѣ» сдѣлали Лукреція однимъ изъ любимыхъ
авторовъ древности въ странѣ Монтаня, Вольтера и энциклопеди-
стовъ *).

*) Классическая книга о филологической сторонѣ поэма Лукреція црянадлемцтъ
Лаамаяу Ьпегеіа Сагі <1е гегшп паіига ІіЬго сотивпіатіоа. Вегоі. 1856 (2-е май-
кіе). Основный трудъ прежняго времени о Лукреціи, какъ филосгфЬ, иринаыежнгь зпя
Рѣчь яашу о поэтической литературѣ цицероновскаго врежеи
мк должны заключить нѣсколькими словами о мимѣ, новомъ иаді
римской комедіи, который, существуя издавна въ репертуарѣ'народ-
ныхъ удовольствій, сталъ обрабатываться при Юпи Цезарѣ литера
туриымъ образомъ для римскаго театра. Со временъ Суллы до самагс
начала восьмого столѣтія города, обычнымъ дивиртиссменгомъ, давав-
шимся въ заключеніе спектакля, когда шло представленіе трагедіи,
были атолланы; но въ первое десятилѣтіе новаго столѣтія, т.-е. за
пятьдесятъ лѣтъ до Р. X., произошла на римской сценѣ перемѣна, в
вмѣсто ателлапы появляется мимъ. Первое историческое указаніе объ
этой перемѣнѣ относятся къ 708 (46) г. и принадлежитъ письму Ци-
церона къ Папирію Лету (аО іаш. IX, 16), изъ котораго ясно видно,
что въ это время ателлана уже вышла изъ моды и уступила мѣст*
своему сопернику. Это произошло, какъ вслѣдствіе покровительства,
которымъ новый видъ римской комедіи пользовался со стороны дик-
татора, такъ и благодаря появленію двухъ талантливыхъ комиковъ.
Децима Яабѳрію и Публилія Сира, которые съумѣли придать миму
обработку, заинтересовавшую образованное общество того времени.

Мимъ, тішиз, есть слово греческое (|ліиеьр.аі, |лі^ац) и
этимологически означаетъ подражаніе. Но въ отношеніи къ театраль-
ному представленію это подражаніе получило спеціальный характеръ,
и грамматикъ Діомедъ опредѣляетъ мимъ такими словами: «мимъ есть
подражаніе всякой рѣчи и движенію безъ стыда или неприличныхъ
дѣйствіямъ, соединенное съ сладострастіемъ*. Такого рода представ-
ленія, въ видѣ балаганныхъ увеселеній простого народа, издавна су-
ществовали у грековъ и отъ нихъ перетки къ римлянамъ, у кото
рыхъ они мало-по-малу стали занимать мѣсто и на театральной сценѣ.
Положительныя указанія иа эти представленія въ римскомъ театрѣ
относятся къ концу первой половины шестого столѣтія города, къ
Б42 (212) или къ 643 (211), къ годамъ, къ которымъ Фестъ пріуро-
чиваетъ извѣстіе о мимѣ (мимъ не есть только названіе комическаго
представленія, но мимами назывались и актёры, его разыгрывавшіе),
плясавшемъ подъ звуки флейты въ театрѣ во время игръ Аполлона.
Говоря о трагикѣ Аттіи, мы упоминали объ ето процессѣ съ мимомъ,
назвавшемъ его па сценѣ по ииеяи. Случай этст; отдосптег лрмбіи
зительно къ половинѣ седьмого столѣтія Рима. Въ Суллово времк,
къ которому относится наибольшее развитіе литературной ателланы,

менитому Бейлю (Вауіе) въ его извѣстномъ Сісііоппдіге Ъізіогічие еі сгііічие В* ои
время особенною популярности) пользуется кнвга сорбовноваго профессора Марюл
(МагіЬа) Ье роёпе сіе Ьисгёсе. Могаіс, геііроп, зс/епсе. Рагія. 3868. Иті яоыоъ
ичачгй слѣдуетъ отмѣть изданія: Лыканна (Вегі. 1850). Ьернаіса (Ьеірх 1862), Метро
(Кембриджъ 1868).
въ Римѣ существовала цѣлая группа мимовъ, какъ это видно ивъ
сообщенія Плутарха сбъ архимимѣ, т. ѳ. главѣ этой труппы, Сорикѣ,
стоявшемъ къ Суллѣ въ близкихъ отношеніяхъ. Изъ Плинія (Стар-
шаго) мы знаемъ о выступленіи на сцену одной мимы, т.-е. мими-
ческой актрисы, въ 672 (82) г. Такимъ образомъ, появленіе новаго вида
комедіи при Юдіѣ Цезарѣ не было внезапнымъ, а было подготовлено
длинной исторіей существованія мимическихъ представленій на рим-
ской сценѣ, хотя эти представленія играли второстепенную роль и
не имѣли литературно обработаннаго репертуара. Какъ только этотъ
репертуаръ появился, имъ нѳ трудно было занять и болѣе видное
мѣсто и даже уьлечь публику, тѣмъ болѣе что мимическія представ
линія были весьма пикантнаго свойства: въ нихъ выступали на сцену
и женщины—совершенно новое въ исторіи римскаго театра явленіе,—
выступали въ очень легкихъ ксстюмахъ и иногда даже совершенно
обнаженныя. Какъ во Франціи, во время второй имперіи, публика
была увлечена оффѳнбаховскими оперетками, главными приманками
которыхъ служила также своего рода нагота женскаго персонала,
такъ во время диктатуры Цезаря, въ совершенно аналогичныхъ
общественныхъ условіяхъ, получили свое значеніе и мимы. У вся-
каго времени есті свой вкусъ и свои привязанности.

Характеръ мимическихъ представленій довольно ярко выстав-
ляется на вилъ Овидіемъ въ письмѣ его къ Августу, гдѣ сосланный,
между прочимъ, за нескромность своихъ литературныхъ произведеній
поэтъ, жалуясь на несправедливость къ нему со стороны Августа,
говорить:

Чтожъ было-бъ, еслибъ я мтеъ писалъ, гдѣ забава -безстыдство,
Гдѣ сочиняются лишь сцены преступной любви,

Гдѣ выступаютъ предъ нами изящные прелюбодѣи,
Гдѣ вздуваетъ хитро мужа жена дурака?

Взрослая смотритъ на это дѣвица, и мать съ своякъ гужемъ,
Сынъ, и присутствуетъ здѣсь большею частно сенатъ.

Мало того, что нечистая рѣчь оскверняетъ здѣсь уши:

Глазъ привыкаетъ сносить бездну нескромныхъ вещей.

Если любовникъ надулъ какъ-нибудь новыхъ способомъ мужа,
Весь рукоплещетъ театръ, пальму поэту даютъ.

Главнымъ представителемъ литературнаго мима и, вмѣстѣ съ
тѣмъ, творцомъ его былъ Децимъ Лаборій, римскій всадникъ. Намъ
извѣстно его столкновеніе съ Юліемъ Цезаремъ, который заставилъ
его, уже шѳетидеемтилѣтаяго старика, выдти самого на сцену, обѣ-
щавъ оку въ награду 500,000 сестерціевъ (25,000 руб. сер.) и зо-
лотое кольцо въ знакъ возвращенія ему всадническаго званія, кото-
раго онъ черезъ выходъ на сцену долженъ былъ лишиться. Событіе
это, разсказанное намъ Светоніемъ и Макробіемъ, передаетъ и самъ
Лаберій въ прологѣ къ одной изъ пьесъ своихъ въ трогательныхъ
выраженіяхъ:

Судьба, ьротврнато теченія второй

Хотѣли многіе избѣгнута, а могли не многіе,
Куда кеня низвергла иа закагѣ дней коихъ!
Меня, котораго ни просьбы, ни подарки не могли,
Ни страхъ, ни принужденія, ни власть какая бы ни было
Въ дни ккости поколебать въ своемъ рѣшеніи,
Вогь какъ легко поколебала въ старости

Рѣчь мука славьаге, которую ло мнѣ чакравв 'ъ епь,
Прося меня привѣтливо, ласкательно!

Кому и боги не могли ни въ чемъ отказывать,
Возможно ль. чтобъ я, человѣкъ, отказывалъ?
Итакъ, проживши безпорочно дважды тридцать лѣтъ
И ьыпедши изъ Лому римскимъ всадникомъ,
Домой я долженъ воротиться мимомъ! Въ этоть день,
Въ одинъ день больше прожить я, чѣмъ мнѣ осталось житъ.
Судьба! ты, чтб границъ не знаешь въ счастьи или въ несчастій,
Коли тэбѣ угодно было славу сокрушить мов»,
Котсрая цвѣла въ моихъ занятіяхъ поэзіей,
Зачѣмъ, когда я въ силахъ былъ и гибокъ членами,
Когда я могъ народу рождать и мужу столь великому.

Меня тогда ты не нагнула, чтобъ сорвать свой плодъ?
Куда теперь меня ты низвергаешь? Чтб же въ силахъ я
На сцену принести? Красивый видъ или осанку гордую,
Геройство духа или звукъ пріятный голоса?

Какъ плющъ ползучій силы дерево лишаетъ, 
Меня объятьемъ лѣтъ такъ старость умерщвіяетъ.
Я, капъ гробница, имя лишь пустое сохраняю.

Событіе это, когда Лаберій долженъ былъ, по приказанію дикта-
тора, выступить на сцену для состязанія съ другимъ мимографоиъ,
Публиліечъ Сиромъ, относится къ 709 (46) г., когда Цезарь, возвра-
тившись изъ Испаніи, давалъ римскому народу всевозможныя уве-
селенія. Лаберію, какъ видно изъ пролога, было тогда шестьдесятъ
лѣтъ. Но ивъ этого же пролога видно, что онъ нѳ былъ новичокъ
въ литературномъ дѣлѣ, а занимался икъ еще въ юности. И дѣй
ствительно, до пасъ дошло болѣе сорока заглавій его мимовъ съ ни-
чтожными открывкамв. Заглавія эти показываютъ, что содержаніе
своихъ пьесъ Лаберій заимствовалъ изъ того же міра, откуда брали
его и авторы ателланъ и составители комедій тоги. Это былъ бытъ
ремесленниковъ, сцены народныхъ празднествъ, какъ сатурналіи, кои*
инталіи, париліи, празднество въ честь Анны Пѳренны, далѣе—картины
соблазнительныхъ нравовъ жизни на водахъ, сцены изъ жилки пу-
блинныхъ женщинъ, всякаго рода безстыдства въ жизни семейной.
Нѣкоторыя пьесы называются именами инородцевъ, какъ «Галлы»,
«Гетулы», «Критяне» «Туска», нѣкоторыя- именами животныхъ, какъ
«Баранъ», «Быкъ», «Ракъ», а нѣкоторыя отвлеченными именами,
какъ «Бѣдность».

Нѳ всегда, однако, въ мимахъ Лаберія выступали на первый планъ
сцены безстыдства, иногда въ нихъ обращали на себя вниманіе
политическія выходки и намеки и нравственныя сентенціи. Изъ той
пьесы съ неизвѣстнымъ заглавіемъ, прологъ которой приведенъ н&ми
выше, мы имѣемъ нѣсколько отрывковъ того и другого рода. Такъ
въ одномъ ея мѣстѣ Лабѳрій, играя роль раба и наказываемый въ
этой роли плетью, восклицаетъ; «Эй, Квириты! мы теряемъ свободу».
Или*. «Нужно, чтобъ боялся многихъ тотъ, кого боятся многіе». Этими
заявленіями оскорбляемый римскій всадникъ думалъ отмстить высо-
комѣрному диктатору. Побѣжденный въ состязаніи съ Публиліемъ
Сиромъ, Лаберій отвѣчаетъ ему:

Не могутъ всѣ всегда быть первыми.

Когда дойдешь до верхней ты ступени знаменитости,
Держаться трудно, и падешь скорѣй мгновенія.)
Пахъ я, за ивой падетъ другой, почетъ—отъ публики.

Изъ приведенныхъ и неприведенныхъ здѣсь отрывковъ видно,
что Лабѳрій обладалъ несомнѣннымъ талантомъ, при помощи кото-
раго ему и удалось поставить мимы на столь высокое мѣсто, что
публика времени Цезаря, болѣе развитая, чѣмъ публика временъ
Суллы, легко предпочла имъ атѳлланы, которымъ, при всей живости
ихъ юмора, недоставало свѣтскаго лоска и утонченности въ циниз-
мѣ, соотвѣтствующей столичному вкусу. Не смотря, однако, на весь
успѣхъ, какой былъ достигнуть Лаберіѳмъ въ массѣ римскаго насе-
ленія, мы не находимъ объ его литературной дѣятельности похваль-
ныхъ отзывовъ ни у современниковъ, ни у литературныхъ крити-
ковъ слѣдующаго поколѣнія. Горацій даже прямо отказывается при-
гнать за мимами Либерія названіе поэтическихъ произведеній. Впо-
слѣдствіи піесы его обращали на себя вниманіе грамматиковъ, ука-
зывающихъ на смѣлость его словообразованія, на употребленіе арха-
измовъ и на простонародныя выраженія.

Соперникъ Лаберія п собрать по ремеслу Лублилій Сиръ (Сиріецъ)
былъ привезенъ въ Римъ въ качествѣ раба изъ Сиріи еще ребенкомъ,
былъ хорошо воспитанъ своимъ господиномъ и затѣмъ отпущенъ на
нолю. Слагая мимы и представляя ихъ въ разныхъ городахъ Игалж, онъ
скоро пріобрѣлъ извѣстность, получивъ въ Римѣ пальму первенства
надъ Лаберіѳмъ,'и по смерти его, какъ сообщаетъ Іеронимъ, совер-
шенно завладѣлъ сценой въ своей спеціальности. Между тѣмъ до
насъ нѳ дошло почти никакихъ заглавій его произведеній, исключая
двухъ съ двумя неполными стихами. Дошло же до насъ множество
его яраъствеиныхъ сентенцій, или изреченій, подлинное число ко-
торыхъ П|*е выше отъ 650. * вмѣстѣ съ неподіияиыіпг ила сомпптсЛ-
кыми доходитъ безъ малаго до тысячи. Сентенція эти обращали ва
себя вниманіе еще въ древности. Ихъ приводятъ уже оба Сенеки,
риторъ и философъ, а значительное количество списковъ, въ кото-
рыхъ они переданы новому времени, показываетъ, что онѣ не толь-
ко въ древности, но й въ средніе вѣка пользовались большимъ вни-
маніемъ. Вотъ нѣкоторыя изъ нихъ въ переводѣ:

Наслѣдникъ плачетъ - этс смѣхъ подъ маскою.

Имѣя друга, помни, кто онъ можетъ стать врагомъ тебѣ.

Въ чрезмѣрномъ спорѣ истина теряется.

Сноси, не обвиняй того, чтб измѣнить нельзя.

Помогъ тотъ самъ себѣ, кто далъ достойному.

Есть ли у скупаго, нѣтъ ли, онъ ровно бѣднякъ.

У роскоши во мно.'омъ недостатокъ, но во всемъ у скупости.

Скупой не добръ ко всякому, всего же хуже для себя.

Чтб съ кѣмъ отбудь могло случиться, то со всякимъ «ожегъ бить ♦). у’

Съ легкой руки Либерія и Публилія Сира мимы продолжали
существовать во все время имперіи и находили писателей, которые
продолжали дѣло ихъ первыхъ авторовъ. Публика, римская и про-
винціальная, постоянно поддерживала эти представленія своимъ со-
чувствіемъ. Къ нескромному ихъ содержанію присоединялось, какъ
извѣстно, и крайне нескромное ихъ исполненіе. Не удивительно,
что отцы церкви, начиная съ Лактанція, не переставали смотрѣть
на мимическія представленія, какъ ва истинную школу разврата и
безнравственности. Да и но одни отцы церкви такъ смотрѣли надѣ-
ло. Донятъ, одинъ изъ комментаторовъ Виргилія, такъ выражайте
объ .этихъ представленіяхъ. <Мимы правятся однимъ безчестны»
людямъ и развратникамъ; ибо посредствомъ ихъ узнается, какъ со-
вершаются недозволенныя вещи». Если еще въ періодъ республики,
во время весенняго праздпества въ честь Флоры, мимическія актри-
сы сбрасывали, по требованію публики, съ себя всякую одежду и
производили неприлична тѣлодвиженія въ состояніи годной наго-
ты, то во время имперіи, когда чувство стыда у выродившагося рим-
скаго народа было гораздо болѣе притуплено, безнравственность по-
добныхъ представленій могла принять еще бдлыпіе размѣры. Дока-
зательствомъ тому служатъ разоблаченія Прокопія относительно

*) Въ послѣднее время па собраніе сентенцій Публяіі Сира о5ращено бешже
вниманіе. Кромѣ собранія ихъ у РмЯска п его Сошісогшп Кгшждаогат ігьрмии.
дм згиюмспа съ ннки слѣдуетъ рекомендовать болѣе иоме трудк Шъанелл, РиЬ-
Шіі Зугі, вепіепНае, Вегііп, 1874, в Мейера, Ватшіспдеп Аег ВргисЬтспв Іеа РоЬ
Ііііиа Зули Ъеірод. 1877. Калигасьная статья объ авторѣ сентенцій врввадлежт
ТВелъфлѵму (ЗѴоІіПіп). Оа помѣшіена въ РЬіІоіортв 1В65 года, водь заглавіемъ- О*т
Мішэртьрл РиЪІіІіоа Нутсв.
сценической карьеры въ Византіи, которую прошла извѣстпак Ѳео-
дора, жена императора Юстиніана *).

II. Ьмспеоіі пг. ртгай лгериурю—5. Вігь Амуеп. 711—767 т «епк _“ш
(43 д* Р. 1.—14 і« Р. I).—Выімее рште рпші ий.-ВіргиіІ.—Горацій.

Послѣднія десятилѣтія времени республики, солныя кипучей поли-
тической жизни, напряженной борьбы политическихъ партій и судорож-
ныхъ потрясеній, ознаменовались также необыкновеннымъ литератур-
нымъ движеніемъ. Движеніе это, поднимаясь все выше и выше, вы-
разилось достиженіемъ римлянами полной зрѣлости въ прозѣ и новымъ
полетомъ поэзіи, которая въ первый еще разъ у нихъ предалась разра-
боткѣ разнообразныхъ формъ греческой лирики. Богатая ^ртѳратурная
жизнь нѳ могла остановиться со смертью Цицерона, Цезаря, Катул-
ла и Лукреція. Она влилась широкой струей въ новую политиче-
скую эпоху и продолжала развиваться и при новыхъ обществен-
ныхъ условіяхъ, хотя и въ другомъ направленіи. Не было уже
прежняго раздолья краснорѣчію, много затрудненій встрѣчалось для
свободной разработки современной исторіи, по за-то не было не-
благопріятныхъ условій для поэтическаго творчества. Напротивъ, въ
новыхъ политическихъ обстоятельствахъ поэзія встрѣтила для себя
особую цоддѳржку и поощреніе. Ставшіе во главѣ государственнаго
переворота люди сами были увлечены литературнымъ потокомъ и
искали сближенія зъ выступившими тогда на сцену выдающимися
поэтическими талантами. Такимъ-то образомъ образовался вокругъ
Мецената, кружокъ даровитыхъ поэтовъ, которому вѣкъ Августа обя-
занъ своимъ наибольшимъ блескомъ и славою. Во главѣ этого круж-
ка, занявшаго самое видное положеніе въ римской литературѣ того
времени, стояли Виргилій и Горацій, самыя первыя имена римской
поэзіи. Связь Мецената, а черезъ него и Августа, съ первостепен-
ными литературными дѣятелями, была притомъ дѣломъ не только
любви къ поэзіи, но и цоличитескаго разсчета. Виновники государ-
ственнаго переворота нуждались въ примиреніи съ своимъ дѣломъ
общественнаго мнѣнія, а для этой цѣли не могло быть болѣе могу-
щественнаго орудія, чѣмъ произведенія любимыхъ публикою писа-
телей. Рядомъ съ кружкомъ Мецената образовался литературный
кружокъ подъ крыломъ друі’ого сподвижника Августа, Меесалы, къ
кстэрому принадлежали два знаменитыхъ представителя римской
элегіи: Тибуллъ и Овидій. Былъ также свой кругъ литераторовъ
у Азинія Молліона, дальше стоявшаго по отношенію къ Августу,

») Подробности о тонъ, чтб касается лимонъ, читатель можетъ найти въ статьѣ
уухмара (Сггуваг), помѣшенной въ ЗНлшдеЬегісІИе вѣнской академія на]къ фнлософско-
ксторическаго отдѣленія) 1854 г.

ВСВОВШДЛ ИСТОИЯ ЛИТЕРАТУРЫ.
чѣмъ Меценатъ и Мессала, но, нѳ смотря на свой гордый и ке»-
висимый характеръ, не порывавшаго связей ни съ главою государ-
ства, ни съ людьми, ему ііредаинъгми. С-тказаеіппсь отъ оотите-
ской арены, сяъ устроилъ въ Римѣ публичную библіотеку и завеп
обычай читать свои произведенія въ избранномъ кругу прежде ип
обнародованія. Были, наконецъ, литературные кружки, которые от-
носились враждебно къ господствующей литературной партія, со-
средоточившейся вокругъ Мецената и Августа, и нападали на ея
главныхъ представителей, Виргинія и Горація, съ ожесточеніемъ.
Въ этихъ нападкахъ, выходившихъ изъ предпочтенія новой литера-
турной школѣ, которая поддерживала своими произведеніями винов-
никовъ государственнаго переворота, на поэтовъ прежняго времена,
въ особенности ня Луцилія, Калыаи Катулла, отлнчаріцгіея смѣлос-
тію свободнаго республиканскаго языка, слышалась не только литера-
турная, но и политическая оппозиція. Соперничество и даже враж-
да литературныхъ партій, которая была отчасти оттслоскожъ »
партій политическихъ, свидѣтельствовали въ свою очередь о полно-
тѣ жизни, какою жила литература времени Августа, самаго цвѣту-
щаго времени въ исторіи римскаго литературнаго развитія.

Вѣкъ Августа представляетъ собой эпоху высшаго процвѣтанія
римской поэзіи. Все, чтб Римъ произвелъ наиболѣе высокаго въ по-
эзіи эпической, лирической, дидактической, въ идилліи, въ элегіи
относится къ этому времени, прославленному именами Вкргыія.
Горація, Тибулла, Проперція, Овидія. Ни вь какой періодъ римской
литературы нѳ сосредоточивалось одновременно такого богатства да-
рованій, такой высоты таланта и столько литературной славы, гакъ
въ этотъ классическій вѣкъ поэзіи, стоящій по разнообразію выдаю-
щихся поэтическихъ талантовъ одиноко въ исторіи всемірной лвте
ратуры. Ни съ чѣмъ несравнимая по высотѣ и силѣ своего твор-
ческаго генія, греческая литература развивалась съ строгою постепеа-
иостью и, въ разныя эпохи своего необыкновенно продолжительнаго
существованія, производила великія созданія то въ области эпоса,
то въ области лирики, то въ области драмы; но сосредоточенія выс-
шихъ талантовъ въ различныхъ сферахъ поэтическаго творчества, въ
опредѣленный историческій періодъ, греческая литература все-иля
на себѣ не испытала.

Не было подобнаго явленія и въ новыхъ литературахъ Европы,
хотя каждая изъ нихъ имѣетъ свой классическій вѣкъ, періода паи-
большей литературной славы и наибольшаго проявленія въ поэти-
ческомъ творчествѣ національнаго генія. Этимъ, конечно, не имѣет-
ся въ виду сказать, что римская поэзія классическаго періода выше
поэзіи другихъ народовъ древняго и новаго времени. По сидѣ т»ор-
чѳскаго духа, по широтѣ идей, глубинѣ и свѣжести чувства, по мо-
гуществу фантазіи, картинности образовъ, вѣрности воспроизведеніи
природы и душевныхъ движеній, римскіе поэты эпохи Августа не
только далеко уступаютъ греческимъ, своимъ первообразамъ, но
принуждены занять скромное положеніе и передъ лицомъ выс-
шихъ представителей литературнаго творчества въ странахъ но-
вой Европы. Дангъ въ Италіи, Сервантесъ въ Ироніи, Шекспиръ
и Байронъ въ Англіи, Мольеръ и Викторъ Гюго во Франціи, Гёте,
Шиллеръ и Гейне въ Германіи, Пушкинъ и Лермонтовъ въ Россіи
смѣло- могутъ выдержать состязаніе и съ Биргиліемъ, и съ Гора-
ціемъ, и съ Тибулломъ, и съ Проперціемъ, и съ Овидіемъ во всемъ,
чтб яссн^ся сита- таланта и внутреннихъ сіаронь поэтическаго твор-
чества, и даже превзойти каждаго изъ нить въ томъ или другомъ
отношеніи. Но эти корифеи литературы Августова вѣка, люди не-
оспоримаго поэтическаго таланта, представляютъ въ своихъ произве-
деніяхъ такую высокую обработку стихотворной формы, столько вку-
са и изящества въ выраженіи, что имѣютъ полное право считаться
классическими поэтами па ряду съ главными представителями поэти-
ческаго творчества какъ въ дровней Греціи, такъ ивъ новой Европѣ.

Въ то время, какъ поэзія, котсрою встрѣченъ былъ вѣкъ Авгу-
ста въ лицѣ Виргилія и Горація, поднялась на 'высоту, для по-
слѣдующихъ поколѣній недосягаемую, проза, при новыхъ поли-
тическихъ условіяхъ, очутилась въ положеніи нѳсовсѣмъ благо-
пріятномъ для ея свободнаго развитія и уже далеко не представ-
ляетъ собой блеска цицероновской эпохи. Всего болѣе послѣдствія
переворота, предавшаго республику въ руки единодержавія, отрази-
лись на краснорѣчіи, которое въ длинный періодъ отечественной
борьбы политическихъ партій, начавшійся эпохою Гракховъ и окон-
чившійся съ паденіемъ республики въ битвѣ при Филиппахъ (712=
42), развилось самымъ роскошнымъ образомъ и достигло въ лицѣ Ци-
церона, Цезаря и Брута классической законченности. Преданія ора-
торской трибуны цицероновскаго времени, разумѣется, нѳ съ разу
утратились и продолжали еще житъ въ лицѣ Моссалы, Азинія Пол-
игона и ихъ сверстниковъ, но арена ѵраторскаго вліянія была съ*
ужена, широкаго поприща для развитія сильныхъ талантовъ не
стало, и уже въ слѣдующемъ поколѣніи краснорѣчіе стало вырож-
даться въ декламацію. Вмѣстѣ съ краснорѣчіемъ испытала на собѣ
вліяніе новаго порядка дѣлъ и исторія. Авіустово время, правда,
имѣло первокласснаго представителя исторіографіи въ лицѣ Тита Ли-
вія, но стѣсненное положеніе историка этого времени явно сказа-
лось какъ въ темъ обстоятельствѣ, что Азиній Полліонъ, начавшій -
было писать исторію мѳждуусобиыхъ войнъ послѣдняго времени,
94*
долженъ былъ оставить свой трудъ неоконченныхъ, такъ и въ осо-
бенности—въ печальной судьбѣ историческихъ сочиненій Лабіеня,
слжженныхъ, по опредѣленію сената, за республиканское направ-
леніе. Понизившаяся въ двухъ своихъ главныхъ видахъ проза мо-
гла, впрочемъ, свободно развиваться въ другихъ областяхъ и пред-
ставила замѣтное движеніе въ филологіи и правовѣдѣніи. Атей Фи-
лологъ, Юлій Гитинъ и Веррій Флаккъ, изслѣдователи языка въ
связи съ изученіемъ римскихъ древностей и старинной литературы,
Алфенъ Варъ, Трѳбагій Теста, Аитистій Лабеонъ и Атей Капитонъ,
наиболѣе знаменитые юристы этого времени, служатъ живимъ дока-
зательствомъ проявившагося стремленія къ учено-литературной дѣя-
тельности. Оъузившая политическіе интересы новая политическая
система дала также новую пищу философскимъ занятіямъ, хота
исторія римской литературы и не можетъ отмѣтить на одного круп-
наго имени въ философской литературѣ эпохи Августа. Литератур-
ная дѣятельность стоиковъ Секстіѳвъ, отца и сына, и Фабіана, лек-
ціи котораго пользовались большою популярностью въ кругу тогдаш-
ней молодежи, намъ очень мало извѣстна. Къ тому же о Квинтѣ
Секстіѣ положительно извѣстно, что онъ писалъ не па латинскомъ,
а ва греческомъ языкѣ.

И въ поэзіи, и въ прозѣ литература Августова времени раздѣ-
ляется на два періода, изъ которыхъ первый былъ въ сущности
продолженіемъ цицероновской эпохи и имѣлъ своими представите-
лями людей, воспитавшихся въ республикѣ. Этому періоду и принад-
лежитъ весь блескъ литературной славы вѣка Августа. Пс по мѣ-
рѣ того, какъ поколѣніе, воспитавшееся лъ цицероновское время,
сходило въ могилу, а политическій гнетъ усиливался, оскудѣніе въ
талантахъ стало рѣзко обнаруживаться, такъ что къ концу правленія
Августа римская литература представляла собой замѣтный упадокъ, и
классическій вѣкъ ея видимо кончился. Послѣдній представитель даро-
витой фаланги поэтовъ цвѣтущаго времени, Овидій, былъ сославъ въ
9 году по Р.Х. въ изгнаніе, и егс скорбныя злегіи, дохедившія въ Римъ
съ береговъ Эвксинскаго Понта, не могли уже наполнить пустоты, по-
горая чувствовалась въ литературѣ кс времени Тиберія.

Золотой вѣкъ римской поэзіи суждено было открытъ писателю,
пня котораго превосходитъ своею популярностью, ва исключеніемъ
быть можетъ, одного Цицерона, всѣхъ представителей римской лэ-
тературы и много вѣковъ служило у новыхъ народовъ какъ бы си
воломъ поэзіи, Виргинію.

П. Вкргилій Маровъ происходилъ изъ сѣверной Италія,
которая дала Риму не мало замѣчате.^аыхъ поэтовъ и прозаиковъ
Онъ родился въ окрестностяхъ Мантуи, въ деревнѣ Андѣ (Апіез, ныві
Р:еѣо1а), 15 октября 684 г. отъ оси- Рима (70 до Р. Х.).Проввище его
Маронъ *) указываетъ, что семейство его принадлежало къ мѣстному
нобилитету и, пе будучи знатнымъ, пользовалось извѣстными поче-
томъ. Первоначальное образованіе онъ получилъ въ Кремонѣ, зна-
чительномъ городѣ транспаданской Галліи, образовавшемся изъ ла-
тинской колоніи въ эпоху второй пунической войны. По достиже-
ніи совершеннолѣтія, онъ отправился для продолженія образованія
въ Медіоланъ (пылѣ Миланъ), главный городъ сѣверной Италіи,
славившійся въ то время богатствомъ и образованностью; но вскорѣ
предпринялъ путешествіе въ Римъ, гдѣ и окончилъ, нз безъ осо-
беннаго успѣха, свое образованіе въ краснорѣчіи, рядомъ съ которымъ
онъ изучалъ философію, медицину и математику. Чувствуя наклон-
ность болѣе къ сельской, чѣмъ къ городской жизни, Виргилій, какъ
слѣдуетъ думать, въ 709 (46 до Р. X.) г., возвратился въ свое имѣніе,
гдѣ и предался литературнымъ занятіямъ. Въ это время ему было
оксэѵ двадцати-пяти лѣтъ отъ роду.

Но едва только подъ родными небесами сталъ развиваться та-
лантъ молодою поэта, какъ судьба послала ему ударъ, который, бла-
годаря лишь случайнымъ обстоятельствамъ, не имѣлъ рокового по-
слѣдствія. Среди междуусобій, возникшихъ по убіеніи Юлія Цезаря
(710 = 44), имѣніе Виргилія, на ряду съ другими, лежавшими въ
области Кремоны и Мантуи, было въ 713 (41) году конфисковано въ
пользу ветерановъ убитаго диктатора. Правда, заступничествомъ
А зинія Полліона, командовавшаго войсками въ цизальпинской Галліи
и успѣвшаго уже оцѣнить поэтическое дарованіе Виргилія, родное
гнѣздо поэта было вскорѣ освобождено отъ конфискаціи; по нѳ на-
долго. Вслѣдствіе возникшей въ томъ же году пѳрузійской войны
между Апгоніемъ и Октаві&номъ, Азиній Полліонъ долженъ былъ
счиститъ низальиигскую Галліи, а Виргилій бѣжать изъ гкре'л-
ностей Мантуи, спасая жизнь свою отъ новаго владѣльца, захва-
тившаго его имѣніе. Появившись въ Римѣ, онъ взываетъ о за-
щитѣ къ товарищу своему по школѣ эпикурейскаго философа Си-
рена, Алфену Вару, занявшему мѣсто Азинія Полліона въ цизаль-
пинской Галліи и, наконецъ, послѣ бруидузійскаго мира въ 714=40,
вступаетъ снова во владѣніе отцовскимъ наслѣдіемъ. Эти событія,
нарушившія стройное теченіе жизни поэта, послужили Виргилію по-
водомъ къ написанію нѣсколькихъ эклогъ, въ которыхъ онъ или
жалуется на свое горе, или благодаритъ своихъ благодѣтелей, и имѣли
въ тоже время ту хорошую сторону, что сблиапли молодого поэта съ

*) Магопез на умбрскомъ нарѣчіи называлась муниципальные чиаозники. которые
на латинскомъ насквались сѵгаіэгеі, люди, га попеченіи в старыхъ было городское благо-
устройство.
Меценатомъ, оказавшимъ ему, по рекомендаціи Азинія Поклона,
свое покровительство еще во время первой конфискаціи его мантуаЕ-
скаго помѣстья и вскорѣ затѣмъ вступившимъ съ нимъ въ совер-
шенно дружескія отношенія. Въ 716 (38) г. Виргилій уже представ-
ляетъ Меценату Горація, а въ слѣдующемъ году отправляется съ
нимъ въ путешествіе въ Брундузій, какъ одинъ изъ самыхъ уважа-
емыхъ членовъ того кружка, который составилъ собой славу Авгу-
стова вѣка въ литературномъ отношеніи. Это было путешествіе,
описанное Гораціемъ въ 5-Й сатирѣ первой книги этого рода сти-
хотвореній. Но любя скромную жизнь, Виргилій предпочелъ вскорѣ
удалиться на постоянное жительство въ Неаполь, гдѣ написаны его
«Георгики» и «Энеида». Для окончательной обработки этого послѣдняго
произведенія, онъ предпринялъ въ 735 (19) г. путешествіе на Во-
стокъ съ цѣлію посѣтитъ мѣста, съ ксторъгми быти соединены пре-
данія о героѣ его поэмы. Ео это путешествіе не осуществилось въ
томъ видѣ, какъ оно рисовалось поэту. Въ Аѳинахъ снъ встрѣтился
съ возвращавшимся съ Востока Августомъ, который уговорилъ его
возвратиться съ нимъ въ Италію. Но вступивъ на итальянскую
землю въ Врундузіѣ, поэтъ, никогда не отличавшійся хорошимъ здо-
ровьемъ, неожиданно окончилъ дни свои. Тѣло его было перевезено
въ Неаполь, который снъ любилъ не меньше своей родины, и было
погребено на второй милѣ отъ города по путеоланской дорогѣ, йа
надгробномъ камнѣ была начертана надпись, принадлежащая, какъ
увѣряютъ его древніе біографы, самому Зиргилію: «Меня произвела на
свѣтъ Мантуя, похитили калабрійцы, теперь владѣетъ мной Парѳенона
(древнѣйшее названіе Неаполя). Я воспѣвалъ пастбища, поля, вмк-
дѳй (намекъ на «Буголики», «Георгики» и «Энеиду» *).» Умеръ Вир-
гилій, имѣя пятьдесятъ-одинъ годъ отъ роду, не успѣвъ дать оконча-
тельной отдѣлки главному своему произведенію—«Энеидѣ».

Виргилій оставилъ по себѣ не только славу великаго поэта, ка-
кого до тѣхъ поръ еще не видалъ Римъ и выш^ котораго, по мнѣ-
нію его согражданъ, ничего не производила латинская земли въ поэ-
зіи, но и симпатичный образъ человѣка кроткаго, мягкаго, незло-
бливаго, чистаго тѣломъ и душою. Такимъ онъ казался своимъ друзь-
ямъ Меценатэва круга, такоа впечатлѣніе пре изводилъ снъ па Неа-
политанцевъ, прозвавшихъ его «дѣвственникомъ»; такъ намъ ря-
суютъ его и древніе біографы. Мягкость, мало свойственная рю-
сному характеру, нѣжность души, сочувствіе человѣческому страха-
нію, всѣ эти свойства кроткой и любящей натуры проникаютъ и

*) Въ еодлннвикѢ уга надпись гаксви

Маніиа те кепиіі, СаІаЬгі г&риеге, іенеі поле
РапЬепоре: сесіпі рааспа, гига, дисев.
произведенія Бвргилія, наглядно подтверждая отзывы о немъ совре-
менниковъ и характеристику, какая давалась ему позднѣйшими біо-
графами *).	•

Литературная дѣятельность Виргилія началась рано. Біографы
его указываютъ цѣлый рядъ стихотворныхъ произведеній, предше-
ствовавшихъ «Буколикамъ», самымъ раннимъ изъ классическихъ про-
изведеній великаго поэта. До насъ дѣйствительно дошло не мало
стихотвореній съ именемъ Виргилія, и не только такихъ, которыя
указываются біографами, но и такихъ, о которыхъ біографы умал-
чиваютъ. Къ наиболѣе извѣстнымъ изъ сочиненій перваго рода от-
носятся: «Жаворонокъ», «Комаръ», «Проклятія», «Трактирщица».
Но почти всѣ эти и другія подобныя имъ произведенія, которыхъ
нѣтъ надобности перечислятъ, носятъ на себѣ, въ большей или мень-
шей степени, слѣды явной не подлинности и во всякомъ случаѣ воз-
буждаютъ крайнія сомнѣнія. Поэтому вести о нлхъ рѣчь па ряду
съ разсмотрѣніемъ другихъ сочиненій Виргилія нѣтъ основаній. Не-
сомнѣнно, однако, что Виргилій началъ свою литературную дѣятель-
ность не «Буколиками», которыя представляютъ уже извѣстную зрѣ-
лость таланта, требовавшую предварительныхъ опытовъ. Донатъ при-
водитъ стихи, принадлежащіе еще отроческому возрасту Виргилія.
Что авторъ «Энеиды» въ раннихъ лѣтахъ писалъ, напр., «Комара»,
му пэл^Жіггельио извѣстно дяъ словъ Лухан'і, приводи^.ып Свето-
ніемъ. Только къ сожалѣнію дошедшее до насъ стихотвореніе съ
этимъ названіемъ принадлежитъ рукѣ, позднѣйшей времени Вирги-
нія. Весьма легко быть можетъ, что между мелкими стихотвореніями
эпиграмматическаго характера, собранными подъ заглавіемъ «Саіа-
іесіа», найдется не одно Виргиліѳво, но съ увѣренностью сказать это
невозможно ни о какомъ изъ этихъ игривыхъ стихотвореній, кромѣ
второго, составляющаго эпиграмму на ритора Т. Данія Цимбра и
приводимаго Квинтиліаномъ прямо съ именемъ Виргилія.

Начало тѣмъ поэтическимъ произведеніямъ, на которыя опи-
рается литературная слава Виргилія, положено было «Буколиками»,
стихотвореніями пастушескаго характера, представляющими подра-
жаніе идилліямъ сицилійскаго пѣвца природы, Ѳеокрита. Сельская
природа всегда составляла предметъ любви Виргилія. Эта любовь
дала вдохновеніе его поэтическому таланту на первыхъ шагахъ его

*) Бажиѣбѵа* ь»ъ сохранившихся древнихъ біографій Виргилія принадлежитъ Элію
Донату. Кромі того дошли до насъ. краткое хиэвеоплсавіе поэта, извлеченное изъ ком-
ментаріевъ Валерія Проба, стиіо-івориое, во яесдоячевиое жизнеописаніе, принадле-
жащее Фокѣ.  жизнеописаніе, носящее имя Сервія., во ве оричадлежащое перу знаме-
нитаго комментатора Вирінлія. Множество біографическихъ очерковъ поэта составлено
въ вэвое время в разсѣяно въ особенности по изданіямъ ето проьмеденій.
литературной дѣятельности; она же руководила его и впослѣдствіи
За «Буксликами», въ которыхъ еще неопытная муза великаго рим-
скаго поэта опиралась на высшаго представителя пастушеской поззіі.
Ѳеокрита, слѣдовали «Гѳоргнки», въ которыхъ истинный источникъ
поэтическаго вдохновенія Виргилія сказался съ необыкновенною ем-
кой, сдѣлавъ изъ дидактической поэмы, построенной на описанія
сельскихъ занятій, наиболѣе зрѣлое и самое художественное ег>
произведеніе. Своей любви и пониканію природы Виргилій обязалъ
наиболѣе поэтическими картинами и въ своей «Энеидѣ».

«Буколики» Виргинія состоятъ изъ десяти отдѣльныхъ срою-
редѳній, носящихъ названіе экжоі», какъ назывались у римлянъ во-
обще небольшія поэтическія произведенія, особенно же пастушескаго
содержанія. Эклоги эти- писаны въ разное время и по разныхъ
обстоятельствамъ. Двѣ изъ нихъ, именно вторая и третья, относятся
несомнѣнно ко времени, предшествовавшему изгнанію Виргилія изъ
его имѣнія въ 713 (41) году, а большая часть остальныхъ связана
болѣе или менѣе съ исторіей этого изгнанія или съ воспоминаніями
о немъ. Біографы н комментаторы Виргилія располагаютъ составле-
ніе всѣхъ десяти эклогъ на три года, но при ближайшемъ разсмо-
трѣніи дѣла, періодъ времени, обнимаемый «Буколиками», оказы-
вается значительно шире. Если положить, что двѣ раннихъ эклога
относятся нѳ раньше какъ къ 713 (41) году, то послѣдняя, десятая,
все-таки могла быть написана только черезъ четыре года, такъ какъ
она относится къ 716 (38) или даже къ 717 (37) году.

Изъ двухъ наиболѣе раннихъ эклогъ Виргилія одна— « Ахѳксидъ»—
посвящена изображенію страсти пастуха Коридона къ красивому
мальчику Алексиду; другая, вѣроятно первая по времени происхож-
денія, представляющая состязаніе въ импровизаціи между настухамя
Меналкой и Дамѳтой, судьей которыхъ является Палемонъ, состав
лена преимущественно по 5-й и 4-й идилліямъ Ѳеокрита. Въ пятой
эклогѣ, также ранняго времени, содержится апоѳеога Юлія Це-
заря, котораго, подъ именемъ Дафниса, состязаясь между собою,
прославляютъ пастухи Меналка и Мопсъ. Интереснѣе по содержанію
или, по крайней мѣрѣ, по поводу, ее вызвавшему, эклога <Ти-
тиръ», стоящая первою въ сборникѣ буколическихъ произведеній
Виргилія. Она написана поэтомъ по возвращеніи его изъ Рима въ
713 (41) году, куда онъ ѣздилъ до рекомендаціи Азинія Полліона
затѣмъ, чтобъ отстоять за собой конфискованное было имѣніе.

Эклога эта представляетъ собой разговоръ между двумя пастухами, Тктпрол
и Мелибеемъ, изъ которыхъ послѣдній, изгнанный изъ своего роднаго гнѣзда, за-
видуетъ первому, спокойно отдыхающему подъ тѣнью вяза и поющаго ня своеі.
свирѣли.
Титиръ! отдыха», подъ тѣмію вяза,
Ты епіьсвія пѣсни юсшь на свирѣли.
А мы. удаляясь изъ милой отчизны.
На вѣкъ покидаемъ родимое поле,
Бѣжимъ изъ отчизны! А ты. сладко нѣжась
Подъ тѣнью прохладное, Титиръ, заставляешь
Своей Амаридлы кра квиты ич л
Нестися по пэщаѵь и темному лѣсу ♦).

На такое замѣчаніе Мелибея, Титиръ, въ образѣ котораго Виргилій рисуетъ
себя, отвѣчаетъ:

О Мелвбей: богомъ досугъ намъ дарованъ.

Его буду чтить я вовѣки, какъ бога;

Алтарь его будетъ всегда орошаемъ
Обильною кровью ягнеточекъ лучшихъ,
Изъ цѣлаго стада. Ему я обязанъ,
Что телки, коровки гуляютъ свсбодво,
Что самъ я играю на флейтѣ немудрой
Любимыя пѣсни, простые напѣвы *♦).

Прославляя въ такихъ выраженіяхъ Октавіана, позже получившаго названіе
Августа, Виргилій, тронутый несч&стіемъ своихъ.сосѣдей, влагаетъ въ уста поки-
дающему родныя поля Мелябею, между прочимъ, слѣдующія слова:

Ужель, претерпѣвши столь долгую ссылку.

Я вновь не увижу ни почвы родимой,
Ни простенькой кровли лачужки мнѣ милой,
Ни этого поля, которое было
Дороже мнѣ царства? Солдатъ нечестивый
Захватитъ всѣ земли, которыя пбтомъ,
Трудомъ неусыпнымъ воздѣланъ были?
Владѣть будетъ варваръ такими полями?
Вотъ плодъ, полученный отъ распрой согражданъ!
Такъ вотъ для кого мы поля засѣвали!

Радость Виргилія объ оставленіи за нимъ его имѣнія была не-
продолжительна. По удаленіи Азинія Полліона, онъ все-таки былъ
выгпанъ изъ отеческаго дома ветераномъ. Это заставило его обра-
титься къ новому полководцу, расположившемуся съ войскомъ зъ
цизальлипской Галліи, Алфѳну Вару, съ просьбою о защитѣ. Это об-
ращеніе заключается въ 9-й эклогѣ ЛГермсэ. Пастухъ Мерисъ жа-
луется своему товарищу Ликидѣ:

♦) Пероводъ г. И пана Сосчепкагс. См. его „Вуаолики® м „Георгики* Влргизія
Мосхха, 1873. Переводъ этоть нельзя назвать образцовымъ; къ тому же, онъ сдѣланъ не
-размѣромъ иодлвннзха. Но такъ какъ переводъ Мвтаіккова устарѣлъ, а другого пере-
вода» „ Ууіолчжъ бсзѣ’ ес ваг" и л у-пн *го, з іть, то мы, не ял іья перед» мть сітлг про-
зой, по нмолѣ остановииеь на трудѣ г. Сосведкаго Икъ будемъ поіьзоватьс» и въ
юмдоѣйіпвхъ читать»ь „йуволкаъ“.

**) Словъ, соопѣтстъупщяхъ послѣднему стиху, нѣтъ въ годлнвкккѣ.
О милый Лицидъ мой! ужели мы жили
Съ такой только цѣню, чтобъ во очію видѣть
(Чего не должны бы мы вовсе бояться),
Какъ явится чуждый пришлецъ и отниметъ
Владѣніе ваше, яадмѣнно сказавши.
„Вотъ это мое всеі Ступайте отсюда,
Куда вамъ угодно, долой, поселенцы!"
Теперь, покорившись, съ педалію въ сердцѣ.
Игралищемъ ставши могучаго река.
Должны посылать мы грабителю козокъ:
Пусть даръ этотъ служитъ ему па погпбеіь!

Просьбу свою къ Вару о защитѣ Виргилій подкрѣпляетъ обѣ-
щаніемъ прославить его имя, если имѣнія маятуанскаго округа бу-
дутъ спасены отъ конфискаціи въ пользу ветерановъ:

О Варъ! твое имя, коль Мантуя будетъ
Стоять не врсдимо, хотя, увы, близко
Она отъ Кремоны, всѣ лебеди въ дивной
Таинственной пѣснѣ до самаго неба
Взнесутъ.

Обѣщаніе свое Виргилій исполняетъ въ (6-й) эклогѣ «Силенъ».
Варъ ожидалъ, повидимому, отъ него эпической поэмы, но Виргн-
лій, не желая выходить изъ области пастутеской поэзіи, такъ на-
чинаетъ свою эклогу:

Рѣшилисл муза моя посмѣяться *)
’Зсѣхъ прежде въ томъ генѣ, казимъ огтвддсь
Поэтъ сиракузскій *♦). Она не краевѣда,
Скитаясь по рощамъ. Когда-то пѣвалъ я
Царей и сраженья, но вдругъ богъ цинтійскій ♦** ***)),
Взявъ за ухо, молвилъ: „нѣтъ, кормныхъ овечекъ
И пѣсни простыя—вотъ, Іитиръ, что нужно
Для пастырей мирныхъ. “

Собственно, содержаніе этой эклоги заключается въ томъ, что
два молодыхъ сатира, Хромисъ и Мназнллъ, къ которымъ присоеди-
нилась красавица нимфа Огле, связавъ спящаго Силена, просятъ
его спѣть обѣщанныя пѣсни. И когда онъ запѣлъ, то

Сбѣжались Фавны, дикіе звѣри
Сошлись вкругъ Склепа, и твердые дубы
Качаютъ .въ ладъ стройно своею вершиной.
Не токъ удивлялся Парнасъ Аполлону,
Когда воспѣвалъ онъ на сладостной лирѣ,
Родопъ и Измара не такъ восторженно
Внимали Орфею, какъ слушати жадно

*) Въ иодливнисѣ: Іи&ге, позаоавиться. Вообще начало ею эклоги передайг Сое-
нецмимь очень неудачно.

*♦) Ѳеокритъ.

***) Аполлонъ.
Всѣ пѣсню Силена. Овъ пѣть, какъ собрались
Въ одно всѣ стихіи въ пространствѣ безбрежномъ;

*	Какъ эти накала основою были

Всего, чтб на свѣтѣ живымъ называютъ;

Какъ шаръ земной, бывшій лишь жидкимъ сначала
Потомъ округлился, ставъ твердою массой...

Воспѣлъ Силенъ землю, ея удивленье
При первомъ восходѣ могучаго солнца;
Воспѣлъ облака онъ и т д.

Эклога (4-я) «Полліонъ», въ которой многіе христіанскіе пи-
сате пи видѣли пророчество о рожденіи Христа, написала въ честь
Азпнія Полліона, которому Виргилій обязанъ былъ первоначальнымъ
заступничествомъ* во время конфискаціи имуществъ въ его округѣ.
Она написана въ 714 (40) году по случаю вступленія Полліона въ
консульскую должность и рожденія у него сына, которому суждено
возвратить золотой вѣкъ Сатурна. Такія радужныя мечты появились у
Виргилія послѣ заключенія между Антоніемъ и Октавіаномъ брундузій
скаго мира л оковчаге.тіѵз ігэ оставленія за по&тпмъ егс имѣнія. Ро-
сторжѳнноѳ настроеніе Виргилія высказалось и въ торжественномъ
тонѣ, аоторглгт. дыпіетт. вся эта экзота и котсрый не совсѣмъ со-
твѣтствуетъ характеру пастушеской поэзіи. Поэтъ даже самъ заяв
ляетъ объ этомъ въ началѣ эклоги;

Сициліи музы! возвысимъ немножко
Свои пѣснопѣнья! Не всякій вѣдъ любить
Кустарникъ и травы, воль примемся славить
Мы лѣсъ или рощи, пустъ консула будутъ
Достойны тѣ рощи.

О судьбѣ, ожидающей Подліонова сына, пеэтъ говоритъ:

Дитя это будетъ жить жизнью безсмертныхъ;

Ему дано будетъ увидѣть героевъ
Средь сонма безсмертныхъ; герои же эін
Увидятъ, какъ приметъ ребенокъ участье
Въ ихъ почестяхъ славныхъ. Короче; онъ будетъ
Вселенною править, въ которой родитель
Миръ вѣчный устроитъ свозки трудами
И доблестью дивной. Божественный *) отрокъ!
Земля, ставь обилъ вой, безъ всякихъ усилій
И гбта людского, предложитъ въ подарокъ
Тебѣ плющъ съ акантомъ. И сами собою
Входить будутъ козы въ хлѣва, предлагая
Роскошное вымя съ молочною влагой,
Стада пересгаяуть львовъ сильныхъ бояться.
Твоя колыбелька украсятся чудно
Рукою незримой повсюду цвѣтами.

Всѣ змѣи исчезнутъ, растенія съ ядомъ

*) В* подлганинѣ слова, соотвѣтствующаго божественный— пѣтъ.
Не будутъ родиться; ахомъ ассирійскій

Появится всюду съ свечмъ ароматомъ—

Аяинію Еолліону посвящена и эклога (8-я) «Фармацевтрія» (во-
рожея), составленная но 3-й и 2-й идилліямъ Ѳеокрита й представ-
ляющая состязаніе въ поэзіи двухъ пастуховъ — Дамона и Алфеею
бея. Начинаетъ эту эклогу поэтъ слѣдующими прекрасными сти-
хами-.

Сгою я тѣ пѣсни, которыя пѣли

Дамонъ съ Алфеенбомъ ихт слыша, телица

Щипать забывала траву шелковую;

Плѣненвыя рыси и едина но стояли,
Смущенныя рѣки обычнымъ теченьемъ
Ужь вд&ти не неслися.

Эклога эта написана по поводу возвращенія Иолліона весной
715 (39) г. изъ далматскаго исхода въ Римъ съ тріумфомъ. Говоря о
подвигахъ полководца, Виргилій нѳ забываетъ сказать нѣсколько
словъ и въ похвалу поэтическаго таланта Иолліона, замѣчая, что
его трагедіи «достойны Софоклова котурна».

Послѣдняя эклога (10-я), носящая названіе «Галлъ», посвящена
Корнелію Галлу, одному изъ покровителей Виргилія, рано умершему
римскому элегику. Въ ней воспѣвается несчастная любовь Галла къ
его возлюбленной, Ликоридѣ, бросившей его для другого любовника
Называя эту эклогу послѣднею, Виргилій говорить, обращаясь къ
Музѣ:

Итакъ начинай же: разскажемъ о мукахъ
Таинственныхъ Галла, о хукахъ любовныхъ,
Пока мон козы пощипывать будутъ
На кустикахъ листья. Вѣдь мы поемъ пѣсни
Совсѣмъ не напрасно, на нихъ отвѣчаетъ
Сосѣднее эхо. Въ какихъ вы, наяды
Все прятались въ рощахъ, когда Галль томился
Въ любви безнадежной? Тогда ни Парнаса
Вершины, ни Пища, ни сэѣтлыя вѣчно
Струи Аганиппы въ своихъ васъ предѣлахъ
Совсѣмъ не видали Всѣ даже деревья
Въ слезахъ были съ Галлонъ Меналъ точно также
Съ своими лѣсами, Лицей даже льдистый
Покрылись слезами, увидѣвши Галла,
Лежавшаго въ грусти, въ тоскѣ подъ скалоп.

Рѣчь нашу о пастушеской поэзіи Виргилія заключимъ эклогой
(17-ою) «Мелибей», составленною по 6-й идилліи Ѳеокрита и пред-
ставляющей одинъ изъ образчиковъ антифоннаго стихотворенія. Па
стухи Ѳирсисъ и Коридонъ, расположившись на берегу Миячо
(Міпсіпз, Міпсіо) состязаются въ поэзіи, избравъ судьями Дафниса
и Мелибея. Открываетъ состязаніе Коридонъ:
О нимфы Либетры,

Которыхъ люблю я, внушите мнѣ пѣсни,
Подобныя пѣснямъ, которыя пѣлись
Возлюбленнымъ Кедромъ (онъ пѣснями могъ бц
Сравняться и съ Фебомъ)! Но если искусство
Такое на долю не всѣмъ достается,
Повѣшу свирѣль я на эту вотъ сосну.

Ѳяреіеъ.

Аркадіи милой всѣхъ пастырей племя,
Плющемъ увѣнчайте чело вы поэта,
Чтобъ Кодръ ненавистный завидовать могъ мнѣ
Но если захочетъ меня онъ прославить,
Хвалить меня будетъ обильнѣй, чѣмъ стдю,
Тогда окружите чело вы поэта

Волшебнымъ банкиромъ, затѣмъ, чтобъ опасный
Языкъ того Кодра вреда не нанесъ бы.

Керідмъ.

Миколъ посвящаетъ тебѣ, Артемида,
Рога отъ оленя и голову вепря
Съ длиннѣйшею шерстью. Когда же вновь счастье
Ему постоянно потворствовать будетъ,
Воздвигнетъ тебѣ онъ, Діана, статую
Изъ мрамора камня, а ноги статуи
Въ котурны обуетъ пурпурнаго цвѣта.

Ѳиреасъ.

Пріапъ, обѣщаю тебѣ ежегодно
Кувшинъ молока я и нѣсколько хлѣбцевъ.

. . Вѣдь ты охраняешь

Плохой огородецъ. Когда-то воздвигнулъ
Тебѣ а статую изъ мрамора; нынѣ,
Когда мое стадо пополнено будетъ
Немножко, тебя я изъ золота вылью.

Въ такомъ родѣ продолжается состязаніе, въ которомъ Кори-
донъ одерживаетъ побѣду.

Эклоги Виргилія принадлежатъ къ прелестнѣйшимъ произведе-
ніямъ римской литературы и обнаружили въ авторѣ ихъ поэтиче-
скій талантъ, поразившій римскую публику. Ихъ нерѣдко деклами-
ровали на театральной сценѣ, и автору ихъ была воздана небывалая
почесть, когда публика, поднявшись съ своихъ мѣстъ, привѣтство-
вала любимаго поэта. Въ нихъ намъ открывается мелодія стиха, до
тѣхъ поръ незнакомая римскому гекзаметру; въ нихъ бьетъ ключомъ
поэтическое дарованіе, симпатичное по нѣжности чувства и изяще-
ству выраженія. Современникамъ поэта ясно чувствовалось, что эти
ласкающіе стихи ознаменовываютъ собой наступленіе новой эры въ
римской поэзіи, какъ первые стихи Жуковскаго въ началѣ нынѣш-
наго столѣтія давали намъ предчувствовать наступленіе новой эпоха
въ поэзіи русской. Не эклоги Виргилія, при всей своей прелести, не
могутъ считаться образцовьгыи произведеніями. Это проиаведеиш
сильнаго, но "еще не совсѣмъ зрѣлаго таланта. Зо многихъ случаяхъ
они представляютъ собой подражаніе или даже передѣлку произве-
деній Ѳеокрита и являются, такимъ образомъ, нерѣдко лишь ко-
піями того, чтб выработано на другой почвѣ и притомъ болѣе есте-
ственно. Пастухи Виргилія, эти Менакки, Мелибеи и т. п., не тѣ
живые люди, какими они являются у Ѳеокрита, хотѣвшаго въ про-
стотѣ дѣйствительной сельской жизни представить грекамъ контрастъ
искусственной и утонченной жизни греческихъ городовъ, а аллего-
ріи, подъ которыми скрывались живыя лица современнаго обще-
ства, имѣвшія мало общаго съ интересами простонароднаго быта, иля
просто имена, нужныя для обстановки пастушеской поэзіи. Да идил-
лія и совсѣмъ нѳ была въ то время потребностью римскаго обще-
ства, и этотъ родъ поэтическихъ произведеній, не отвѣчая дѣйстви-
тельному настроенію римлянъ, могъ быть только подражаніемъ па-
стушеской поэзіи грековъ и потому искусственнымъ. Римское обще-
ство нуждалось зъ б-лѣѳ рга^номъ отношеніи къ лрпродЬ. чѣмъ въ
какомъ представлялась ему жизнь сицилійскихъ пастуховъ, и на
эту потребность отозвался Виргилій въ своей дидактической поэмѣ
«Георгики*.

Древніе біографы Виргилія говорятъ, что Виргилій принялся за
свою поэму сельско-хозяйственнаго содержанія по совѣту Мецената.
«Георгики» дѣйствительно посвящены Меценату, и однимъ стихомъ
третьей книги поэмы (41) сообщеніе біографовъ какъ бы въ самомъ
дѣлѣ подтверждается. Но несомнѣнно, что «Георгики» представ-
ляютъ трудъ, въ высшей степени сродный таланту Виргилія, кото-
рый въ нихъ является совершенно на своемъ мѣстѣ, показывая на
каждомъ шагу, что онъ взялся за свое, а нѳ за чужое дѣло. Не-
смотря на свой дидалтичѳскй характеръ, поэма эта посить печать
высокаго поэтическаго достоинства. Здѣсь любовь поэта къ сельской
природѣ нашла свое выраженіе и дала ему возможность подняться
на высоту, которой нѳ достигалъ ни одинъ римскій поэтъ въ худо-
жественныхъ описаніяхъ сельскаго быта. Это заставило сказать Го-
рація, при перечисленіи особенностей знаменитыхъ поэтовъ его вре-
мени:

А сельскія музы

Нѣжное, тонное чувство Виргплію въ даръ ниспослали ♦).

«Георгики» стоили Виргинію сѳмилѣтпяго труда и написаны въ
теченіе 717—724 (37—30 до Р. X.). Вся поэма состоитъ изъ четы-

*) Переводъ Дмитріева. См. Сатиры Кі. Горація Фхаска. Москва, 1858, стр- 91.
рехъ книгъ, изъ которыхъ первая говоритъ о земледѣліи, вторая о
садоводствѣ) третья о скотоводствѣ, а четвертая о пчеловодствѣ. О
такомъ годсрааяіи своего груда самъ поэтъ предувѣдомляетъ чита-
теля въ самомъ его началѣ:

Какое искусство делѣт всѣ лытвы;

Въ швей знавъ небесный взрываются земли;

Когда виноградникъ, прикрѣпленный къ вязу,
Цвѣсти начинаетъ; какія заботы
Дли стадъ неизбѣжны, кадія есть средства,
Чтобъ множилось стадо, и какъ за пчелами
Ухаживать должно—все это. Меценатъ,
Намѣренъ воспѣть я ♦).

Послѣ этого заявленія, которымъ начинается первая книга, поэтъ дѣлаетъ
воззванія къ божествамъ, считавшимся покровителями сельской природы — въ
Вакху, Церерѣ, къ Фавнамъ и Дріадамъ, къ ІІептуну, Пану, Минервѣ, Сильвану,
н ко всѣмъ богамъ и богинямъ, покровителямъ земледѣлія, заканчивая все это
воззваніе обращеніемъ къ Августу;

. И ты, нашъ владыка, нашъ Цезарь, который
Со временемъ долженъ въ ряду стать безсмертныхъ,
Ты выбрать обязанъ: иль всею вселенной
Владѣть безраздѣльно, иль взять подъ защиту
Всѣ пажити наши..

Приступая затѣмъ къ изложенію правилъ, которыми долженъ руководиться
земледѣлецъ, Виргилій совѣтуетъ прежде всего изучить почву, вліяніе въ избран-
ной для хлѣбопашества мѣстности вѣтровъ и вообще свойствъ климата, равно
какъ и то, чтб въ данной мѣстности родится хорошо, что іудо, указываетъ, какъ
дѣйствовать плутомъ при разныхъ условіяхъ почвы, какъ и когда что сѣять, чѣмъ
удобрять почву и какъ дѣлать ее бслѣе плодородною, даетъ разныя наставленія
относительно того, какія занятія соотвѣтствуютъ разной погодѣ, разнымъ днямъ
и временамъ года, говоритъ о разныхъ метеорологическихъ и астрономическихъ
явленіяхъ и заканчиваетъ все это обращеніемъ къ Августу и пожеланіемъ пре-
вращенія войнъ, столь пагубныхъ для земледѣлія.

Вторая ввита начинается обращеніемъ къ Вакху, котораго призываетъ поетъ
такими словаки;

Приди, умоляю-
Здѣсь слишкомъ все полно твоими дарами,
Удачная осень украсила поле
Зеленою листвой съ богатствомъ несмѣтныхъ
Кистей винограда, и сокъ виноградный
Запѣнился въ чанѣ ужъ вровень съ краями.
Прьди же и, снявши, отбросивъ котурны,
Окрась свои ноги въ потокахъ душистыхъ
Вина молодого.

Вслѣдъ за Вакхомъ призывается на помощь Меценатъ и затѣмъ поэтъ присту-
паетъ къ своему предмету, заявляя прежде всего, что въ произращеніи деревьевъ

*) Перекр- г. Сосвеціаго, хоторѵй, за неимѣніемъ лучшаго, мы будемъ приводить
и впослѣдствіи.
природа поступаетъ различно. Есть деревья, которыя растутъ сажи собой мб
ракитникъ, каштанъ, тополь, ива; другій требуютъ посѣва сѣмянъ, какъ като-
новое дерево, дубъ; вязъ, вишня и лавръ пускаютъ изъ корней цѣлый лѣсъ
со ростковъ; наконецъ, есть деревья, требующія посадки и ухода, какъ виноградное,
оливковое дерево, яблоня, груша, слива и т. п. Произращенію этого рода де-
ревьевъ и посвящена вторая книга „Георгинъ*. Говоря о вліяніи климата и са-
доводство и перебирая разныя страны, постъ находить, что ни одна страна г»
этомъ отношеніи не можетъ сравняться съ Италіей.

Ни пышныя рощи мидійцевъ, однако,
Ни Ганга прибрежья, ня Гермъ сь золотыми
Своими песками, ни Бактра не могутъ
Съ Италіей спорить красою растеній.

Поэтъ не знаетъ ничего прелестнѣе сельской жіізни, которою жиля дреюк
сабины, которою возвеличилась Этрурія и на которой основалось могучество Рилъ,
владыки вселенной; да этою же жизнію жили люди и въ золотой свой вѣкъ, въ
вѣкь Сатурна.

Въ началѣ третьей книги, имѣющей своимъ предметомъ скотоводство, Вау
гилій обращается къ богинѣ пастуховъ, Нанесъ, и къ Аполлону, который сагъ
пасъ стада пара Адмета въ Ѳессаліи. Поэтъ напоминаетъ, что предметъ, которому
онъ посвящаетъ эту книгу, еще не служилъ темой для поэтовъ и можетъ до-
ставить славу его имени. Нѣсколько хвалебныхъ стиховъ, слѣдующихъ за тѣмъ
непосредственно объ Августѣ и Меценатѣ, заканчиваютъ вступленіе въ этт книгу,
содержаніе ксторсй составляютъ правила объ уходѣ за лошадьми, коровами и
другими домашними животными. Интереснѣе всего въ этой книгѣ картина лобов-
ной страсти, рисуемая поэтомъ въ разныхъ породахъ животныхъ:

Любовь производить явленія тѣже

Во всѣхъ почти тваряхъ. Такъ, львица не бродить,
Дѣтей забывая, по рощахъ и колю

Съ подобною здобой, какъ въ тру любовныхъ,
Всесильныхъ инстинктовъ; медвѣди пе сѣютъ
Съ неистовствомъ большимъ убійства по рощамъ;
Тогда вепрь свирѣпѣй и тигръ удволетъ

Слою кровожадность. Бѣда тѣмъ, кто будетъ

Въ подобное время въ пустыняхъ ливійскихъ!

Ты видишь ли трепетъ, который волнуегь

Всѣ гибкіе члены коня ретивого,

Едва отъ почуетъ инстинкта влеченія?

Тогда ужь ни узды, ни бичъ, не овраги,

Ни скалы, ни рѣки, кипящія бурно

Отъ горныхъ обломковъ, его не удержатъ.

Вепрь даже сабинскій готовится къ битвѣ;

Клыки направляетъ, онъ землю нсгою

Взрываетъ, и трется плачемъ и боками

О кору деревьевъ и ихъ укрѣпляетъ

Дли ранъ предстоящихъ. На чтд не рѣшится

И юноша пылкій, когда пламень страсти

Его пожираетъ? Въ жестокую бурю

Пускается ночью онъ въ шумное мере,
Покрытое мракомъ. Напрасно все небо
Надъ нимъ раскрываетъ кипящія хляби
й. гашія вьется во мракѣ змѣею;

Напрасно и волны такъ бьются о скалы,
Ничто не удержитъ его: ни моленья
Несчастныхъ родимыхъ, ни просьбы невѣсты,
Которая тотчасъ разстанется съ жизнію,
Лишь только погибнетъ онъ, другъ ея милый.

Въ чеяиедмпой книгѣ о пчеловодствѣ содержится также не мало картинъ,
полныхъ поэтическаго изящества. Особенно интересны описанія пчелиныхъ нра-
вовъ. ихъ занятій и трудолюбія:

Однѣ только пчелы

Питаютъ всѣмъ роемъ имъ общую матку,
Однѣ населяютъ всѣмъ общій имъ городъ,
Однѣ соблюдаютъ всѣ свято законы,
Однѣ только знаютъ отчизну пенатовъ.
Предчувствуя зиму, онѣ всѣ усердно
Работаютъ дѣтомъ и общимъ считаютъ,
Чтб набрано ими. У каждой есть должность;
Однѣ о припасахъ пекутся, о илщѣ,
И въ поле летаютъ за этой добычей;
Другіе имѣютъ въ виду приготовить
Фундаментъ для зданья; поэтому въ ульѣ
Онѣ остаются, мѣшаютъ со слезкой

Нардиса сокъ клейкій смолистыхъ деревьевъ
И соскомъ скрѣпляютъ ряды свсихъ келлій.
Вотъ эги выводятъ молоденькихъ пчелокъ,
Надежду народа, а тѣ медъ готовятъ
И ячейки сотовъ онѣ наполняютъ
Чудеснымъ нектаромъ. Тѣмъ выпала доля
Стеречь въ ульѣ входы: какъ бодрые стражи,
Онѣ наблюдаютъ и признаки вѣтра,
И признаки ливня; онѣ принимаютъ
Пе рѣдко и ношу со пчелъ прилетѣвшихъ,
Иль, массой собравшись, омѣ еыіоимюгь
Лѣниваго трутня...

Въ греческой и римской литературѣ было не мало сочиненій,
трактовавшихъ о сельскомъ хозяйствѣ, которыми, конечно, Виргилій
пользовался въ извѣстной мѣрѣ. Но близко знакомый съ сельскою
жизнію, онъ не переставалъ оставаться самостоятельнымъ въ обра-
боткѣ своего предмета. Это и доставило его сочиненію авторитетъ
въ сельско-хозяйственной литературѣ послѣдующаго времени, какъ
мы видимъ это, между прочимъ, изъ постоянныхъ ссылокъ на нею
со стороны Колумеллы и Плинія. Чтб же касается литературной
стороны сочиненія, то «Георгики» безспорно представляютъ собой
одно изъ самыхъ зрѣлыхъ по обработкѣ и вмѣстѣ съ тѣмъ самыхъ
поэтическихъ произведеній, какими только обладаетъ римская лите-
ратура. Съ появленіемъ «Гѳоргикъ», первоклассное мѣсто за Вир-
гиліемъ въ римской литературѣ было упрочено, и онъ считался бы

ВСЕОБЩАЯ ИСТОРІЯ ІИТЕГАТУРЫ.	Э5
корифеемъ римской поэзіи Августова вѣка и въ томъ случаѣ, еох
бы до насъ и нѳ дошло «Энеиды», главнаго труда великаго поэта.

Мысль о произведеніи, подобномъ «Энеидѣ», зародилась у Вир-
гилія еще во время труда надъ «Георгинами». Во вступленія
къ третьей книгѣ только-что разсмотрѣнной нами поэмы, онъ даетъ
обѣщаніе написать героическую поэму въ честь Августа:

Межь тѣмъ, очень скоро намѣренъ я славить
Беѣ Цезаря 6етлы, великое имя

Упрочить на столько жъ вѣковъ, сколько было
Вѣковъ отъ Тиѳояа до Цезаря въ славѣ.

Плодомъ одиннадцатилѣтнихъ усилій его создать достойную Ри-
ма національную эпопею вышла не собственно поэма объ Августѣ,
а «Энеида», въ которой удѣлено мѣсто славѣ Августа и его рода,
не которая въ сущности составляетъ памятникъ, воздвигнутый мо-
гущественною рукою поэта національному величію римскаго народа,
предназначеннаго, по мысли поэта, еще въ своей колыбели стать ве
главѣ міра, «щадить покорныхъ и сражать высокомѣрныхъ». Вс
этоть памятникъ остался пе вполнѣ оконченнымъ. Смерть помѣша-
ла художнику пройти по нему съ рѣзпомъ въ рукѣ для окончатель-
ной отдѣлки. Остались такимъ образомъ стихи, начатые и прерван-
ные, остались пробѣлы, противорѣчія, повторенія. Вѣрные друзья
поэта, Барій и Тукка, которымъ онъ завѣщалъ свою «Энеиду», изда-
ли его трудъ съ благоговѣйнымъ вниманіемъ, ничего къ пему не при-
бавивъ и ничего не измѣнивъ, а только выбросивъ лишнее, какъ
это, по словамъ Сервія, было имъ приказано Августомъ. Появив-
шись на свѣтъ, посмертное произведеніе Внргилія было принято
публикой съ необыкновеннымъ энтузіазмомъ, съ какимъ не встрѣ-
чалось ни прежде, ни послѣ ли одно литературное явленіе въ Римѣ.
Взрывъ восторга, по появленіи національнаго достоянія Рима, калъ
смотрѣли на « Эпеиду », современники Вергилія, былъ тѣмъ естественнѣе,
что, еще задолго до появленія этой поэмы, въ римскомъ обществѣ
ходили слухи, что великій поэтъ творить нѣчто невиданное, небы-
валое. Еще за семь лѣтъ до смерти Виргллія, Проперцій писалъ въ
одной изъ своихъ элегій о новомъ твореніи автора «Буколикъ» и
«Георгинъ»:

Дайте дорогу, писатели римскіе, дайте и греки:

Что-то творится важнѣй здѣсь „Иліады4 самой.

Отдѣльныя части поэмы были извѣстны лишь немногимъ избран-
нымъ; въ публикѣ было извѣстно, что въ Августѣ интересъ къ но-
вому произведенію Виргилія былъ возбужденъ въ высшей степени,
такъ что онъ, находясь на войнѣ вдали отъ Италіи, умолялъ Вир-
гилія прислать ему хоть нѣсколько стиховъ. И вдругъ это всѣми
ожидаемое съ нетерпѣніемъ произведеніе появилось цѣликомъ! Удив-
леніе къ генію великаго поэта, неожиданно умершаго, было все-
общее. Любимецъ публики, молодой Овидій явился выразителемъ
общаго настроенія, провозгласивъ «Эпеидуі произведеніемъ, «знаме-
нитѣе котораго нѣтъ другого’ въ латинской землѣ». Это мнѣніе раз-
дѣляли не только современники Виргилія, оно прошло черезъ
всю римскую литературу, вызывая во все время ея существованія
пламенныхъ почитателей и подражателей великаго поэта, перешло
въ средніе вѣка и сохранилось незыблемымъ до настоящаго вре-
мени, по крайней мѣрѣ въ средѣ народовъ латинскаго племени *).

По своему содержанію „Энеида" распадается на двѣ части, нзъ которыхъ
первая изображаетъ странствованія Энея отъ береговъ Трое до Лаціума, а вторая—
ето подвиги въ землѣ латинской. Каждая часть состоятъ изъ шести книгъ.

Въ первой книгѣ, послѣ обычнаго у эпическихъ портовъ вступленія и обра-
щенія къ Музѣ, поэтъ изображаетъ намъ бѣдствіе троянцевъ, отпрагившихся вмѣстѣ
съ Энеемъ искать себѣ новаго пристанища и зже седьмой годъ терпящихъ, по
молѣ враждебной троянцамъ Юноны, всякія приключенія на моряхъ, пока, нако-
нецъ, онн-пристаютъ къ берегамъ Ливіи, гдѣ царица Дидона строила съ своими
выходцами изъ Тира въ то время новый городъ, Карѳагенъ. Нашедши хорошій
пріемъ у царицы, троянцы пируютъ. Царица проситъ Энея разсказать о гибели
Трои и о своихъ приключеніяхъ. Разсказомъ троянскаго вождя о паденіи Треи
начинаете* вторая книга.

Говоръ бесѣды умолкъ и къ Энею всѣ взоръ устремили.

Вотъ на высокомъ одрѣ опъ усѣлся и такъ начинаетъ:

„Сердце велишь растравлять ты, царица, неслыханной болью!

Я разскажу, какъ богатства троянъ и несчастное царство
Въ прахъ обратили данайцы,—всѣ бѣдствія напти, которыхъ
Самъ былъ печальнымъ свидѣтелемъ я и самъ принималъ въ нихъ
Долю большую. И ктожъ при подобномъ разсказѣ изъ вражьихъ
Долоповъ рагей, ихи полковъ мирмидонянъ, иль сердцемъ
Твердаго мужа Улисса, можетъ отъ слезъ воздержаться?
Вотъ ужъ и влажная ночь быстро спускается съ неба,
И заходящія звѣзды уже гризывают» къ покою;

Если жъ такъ жадно хотите узнать приключенія наши,
Иль услышать вкратцѣ послѣднія бѣдствія Трои,
Страшно, какъ вспомню, чтд было, отъ горести духъ замираетъ,
Но начинаю

Слѣдуетъ разсказъ Энея о томъ, какъ греки, отчаявшись взять Трою откры-
тою силой, прибѣгли къ хитрости, какъ они, построивъ огромной величины
деревяннаго коня и помѣстивъ въ чрево его своихъ ратниковъ, оставили его
подъ Троей, какъ даръ Минервѣ, какъ обѣтъ за счастливое возвращеніе въ своп

*) Желающіе позвакомвгьел съ мнѣніями объ „Энеидѣ" новыхъ ученыхъ во Франціи
хогуть съ особеннымъ интересомъ лрочесп. превосходную ікиіу Сент-Бева- Ёіссіея аиг
Ѵігдаіе. Рагів, 1870 (2-е ед.).

♦*) Переводъ Г. Шершеневкча. См. его: Энеида Виргилія. Варшава, 1868. Далѣе при-
воіижыл мѣста нзъ „Энеиды" принадлежатъ тому же переводчику.
страны. а между тѣмъ, отплывши немвсго отъ берега, скрылЕсь за островомъ
Тенедосомъ. Обрадовазные отплытіемъ непріятеля, троянцы собираются вокругъ
останлеЕнаго имъ коня и думаютъ ввести его въ городъ; болѣе благоразумные изъ
еихъ подозрѣваютъ со стороны грековъ дурной умыселъ. Особенно рѣзко вю-
стаетъ трети въ -іеосторс юности толпы Лаокѵяь, гогорый, спѣт'а къ сборищу, еще
издалъ ьричят«:

„Несчастные, чтб вы? въ умѣ ли?

Иль уплыла ужъ враги? Иль, вы полагаете, грековъ

Даръ безъ коварства бываетъ? Такъ гс Улиссъ замъ извѣстенъ!

Иль заключенные греки таятся въ деревѣ этомъ,

Или хе эта громада на наши построена стѣны,

Чтобы на долы глядѣть, ель сверху въ городъ взобраться.

Что-то недоброе здѣсь: коню вы не вѣрьте, троянцы!

Такъ, или нѣтъ, я боюсь и дары приносящихъ данаевъ“.

ВснОкявая о томъ, что гроянпы не послушались предостереженій Нептуном
жреі.а, Эней восклицаетъ:

Еслибъ не рокъ злополучный и еслибъ не наше безумье,

Еслибъ желѣзомъ разрушили эго убѣжище грековъ,
Ты бы стояла, о Троя, стоятъ бы и з&мокъ Пріама!

Продолжая скорбную повѣсть о паденіи Трои, о несчастной для троянцевъ
борьбѣ съ греками на улицамъ города, о томъ, какъ его уцѣлѣвшіе защиткикж
должны были спасаться бѣгствомъ и какъ самъ Эней, съ пенатами въ рукахъ, еъ
старикомъ отломъ на плечахъ, съ сыномъ и женой Креузой, покидалъ объятьѣ
пламенемъ городъ Пріама, и какъ, потерявъ въ суматохѣ свою жену онъ дол-
женъ былъ снова воротиться въ Трою за нею, троянскій герой рисуетъ такую
картину, представившуюся глазимь его въ занятенъ непріятелемъ городѣ:

Ужасъ повсюду, и даже безмолвіе сердце тревожитъ.

Еъ доху обратно иду: быть можетъ она возвратилась.

Заняли все ужъ данайцы, толпами обсѣй жилище.

Вѣтеръ лишь гонитъ пожары, и вотъ уже кровлю родную

Жадаг^ плама :-бъяло ч рвется все выше и выше.

Вотъ я пду и вижу чертоги Пріама и зѣнокъ.

Тамъ ужъ въ храмѣ Юноны, на тѣсныхъ путяхъ и проходахъ

Фениксъ и твердый Улиссъ, на стражѣ стоя, добычу

Всю стерегли; туда собирали сокровища Трои,

Все, чтб могли унести изъ огня: дорогія одежды,

Чистаго зелота чаши, боговъ алтари дорогіе.

Дѣти и жены въ испугѣ кругомъ стояли рядами.

Такъ я носился во мракѣ и быстро встревоженнымъ взоромъ

Всюду искалъ и, печаля всолиѣ предаваясь, Креузу

Жалобнымъ воплемъ напрасно еще и еще призывать я.

Между тѣмъ. какъ я бѣжалъ по стоггамъ пылающей Трои,

Вдругъ предъ собою вижу печальный образъ супруги,

Образъ любезной супруги, знакомый п сердцу, и взорамъ.

Волосы дыбомъ встали и замерли звуки въ гортани.

Такъ говоритъ мнѣ Креуза и рѣчью такъ утѣшаетъ:

„Мелый супругъ, для чего предаваться надраено і ечалп?

Воля боговъ такова, & ваія боговъ неизмѣнна.

Нѣть, увести за собой Крсузы изъ Трои не можешь;

Путь раздѣлять я ке буду: такъ хочетъ віадыка Олимпа-
Ты же умчишься далеко, чрезъ дальнія моря равнины,
Въ землю Гесперію, тамъ, гдѣ по нивамъ цвѣтущимъ, богатымъ
Тибръ, протекая, сладко и тихо волнами струится11...

Эней съ своими спутниками удалился на гору Иду.

Зъ третьей квитѣ, продолжая разсказъ, Элей повѣствуетъ, какъ, достроивъ
флотъ у подножія Иды, онъ пустился въ странствованія во Ѳракію, гдѣ думалъ*
было поселиться, затѣмъ на островъ Делосъ спросить о своей судьбѣ Аполлона,
оттуда, не понявши словъ оракула о мѣстѣ, предназначенномъ ему съ спутниками
для обиталища, на островъ Критъ н оттуда, какъ ему повелѣли пенаты, къ бере-
гамъ Италіи. Буря заносить несчастныхъ троянцевъ къ Строфадскимъ островамъ
гдѣ жили Гарпіи.' Отчаливши отъ родины этихъ чудовищъ, они бросили якорь
въ Актійскомъ заливѣ, гдѣ черезъ много столѣтій Августъ держалъ побѣду надъ
Антсшемъ, и отпраздновали тамъ троянскія игры въ честь Аполлона. Побывали
затѣмъ вь Эпирѣ у царя Гелена, жившаго въ ю время въ супружествѣ съ Андро-
махой, гохищеипой изъ Трои Пирромъ, сыномъ Ахилла, двинулись къ берегамъ
Сициліи и нашли у подошвы Этны Ахеменида, котораго спасли отъ Циклоповъ,
похоронили вь Дрепанѣ Анхиза, отца Энеи, и отправились вь дальнѣйшій путь
къ западнымъ берегамъ Италіи, но, застигнутые Оурей, очутились у африканскихъ
береговъ, гдѣ въ го время основываюсь царство Двдоны.

Четвертая книга рисуетъ картину несчастной страсти Дидоны къ Энею,
который не можетъ раздѣлить своей судьбы съ судьбою царицы и оставляетъ
Каоѳагень. при йодномъ отчаяніи царицы, рѣшившейся ка самоубійство. Начи-
нается эта книга гаві ми стихами,'

А царица, давно уязвленная тяжкою страстью.
Носить на сердцѣ рану и въ пламени тайномъ стираетъ.
Только и мыслить сна о славѣ троянскаго мужа,
Славѣ народа его; а чудный разсказъ приключеній,
Образъ героя глубоко въ душѣ ея впечатлѣлись.

Мысли волнуютъ ее, не знаеть ни сна, ня покоя.

Вотт ужъ луна послѣдній свой лучъ проливала на землю,
И Аврора съ небесъ удалила влажныя тѣни.

Какъ Дидоьа сестру подозвала и такъ говорить ей:

„Анна, сестра. скажи, отчего уснуть не могу я?

Ахъ, сестра, какого гостя судьба намъ послала!

Какъ онъ хорошъ, нашъ гость! Качая геройская храбрость!

Видно, что сынъ богини: о. я увѣрена въ этокъі

Страхъ лишь сердцамъ малодушнымъ доступенъ, герои безстрашны.

Гдѣ онъ скитался, гдѣ не бывалъ! н битвы какія

Овъ испыталъ! О, еслибы я не давала обѣта.

Если бъ въ сердцѣ моемъ глубоко не лежало желанье
Пе с-ьсдгиягѵ." пг съ кѣмъ пященньдаи узя ми брзка
Послѣ того, какъ исчезла любовь со смертію мужа,
Есіябы я не имѣла того отвращенія къ браку,
Можетъ быть сердце мое покорялось бы только Энею.
Милая Анна, я признаюся тебѣ откровенно,
Послѣ несчастной кончили Сихея, когда обагрились
Братнею кровью пенаты, я признаюсь откровенно,
Онъ одинъ побѣдилъ меня, и павшую душу

Вновь воскресилъ во мнѣ и сердце согрѣлъ мнѣ любовью.

Чувствую, Анна, что прежнее пламя во мнѣ оживаетъ“...
Книга эта содержитъ въ себѣ ве мало патетическихъ сценъ, начертанныхъ
мастерьою рукой, и составляла издавна для чувствительныхъ сердецъ любимое
мѣсто въ „Энеидѣ". Самъ бі. Августинъ не могъ удержаться оть слезъ при видѣ
страданія и отчаянія несчастной Дидоны.

Не по велѣнью судьбы умирала царица, не смертью

Грѣшныхъ людей, не сраженная горемъ, какъ жертва безумья,
говоритъ Виргилій, заключая этотъ печальный эпизодъ въ исторіи странство-
навій своего героя.

Пятая книга. Удалившіеся изъ Карѳагена при заревѣ костра, на которомъ
горѣло тѣло умертвившей себя Дндоиы, и съ грустью въ сердцѣ, троянцы были
снова отброшены бурей къ берегамъ Сициліи, къ владѣньямъ троянца Ацеста,
гдѣ находятъ снова радужный пріемъ. Эней совершаетъ поминки по своемъ отцѣ
Устраиваются троянскія игры. Въ это время жены троянцевъ, которымъ надоѣло
тяжелое многолѣтнее странствованіе по морямъ, чо наущенію богини йрисп.
поджигаютъ ихъ флотъ. Въ отчаяніи Эней обращается съ молитвой къ Юпитеру

„О всемогущій Юпитеръ! если не всѣхъ ненавидишь

Трои сыновъ п если глядишь на страданіе смертныхъ —
Не допусти, милосердый, сгорѣть кораблямъ! сохрани намъ
Эту надежду послѣднюю Трои! Спаси, всемогущій,
Или низвергни на насъ, о отецъ, модньеносныя стрѣлы
И погреби тѣ остатки подъ страшнымъ ударомъ десницы!*

Молитва услышана, и сильный дождь потушилъ пожаръ. Троянцы лишились
только четырехъ кораблей. Эней, по повелѣнію тѣни своею отца, немедленно
отправляется къ берегамъ латинскимъ.

Шестая книга. Троянцы пристаютъ къ берегу Кумъ. Эней приносить жертву
въ храмѣ Аполлона и отправляется въ пещеру знаменитой Сивголы, которая
предсказываетъ ему новыя опасности, хотя уже не ва морѣ, а на сушѣ. Сивилла
даетъ троянскому герою позволеніе повидаться съ тѣнью Анхиза и ведетъ его
въ преисподнюю. Переправившись съ Харономъ черезъ Стиксъ, усыпивъ Цер-
бера, они вступаютъ въ царство тѣней, гдѣ герой встрѣтился съ Дидоисй я увидѣлъ
мною троянцевъ, павшихъ въ борьбѣ за отечество. Идя далыце. Эней слышитъ
стоны, выходящіе изъ жилища преступниковъ, и наконецъ входитъ въ ЖЕЛкпе
блаженныхъ, гдѣ и увидѣлъ своего отца Анхиза, показавшаго сыну души буду-
щихъ его потомковъ и главныхъ дѣятелей римской исторіи вплоть до Августа-
когорый

Вѣкъ золотой водворитъ въ стравѣ той счастливой, въ которой
Царствовать прежде Сатурнъ.

Тутъ ж? Эней узналъ тѣ свойства, которыми будетъ отличаться народъ той
страны, гдѣ суждено поселиться претерпѣвшимъ столько бѣдствій троянцамъ пе-
редъ другими народами. Анхизъ, между прочимъ, говорилъ ему:

Будутъ другіе лить лучше живые кумиры нзъ мѣди
И изъ холоднаго камня творить оживленныя лица;

Будутъ лучше судить, опишутъ движеніе неба,
Всѣ свѣтила исчислять, ихъ путь по в ебесному своду:
Ты же, о Римлянинъ, помни, какъ должно править народомъ.
И не забудешь тѣхъ правилъ: искать благодатнаго мира.
Всѣхъ покорныхъ щадить и прощать, и сражать непокорныхъ.

Вышедши изъ подземнаго царства, Эней немедленно направился съ своимъ
Флотомъ въ дальнѣйшій пугъ и присталъ къ гавани Гаэты, на южной границѣ
Лаціума.
Съ седьмой книги начинается рядъ приключеній и подвиговъ Энея въ зешѣ
Латинянъ. Отправившись изъ Гаэты, путники входятъ съ своинъ флотомъ на
зарѣ въ устье Тибра. Царь Латинъ дѣлаетъ хорошій пріемъ пришельцамъ. Онъ
не только охотно соглашается на отводъ имъ земли для поселенія, но н предла-
гаетъ Энею свою дочь въ замужество. Злоба Юноны и тутъ мѣшаетъ благополучію
троянцевъ. По ея приказанію, фурія Аллекто возбуждаетъ ссору между троянцами
и латинами. Женихъ Лавиніи, дочери Латина, Турнъ, царь руту ловъ, идетъ на
Энея войной и возбуждаетъ къ войнѣ противъ пришельцевъ всѣ сосѣдніе народы.

Восьмая книга. Богъ Тиберинъ указываетъ Энею во снѣ на Эвандра, аркад-
скаго выселенца, владѣвшаго мѣстностью, занятою впослѣдствіи Римомъ., какъ
на союзника въ предстоящей опасной войнѣ. Эней плыветъ на двухъ судахъ
вверхъ по Тибру къ мѣстамъ, на которыхъ потомъ возросло могущество Рима.
Но не такой видъ представляли берега Тибра во время прибытія къ нимъ троян-
цевъ. ѣдутъ

При дыханьи попутнаго вѣтра.

Тихо скользитъ смоленая ель; удивляются волны
И удивляется лѣсъ, какъ блестящія брони сверкаютъ,
Блещутъ щиты и цвѣтныя лады: по зыби несутся.
День и ночь работаютъ весла; и вотъ ужъ трояне
Много изгибовъ длинныхъ прошли и разныхъ деревьевъ
Тѣнь покрывала ладьи, и ладьи, по рѣкѣ пробѣгая,
Лѣсъ разсѣкали зеленый. И вотъ ужъ огненный солнца
Шаръ на средину небеснаго свода взлетѣлъ, какъ трояне
Видятъ и кровли немногихъ домовъ и зймокъ высокій,
Все, чтб могущество Рима теперь съ небесами сравнило;
А тогда тамъ было бѣдное царство Эвандра.

Эвандръ дружелюбно принимаетъ троянскаго вождя, разсказываетъ ему исто-
рію этихъ мѣстъ, показываетъ ему достопримѣчательности и, между прочимъ,
ведетъ его къ Капитолію,

Тамъ, гдѣ золото блещетъ теперь, а прежде кустарникъ
Дикій торчалъ.

Эней пріобрѣтаетъ себѣ въ союзники 400 всадниковъ подъ предводительствомъ
Палланта, Эвандрова сына, и помощь этрусскаго города Цере. Вь тоже время Веяера
приносить троянскому герою оружіе, сдѣланное для него, по ея просьбѣ, Вулканомъ.

Девятая книга. Турнъ нападаетъ на лагерь троянцевъ. Низъ и Эвріалъ, мо-
лодые троянцы, жертвуютъ своею жизнію, желая извѣстить Энея объ опасности.
Ожесточенный бой. Но окончательной побѣды на одерживаетъ нп одинъ изъ
непріятелей.

Десятая книга. Раздѣленные въ симпатіяхъ на два лагеря, боги на Олимпѣ,
послѣ совѣщанія и споровъ, рѣшаютъ не вмѣшиваться въ дѣло, а предоставить
его рѣшеніе судьбѣ. Борьба троянцевъ съ туземцами продолжается. Со стороны
Энеева войска падаетъ Палланть отъ руки Турна; въ непріятельскомъ лагерѣ
принужденъ оставить поле битвы Турнъ, котораго спасаетъ Юнона, и Мезснтій
съ сыномъ, пораженные Энеемъ.

Одиннадцатая книга. По просьбѣ латинянъ, устраивается перемиріе на 12
дней, въ продолженіе котораго погребаются убитые герои. Царь Латинъ желаетъ
мира, Турнъ противится. Борьба продолжается. Эней подступаетъ къ Лавренту,
латинской столицѣ.

Двѣнадцатая книга. Турнъ соглашается рѣшить дѣло поединкомъ съ Энеемъ.
Но во время приготовленій къ нему, копье, брошенное въ заключавшихъ условія
лоеднюса изъ лагеря Турка, визмваегь схватку двухъ враждебныхъ войскъ. Эягі
раненъ огрѣтой, но, подкрѣпляемый Венерой, снова устремляется въ битву. Турю
долженъ сдаться побѣдителю и уступаетъ ему свою невѣсту. Эней готовъ пови-
длъ врага но, замѣтивъ на плечѣ ею ъовмзд Паыанта, воспламеняется чувствомъ
мести и убиваетъ его.

«Энеида», главное произведеніе Виргинія, есть, безспорно, и
важнѣйшее произведеніе всей римской поэтической литературы. Еыя
мы и нѳ можемъ смотрѣть на нее глазами самихъ римлянъ, для ко*
торыхъ она была совершенствомъ, какое только достижимо въ по*
эзіи, то не можемъ не признать, что эта—литературный памятникъ,
который служилъ бы украшеніемъ всякой литературы и могъ выдти
изъ подъ пера только первокласнаго писателя. Усвоенная въ нѣмед-
кой литературѣ, въ эпоху романтизма, и къ намъ перешедшая точка зрѣ-
нія, по которой «Энеида», если сравнить ѳѳ съ двумя неподражаемыми
твореніями Гомера, «Иліадой» и «Одиссеей», не выдерживаетъ кри-
тики, не можетъ считаться правильною. Стоять на этой точкѣ зрѣнія,
значило бы мѣрить однимъ масштабомъ предметы разнаго порядка,
предметы несоизмѣримые. Гомеровы творенія принадлежатъ нѳ только
генію другого народа, который былъ созданъ природою для вели-
кихъ созданій ума и фантазіи, но и совершенно другой культурной
эпохѣ, эпохѣ героической и непосредственнаго народнаго творчества.
Поэма жѳ Виргинія есть произведеніе художника, жившаго въ эпоху
высшей образованности своею народа, и составляетъ собой плодъ его
личнаго таланта, размышленія и изученія. Вопросъ о происхожденіи
гомеровскихъ поэмъ есть вопросъ нерѣшенный. Мы пережили уже
время, когда ученіе нѣмецкой критической школы о темъ, что «Иліада:
и «Одиссея» представляютъ образецъ чистѣйшей народной поэзіи и
что авторъ ихъ—лицо собирательное, считалось неоспоримымъ. Но если
такой взглядъ на два великихъ эпическихъ произведенія греческаго
народа считать основательнымъ, тогда сравненію гомеровскихъ по-
эмъ съ Виргиліевою рѣшительно нѳ должно быть мѣста, какъ нельзя
и вообще сопоставлять дѣятельности цѣлаго народа съ дѣятельно-
стію одного лица, хотя бы и геніальнаго. Мы же полагаемъ, что странно
было бы требовать отъ «Энеиды» Виргинія всѣхъ свойствъ гомеров-
ской эпопеи и въ томъ случаѣ, если «Иліаду* и «Одиссею» считать лич-
ными произведеніями пѣвца, именуемаго Гомеромъ, какъ невозможно
требовать отъ зрѣлаго возраста, чтобъ онъ походилъ на юношескій.
Естественность разсказа, простота взгляда на лица и событія, полная
безъискусственность въ передачѣ впечатлѣній, производимыхъ на
автора предметами егс повѣствованія, особенная близость повѣство-
вателя къ событіямъ, совершающимся какъ бы передъ ого глазами,
и къ героямъ, мысли, чувства, привычки и характеръ которыхъ ему
вполнѣ понятая и доступны, дивная свѣжесть описаній и разсказа—
все это отойть въ полной гармонія съ поэтическимъ творчествомъ
героической эпохи и составляетъ ея существенную принадлежность.
Совсѣмъ другія условія для эпическаго твсрчегтва существовали въ
вѣкъ Августа. Виргилію знакомство съ героическимъ бытомъ могло
достаться только путемъ внимательнаго изученія. Понятія, харак-
теры, вся обстановка жизни временъ отдаленныхъ, баснословной
окраски, ни мало не соотвѣтствовали современной поэту дѣйствитель-
ности. Поэтому передать событія эпохи троянской войны, съ живостью
изображенія и яркостью красокъ гомеровской эпопеи, было дѣломъ
не только труднымъ, но и невоэможЕьигъ. Все, чтй могло дать
добросовѣстное изученіе предмета, было имъ сдѣлано. Сказанія тро-
янскаго никла были имъ тщательно изучены и во многихъ мѣстахъ
первой части его поэмы переданы картинно и увлекательно. Труднѣе
было его дѣло съ той минуты, когда его герой съ своими спутни-
ками появился въ Италіи. Ни Гомеръ, ни циклическіе поэты не могли
оказать ему здѣсь никакой помощи: вся эпическая сторона этой
части поэмы принадлежать ему самому и должна была быть оспозаза
на его собственной эрудиціи, на изученіи римскихъ и италійскихъ
древностей и на ознакомленіи съ мѣстными преданіями, не богатыми
поэтическими красками. Отсюда само собой понятны разница въ
поэтическомъ колоритѣ той и другой части поэмы и эпическая сла-
бость послѣднихъ шести книгъ въ сравненіи съ первыми. Но и тутъ
мы видимъ, что съ огромными трудностями, какія представляла Вир-
гинію скудость матеріала, борется рука мастера и борется не бееъ
успѣха. Посредствомъ введенія въ спою поэму множества разнаго
рода эпизодовъ и въ особенности пророчествъ, которыя, правда, от-
носились ужо къ судьбамъ совершившимся, онъ успѣлъ сдѣлать изъ
«Энеиды» полную исторію римскаго народа,, въ которой не пропущено
ни одного замѣчательнаго имени, ни одного важнѣйшаго событія и
учрежденія. Все это придавало его произведенію чрезвычайный ин-
тересъ въ глазахъ его современниковъ, и мы, при оцѣнкѣ поэмы,
не можемъ оставить этого факта безъ вниманія. Поэма Виргилія въ
высокой степени отвѣчала требованію римскаго національнаго чувства,
которое въ ней находило для себя наилучшеѳ выраженіе: съ этимъ
обстоятельствомъ должна прежде всего считаться новая критика.

Наиболѣе слабую сторону «Энеиды» составляетъ блѣдность ха-
рактеровъ, доходящая до отсутствія всякой типичности, почти вся-
кой индивидуальности. Даже Эней, главное лицо поэмы, не можетъ
похвалиться жизненностью своего изображенія и въ особенности
цѣльностью, свойственною характерамъ временъ героическихъ. Онъ
вялъ, нерѣшителенъ, дѣйствуетъ лишь подъ руководствомъ боговъ
и нигдѣ не обнаруживаетъ личной силы и смѣлой иниціативы, шь
намъ рисуются главные герои въ гомеровскихъ поэмахъ. Вообіѵ
тамъ, гдѣ требовалось изобразить широкой кистью личную отвагу і
грубый героизмъ, Виргилій находится какъ бы нѳ на своемъ мѣстѣ;
его мягкой душѣ сроднѣе была нѣжная страсть, состраданіе, горе и
отчаяніе. Вотъ почему ему такъ удались споны страстныхъ томленій
и отчаянія Дидоны, описаніе трогательной дружбы Низа и Эвріалж,
плачъ матери послѣдняго о гибели сына; вотъ почему такъ трога-
теленъ у него и разсказъ о разрушеніи Трои.

Если внутренняя сторона < Энеиды» страдаетъ недостатка»,
зависящими частію отъ свойства предмета, частію отъ особенностей
таланта автора, то ея внѣшняя сторона, языкъ и стихъ, несомнѣнно
говоритъ объ изяществѣ, чистотѣ и благозвучіи истинно классиче-
скаго свойства. Высокая обработка формы сочиненія, величествен-
наго по содержанію, и дѣлала въ глазахъ римскихъ писателей «Эввиду»
твореніемъ, выше котораго латинская рѣчь ничего не производны,
образцомъ, которому можно только удивляться и подражать; она-то
по преимуществу и упрочила славу Виргилія въ исторіи всемірной
литературы и заставляла видѣть въ его поэмѣ путеводную звѣзду
для произведеній эпической поэзіи у новыхъ народовъ.

Вліяніе Виргилія на римскую литературу послѣдующаго временъ
было огромно. Не только поэты, но грамматики и риторы обраща-
лисъ къ его сочиненіямъ, и въ особенности къ «Энеидѣ», какъ къ не-
исчерпаемому источнику образцовыхъ выраженій, гармонической рѣчи
и стихотворнаго искусства. Въ римскихъ школахъ, куда Виргилій
былъ введенъ еще при Августѣ, онъ вскорѣ занялъ такое же мѣсто,
какъ Гомеръ въ греческихъ, и сдѣлался исходнымъ пунктомъ зся-
каго литературнаго образованія. Виргилія изучали нѳ только какъ
первокласснаго представителя литературы, но изъ него брали задачи
для обученія стихосложенію, ямъ пользовались для переложенія сти-
ховъ въ прозу, изъ него риторы заимствовали сюжеты для декла-
маціи и поэтическія краски для своихъ рѣчей и т. п. *). Популяр-
ность творца «Энеиды», стихи котораго нерѣдко приводились на
разныхъ предметахъ роскоши и искусства и брались для гаданія,
сдѣлалась такъ велика, что перешла изъ древняго міра въ среды0
вѣка, гдѣ онъ является героемъ множества легендъ, человѣкомъ
сверхъестественныхъ знаній, чародѣемъ **). Дантт. въ своей «Бске-

♦) Памятникомъ ревностнаго изученія Вергилія въ школалъ было множество объжха-
тельныхъ къ нему сочиненій или голсованій, нзь которЬхъ важнѣйшее мѣсто занкыл
толкованія Юлія Гигина и М. Валерія Проба, До насъ хошлн вполнѣ только комке»-
таріи Сервія, грамматика IV столѣтія.

*♦) Относительно этого топроса особенно интересно сочиненіе Компаретта:
Ѵігрііо неі п<е<1іо еѵо. Ілѵэгіо, 1872. Во французской литературѣ писалъ на эту теау.
ственной Комедія» представляетъ его образцомъ человѣческой муд-
рости и беретъ его себѣ въ руководители въ подземкомъ царствѣ.
Тассъ и Камоэнсъ, главнѣйшіе эпическіе поэты новыхъ народовъ,
смотрятъ на Вергилія какъ на идеалъ эпическаго повѣствованія,
и если значеніе его въ наломъ столѣтіи поколебалось въ Германіи,
то у романскихъ народовъ уваженіе къ таланту великаго поэта
осталось въ прежней силѣ, какъ бы оправдывая тѣмъ самымъ
заявленіе Макробія, что слава Виргалія «не можетъ увеличиться
ни отъ чьихъ похвалъ, нѳ можетъ уменьшиться ни отъ чьего по-
рицанія».

Вслѣдъ ва Влргиліѳмъ, лишь нѣсколькими годами нозжо его,
выступилъ на литературное поприще Горацій, также, какъ и тво-
рецъ «Энеиды», свѣтило первой величины въ римской поэзіи. Трудно
даже сказать, которому изъ двухъ классическихъ поэтовъ Рима
должно быть отдано преимущество. Оба они составляютъ главную
славу литературы Августова вѣка, оба считались образцовыми пи-
сателями во все послѣдующее время вплоть до нашихъ дней и по-
стоянно были предметомъ внимательнаго изученія со стороны лю-
дей, стремившихся къ образованію литературнаго вкуса на лучшихъ
произведеніяхъ классической древности. Если имя Виргилія звучало
громче въ древнемъ мірѣ и въ средніе вѣка, то литературная слава
Горація оказалась устойчивѣе въ новое время и особенно въ
два послѣднихъ столѣтія, когда эстетическая критика мало-по-малу
освободилась отъ традиціонныхъ пристрастій и, въ виду роскошнаго
развитія новыхъ литературъ, стала свободнѣе относиться къ произ-
веденіямъ древнихъ. Во всякомъ случаѣ, Горацій принадлежитъ къ
числу первостепенныхъ поэтовъ всѣхъ временъ и народовъ и подле-
житъ, наравнѣ съ Виргиліемъ, наиболѣе внимательному разсмо-
трѣнію со стороны обозрѣвателей литературной исторіи.

Квинтъ Горацій Фланкъ родился 8 декабря 689 (65 до Р. X.),
пятью годами позжо Виргилія. Онъ происходилъ изъ южно-итальян-
скаі'о городка Вѳнузіи (нынѣ Ѵепола), лежавшаго на границахъ
Апуліи и Луканіи. Отецъ его былъ вольноотпущенникъ, но чело-
вѣкъ съ нѣкоторымъ достаткомъ, имѣвшій свой клочекъ земли
въ окрестностяхъ Вонуз іи. Ее смотря на невидное общественное
положеніе, онъ считалъ своимъ долгомъ датъ сыну хорошее образо-
ваніе, и потому, нѳ довольствуясь скудными воспитательными сред-
ствами небольшого городка, отвезъ его въ Римъ, гдѣ будущій по-
этъ посѣщалъ лучшія Шкоды и получилъ образованіе, какое дава-
хеяду проста ь, Элегьстааъ Дюмериль (Ѵігвіів І’епсіап-.еиг ві Меі лгскёоЬ
1869), ш> <гіксп>оА Генте (ЬеЪеп иаі ЕогіІеЪес гег Р. Ѵігвіііив Мыо, аіз ВісЫег
иші ХѵіЪегег. Ьеірг., 1867).
лось дѣтяхъ наиболѣе богатыхъ и просвѣщенныхъ родителей. Тлг
свидѣтельствуетъ онь самъ въ одной изъ своихъ сатиръ, воздавъ,
вмѣстѣ съ тѣмъ, своему отцу самую теплую благодарность за нѣз-
ную о себѣ заботу и попеченіе въ годы отрочества и нер&Л
юности.

Ести ушей. оть упрека

Въ скупости, въ подлости, въ низкомъ, постыдномъ развратъ,
Еслп я чисть и невиненъ душой и друзьямъ драгоцѣненъ
(Можно же въ правдѣ себя похвалить), я отцу тѣмъ обязанъ.
Бѣденъ ояъ былъ и ыадѣгь не обширнымъ, Ее прибыльнымъ полемъ,
Но не хотѣлъ посылать онъ меия для учеши въ Флавія школу •),
Бъ школу, куда благородныя дѣти центуріоновъ

Съ сумкой, висящей на лѣвой рукѣ, е съ табличкой ходили

Обучаться проценты по Идагь считать н просрочку;

А рѣшился онъ маіьчпка въ Римъ отвезти, чтобы тамъ онь
Тѣмъ же учился наукамъ, ксторымъ у римлянъ и всадникъ,
И сенаторъ своихъ обучаютъ дѣтей...........

Самъ при учителяхъ тутъ же сцдѢіъ. Что скажу л! Во мвѣ онъ
Спасъ непорочность души, красоту добродѣтелей нашихъ,
Спасъ оть поступковъ меня онъ. спасъ и отъ мыслей безчестныхъ.
Онъ не боялся упрека, что нѣкогда буду я тоже,

Чтб онъ и самь былъ, публичный глашатай иль сборщикъ,
Чтс буду малую плату за трудъ получать. К и тутъ не ропталъ бы:
Еынѣ жъ *) **) за это ему воздаю похвалу х тѣмъ болѣ
И тѣмь болѣ сму благодарностью вѣчной обязанъ ***).

По обычаю достаточныхъ молодыхъ людей своего времени, Го-
рацій, ознакомившись въ римскихъ школахъ съ греческой п римской
литературами, обучившись грамматикѣ, риторикѣ и частью филосо-
фіи, отправился для довершенія образованія въ Аѳины, гдѣ тогда
славились философскія школы академика Ѳеомкеста и перипатетика
Кратиппа. Но не долго пришлось ому питаться умственною жизиыо
великаго въ исторіи человѣческаго просвѣщенія города. Вскорѣ такъ
появился Брутъ и увлекъ Горація, со многими другими юношами,
на борьбу за республиканскую свободу съ захватившими, по смерти
Ю. Цезаря, власть въ государствѣ тріумвирами. Войско Брута были раз-
бито на голову при Филиппахъ (въ 712=42), и Горацій, который коман-
довалъ въ этой битвѣ легіономъ въ званіи военнаго трибуна, принуж-
денъ былъ искать спасенія въ бѣгствѣ. Имѣніе его было конфисковано,
и молодой человѣкъ остался не только безъ средствъ жизни, но и
подвергся, на ряду съ другими защитниками республиканской сво

*) Въ Вснузіи.

**) Т.-е. при томъ положеніи, какое Гераній занялъ въ римскомъ обществѣ, пп
лицо, приближенное къ Меценату.

***) Переиодь Дмитріева, кэторкмъ мн будемъ пользоваться я дальше, вркводд иіег»
изъ сатиръ Горація.
боды, политическому гоненію. Объявленная впослѣдствіи (въ 714—40)
амнистія дала Горацію, правда, возможностьвозвратиться въ Римъ, но
положеніе его, какъ человѣка побѣжденной партіи, не могло быть
завиднымъ. Должность квесторекаго письмоводителя, которой ему
удалось добиться, не обезпечивала его матеріальнаго благосостоянія
въ той мѣрѣ, въ какой онъ пользовался имъ прежде, и, какъ чело-
вѣкъ бѣдный, онъ рѣшился П{ обивать себ^.дор' гу’талайт^мъ. «Отваж-
ная бѣдность», говорилъ онъ впослѣдствіи въ письмѣ къ своему
пріятелю Флору, «заставила меня писать стихи». Стихи эти обра-
тили на себя вниманіе публики, и уже извѣстные въ то время поэты
Виргилій и Варій нашли возможнымъ представить молсдого поэта
Меценату, который, присмотрѣвшись къ нему, почувствовалъ къ
нему расположеніе и принялъ его въ кругъ своихъ приближенныхъ.
Въ 717 (37) г. мы видимъ Горація уже въ свитѣ Мецената во время
путешествія этого вельможи, по порученію Октавіана, въ Врундузіі
для переговоровъ съ Антоніемъ *). Вскорѣ положеніе бывшаго три-
буна Брутова войска до того упрочилось при Меценатѣ, что стало
возбуждать къ нему въ однихъ зависть, въ другихъ негодованіе, и
на Горація посыпались, нападки въ литературѣ, отъ которыхъ онъ
не разъ отбивается въ своихъ сатирахъ. По изданіи первой книги
этихъ литературныхъ произведеній (въ 719=36), которую Горацій
посвятилъ, какъ и всѣ другія свои сочиненія, Меценату, онъ полу-
чить отъ своего покровителя въ подарокъ имѣніе въ сабинской
землѣ, не подалеку отъ Тибура (нынѣ Тиволи). Этимъ матеріальное
положеніе поэта было обезпечено, и онъ уже спокойно предается съ
этого времени литературной дѣятельности, продолжая писать ещо
нѣкоторое время сатиры и затѣмъ перешедпги къ лирической поэзіи,
составившей наиболѣе видную часть его поэтическихъ произведеній.
Въ послѣдніе годы жизни Горацій обратился къ новому роду про-
изведеній—посланіямъ или письмамъ, которыя, представляя собой
цѣнный матеріалъ какъ для біографіи поэта, такъ и для исторіи
римской литературы, достойпымъ образомъ заключили его литератур-
ную дѣятельность. Окруженный славою, поэтъ умеръ 29 ноября
746 (8), на 67 году отъ рожденія, переживъ Мецената лишь нѣ-
сколькими мѣсяцами и тѣмъ какъ бы оправдавъ свое заявленіе
ому, въ одной изъ одъ, что онъ нѳ можетъ пережить своего друга,
«часть души своей» **).

•) Путешествіе это опЕсано ГсрагДемъ въ 5-й сатирѣ 1-й книги.

”) До васъ сохранилась краткой біографіи Горація, принадлежала» Светонію. Ео
лучшимъ матеріаломъ два знакомства съ жизнію поэта служатъ его сочиненіи, вь ко-
торыхъ онъ вамъ вередаеті мяожество свѣдѣній о себѣ и отвсшенівхъ своихъ къ со-
временникамъ. Въ русское литера турѣ біографія Горація разсмотрѣна съ аодробаостью
Въ изданіяхъ Горадія сочиненія его печатаются въ слѣдующемъ
порядкѣ: Оды, Эподы, Сатиры, Письма. Между эподами и сатираѵ
или одами и эподами вставляется Юбилейный гимнъ '(Сапгіев заеся-
Іаге). Но этотъ порядокъ далеко не соотвѣтствуетъ тому, въ какомъ
произведенія нсэта появлялись въ дѣйствительности. Ранними пр>
изведеніями Горадія были эподы и сатиры, затѣмъ слѣдовали оды
и письма, перемѣшиваясь однѣ съ другими, пока подъ конецъ жизни,
уже мепѣе посѣщаемый лирическимъ вдохнсвепіемъ, поэтъ совсѣмъ
не отложилъ лиры въ сторону и нѳ сталъ проявлять свою литератур-
ную дѣятельность исключительно въ дружескихъ посланіяхъ.

Начало поэтическаі'о поприща Горація было положено ямбами.
или, какъ они были впослѣдствіи названы, эподами. Это—родъ стихо-
твореній, въ которомъ римскій поэтъ является подражателемъ Архи-
лоху, родоначальнику ямбической поэзіи, за 7бО лѣтъ до Р. X. про-
славившемуся ѣдкими; вызванными жизненными неудачами, стихами
ямбическаго размѣра. Такого рода поэтическія произведенія всеп>
болѣе соотвѣтствовали нравственному настроенію, овладѣвшему Го-
раціемъ послѣ того, какъ его юношескія мечты были разбиты стро-
пою дѣйствительностью, и онъ не находилъ еще основаній къ при-
миренію съ жизнію. Въ этомъ настроеніи написаны поэтомъ семь
стихотвореній, полныхъ презрѣнія къ людямъ, противъ которыхъ они
направлены. Таковы эподы 8-й и 12-й, въ которыхъ онъ высказы-
ваетъ отвращеніе къ одной старой развратницѣ, 4-й, въ которомъ
отъ него достается вышедшему въ люди изъ рабовъ военному три-
буну, 5-й и 17-й, направленные противъ развратной Канидіи, слыв-
шей за отравительницу, 6-й и 10-й, гдѣ онъ бичуетъ своихъ пори-
цателей. По своему тону и содержанію, эподы эти однородны ст
первыми его сатирами, относящимися къ тому же періоду литера-
турной дѣятельности начинающаго поэта. Другой характеръ носятъ
другіе эподы, въ которыхъ Горацій, уже занявшій видное положеніе
въ кругу друзей Мецената, является или исполненнымъ чувства благо-
дарности къ своему покровителю, или высказывающимъ сожалѣніе
о продолженіи междуусобной вражды среди своихъ согражданъ, вяи
радующимся побѣдѣ Августа, или призывающимъ своихъ .друзей гь
веселью и наслажденію жизнію, или, наконецъ, воспѣвающимъ умѣ-
ренность и прелести сельской жизни. Таковъ именно 2-й эподъ, на-
поминающій только споимъ окончаніемъ тонъ ямбической поэзіи и
нѣсколько разъ переведенный русскими поэтами. Приведемъ его въ
переводѣ Фета:

ьь соіЕЕенга Н. М. Бхаі овѣщенскаго: „Горацій в его время": Сиб. 1864 (Варяыа.
1878. 2-е изд.), и ю 2-мъ іурсѣ моихъ „Лекцій по истеріи рямсхой литература* г Кіевъ,
1876), гдѣ указавъ и важнѣйшія иностранныя сочиневія по этому предмету.
, Блаженъ, кто вдалекѣ отъ всѣхъ житейскихъ золъ,
Какъ родъ людей первоначальный,
На собственныхъ волахъ отцовскій пашетъ іолъ,
Но зная алчности печальной.

Пи море злобное ни трубъ воинскихъ звонъ
Не возбуждаютъ въ немъ тревоги;

Бѣжитъ онъ форума, не обиваетъ онъ
Гражданъ значительныхъ пороги.
За то съ раскидистой й юною лозой
Высокій тополь сочетаетъ,
Иль за пасущимся въ изложинѣ глухой
Ревущимъ стадомъ наблюдаетъ,
Ножемъ не нужный сукъ обръжетъ и привьетъ
Ему въ замѣнъ ростковъ надежныхъ,
Въ сосуды чистые самъ выливаетъ медъ,
Или овецъ стрижетъ оеъ нѣжныхъ.

Когда же осень вновь встаетъ среди нолей,
Гордясь плодовъ живыхъ нарядомъ,
Какъ радъ ткнуться онь за грушею своей
Иль зо пурпурнымъ виноградомъ,
Чтобъ имъ тебя, Пріапъ, или тебя почтить.
Отецъ Спльванъ, границъ блюститель!
Потомъ подъ старый дубъ ложится опочить
Иль на лужайку сельскій житель,
А между тѣмъ рѣка шумитъ вдоль береіовъ,
И рощи полны птичьимъ пѣньемъ,
И раздается плескъ не молкнущихъ ручьевъ,
Склоняя къ легкимъ сновидѣньямъ
Котда-жъ придти съ зимой и ливнямъ и снЬгакъ
Зевесъ гремящій назначаетъ,
Сердитыхъ кабановъ въ теисты тамъ п сямъ
Охотникъ пса ни загоняетъ,
Иль жерди укрѣпи, навѣшаетъ сѣтей
Дроздамъ прожорливымъ засадой,
Иль зайцевъ, а не го залетныхъ журавлей
Изъ петли достаетъ съ отрадой.

Какихъ корыстныхъ думъ такая тишина
Безпечной жизни не развѣеть?

А дома между тѣхъ стыдливая жена
Дѣтей возлюбленныхъ лелѣетъ.

И дочь Апуліи, съ загаромъ на щекахъ,
Или Сабинка молодая,
Она сухихъ, вѣтвей подложитъ на очагъ,
Съ охоты мужа поджидая,
И, стадо пріютя на отдыхъ за плетнемъ,
Идетъ доить сосцы тугіе,
И кружку достаетъ душистую съ виномъ,
И кушанья непокупныя.

Лукринскихъ устрицъ тутъ не ставьте предомной,
Ни рыбъ изъ дорогой породы,
Хотя бъ восточный вѣтръ пт зимнею порой
Загяа:і случайно въ ььіин води.

Ни африканскихъ птицъ не жду я со степей,
Мнѣ рябчикъ Іоніи ненуженъ,
Когда по выбору съ роскошнѣйшихъ вѣтвей
Оливокъ ь о да дуть на ужинъ,
И хуіовой щавель и мальвы предо мной
Цѣлебныя, или ягненокъ,
На праздникъ термина убитый, иль младой,
У волка вырванный, козленокъ.

Какъ весело слѣдить, вкушая свой досугъ,
За .тіьюдкднкч ітадамп

И видѣть, какъ волы, ионурись, тащуть плугъ,
Вверхъ обороченный зубцами!

А передъ л&рамв, какъ у большихъ владыкъ,
Рабы возлягутъ послѣ дѣла".

Все это говоря, нашъ Альфіи ростовщикъ
Въ себѣ ужь видитъ земхедѣла,
А деньги между тѣмъ онъ къ Идамъ всѣ собралъ
И бьется ихъ раздать къ Календы.

Эподы обнимаютъ собой періодъ литературной дѣятельности Го-
рація отъ 713 (41) до 724(30) года. Къ этому же времени принадіе-
жатъ и сатиры.

Сатиры суть именно тѣ произведенія, въ которыхъ Горацій обна-
ружилъ прежде всего силу своего литературнаго таланта и которыя
доставили ему видное мѣсто въ римской литературѣ. Еслибы онъ
не остьви.ть нямъ итого другого, кроігѣ ямбовъ и сатиръ, то и къ
такомъ случаѣ литературная слава сго была бы все-таки велика, и
онъ считался бы ирнодцежалимъ, какъ и теперь, къ наиболѣе вид-
нымъ поэтамъ Августова вѣка. Чисто римскій видъ литературы,
сатира подъ перомъ Горація явилась въ той изящной, истинно клас-
сической формѣ, которая ее столько же отличаетъ отъ смѣлой и без-
церемонной по содержанію, но неряшливой и грубой по обработкѣ
стиха сатиры Луцилія, сколько и отъ рѣзкаго, но нерѣдко страдаю-
щаго риторическимъ паѳосомъ бичеванія пороковъ, какое мы встрѣ-
чаемъ въ цроизвѳденіяхъ Персія и Ювенала, представителей римской
сатиры временъ имперіи. Сообразно политическимъ условіямъ, при
которыхъ жилъ Горацій, сатира его осталась чуждою политическаго
характера, которымъ отличалась сатира Луцилія; она явилась у иегэ
лишь органомъ его общественныхъ, нравственныхъ и литератур-
ныхъ воззрѣній, давая ему возможность преслѣдовать общественные
предразсудки и житейскіе пороки съ нравственно-философской точки
зрѣнія, которая всего болѣе приличествуетъ этому виду литературы,
я съ тѣхъ поръ сдѣлалась его постоянной принадлежностью. Но Го-
рацій не бичуетъ людскихъ пороковъ съ безпощадностью и негодо-
вашемъ, какими отличаются два слѣдовавшіе за нимъ въ Римѣ са-
тирика; онъ говорить о нихъ съ спокойствіемъ и даже добродушіемъ,
ограничиваясь въ своихъ нападкахъ лишь тѣмъ, что выставляетъ
смѣшную сторону явленій, заслуживающихъ осмѣянія. Его сатира
почти всегда сохраняетъ тонъ обыкновенной бесѣды (отсюда—и на-
званіе зегшовез, которое иногда самъ Горацій придавалъ своимъ
сатирамъ, равно какъ и письмамъ, и которое сохранилось въ руко-
писяхъ) е притомъ бесѣды свѣтскаго человѣка, никогда нѳ забываю-
щаго такта, чувства мѣры и вообще того изящества свободной рѣчи,
которое римляне называли словомъ пгЬавіІаз. Если присоединить
къ этому точность и опредѣленность фразы, старательную обработку
и правильность стиха, съ виду какъ бы небрежнаго и умышленно
лишеннаго всякой торжественности, свойственной гекзаметру, и гос-
подствующую надъ всѣмъ руку мастера, который съ необыкновен-
нымъ искусствомъ переходитъ отъ монолога къ діалогической рѣчи
и заставляетъ своихъ противниковъ помогать развитію своей мысли,
который всюду обнаруживаетъ вкусъ, мужественную зрѣлость и само-
сознаніе, то легко понять, почему сатиры считаются столь важною
частію литературныхъ произведеній Горація и сами по себѣ достаточны
для того, чтобы поставить его въ рядъ первостепенныхъ римскихъ
писателей.

Сатиры представляютъ для насъ между прочимъ большой инте-
ресъ въ томъ отношеніи, что содержатъ въ себѣ нѳ мало данныхъ
относительно общественныхъ и литературныхъ отношеній Горація
въ первый періодъ его литературной дѣятельности. Противники поэта,
завидуя положенію, пріобрѣтенному имъ въ кругу Мецената, ставили
ему въ упрекъ и то, что онъ, человѣкъ, не имѣвшій права по своему
происхожденію на видное мѣсто въ обществѣ, занималъ должность
военнаго трибуна въ арміи Брута, и то, что умѣлъ войти въ близ-
кое знакомство съ Меценатомъ. Горацій, въ 6-й сатирѣ 1-й книги,
обращаясь къ Меценату, говоритъ:

За что на меня нападаютъ?

Нынче за то, что, бывъ сыномъ раба, получившаго вольность,
Близокъ къ тебѣ, Меценатъ; а прежде за то, что трибуномъ
Былъ я и римскій имѣлъ легіонъ подъ начальствомъ.

О своемъ знакомствѣ съ Меценатомъ онъ въ той же сатирѣ раз-
сказываетъ слѣдующее:

Я не скажу, чтобъ случайному счастью я тѣмъ былъ обязанъ.

Нѣтъ, не случайность меня указала тебѣ, а Виргилій,
Мужъ превосходный, и Варій тебѣ обо мнѣ разсказали.

Въ первый разъ, какъ вошелъ я къ тебѣ, я сказалъ два-три слова:
Робость безмолвная мнѣ говорить предъ тобою мѣшала.

Я не пустился въ разсказъ о себѣ, что высокаго рода,
ВСЕОБЩАЯ ИСТОРІЯ ЛИТЕРАТУРЫ.
Что ноля объѣзжаю свои на конѣ сатурейскомъ;

Просто сказалъ я, кто я. Ты отвѣтилъ мнѣ тоже два слова.

Я и ушелъ. Ты мена черезъ девять ужь мѣсяцевъ вспомнилъ.

Скова призвалъ и дружбой своей удостоилъ. Горжуея

Дружбою мужа, который честныхъ людей отличаетъ

И не смотритъ на родъ, а на жизнь и на чистое сердце.

Литературные враги его противопоставляли его сатирамъ сатиры
Луцилія, отличавшіяся большой смѣлостью. Горацій признаетъ это
достоинство за своимъ предшественникомъ, который нападалъ ка
противниковъ съ безпощадностью и безцеремонностью древней аѳин-
ской комедіи, признаетъ также за нимъ остроуміе, живость изобра-
женія, но считаетъ нужнымъ указать на недостатокъ его стихотвор-
ной техники, на отсутствіе вполнѣ добросовѣстной внѣшней отдѣлки-

Веселъ, тонокъ, остеръ, но въ составѣ стиха быть онъ востокъ.

Вотъ въ чемъ сто былъ порокъ! Онъ считать за великое дѣло

Двѣсти стиховъ просказать, на одной на ногѣ простоявши.

Мутнымъ потокомъ оиъ текъ; а найти въ немъ хорошее можно.

Но многословенъ, лѣнивъ, не любилъ онъ трудиться надъ слогомъ.

Такое положительное заявленіе о недостаткахъ произзеденій
любимаго и высокоцѣнимаго старою литературною партіей поэта,
сдѣланное Гораціемъ въ 4-й сатирѣ (кн. I), было встрѣчено негодо-
ваніемъ со стороны его противниковъ. Ио это негодованіе нѳ сму-
тило его, и онъ, отвѣчая имъ въ 10-й сатирѣ, твердо отстаиваетъ
свою точку зрѣнія:

Да, я, конечно, сказалъ, что стихи у Луцилія грубы,
Что бѣгутъ безъ порядка они! Кто безсмысленный будетъ
Столько приверженъ къ нему, что и самъ не признается въ этс-мь?

Горацій, сильный сочувствіемъ своихъ друзей и занимающихъ
господствующее положеніе литераторовъ, нѳ боится уже никакихъ
нападокъ со стороны своихъ противниковъ и смѣло высказываетъ
имъ это въ концѣ той же сатиры:

Пусть же Пантилій меня безпокоитъ, какъ хлопъ; пусть заочно

Будетъ царапать меня и Деметрій: пусть к безумецъ

Фанній поноситъ при всѣхъ, за столомъ у Тигелтія сидя:

Только бы П.тэтій и Варій, мой Меценатъ п Виргилій,
Мужъ благородный Октавій, Вадьгій и Фускъ одобри ти!
Еслігбы оба и Виски хвалили, я былъ бы доволенъ.
Яо. оставивши лесть, я могу справедливо причислить
Къ ппмъ и тебя, Полліонъ, и Мессалу съ достойнѣйшимъ братомъ,
Также Бі.була, Сервія, также и Фурнія съ нимп.

Многихъ другихъ просвѣщенныхъ мнѣ скромность назвать запрещаетъ.

Ихъ бы желалъ я хвалы: признаюсь, что мнѣ грустно бы было,
Еслибъ надежда меня въ одобреніи ихъ обманула.

Съ васт же, Деметрій съ Тптелліемъ, будетъ вниманья и школънюгь.
Полемика этогс рода сосредоточена у Горація въ сатирахъ 1-й
книги. Вторая книга, болѣе поздняго происхожденія, отличается уже
совершенно спокойнымъ характеромъ. Здѣсь поэтъ то бесѣдуетъ въ
шутливомъ тонѣ по поводу стоическаго пародэкса, что всѣ, кромѣ
философа, безумны, то съ тѣмъ же спокойствіемъ передаетъ свой
разговоръ съ чудакомъ, нашедшимъ высшую мудрость въ гастрономіи,
то весело рисуетъ картину необыкновенно комическаго обѣда у бога-
таго выскочки, то входить въ разсужденіе объ умѣренности жизни
и о прелести сельскаго быта. Видно, что со времени изданія первой
книги своихъ сатиръ (719—35) положеніе поэта въ римскомъ обще-
ствѣ было уже совсѣмъ упрочено и его литературные противники
должны были смириться. Съ другой стороны, матеріальное благосо-
стояніе Горація, благодаря сабинскому помѣстью, подаренному ему
Меценатомъ, было во время составленія сатиръ 2-й книги также
вполнѣ обезпечено. Поэтъ даетъ намъ чувствовать довольство своимъ
положеніемъ нѳ только спокойнымъ топомъ своихъ произведеній,
но и прямымъ своимъ заявленіемъ о немъ въ началѣ 6-й сатиры
(2-й кн.), когда говоритъ:

Вотъ въ чемъ жеіанія быти мои: не обширное поле,
Садикъ, отъ дона вблизи непрерывно текущій источникъ.
Къ этому лѣсъ небольшой. И лучше, и больше послали
Боги безсмертные мнѣ. Не тревожу ихт> просьбою бодѣ,
Кромѣ того, чтобъ всѣ эти дары мнѣ они сохраняли.

Самый многочисленный отдѣлъ произведеній Горація составляютъ
его лирическія стихотворенія (Сагшіпа), оды, какъ они называются
въ изданіяхъ сочиненій поэта. Въ этихъ-то произведеніяхъ, соста-
вившихъ четыре кпиги, выразилась по преимуществу вся сила поэ-
тическаго дарованія Горація и на нихъ же основывается всего болѣе
его слава, какъ первостепеннаго представителя римской литературы.
Оды принадлежатъ къ самой зрѣлой порѣ его литературной дѣятель-
ности и вмѣстѣ съ тѣмъ къ тему времени, когда, вслѣдъ за окон-
чаніемъ междуусобныхь войнъ, былъ данъ полный просторъ его
спокойному лирическому настроенію. Содержаніе ихъ разнообразно,
какъ были разнообразны случаи, подававшіе поводъ къ изліянію
лирическаго чувства или настроенія. Но дхъ можно раздѣлить на
три категоріи. Первую составятъ пѣсни, выражающія личныя ощу-
щенія и чувства поэта, вызванныя разными житейскими обстоя-
тельствами. Сюда относятся: любовныя и застольныя стихотворенія,
лирическія изліянія, вызванныя чувствомъ дружбы или отвращенія,
чувствомъ радости, печали и т. и. Второй разрядъ составятъ лири-
ческія произведенія моральнаго характера, т. е. произведенія, выра-
жающія какую-либо нравственную идею въ примѣненіи къ лицу
96*
или особенному обстоятельству. Зъ третій разрядъ войдутъ оды поли-
тическаго характера, т. е. стихотворенія, имѣющія отношеніе хъ
общественной жизни, государству и государственной религіи. Сте-
пень зрѣлости и таланта во всѣхь этихъ чронаввдвнілх.ъ не одинікЯовч
Особенной высоты лирическій талантъ Горація достигаетъ во второй
и третьей книгахъ. Въ то время какъ оды первой книги еще ие
обличаютъ въ себѣ полной твердости въ тонѣ и выраженіи и пред-
ставляются— конечно, говоря вообще — какъ бы опытами, посред-
ствомъ которыхъ поэтъ дошелъ до настоящей зрѣлости лирическаго
дарованія въ двухъ среднихъ книгахъ своихъ пѣснопѣній, четвертая
книга одъ, относящаяся къ годамъ болѣзненнаго состоянія поэта,
не смотря на все могущество стихотворной техники, обличаетъ уже
нѣкоторую усталое1.ъ и ттэеякгіолеяіе свѣтлаго воэтичіскаго вдохно-
венія. Первыя три книги одъ были изданы поэтомъ вмѣстѣ въ
732 (22) г., а четвертая—девять лѣтъ спустя (741=13). Въ промелгу-
токъ между этими двумя изданіями поэтъ обнародовалъ написаттинѣ
имъ въ 737 (17) г. юбилейный гимнъ, Сагтѳп эаесіііаге, въ честь
столѣтняго празднества, которое, по предписанію сивиллиныхъ книгъ,
должно было повторяться черезъ каждыя сто десять лѣтъ въ Гигѣ.
Этотъ гимнъ Аполлону и Діанѣ былъ пѣть антифоннымъ способомъ,
двойнымъ торомъ изъ мальчиковъ и дѣвочекъ, принадлежавшихъ
живымъ еще родителямъ.

Евинтншнъ говорить, что изъ- всѣхъ лирическихъ поэкгь
Рима одинъ Горацій заслуживаетъ быть читаемымъ. Если мнѣніе
знаменитаго критика, не признающаго римской лирики внѣ Гораціи,
быть можетъ, слишкомъ строго, оно важно во всякомъ случаѣ въ
томъ отношеніи, что показываетъ, какъ велика была, въ главахъ
древнихъ, заслуга, оказанная Гораціемъ римской лирической поэзіи.
Заслуга эта прежде всего состояла въ томъ, что Горацій вмѣсто
того, чтобы слѣдовать александрійскому направленію, въ духѣ кото-
раго писали Кальпь и Катуллъ, его предшественники, и которое
продолжало господствовать и въ его время, обратился къ ияучекг
классическихъ представителей греческой лирики — къ Алкею, Сафо,
Анакреону и Пиндару и, обработавъ свой вкусъ на произведе-
ніяхъ этихъ высшихъ образцовъ эллинской поэзіи, придалъ римской
лирикѣ тотъ строгій, классическій характеръ, какого она не имѣя
до тѣхъ поръ и котораго не могла удержать и впослѣдствіи. Нѣко-
торыя изъ одъ Горація составляютъ даже прямое подражаніе поэ-
тамъ эолійской школы—Алкею, Сафо, Анакреону. Такихъ одъ
можно насчитать не мало, особенно въ І й книгѣ. Но талантъ Го-
рація быть таль саленъ и екмобктень, что питаться подражаніемъ
не могъ. Въ огромномъ большинствѣ лирическихъ произведеній рим-
сий поэтъ является вполнѣ самостоятельнымъ, не теряя, впрочемъ,
своей индивидуальной и національной физіономіи даже и въ тѣхъ
произведеніяхъ, основа которыхъ принадлежитъ, безспорно, грече-
скимъ лирикамъ. Чтб бы онъ ни гисалъ, все освѣщается у него осо-
беннымъ римскимъ колоритомъ и все дышетъ атмосферой, нѳ похо-
жей на греческую, все носить печать опредѣленности, трезвости,
важности и свѣтской изящности римскаго характера. Онъ умѣлъ
обнаружить творческую силу даже и въ стихотворныхъ размѣрахъ,
именно въ приспособленіи греческаго ритма къ свойствамъ латинскаго
языка, замѣняя хорей спондеемъ вездѣ, гдѣ къ тому представлялась
возможность, и вводя цезуру въ лирическія произведенія. Великій
поэтъ самъ чувствовалъ, на какую высоту онъ поднялъ римскую
лирику и смѣло высказалъ это въ стихотвореніи, которымъ онъ за-
ключилъ изданіе первыхъ трехъ книгъ сбояхъ лирическихъ чровд-
ведѳпій. Это есть то самое стихотвореніе, которое напгло себѣ по-
дражателя и въ лицѣ Пушкина, когда онъ вспомнилъ о своихъ
заслугахъ передъ русскимъ обществомъ. Вотъ оно въ переводѣ
Фета:

Воздвигъ я гамятникъ вѣчпѣе мѣди прочной
И зданій царственныхъ превыше пирамвдъ.
Его ни Ѣдкій дождь, ни Аквилонъ ПОзЕОЧИЫЙ.
Ни рядъ безчисленный годовъ не истребитъ.
Нѣтъ, весь я не умру, и жизни тучпей долей
Избѣгну похоронъ, и славный ѵой вѣнецъ
Все будетъ зеленѣть, доколѣ въ Капито.гій
Съ безвголзной дѣвою верховный ходитъ жрецъ.
Слухъ обо мнѣ пройдетъ на берегъ говорливый
Авфида быстраго и до безводныхъ странъ,
Гдѣ съ тропа судитъ Давнъ народъ трудолюбивый,
Что изъ ничтожества былъ славой я избранъ
За то, что первый я на голосъ эолійскій
Свелъ пѣснь Италіи. О, Мельгомеиа! свей
Въ награду мнѣ за трудъ са да вѣнецъ дельфійскій

И лавромъ увѣнчай руно менхъ кудрей.

Недостатокъ мѣста нѳ позволяетъ намъ ближе познакомить чита- -
теля съ массой лирическихъ произведеній Горація. Но мы нѳ можемъ
не привести здѣсь въ переводѣ намъ Фета хотя нѣсколькихъ
стихотвореній, которыя давали бы понятіе какъ о разныхъ мотивахъ
его лирическаго вдохновенія, такъ и о томъ классическомъ изяще-
ствѣ, съ какимъ великій римскій поэтъ выражалъ вь одахъ свои
чувства, мысли и впечатлѣнія.

Образцомъ любовныхъ стихотвореній Горація можетъ служить его
стихотвореніе (изъ 1-й книги) къ Гликерѣ, въ которомъ позтъ жа-
луется на то, что любовная страсть, отъ которой опъ было-успо-
кои лея, снова гложетъ его и онъ но можетъ устоятъ противъ чарую-
щихъ прелестей своей возлюбленной:

Жестокая мать Купидоновъ
И еивской Семелы питомецъ айвой,
Да рѣзвая прихоть велятъ мнѣ
Любви позабытой предаться душей.
Сожженъ я Глякеры красою.

Чтб блескомъ и мраморъ паросскій затмитъ,
Сожжетъ этой дерзостью милой
И взоромъ, гдѣ страстная вѣга манитъ.
Въ меня устремившись, Венера
Оставила Кипръ и мнѣ дѣть не даетъ
Ни Скиоа, ни коннаго Нарва,
Ни прочаго, чтб по душѣ ни придетъ.
Прислужники! Свѣжаго дерну,
Да травъ принесите сюда и вина
Двухлѣтняго въ чашѣ, да мирры:
На жертву сойдетъ благосклоннѣй опа.

Къ атой темѣ любовнаго томленія, когда душа ищетъ покоя,
а между тѣмъ стрѣлы Купидона нѳ перестаютъ уязвлять еще не
остывшее отъ прежней любви сердце, поэтъ возвращается и въ по-
слѣдніе годы жизни, начиная развыя стихотворенія въ концѣ 4-й
книги своихъ пѣснопѣній.

Изъ лирическихъ стихотвореній моральнаго характера, которыхъ
такъ много во 2-й книгѣ одъ, можно привести для образца стадо
твореніе къ Деллію:

Покой не забывай душевный сохранять
Въ минуты трудныя, а также и веселій
Безумныхъ въ счастіи старайся избѣгать.
Вѣдь все же смертенъ ты, о Деллій!

Хоть цѣлый вѣкъ живя печаленъ и угрюмъ,
Во праздникъ радостью встрѣчай нелицемѣрной
И, іежа на травѣ, гоняй приливы думъ
Старинной влагою Фалерна.

Гдѣ съ бѣлымъ тополемъ огромная сосна
Па тѣнь отрадную спѣшатъ соединиться
Вѣтвями длинными, и рѣзвая волна
Съ трудомъ въ излучинахъ струится,
Іуда духовъ, вина и радостныхъ цвѣтовъ
Вели гамъ принести недолговѣчной розы.
Пока богатъ и юнъ, ты позабыть готовъ
Прядущихъ трехъ сестеръ угрозы.

Оставишь ты лѣса, чтб накупилъ, и домъ,
И виллу, гдѣ волной прибрежный Т ибръ желтѣетъ,
Оставишь навсегда, и нажитымъ добромъ

Твоимъ наслѣдникъ завладѣетъ.

Богатъ ля. родъ ли свой отъ Йнаха ведешь,
Тутъ нѣтъ различія; иль, бѣдностью страдая,
Послѣднимъ изъ гражданъ подъ солнцемъ ты живешь—
Ты жертва Орка роковая.

Въ одномъ и томъ же всѣ мы свидимся краю,
Позднѣй ли, раньше ли намъ жребій безъ сознанья
Изъ урны выскочитъ и броситъ насъ въ ладью
Для вѣковѣчнаго изгнанья.

Изъ стихотвореній политическаго содержанія приведемъ изъ 3-й
книги оду къ римлянамъ:

Безвинно искупать тебѣ грѣхи отцовъ,

О, римлянинъ! доколь ты не оправишь храковъ*),
Полуразрушенныхъ жилищъ твоихъ боговъ,
И дыма ле сотрешь съ священныхъ изваяній.
Богамъ покорствуя, віадѣстпь ты землей.
Всему начала тутъ, веди исходъ къ тому же.
За непочетъ боговъ Гесперія судьбой
Была настигнута, какой не встрѣтить хуже.
Ужъ дважды и Монозъ и дерзостный Пакоръ
Отъ напіихъ натисковъ съ успѣхомъ отбивались
И, воиновъ своихъ недорогой уборъ
Смѣнивъ награбленнымъ нарядомъ, издѣвались.

У Рима, полнаго гражданскимъ мятеженъ,
Чуть дакъ и эѳіопъ не отняли свободы.
Одинъ опасенъ намъ метательнымъ копьемъ,
Другой вести корабль искусенъ черезъ воды.
Развратъ минувшихъ лѣтъ сперва лишилъ стыда
Супружества, людей поссоривши съ семьею:
Изъ этоіо ключа вся разлилась бѣда
И на отечество, и на народъ рѣкою.

Искусству нравиться мы рано учимъ дѣвъ,
Имъ іонійскія дались тѣлодвиженья,
И каждая изъ нихъ, еще и ве дозрѣвъ,
Уже- любовныя лелѣетъ вожделѣнья.

А въ скоромъ временя за мужнинымъ виномъ
Любовника себѣ моложе припасаетъ
П, радостью дара запретною тайкомъ
Кого-бъ то ни было, въ пота махъ не разбираетъ.
Но на глазахъ у всѣхъ, при мужѣ, наконецъ,
Она встаетъ, спѣша на окликъ отозваться,
Коль съ корабля пришать испанскаго кулеръ,
Когсрый о цѣнѣ не станетъ торговаться.

Не отъ такихъ отцовъ былъ нѣкогда рождспъ
Пародъ, который далъ пучинѣ цвѣтъ багровый
Отъ карѳагенскихъ тѣлъ, кѣмъ Пирръ былъ побѣжденъ,
И мещъый Антіохъ, и Аннибалъ суровый.

То были воиновъ-оратаевъ сыны,
Привычные вращать сабинскою ккркою

♦) Словомъ храмовъ мы позволили себѣ вамѣяить Фетово зданій—во первыхъ по-
тому, что это опредѣленнѣе, а во вторыхъ и потому, что болѣе отвѣчаетъ подлиннику;
Лопес іетріа геіесстів.
Бразду; имъ матерью заранѣ внушена
И страхъ, и трудъ: они вечернею порою
Ееелк ей дровъ, когда надъ сумракомъ зэміи
Отъ солнца выси горъ блистали багряницей,
И безъ ярма волы, качаясь, тихо шли,
И ночь гналась во слѣдъ за ясной колесницей.
Все уменьшается, мельчаетъ каждый часъ:
Отцы, которыхъ стыдъ и сравнивать съ дѣдами,
Родили насъ, еще негоднѣйшихь, а насъ
Еще пустѣйшими помянетъ міръ сынами.

Свою литературную дѣятельность Горацій заключилъ < Пись-
мами», первая книга которыхъ не дана имъ нѣсколько лѣтъ спустя
послѣ изданія трехъ книгъ одъ, а вторая относится въ самымъ по-
слѣднимъ годамъ жизни поэта и слѣдовала уже за четвертою книгою
его лирическихъ произведеній. Въ «Письмахъ» своихъ Горацій вь
сущности возвратился къ тому роду литературной дѣятельности,
который онъ испробовалъ въ молодые свои годы въ сатирахъ, какъ
такихъ произведеніяхъ, гдѣ онъ въ свободной формѣ высказывалъ
свой взглядъ на разные вопросы жизни и литературы. Даже внѣш-
няя форма тѣхъ и другихъ произведеній одинакова. Но «Письма»
все-таки не сатиры, а письма, хотя тѣ и друтія иногда и объеди-
няются въ рукописяхъ подъ общимъ именемъ Зегшопез (бесѣды)
Эпистолярный тонъ, совершенно спокойное обсужденіе дѣла, чуждое
всякихъ личныхъ нападокъ, въ особенности отличаетъ ихъ отъ сати-
рическихъ произведеній первой книги. Къ этому нужно присовоку-
пить, чтс въ посланіяхъ своихъ Горацій является и глубже помысли,
и тверже по изложенію, какъ человѣкъ, съ одной стороны болѣе
умулреініый. наукой и жизненнымъ опытомъ, съ друггй—достигшій
ііъ литературномъ дѣлѣ неподражаемаго мастерства и полной зрѣ-
лости. Наконецъ, значительная часть писемъ представляетъ собой
просто дружескія посланія въ сочувственномъ смыслѣ, каковы, на-
примѣръ, письма 1-й книги: къ Юлію Флору, къ Тибуллу, Торквату.
Меценату, Тиберію, Икцію, Нумонію Валѣ. Бблылая частъ писемъ,
однако, имѣетъ поучительный характеръ. Такъ, въ письмѣ къ Меце-
нату Горацій рекомендуетъ занятіе философіей, въ письмѣ къ Лоі-
лію Максиму совѣтуетъ искать мудрости у Гомера, который <ей
учитъ проще и лучше», чѣмъ записные философы. Письма второй
книги посвящены разсужденіямъ о литературѣ. Ихъ всего три, изъ
которыхъ первое — къ Августу, нѳ рѣдко жаловавшемуся на то.
что Горацій не посвящалъ ему своихъ сочиненій — содержитъ въ
себѣ краткую исторію латинской поэзіи и особенно занимается дра-
мой, къ которой Августъ чувствовалъ привязанность; второе — къ
Юлію Флору—объясняетъ, почему поэтъ оставилъ лирическую поэзію.
и указываетъ на то, что для автора письма теперь приличнѣе за-
пяться философіей, а третье—къ Пизонамъ—излагаетъ теорію поэ-
тическаго 'творчества и носитъ обыкновенно заглавіе: Ве агіе рое-
ііса (о поэтическомъ искусствѣ). •Это послѣднее письмо заключаетъ
въ себѣ пе мало драгоцѣнныхъ мыслей и оставило по себѣ глубокій
слѣдъ зі исторіи литературы, какъ теорія искусства, пос-улгимлсл
руководствомъ эстетики для новыхъ народовъ въ первые вѣка послѣ
Возрожденія *).

Сочиненія Горація, какъ первостепеннаго поэта, еще при жизни
его были оцѣнены римскою публикой и получили классическое зна-
ченіе. Вскорѣ послѣ смерти поэта они были введены въ школы и стали
вызывать множество толкованій и объясненій. Но изъ всѣхъ этого рода
объяснительныхъ сочиненій, относящихся къ Горацію, до насъ дошли
только схоліи Акрона и Порфиріона, да сохранившіяся на поляхъ
разныхъ списковъ произведеній поэта древнія схоліи, извѣстныя подъ
именемъ Крукіевыт, такъ названныя по имени ихъ издателя (Іас^пев
<1ѳ Сіъсфіе), ученаго XVI столѣтія. Необыкновенное значеніе, кото-
рымъ пользовались сочиненія Горація, какъ въ древности, такъ и въ
послѣдующее за нею время, доказывается, между прочимъ, тѣмъ
обстоятельствомъ, что сочиненія поэта дошли до насъ цѣликомъ и
сохранились во множествѣ списковъ, большая часть которыхъ при-
надлежитъ Франціи. Огромное количество изданій **) и разнаго рода
сочиненій, относящихся къ Горацію, свидѣтельствуетъ нагляднѣй-
шимъ образомъ о томъ, какъ высоко стоитъ этотъ поэтъ въ мнѣніи
новыхъ европейскихъ народовъ. Не подлежитъ сомнѣнію, что Го-
рацій есть высшій представитель классическаго изящества римской
литературы Августова вѣка в можетъ быть смѣло поставленъ на
ряду съ самыми первыми поэтами повой Европы. Изучать Горація,
значитъ имѣть дѣло не только съ тѣмъ, чтб произвела римская
литература самаго высокаго въ поэзіи, самаго классическаго въ
латинскомъ выраженіи, но и съ тѣмъ, чтб есть наиболѣе цѣннаго
по всемірной литературѣ и чтб всегда будетъ служить образцомъ
высшей литературной отдѣлки, здраваго вкуса и строгаю изя-
щества ***),

♦) У пасъ письмо къ Пизонамъ быю сереведеао въ первый рагъ Тредьяковскамъ
прозой, затѣмъ стихами Мерзллкоьнмъ ч въ наше время Дмитріевыхъ (Москва- 1363).

♦*) Лучшее критвческое изданіе Горація съ варіантами текста, предстаылемымн
нажнѣйшимв рукоиисмжи, принадлежитъ Келлеру и Годъ деру. Лейпцигъ. 1864—1870
Недавно оно вышло въ исправленномъ видѣ.

•**) Подробнѣе на значеніе Горація указано энною въ Лекціяхъ по исторіи рим-
ской литературы (Бурсъ 2-й, Кіевъ. 1875) в въ предисловіи аъ изданію 1-й книги
Сатиръ (Спб. 1877).
I Рпсш элегія. Кор?міІ ІШѴ, Тібулгь. Проперцій. ОидаІ

Вѣкъ Августа произвелъ высшіе образцы не только въ эпиче-
ской, лирической и дидактической поэзіи, но и довелъ до полной
разработки элегію, сдѣлавшуюся у римлянъ однимъ изъ наиболѣе
любимыхъ видовъ поэзіи еще въ цицероновскій періодъ. Августово
время насчитываетъ цѣлый рядъ элегиковъ, изъ которыхъ трое—
Тибуллъ, Проперцій и Овидій—принадлежатъ къ первокласснымъ
писателямъ и играютъ очень важную роль въ исторіи римской лите-
ратуры золотого вѣка.

Элегія, за которую съ такимъ жаромъ ухватились римскіе поэты
въ концѣ республики, не имѣла ничего общаго, кромѣ стихотворной
формы, съ древнею греческою элегіей, родившеюся около восьми’
столѣтій до Р. X. у іонянъ, въ Малой Азіи. Ома не заключала въ
себѣ никакого воинственнаго и патріотическаго воодушевленія, какимъ
была проникнута элегія Каллина. нѳ была политической или фило-
софско-пранственБой элегіей Солона, Ѳѳогниса, Ксенофана, ни за-
душевною элегіей Мимнорма, а явилась въ Римъ въ концѣ респуб-
лики ивъ Александріи и была па первыхъ порахъ пи чѣмъ инымъ,
какъ подражаніемъ ученой и искусственной элегіи Филеты, Калли-
маха и Эвфоріона. Таковы дошедшія до насъ элегіи Катулла, та-
ковы же были элегіи и Корнелія Галла, начинающаго собою радъ
элегиковъ времени Августа, Катуллъ подражалъ Каллимаху, а Кор-
нелій Галлъ, другъ и покровитель Виргилія, Эвфоріону, халкидскому
поэту, писавшему въ дузѣ александрійскихъ элегиковъ.

Корнелій Галлъ былъ родомъ изъ Нарбоннской Галліи. Поль-
зуясь сначала большимъ расположеніемъ Августа, онъ быстро сдѣ-
лалъ свою политическую карьеру, былъ назначенъ префектомъ
Египта, но, эаиодозрѣнный въ государственной измѣнѣ, принужденъ
былъ кончить жизнь самоубійствомъ въ 728 (26 до Р. X.), на сорокъ
третьемъ году отъ рожденія. Особенно выдающагося мѣста въ римской
литературѣ онъ нѳ занималъ, но стоялъ въ хорошихъ отношеніяхъ
къ поэтамъ Мѳцѳнатова круга и былъ также друженъ съ Азиніемъ
Полліономъ. Виргилій, которому онъ оказалъ заступничество во время
конфискаціи тріумвирами земель въ сѣверной Италіи въ пользу ве-
терановъ, посвятилъ ему свою 10-ю эклогу, оплакивающую съ са-
мымъ теплымъ участіемъ несчастную любовь поэта къ воспѣтой имъ
Ликоридѣ. Этой Ликоридѣ, подлинное имя которой было Киѳерида,
посвящены были Корнеліемъ Галломъ четыре книги элегій. Дс насъ
эти элегіи нѳ дошли, какъ равно не дошли и переводы его, 'сдѣ-
ланные изъ Эвфоріона. Судя по тому, что на произведенія Гапл
указываютъ съ сочувствіемъ, кромѣ Виргилія, Проперцій, Овидій и
Марціалъ, можно думать, что они пользовались расположеніемъ въ
публикѣ, хотя и далеко не были образцовыми, какъ это видно изъ
замѣчанія о грубости ихъ. сравнительно съ произведеніями другихъ
римскихъ элѳгиковъ, сдѣланнаго Квинтиліаномъ.

Настоящіе творецъ римской эротической элегіи былъ Альбій
Тибуллъ, наиболѣе видный поэтъ кружка Мессалы, но стоявшій
также въ близкихъ отношеніяхъ и къ поэтамъ, окружавшимъ Ме-
цената. Въ его-то произведеніяхъ элегія и получила свой чисто
римскій характеръ, заняла самостоятельное мѣсто въ римской поэзіи
и нашла себѣ то высокое выраженіе, какое былъ способенъ дать ей
поэтъ, нѳ только сильный талантомъ, но и самобытный. Тибуллъ для
элегіи былъ тѣмъ, чѣмъ Плавтъ для римской комедіи, чѣмъ Внрги-
ліи для эпопеи, чѣмъ Горацій для сатиры. Жизнь его намъ мало
извѣстна. Двѣ сохранившихся отъ древности его біографіи даютъ
памъ очень мало положительныхъ свѣдѣній. Взявши, однако, во вни-
маніе сочиненія поэта, указанія его современниковъ и эти двѣ біо-
графіи, мы можемъ сказать о жизни Тибулла слѣдующее. Онъ про-
исходилъ изъ всадническаго сословія, былъ красивъ собой и имѣлъ
хорошее состояніе. Жилъ онъ большею частью въ своемъ имѣніи,
находившемся неподалеку отъ древняго латинскаго города Пѳда,
къ востоку отъ Рима. Впрочемъ, онъ принялъ участіе въ походѣ
Мессалы въ Аквитанію и даже отправился съ нимъ на Востокъ, но,
заболѣвъ на дорогѣ, въ Корцирѣ, вернулся домой. Изъ двухъ, адре-
сованныхъ къ нему, произведеній Горація (33-йоды 1-й книги и 4-го
письма 1-й книги) видно, что онъ не переставалъ поддерживать ли
тературныя связи съ корифеями литературы, нѳ смотря на то, что
любилъ уединеніе и проводилъ жизнь въ наслажденіяхъ и страда-
ніяхъ, доставляемыхъ любовью, которую и воспѣвалъ въ своихъ пре-
лестныхъ элепяхъ. Годъ смерти его, равно какъ и годъ рожденія,
съ точностью неизвѣстны. Изъ эпиграммы ого современника, Домидія
Марса, и изъ одной элегіи Овидія мы знаемъ, что онъ умеръ въ
молодыхъ лѣтахъ, чѣмъ возбудилъ нѳ малое сожалѣніе въ средѣ
тогдашнихъ литераторовъ, и притомъ вскорѣ послѣ Виргилія, кото-
рый скончался, какъ мы внаемъ, въ 735 (14) г. Эпиграмма Домиція
Марса говоритъ:

Вотъ и тебя за Виргиліемъ въ слѣдъ, Тибуллъ, несправедливо
Бъ юныхъ лѣтахъ щогнада смерть къ Елисейскимъ поламъ,
Чтобъ было некому плакать въ элегіяхъ о любви нѣжной

Или могучимъ стихомъ войны царей воспѣвать.

Овидій, въ свою очередь, сожалѣетъ, что ранняя смерть Тибулла
не дала ему времени сдружиться съ этимъ представителемъ рим-
ской поэзіи предшествовавшаго ему поколѣніи. Принимая во вни-
манія, чтс Тибуллъ умеръ вскорѣ послѣ Виргилія и въ молодыхъ
лѣтахъ, по вмѣстѣ съ тѣмъ зная, что онъ въ 724(30), т.-е. за один-
надцать лѣтъ до кончины Виргилія, былъ въ возрастѣ, позволяв-
шемъ ому принять участіе въ аквитанскомъ походѣ Мѳссалы, мы
можемъ отнести его. рожденіе приблизительно къ 700 году отъ
основанія Рема (54 до Р. X.). Въ такомъ случаѣ, на жизнь Тибулла
приходится около 35 лѣтъ—время, достаточное для проявленія та-
ланта въ литературныхъ произведеніяхъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ и на
столько краткое, что смерть въ ЗБ лѣтъ можетъ считаться смертію
лица дѣйствительно въ молодыхъ лѣтахъ.

До насъ дошли съ именемъ Тибулла четыре книги элегій. Во
третья изъ этихъ книгъ не можетъ принадлежать ему уже потому,
что авторъ ея, пѣвецъ Нѳэры, называя себя Лигдамомъ, относить
годъ своего рожденія къ 711 (43 до Р. Х.)г. Рима, а обстоятельства
жизни Тибулла ни какъ не позволяютъ допустить для него столь
поздняго года рожденія; а съ другой стороны и потому, что пмк
воспѣваемой въ этой книгѣ Неэры не встрѣчается въ числѣ любов-
ницъ Тибулла, который воспѣвалъ только Делію и Немезиду, что
прямо заявляется Овидіемъ. Относительно принадлежности ему че-
твертой книги, гдѣ воспѣвается любовь Керинеа и Сульпиціи, мо-
гутъ существовать сомнѣнія. Несомнѣнно же принадлежатъ Тибуллу
первыя двѣ книги элегій, которыхъ вполнѣ достаточно ддя того,
чтобы признать за авторомъ- ихъ талантъ первостепенный и причи-
слить Тибулла къ самымъ блестящимъ представителямъ латинской
поэзіи.

Въ элегіяхъ первой кпигн, состоящей изъ 10 произведеній, со содержанію и
отдѣлкѣ главное мѣсто принадлежитъ тѣмъ пятъ элегіямъ, въ когорытъ молодой
поэтъ воспѣваетъ свою пламенную страсть къ Деліи, настоящее яжн которой, но
замѣчанію Апуіея, было Планія. Здѣсь иродъ чами раскрывается цѣлый любов-
ный романъ со всѣми радостями и страданіями поэта, предавшагося всей дулю#
любимой, но непостоянной женщинѣ. Поэтъ, обращаясь къ Мессалѣ, начинаетъ
(1-я элегій) съ того, что ояъ другимъ предоставляетъ ходить на войну, добывать
военную славу, обогашаться добычей, а самъ онъ готовъ довольствоваться малымъ
лишь бы находиться близь своего очага въ сельскомъ уеднненін п спокойно при-
жимать къ любящей груди свою подругу вь то время, когда на дворѣ свящеп.
вѣтеръ н льетъ противной дождь. Все его желаніе—ве разлучаться съ Деліей. Озь
хотѣлъ бы смотнѣть на нее въ послѣднюю минуту жизни и „умирая держать ее
ослабѣвающей рукой". Но мечты поэта не разлучаться ян на минуту съ сьоев
возлюбленной не сбылись: онъ долженъ былъ (3-я злегія) отправиться въ походъ
на Востокъ съ Мессаісй. Вотъ онъ лижетъ больной въ Корциръ, гдѣ его оставилъ
спутники, отправившіеся далѣе. Ему ае хочется умирать въ чужей землѣ, гді
нѣтъ у него ни матери, ви сестры, нп, наконецъ, Деліи. Еакь сму не лстѣлссь
отправляться въ путешествіе съ Мессолой! Теперь онъ наказанъ ботомъ любви
за то, что танъ необдуманно рѣшился покинуть свою возлюбленную. Но онь мо-
литъ боговъ возвратить его къ пенатамъ, нѣжно проситъ Делію остаться чи-
стою предъ нимъ, и рисуетъ себѣ картину, какъ онъ внезапно явятся на ея по-
рогѣ, а она въ пспыхахъ побѣжитъ къ чеку на встрѣчу съ спутанными волосами
и на босую ногу Но подруга Тибулла не осталась ему вѣрною: она, соблазненная
дурною женщиной, отдалась другому, богатому (5-я элегія). Поэтъ сознается, что
онъ отнесся сурово къ ея измѣнѣ, но теперь проситъ пощадить его. Вѣдь онъ
спасъ ес, когда она лежала при смерти, своими обѣтами. И что же? Не онъ, а
другой теперь пожинаетъ плоды его молитвъ Картина счастливой жизни, какую
рисовало ему воображеніе, теперь разбилась, мечты егс разлетѣлись въ прахъ.
Онъ ишеть отрады въ винѣ и ие находитъ. Но пусть и соперникъ его помнитъ,
что участь, постигшая бѣднаго поэта, не минуетъ и его. Впрочемъ, Деліа не со-
всѣмъ забыла своего стараго друга (2-я элегія); она была бы готова отвѣчать его
страсти, но ему трудно найти доступъ къ своой бывшей возлюбленной. Ея обла-
датель отправился на войну, но окружилъ ее суровой стражей. Поэтъ въ от-
чаяніи упивается виномъ н хочетъ забыть свое горо ко снѣ. Проклиная дверь,
за которую ему трудно переступить, одъ увѣщеваетъ Делію не бояться сто-
рожей: сама Венера покровительствуетъ влюбленнымъ. Наконецъ поэтъ нахо-
дитъ средство сблизиться съ Деліей (6-я элегія). Онъ подружился съ своимъ бо-
гатымъ соперникомъ. Но бѣда въ темъ, что Делія, кромѣ поэта, завела себѣ и
другихъ тайныхъ любовниковъ, хотя и отрицаетъ это. Пусть бы этотъ богачъ, ко-
торый не съумѣлъ сохранить Делію для себя, ввѣрилъ ее ему, поэту, который
такъ часто обманывалъ его. я тогда уже никто другой не коснется его подруги.
Чтб ему за польза обладать нѣжной подругой, коли онъ не умѣетъ сохранить
свое добро? Поэтъ умѣлъ бы теперь сохранить ее себѣ вѣрною и желалъ бы быть
съ чей примѣромъ любви до старости.

Три элегіи первой пяти посвящены Тибулломъ красивому юношѣ Мараеу,
но содержаніе ихъ не подлежитъ разсмотрѣнію. Затѣмъ изъ остальныхъ двухъ
одна (7-я) написана въ честь Мессалы по поводу его тріумфа за г обѣды въ Ак-
витаніи, а другая (10-я) выражаетъ отвращеніе поэта къ войнѣ и любовь къ
сельской жизни съ ея простотою п мирными занятіями

Вторая книга состоитъ изъ шести элегій, изъ которыхъ въ четырехъ воспѣ-
вается любовь поэта къ другой своей подругѣ, Неяезпдѣ. Поэтъ опьяненъ страстью
къ этой женщинѣ (3-я элегія) и согласенъ перенести все на свѣгѣ, лить бы не
лишиться ея созерцанія. Она уѣхала въ деревню: онъ готовъ тамъ самъ пахать
землю, готовъ носить кандалы и терпѣть побои. Но возлюбленная его жестока
(4-я элегія); онъ и не радъ, что согласился переносить для нея все па свѣтѣ,
.тишь бы ей это было въ угоду Опа уже иедовольсгвуетсм его стихомъ, а тре-
буетъ денегъ. Ему остается теперь развѣ заниматься убійствомъ, грабежомъ и
расхищеніемъ богатствъ храмовъ, чтобы утолить алчность своей тиранки! Но (эле-
гія 5-я) страдая неисцѣлимой раной любви, онъ не можетъ не воспѣвать Неме-
зиды, безъ имени которой у него и стихъ не складывается. Пусть только она бу-
детъ болѣе жалостлива къ нему, бѣдному поэту; измученный несчастною любовью
(6-я элегія), онъ еще разъ умоляегь Немезиду пощадить его. Сколько разъ онъ
давалъ себѣ клятчу не возвращаться къ порогу своей возлюбленной, но ноги сами
туда направляются. Онь радъ бы и покончить съ жизнью, но надежда подсказы-
ваетъ ему, что Немезида сдѣлается доступнѣе. Не сна сама виновата, а та негод-
ная женщина (Іепа), которая держатъ ее въ тискахъ своихъ. Ояъ проклинаетъ
эту женщину.

Сверхъ элегій, посвященныхъ любви къ Немезидѣ, одна элегія второй книги
(1-я) посвящена Месеатѣ и составляетъ какъ бы вступленіе къ другимъ элегіямъ
этой книги, а другая написана яя день рожденія молодой жены Ееринѳа кіи
Кори ута (по другому чтенію).

Рядъ прелестнѣйшихъ элегій, доспѣвающихъ взаимную любовь этого Берннеа
(пли Корну та) и Сульпнціи, составляетъ главное содержаніе элегій че»пвг>»кт
книги, принадлежность которыхъ Тибулту подвергается сильному сомнѣнію. На-
чинается эта книга панегирикомъ Мессалѣ. Во 2 й элегіи влюбленный юноша
страстными словами описываетъ красоту своей возлюбленной, которую онъ соби-
рается воспѣвать какъ самую достойную женщину Въ 3-й элегіи высказываетъ
свою пламенную страсть Сульлпція; въ 4-й—влюбленный поэтъ молитъ Аполлона
объ исцѣленіи больной красавицы; въ 5-й опять говоритъ Сульпнція, которая, въ
день рожденія своею возлюбленнаго, умоляетъ генія его рожденія и Венеру сое-
динить ихъ во взаимной любви; въ 6-й поэтъ отвѣчаетъ тѣми же чу яствами по
поводу дня рожденія Судьпнціи; въ 7-й упоенная страстью дѣвушка торжествуетъ
свое соединеніе съ любимымъ человѣкомъ, Далѣе въ нѣсколькихъ элегіяхъ выска-
зывается таже нѣжная страсть Сульпиціи къ молодому ея возлюблеякому.

Кромѣ этихъ элегій, въ концѣ 4-й книги содержатся два стихотворенія; кото-
рыя, не состоя въ связи съ другими стихотвореніями этой книга, заключаютъ въ
себѣ (Ія) нѣжное признаніе Тибулла въ страстной и неизмѣнной любви къ своей
подругѣ, которой онъ не промѣнялъ бы ни на кого другаго, в (2-я) жалобу позй
на сердечную боль, причиняемую ему слухамъ о нехорошемъ поведеніи его воз-
любленной.

Объ элегіяхъ третьей книги, какъ не могущихъ принадлежать Тибуллу ни
по внутреннимъ свойствамъ, ни по внѣшнимъ признакамъ, мы не считаемъ нуж-
нымъ распространяться.

Элегіи Тибулла производили сильное впечатлѣніе среда его со-
временниковъ. Горацій обращается къ нему съ стихотвореніемъ *),
въ которомъ проситъ его не предаваться слишкомъ большой пенала по
поводу жестокости его безжалостной подруги, называя ее Гликерой к
разумѣя, по всей вѣроятности, подъ этимъ именемъ Немезиду. Ови-
дій въ своей элегіи, написанной на смерть Тибулла, заявляетъ, что
его Делія и Немезида будутъ имѣть продолжительную извѣстность,
а въ другой элегіи говоритъ, что до тѣхъ поръ, пока люди будутъ
любить, будутъ изучаться и произведенія Тибулла. Самъ Онидій дѣ-
лаетъ не мало заимствованій изъ произведеній своего предшествеп
ника . Цѣлый рядъ писателей перваго вѣка по Р. X. въ свою оче-
редь съ восхищеніемъ отзывается о высокомъ талантѣ пѣвца Деліи
и Немезиды, и главный авторитетъ въ области римской критики.
Квинтиліанъ, отдаетъ Тибуллу первенство не только передъ Галломъ,
не и породъ Проперціемъ и Овидіемъ. Дѣйствительно, элегіи Тибулла
принадлежатъ къ прелестнѣйшимъ и, такъ сказать, наиболѣе поэги
чѳскимъ произведеніямъ римской поэзіи. Особенно поражаютъ онѣ
задушевностью топа, искренностью чувства, чарующею нѣжностью
души ихъ автора- качествами, которыя такъ рѣдки у латинскихъ
писателей. Съ этими внутренними свойствами, драгоцѣнными дм

’) Сапп. I, 33.
пѣвца любви, Тибуллъ соединяетъ литературный талантъ, не только
сильный, но и симпатичный. Умѣнье изображать живыми, чертами,
съ необыкновенною вѣрностью природѣ, нѣжнѣйшіе оттѣнки любов-
наго чувства, способность переходить съ непостижимою легкостью
отъ одного образа къ другому, дланная, выразительная и класси-
чески изящпая рѣчь, равно какъ и чарующая прелесть стиха, плы-
вущаго такъ легко и обличающаго высшую гармонію соединеніи
гекзаметра съ пентаметромъ, все это придаетъ стихотвореніямъ Ти-
булла вполнѣ классическій характеръ и дѣлаетъ его высшимъ пред-
ставителемъ римской элегіи, какъ ни роскошно разцвѣла она подъ
перомъ цѣлой фаланги даровитыхъ поэтовъ вѣка Августа *)

За Тибулломъ слѣдовалъ Секстъ Проперцій, также первоклас-
сный злѳгпкъ, котораго, по заявленію Квинтильіка, нѣкоторые пред-
почитали Тибуллу. Годъ рожденія его намъ съ точностью не
извѣстенъ: но онъ былъ моложе своего предшественника лить нѣ-
сколькими годами. Мѣсто рожденія его памь также неизвѣстно. Мы
знаемъ только, что родители его были люди достаточные, хотя со-
стояніе ихъ и пострадало въ 713 (41) г. при раздѣлѣ земель въ пользу
ветерановъ. Поэзія была его раннимъ занятіемъ. Изъ сочиненій его
видно, что онъ былъ въ связи со многими литераторами, былъ зна-
комъ также съ Меценатомъ, которому у него посвящены двѣ элегіи,
и съ Августомъ, котораго онъ прославляетъ, какъ человѣка, великаго
въ военныхъ доблестяхъ, называетъ богомъ и сравниваетъ съ Юпи-
теромъ. Особенно друженъ быль Проперцій съ Овидіемъ.

Проперцій оставилъ намъ четыре книги элегій. Господствую-
щей темой ихъ была любовь ого къ Цинтіи, поданное имя которой,
по Апулею, было Гостія. Небольшое количество элегій посьящено
Проперціемъ друзьямъ, и кромѣ того, есть у него нѣсколько элегій
дидактическаго характера, принадлежащихъ послѣднему періоду его
литературной дѣятельности.

Въ своихъ любовнымъ элегіяхъ поэтъ на разные лады воспѣваетъ свою страсть
къ молодой жен сценѣ, съ той минуты, какъ она зародилась у него въ душѣ и на-
рушила его покой, до того момента, когда, испытавъ всѣ радости и печати, при-
чиненныя ему связью съ очаровательною, по лсгвсмыслснбою женщиной, онъ при-
нужденъ отвернуться отъ нея и рѣшается оставить всякія любовныя увлеченія.
Вть элегіяхъ первой книги Цинтія, которая первая изъ всѣхъ женщинъ плѣнила
сердпе поэта, является существомъ несравненнымъ, такимъ, что поэтъ не допу-

*) Новѣйшее и лучшее изданіе Тибулла принадлежитъ Ѣорысу: АІЪі ТіЪиІІі еіе-
доагога ИЬгі <1ио еіс. Ьірьіае, 1378. Лучшее сочиненіе о римской элегіи въ иностранныхъ
литературахъ принадлежитъ Группа КбшівсЬе Еіе^іе. Ьеіргів, 1830. На русскомъ языкѣ
пичего заслуживавшаго вниманія о Тибуллѣ не назисано. Кое-что переведено Міралл-
косулм*; 10-я элегія I книги не такъ давяэ переведена г. Фокковыхь въ „Жур. мин. нар.
просв.“ 1874.
скаегь и мысли промѣнять ее на другую женщину. Жизнь безъ нея, даже сажог
короткое время, для него была бы мученіемъ. Ова ему дорога какъ любимая мать
Она для него замѣняетъ семью и составляетъ всю его радость. Тѣмъ болѣе тя-
гостно для него продолжительное отсутствіе его возіюбіенной, уѣхавшей на воды
въ Байк. Она ему, быть можетъ, измѣняетъ, но онъ все-таки никогда не полюбить
другой женщины. Овъ прямо лаявлчен-:

Цинтія перво! была, Цинтія будетъ послѣдней.

Поэтъ не можетъ оставить безнаказанно своей возлюбленной ни на корот-
кое время. Зас-ікгнуьшая ого на морѣ буря—явное наказаніе за то, что онъ осмѣ-
лился покинуть свою Цкнгію. Цинтія можетъ разлюбить его, но онъ не пере-
станетъ любить ее даже за гробомъ,—Первая книга состоитъ кзъ двадцати-двухъ
элегій *), изъ которыхъ нѣкоторыя обращены къ друзьямъ поэта—Туллу, Бассу,
Галлу и Ііонгику.

Вь элегіяхъ второй книги выступаетъ уже другой тонъ. Поэтъ ко прежкеху
увлеченъ красотой своей возлюбленной, ксгорой въ этомъ отношеніи должки
уступить и три богини, видѣнныя Парксомъ на горѣ Идѣ; но онъ принужденъ
посылать своей милой упреки въ невѣрности и распутствѣ, онъ уже раскаяваетм
въ томъ, что воспѣвалъ въ стихахъ женщину, не стоющую такой честя. Впро-
чемъ, такое настроеніе поэта не продолжительно- онъ снова дѣлается нѣженъ къ
своей возлюбленной и скова посылаетъ сй упреки, то за ея страсть къ нарядамъ,
заставляющую ее привлекать на себя вниманіе богатыхъ людей, то прямо за не-
вѣрность. По и онъ самъ подастъ поводъ къ упрекамъ въ невѣрности къ своей
возлюбленной и принужденъ завѣрять ее въ неизмѣнной любви, хотя и сознается
этяому гзъ своихъ друзей, что онъ не можетъ обойтись безъ гѣ’ткльвохъ иоіруп
что природа дала ему слабость любить, при которой онъ не можетъ быть равно-
душенъ при видѣ красивой женщины. Какъ бы то ни было, поэтъ продолжаетъ
любить Цинтію и заявляетъ, что, благодаря его стихамъ, имя его возлюбленной
прогремитъ громче всякой другой красавипы. даже тѣхъ, которыхъ проставляли
Кальвъ и Катуллъ. Поэтъ очень безпокоится, когда его подруга заболѣла; онъ вы
стохлегь Юпитеру на видь, что смерть такой красавицы была бы вмѣнена ему
въ преступленіе. Цинтія выздоровѣла, но поэта безпокоить, что она такъ часто
стала отлучаться изъ Рима съ цѣлью посѣщенія священныхъ мѣстъ; онъ знаетъ
что цѣломудренная женщина въ Римѣ необыкновенная рѣдкость Вторая книга,
которую нѣкоторые издатели раздѣляютъ на двѣ, состоитъ изъ тридцати-четырехъ
стихотвореній и начинается стихотвореніемъ къ Меценату, въ которомъ поэтъ за-
являетъ, что онъ можетъ воспѣвать только любовь, а героическія поэмы—не его
дѣло.

Третью книгу элегій Проперцій начинаетъ заявленіемъ, что онъ первый будто
бы перенесъ элегію въ ея чистомъ видѣ съ греческой почвы на римскую, и про-
возглашаетъ свое значеніе въ римской литературѣ. Поэтъ надѣется, что ему, іо
смерти, будетъ возвращена та честь, которую зависть отнимаетъ у него при жизни,
что имя его будетъ прославляться въ отдаленномъ потомствѣ. Какъ счастлива
должна быть та женщина,—говорить онъ въ слѣдующей элегіи,--которую сиъ во-
спѣваетъ! Имя ея переживетъ пирамиды, храмы и мавзолея, оно будень безсмертно.
Ыо между нимъ и возлюбленной произошелъ разрывъ, хота ояъ продолжаетъ лю-
бить ее и хотѣлъ бы умереть и быть погребеннымъ передъ дверьми своей Цинтію
Подруга его увлекается корыстолюбіемъ. Ояъ доказываетъ Цинтіи, что женщина,
потерявшая стыдъ, пе знаетъ уже границъ своему сладострастію. Поэтъ хочетъ

*) Элег:н 11-я и 14-я воспроизведены і» Майковымъ пъ вольной ь подражайте, 18-в
г 19-я переведены Мерзляковымъ.
удалиться въ Авины, въ городъ великихъ философовъ, поэтовъ и художниковъ,
чтобъ облегчить страданія, да которыя его обрекаетъ любсвь къ Цднтін. Опъ
сожалѣетъ, что нрославлядт. въ своихъ стихахъ эту женщину, которой онъ вѣрно
служить пять лѣтъ, и призываетъ па нее старость съ сѣдалами и морщинами.
Книга эта содержитъ въ себѣ двадцать-пять элегій. Одна изъ нихъ, (4-я) напи-
сана на походъ, задуманный Августомъ противъ парѳянъ въ 734 (32) годѵ;
одна элегія (9-я) обращена къ Меценату, догораю Проперцій еще разъ увѣряетъ,
что онъ созданъ не ия поэмъ, воспѣвающихъ подвиги героевъ. Нѣсколько элегій
обращены, по прежнему, къ друзьямъ.

Въ четвертой книгѣ, состоящей лишь изъ одиннадцати стихотвореній, нѣтъ
уже больше рѣчи о любви къ Цинтіи. Она ому является во снѣ уже умершая и
упрекаетъ за дурно устроенныя ей похороны. Нѣсколько элегій внупенн здѣсь
Проперцію патріотическимъ и религіознымъ настроеніемъ. Онъ воспѣваетъ въ 1-й
элегіи величіе Рима и обращается къ его древнѣйшей исторіи; 2-я посвящена
богу Вертумну; въ 6-й поэтъ празднуетъ актійскую побѣду Августа: вь 9-й обра-
щается къ микологическимъ воспоминаніямъ о борьбѣ Геркулеса съ Какомъ; въ 10-й
объясняетъ происхожденіе имени Юпитера Ферегрійскаго

Элегіи Проперція отличаются отъ элегій Тибулла главнымъ
обровомъ тѣмъ, что Проперцій является въ нихъ послѣдователемъ
александрійскихъ элегиковъ и имѣетъ въ виду не столько изо-
браженіе своей внутренней жизни, сколько интересъ литературный.
Поэтому его элегіи далеко не носятъ въ себѣ того искренняго
выраженія чувствъ, которое составляетъ всю прелесть Тибулловыхъ
произведеній. Проперцій, на манеръ своихъ александрійскихъ об-
разцовъ, Каллимаха и Филѳты, стремится постоянно блистать уче-
ностью и испещряетъ свои стихи миѳологическими преданіями.
Безспорно сильный талантъ, которымъ обладалъ онъ, даетъ ему
возможность бороться съ сухостью миѳологическихъ украшеній, не
позволяетъ ему доходить до чрезмѣрнаго излишества въ изобра-
женіяхъ, исходящихъ не изъ чувства и поэтическаго воображенія,
а изъ подражанія искусственности стиля александрійской поэзіи,
но на его элегіяхъ все-таки отразилась въ значительной степени
изысканность его образцовъ. Не только у него нѣтъ простоты и есте-
ственности тона, какія придалъ Тибуллъ римской элегіи, но самый
языкъ далекъ отъ ясности и страдаетъ темнотой и искусственностью
выраженія. Только тамъ, гдѣ Проперцій отдается своему собствен-
ному чувству, языкъ его пріобрѣтаетъ опредѣленность и энергію
литературнаго выраженія современниковъ. Въ виду всего этого не-
трудно понять, чтс при всемъ своемъ талантѣ Проперцій далеко нѳ
пользовался той популярностью, какая выпала на долю другихъ эле-
гиковъ его эпохи—Тибулла и Овидія. Имя его считалось, однако, въ
числѣ главныхъ представителей римской элегіи. Но если, по замѣча-
нію Квинтиліана, и были любители, которые предпочитали его
Тибуллу, то они составляли исключеніе. Тибуллъ и Овидій на-

ВСЕОВЩАЛ ИСТОРІЯ АИТВРАТГРЫ.	97
всегда остались проймущыггвліными любимцами публики. увлемл-
ілейся эротическою элегіей. Въ особенную честь вошелъ было Про-
перцій послѣ эпохи Возрожденія у ученыхъ филологовъ. Гол-
ландскій филологъ Юстъ Липсій говорилъ даже, что «того не любить
муза, кто не любить Проперція». Но въ новѣйшее время псклон-
никовъ стихотворной манеры Проперція стало меньше замѣтно даже
между учеными *). Текстъ его дошелъ до насъ дурно, и въ позднѣйшихъ
руко'гисгл ъ.

Рядъ первокласныхъ римскихъ элегиковъ заключается Овидіемъ,
однимъ изъ даровитѣйшихъ поэтовъ, какихъ только зп&етъ исторія
всемірной литературы. Онъ придалъ римской элегіи то разнообразіе
формы и тона, какого сна до тѣхъ поръ на римской почвѣ не встрѣ-
чала, и сообщилъ ей общественное значеніе, какого она не достигалъ
ни въ произведеніяхъ Тибулла, ни въ произведеніяхъ Проперція. Но
Овидій не былъ исключительно э логикомъ: его гибкій талантъ былъ
способенъ ко всякому роду произведеній, гдѣ требовалась легкость
стиха и не было нужды въ глубокомъ содержаніи. Время политиче-
скаго и нравственнаго упадка римскаго общества дало этому таланту
направленіе, которому не могутъ сочувствовать люди, ищущіе въ
литературѣ серьезнаго, высокаго и поучительнаго, но которое какъ
нельзя болѣе отвѣчало общественному духу его современниковъ в
находило себѣ всеобщее признаніе. Поэтическія произведенія Овидія
писаны для общества, которое, охладѣвъ къ высшимъ интересамъ
государственной жисви, зап уі анзое мнждусобпымл войнами, казнями
и проскрипціями и стѣсняемое въ свободномъ отправленіи своихъ
гражданскихъ обязанностей, съ жадностью искало развлеченія въ
нѣтѣ и сладострастіи.

П. Овидій Назонъ родился въ 711 (43) г., въ странѣ сабеліь-
скаго племени пѳлигновъ, въ городѣ Оульмснѣ. Родители его были
люди всадническаго сословія. Изъ автобіографіи поэта, излагаемо!
имъ въ 10-й элегіи четвертой книги, мы знаемъ, что отецъ его, обла-
дай достаткомъ, старался датъ поэту, вмѣстѣ съ его братомъ, хорошее
воспитаніе и съ этою цѣлью отправился вмѣстѣ съ дѣтьми въ Римъ,
гдѣ и поручилъ ахъ попеченію лучшихъ преподавателей. Братья не
были похожи другъ па друга въ своихъ вкусахъ къ ученію. Въ то
время какъ братъ П. Овидія чувствовалъ склонность къ изученію
краснорѣчія, которое открывало въ то время дорогу къ обезпечен-
ному положенію, самъ онъ съ раннихъ лѣтъ проявлялъ страстную

*) Изі новой литературы, крэкѣ сочипевія Гериберіа: (^иаезііопев Ргорегііа
пан, можно указать на соч. Группа о рижской элегіи, о которомъ гіыло упомянуто раньше,
по поведу Тибулла. Изъ изданій новѣйшее принадлежитъ г. Луц. ЛГіаиеру (йергі<
ТеьЪпег).
охоту заниматься поэзіей. Поэтическое призваніе у него было такъ
велико, что онъ не могъ писать прозой, и всякій разъ какъ онъ брался
за перо, у него невольно выходили стихи. Видавшій его въ ритор-
скихъ школахъ Аврелія Фуска и Порція Латропа, Сенека, отецъ зна-
менитаго философа, замѣчаетъ, что когда Овидій произносилъ рѣчь,
то рѣчь его была не чѣмъ инымъ, какъ превращеннымъ въ прозу
поэтическимъ произведеніемъ. Потерявъ брата, едва достигшаго
двадпатилѣтняго возраста, Овидій, по желанію отца, долженъ быль
вступить въ государственную службу; но она такъ его тяготила, что,
прошѳдши лишь нѣсколько низшихъ должностей, онъ ее бросилъ съ
тѣмъ, чтобы имѣть больше времени для литературныхъ занятій.
Рано женившись, по волѣ отца, на женщинѣ, въ которой онъ нѳ ви-
дѣлъ гни достоинства, ни пользы», онъ вскорѣ развелся съ нею и
женился на другой, которая сама оставила его, хотя Овидій и не
могъ сказать о пей чего-либо дурного. Третья жена, отъ которой Ови-
дій имѣлъ дочь, Периллу, также писавшую стихи, сохранила къ себѣ
навсегда любовь мужа и пребыла до конца ему вѣрной супругой.

Съ того момента, какъ Овидій, устроивъ семейную жизнь, сво-
бодный отъ государственной службы, всецѣло предался поэзіи, жизнь
его тѣснымъ образомъ переплетается съ исторіей его литературныхъ
произведеній. Успѣхъ, встрѣченный Овидіемъ па первыхъ порахъ
его литературной дѣятельности, служилъ для него поощреніемъ къ
составленію новыхъ произведеній, которыя слѣдовали одно за дру-
гимъ очень быстро и увеличивали славу молодого поэта. Самыя пер-
выя ого стихотворенія, которыя онъ составлялъ еще въ школѣ, не
дошли до насъ. Нѣкоторыя изъ его произведеній раппяго періода
были впослѣдствіи сожжены въ сердцахъ самимъ авторомъ, хотя, по
его словамъ, и заслуживали вниманія. Но передъ нами все-таки на-
ходится длинный рядъ его юношескихъ произведеній, какъ-то: «Ге-
роиды», «Любовныя элегіи» (Ашогѳз), «Наука любви», «Средства
для лица» и «Лѣкарства отъ любви». Эти-то произведенія и отмѣтили
собой юношескій періодъ жизни поэта, у котораго, по собственнымъ
его словамъ, было нѣжное сердце, доступное стрѣламъ Купидона и
волновавшееся по ничтожному поводу. Къ этому періоду принадле-
жала также и его трагедія «Медея», о которой такіе писатели, какъ
Квинтиліанъ и Тацитъ, отзываются какъ объ одномъ изъ лучшихъ
произведеній римской драматической поэзіи. Со вступленіемъ въ зрѣ-
лый возрастъ, Овидій зткязисл отъ оплавленія легкомысленныхъ
стихотвореній любовнаго и подъ-часъ циническаго характера. Пло-
домъ этого новаго направленія были его большія полмы. «Превра-
щенія» (МѳитогрЬояез) и «Фасты», которыхъ, впрочемъ, певту не суж-
дено было окончить въ Римѣ.
Осенью 9-го года по Р. X. (762 отъ основанія Рима) послѣдо-
вало внезапное распоряженіе Августа, которымъ Овидій, довольна
близко по ясенѣ стоявшій къ семьѣ ето, высылался изъ Рима въ
отдаленный городъ Томы, лежавшій на сѣверозападномъ берегу Чер-
наго моря, неподалеку отъ устьевъ Дуная, на мѣстѣ нынѣшняго
Кюстенджи. Причина этой ссылки до сихъ пэръ остается неразъяс-
ненною. Самъ Овидій приводитъ въ объясненіе ея два обстоятельства
стихотворенія и какую-то ошибку (сагтѳп еі еггог). Первое обстоятель-
ство заключалось въ томъ, что Овидія обвиняли какъ развратителя
нравовъ, какъ «учителя грязнаго прелюбодѣянія*. Главную роль
при этсмъ играла «Наука любви», гдѣ поэтъ рисуетъ столько соблаз-
нительныхъ ларіянь сладострастія. Но это былъ, очевидно, толы-'
предлогъ. Произведеній соблазнительнаго рода было и до Овидія и
послѣ него нѳ мало въ римской литературѣ, и они никогда не служили
причиной къ административному преслѣдованію, Дѣйствительнымъ
поводомъ къ изгнанію поэта было другою рода преступленіе: ошибка.
Въ чемъ она состояла, Овидій нѳ хочетъ повѣдать своимъ читате-
лямъ, нѳ желая, по его словамъ, растравить этимъ раскрытіемъ раны
Августа,. Онъ позволяетъ себѣ только замѣтить, что вся вина его
въ токъ, что у него «были глава», что оиъ что-то такое видѣлъ,
чего ему видѣть нѳ слѣдовало. Должно быть, онъ быль свидѣте-
лемъ чего-то нехорошаго въ семействѣ Августа, вѣроятно, безирав-
ственности внучки Августа, Юліи, жены Эмилія Павла. Какъ бы то
ни было, Овидій въ одну псэднюю ночь осени 9 года нашей эры
долженъ былъ оставить 1‘нмъ и отправиться въ опасное ктаваие
въ далекую страну, населенную варварскими обитателями. Исторію
своего труднаго путешествія, какъ и трогательную сцену разставанія
съ родными, онъ описываетъ въ печальныхъ стихахъ третьей элегія
своихъ «Скорбей» (Тгіиііа) — сочиненія, которымъ онъ, изображая
своо бѣдственное положеніе на мѣстѣ изгнанія, старался разжалобить
тѣхъ, отъ кого судьба ѳго зависила. Единственнымъ утѣшеніемъ е”о
въ изгнаніи была литература. Тутъ онъ исправилъ и докончилъ своя
«Превращенія» и издалъ ихъ въ 15 книгахъ, тутъ оиъ подвергнулъ
совой обработкѣ я свои шесть книгъ «Фастовъ»; здѣсь онъ изобра-
жать свою печальную судьбу въ скорбныхъ элегіяхъ, носящихъ на-
званіе Тгізііа, отсюда посылалъ въ Римъ свои «Понтійскія письма>
(Ерізісіаѳ ех Ропіо), которыя въ сущности были такими же скорбными
элегіями, какъ и Тгізііа; тутъ онъ написалъ ѣдкую сатиру на еднего
изъ своихъ недруговъ, подъ заглавіемъ ІЬіз (названіе египетское
птицы), и дидактическую поэму о рыболовствѣ подъ названіемъ На-
Ееиііса. Но восемь лѣтъ тягостнаго изгнанія поэта, тщетно хлопотавшаго
о возвращеніи у Августа и потомъ у Тиберія, сломили Овидія. Онъ
умеръ въ 17 г. по Р. X. въ Томахъ и погребенъ, по свидѣтельству
Іеронима, въ окрестностяхъ этого города.

Въ настоящемъ очеркѣ мы можемъ только коротко познакомить
читателей съ содержаніемъ много численныхъ произведеній Овидія, и
начнемъ съ <Героидъ», которыми начинаются сочиненія Овидія въ
печатныхъ изданіяхъ.

Подъ именемъ < Героидь» (НегоИеа) у Овидія разумѣются лю-
бовныя посланія женщинъ героическаго періода къ своимъ мужьямъ
или возлюбленнымъ. Такого рода посланій имѣется въ сборникахъ
сочиненія Овидія двадцать-одно. Не не всѣ они признаются под*
-Гивными. Нѣмецкіе ученые прямо отвергаютъ шесть послѣднихъ
героидь, исключая ихъ изъ списка произведеній Овидія, какъ не-
достойныя талантъ даровитаго поэта. Но это еще Вопросъ спорный.
Больше всего основаній къ заподозряванію 1б-й героиды (Посланіе
Сафо къ Фаону), которой нѣть въ древнѣйшихъ спискахъ сочиненій
Овидія. Нѣкоторыя изъ «Героидь», какъ 1-я (Пенелопа къ Улиссу),
2-я (Филлида къ Демо фонту). 4-я (Федра къ Ипполиту), 5-я (Энона
къ Парпсу), 6-я (Ипсипила къ Язону), 7-я (Дидопа къ Энею), 10-а
(Аріадна къ Тевею) и 11-я (Конака къ Макарею), не смотря на то, что
это—раннія произведенія поэта, поражаютъ необыкновеннымъ мастер-
ствомъ, съ какимъ поэтъ владѣетъ предметомъ, легкостью, съ какою
онъ распоряжается миѳологическими преданіями, и особенно ловкостью,
съ какою онъ воспроизводитъ мысли и чувства избранныхъ лицъ,
вездѣ блистая остроуміемъ и удачей оборота. Въ этихъ произведе-
ніяхъ Овидій примѣнилъ къ дѣлу свое ораторское образованіе, свою
способность къ увѣщательнымъ рѣчамъ, которыя, по словамъ ритора
Сенеки, были у него въ сущности поэтическія прозведенія, пере-
ложенныя въ прозу. «Герсиды», гдѣ любящія, нераздѣленныя раз-
стояніемъ отъ предмета своей любви женщины увѣщеваютъ своихъ
мужей или возлюбленныхъ скорѣе къ нимъ возвратиться, или, опла-
кивая свое одиночество, упрекаютъ ихъ въ невѣрности и жестокости,
суть тѣ же увѣщательныя рѣчи, только писанныя, вмѣсто прозы,
стихами *).

Настоящій поэтическій талантъ Овидій проявилъ не въ этихъ
увѣщательныхъ рѣчахъ, переложенныхъ въ стихи, не въ этихъ
стихотвсрпо-ритсрическихъ упражненіяхъ, и не эти произведенія
обратили на него вниманіе публики. Произведеніями, которыя ра-
зомъ сдѣлати Овидія л’оЛиицемь публика и которыя, повидимому,

*) Съ содержаніемъ лгиіг тюбпгвнхъ сосхавій читатель нежетт гсннвкляшъзя по
изложеніе его въ моихъ Леквілг» со исторіи римской литерилури (Курсъ П), стр. 210
и слѣд. Нѣкоторыя изъ героидь были переледенк въ старое время на русскій язикъ.
Первыя изъ нихъ переведены Мерзляковымъ.
всего болѣе обнаруживали его поэтическое призваніе, были его «Лю-
бовныя элегіи» (Ашогез). Главнямъ содержаніемъ этихъ юношески»
элегій, полныхъ свѣжести чувства, легкости и граціи изображенія,
послужила любовь поэта къ молодой женщинѣ, которую онъ воспѣ-
ваетъ подъ вымышленнымъ именемъ Коринны. Элегіи эти бшя
написаны поэтомъ сначала въ пяти книгахъ; но двѣ книги были
впослѣдствіи уничтожены самимъ авторомъ, и намъ осталось только
49 элегій, раздѣленныхъ ва три книги.

Первая элегія первое кньік служить для всѣхъ этихъ і.роизведеній вступле-
ніемъ. въ которомъ Овидій прямо заявляетъ, что его поэтическое призваніе -вос-
пѣвать любовь, это онъ пытался было писать героическую поэму, но богъ любм
не допустилъ его до эгого, и онъ вмѣсто важнаго гекзаметра вдругъ заговорил-
элегическимъ размѣромъ, гдѣ каждый второй стихъ состоитъ (по понятіямъ древ-
нихъ грамматиковъ) только изъ пяти стопъ *), т.-е. сталъ писать пѣсни любви

Славятъ доспѣхи и войны сбирался я строгимъ размѣромъ,
Чтобъ содержанью вполнѣ быль соотвѣтственъ и строй.

Всѣ были ровны стихи. Но вдругъ Купидонъ разсмѣялся,
Оі ь изъ второго стиха ловко похнтавг сто іу.

У поэта не было еще достойнаго предмета для любовныхъ изліяній, его сердце
еще не было тронуто страстной и мучительной любовью. Пущенная въ него стрѣла
Купидона районъ разрѣшила недоумѣнія.

Нѣтъ у меня предмета, приличнаго легкимъ размѣрахъ
Отрока иль дорогой дѣвушки въ длинныхъ кудряхъ.

Гакъ ропталъ я. Но онъ, колчанъ растворивши, не медля
Выбралъ ва горе ное мнѣ роковую стрѣлу.

Сильнымъ колѣномъ согнувъ полумѣсяцемъ хукъ иснрквленлый
„Вотъ же-сказалъ овъ—воспѣть можешь ты это, пѣвецъ:"
Горе несчастному мнѣ! Какъ мѣтки у мальчика стрѣлы!

Вольное сердце горитъ, въ мемъ воцарилась любовь.
ІІІестестопныкъ стихомъ начну, млгистспнымъ окончу;

Битвамъ желѣзнымъ и ихъ пѣснямъ скажу я: прости!
Миртомъ прибрежнымъ теперь украсъ золотистыя кудри,
Муза, и въ пѣсню вводи только одиннадцать стопъ ♦♦).

Затѣмъ въ слѣдующихъ элегіяхъ первой книги передъ нами раскрываете* по-
слѣдовательная исторія любви и любовныхъ отношеній созта къ Кориннѣ. Въ 24
злегіи, поэтъ, пронзенный стрѣлой Купидона, не знаетъ себѣ кокая:

Чтобъ эго значило? Все какъ будто жестка мнѣпостеля,
И одѣялу нигдѣ мѣста сыскать не могу

Цѣлую долгую ночь провелъ въ безсовяицѣ томной;

Какъ ни ворочался я, больно усіадымъ костямъ
Я бы почувствовалъ, кажется, еслибъ томился любовью.
Иль незамѣтно она въ сердце вллваегъ свой ядъ?

Подлинно гакъ! Вонзились мнѣ въ сердце колючія стрѣлы
___________И побѣжденную грудь злобный смущаеіъ Амуръ ♦*♦).

*)	Собственно лентажлтрь іеті, тотъ же гевзаметрь, только съ лвіма •сѣч’-аиип
стопами.

**	) Переводъ Фета.

**	*) Переводъ Фета.
Въ 3-Й элегія происходитъ объясненіе поэта въ любви съ ІСоринноС; въ 4-й
ян видимъ уже сближеніе любяпилк въ & й та-ть гѵрле.-гаустъ свою побѣду и
рисуетъ свое наслажденіе ярко чувственными красками:

Солнце палило, и только полуденный часъ миновалъ.

Членамъ давая покой, я на постелю прилегъ.

Часть пріоткрыта была н часть закрыта у ставней,
Въ комнатѣ былъ полусвѣтъ, тотъ, что бываетъ въ лѣсахъ.

Сумерки также сквозятъ во слѣдъ уходящему Фебу,
Или когда перейдетъ ночь, а заря не .взошла.

Должно гакой полусвѣтъ для застѣнчивой дѣвы готовить:
Въ немъ-то укрыться скорѣй робкій надѣется стыдъ.
Вижу, Коринна идетъ, и пояса нѣтъ на туникѣ,

Плеча бѣлѣютъ у ней подъ распушенной косой.

Семирамида роскошная гакъ проходила на ложе,
Ніи Дакса, чрас/’й милая многимъ сердцамъ.

Я тунику сорвалъ; прозрачная мало мѣшала,

А между тѣмъ за нее дѣва вступила въ борьбу.

Но какъ боролась она! какъ бы не желая побѣды:
Было легко побѣдить ту, что себя предала.

Тутъ появилась она очамъ безъ всякой сдсжды,
Безукоризненно все тѣло предстало ея.

Чтб за плеча и чтб за руки тогда увидалъ а!

Такъ и хотѣлось пожать формы упругихъ грудей!

Какъ йодъ умѣренной грудью скруг.ю весь станъ развивался,
Юность какая видна въ этомъ роскошномъ бедрѣ!

Чтожъ я хвалю по частямъ? Чтб видѣлъ я, было прекрасно.
Еслибы мнѣ довелось чаще такъ полденъ встрѣчать ♦)!

6-я элегія открываетъ намъ препятствія къ свиданію любовниковъ, 7-я ссору
ихъ, 8-я опасность измѣны со стороны Корилны; иъ 9-Й, 10-й, 11-Й н 12-й поэтъ
находится въ подсженіи, въ которомъ требуются большія усилія, чтобъ удержать за
собою любовь подруги; въ 14-й Коринна является уже потерявшею часть своей
красоты, чтб указываетъ на возможность измѣны ей со стороны самого Овндік.

Любовная связь поэта съ Боринной служитъ предметомъ и двухъ остальныхъ
книгъ элегій, но не исключительнымъ. Ьъ 4-й элегіи второй книги поэтъ при-
знается, по уиъ способенъ влюбляться зг женшипу самыхъ рачнооб^-пыхі. ка
чествъ; въ 10-й опъ заявляетъ своему пріятелю. Гредину, чго любкгь одно-
временно двухъ женю инь. Правда, онъ еще прсд-»лжа<ть рех::овать свою воілюб-
ленную (5-я элегія второй книги) и скучаетъ безъ пея у себя на родинѣ (16-я
элегія), ; ю въ элегіяхъ шуетьНі книги нѣжны иъ эт в опі ев іямъ уже настаетъ конецъ,
ІІо&ть уже часто жалуется на измѣну подруги и заявляетъ, что не можетъ до-
лѣе переносить этой измѣны, хотя и нридлается, что ратттмм. съ КоряяноЙ еыу
очень трудно. Наконецъ онъ даже сожалѣетъ, что воспѣвалъ ее и сдѣлать из-
вѣстною своими стихами. Но онъ желалъ бы, чтобъ его восхваленіямъ не прида-
вали вѣры: мало ли чтб говорятъ поэты? Въ 15-й элегіи третьей книги онъ про
сдается съ любовною элегіей, полагая при этомъ, что отъ свояки стихами доста-
вилъ тже талую же глазу детигнант, среди «горыхъ оггь родчіек, вакую твх>
гвэреиін Кигу-гла доставили Веронѣ, а пронснедгнія Вкрпшія — і’ійнттѣ. Мсаду

*) Переводъ Фет». Жаль, что талантливый переводчикъ ограничился только тремя
элегіями первой книги, да одною—второй.
элегіями второй книги нужно отмѣтить 6-ю, кыіисаиную, въ подражаніе Катуллу,
на смерть попугая и переведенную па русскій языкъ Фетомъ, а между элегія»
третьей книги 9-ю, одну изъ лучшихъ элегій Овидія, которая написана па смерть
Тибулла, смерть, сильно поразившую воображеніе молодого поэта, пѣвца Коркины
Поэіъ указываетъ съ удареніемъ на несправедливость судьбы и беззащитность
человѣческой природы, благодаря ко горой отъ могучаго поэта ничего не осталось,
кромѣ горсти пепла, могущаго помѣститься въ небольшой урнѣ.

«Любовныя элегіи» Овидія, какъ сказано выше, произвели боль-
шое впечатлѣніе въ римскомъ обществѣ: его Коринна, до собствен-
нымъ словамъ поэта, прогремѣла по цѣлому Риму. Авторская слава
Овидія была упрочена, хота ему' еще рано было сравнивать себя
съ Катулломъ и Виргиліемъ. Неизсякаемое остроуміе, невѣроятная
бойкость стиха, песелзсть, отяровендость, яркость картинъ и ве<і-
этотъ необыкновенно своеобразный литературный талантъ дали пѣвцу
Коринны безспорное мѣсто рядомъ съ Тибулломъ и Проперціемъ, чтс
указывается и Квинтиліаномъ. Но въ его произведеніяхъ встрѣ-
чается ле мало замусгвсйаній у его пъедиѳігівешпіЕОВ?,. въ особен-
ности у Тибулла. Той силы чувства, той искренности страсти, кото-
рою отличаются элегіи рано умершаго пѣвца Деліи, у Овидія, однако,
мы не встрѣчаемъ; въ замѣнъ этихъ свойствъ онъ щеголяетъ нагою
чувственностью, соблазнительными картинами и легкомысленнымъ
отношеніемъ ко всякой скромности въ любовныхъ отношеніяхъ. По
всему этому не ему, а Тибуллу принадлежитъ пальма первенства
въ римской любовной элегіи. Но любовная элегія была только нача-
ломъ поэтической дѣятельности Овидія: ему предстояло еще обшир-
ное поприще.

Разставшись съ любовною элегіей, Овидій не разстался съ эро-
тическою поэзіей. Еще въ одной изъ своихъ элегій второй книги онъ
заявилъ, что занимается составленіемъ сочиненія, которое явилось
подъ заглавіемъ: «Наука любви» (Агз атаіогіа, Агя атапіі). Двѣ
первыхъ книги этой дидактической поэмы, написанной элегическимъ
размѣромъ, даютъ наставленія мужчинамъ, какъ соблазнять жошпииъ
(первая книга) и какъ сохранять ихъ привязанность (вторая книга),
а въ третьей содержатся наставленія для женщинъ, какъ привлекать
къ себѣ мужчинъ и какими средствами удерживать ихъ расположеніе.
Эта послѣдняя книга, наиболѣе безцеремонная по содержанію, и пріоб-
рѣла Овидпо репутацію развратителя семейныхъ нравовъ, хотя онъ
впослѣдствіи заявлялъ, что имѣлъ въ виду нѳ порядочныхъ жен-
щинъ, а женщинъ вольнаго поведенія. Въ литературномъ отношеніи
«Наука любвиі есть мастерское произведеніе и чрезвычайно инте-
ресно для всякаго, кто хочетъ ближе познакомиться съ картиной
семейныхъ и общественныхъ нравовъ перваго времени римской им-
періи. Овидій вполнѣ владѣетъ предметомъ, съ любовью отдѣлываетъ
аждую подробность и передаетъ налъ бездну чертъ истинной жизни
римскаго общества, блестящаго по внѣшности, но глубоко подточен-
наго разъѣдающимъ червемъ частной и публичной безнравственности.

«Наука любви» вышла въ свѣтъ къ 1-му или ко 2-му году по
Р. X. (764 али 755 Рима). Она, согласно заявленію самого поэта,
подверглась рѣзкимъ осужденіямъ со стороны людей, которые не
наіода-ш удовольствія въ соблазнительныхъ кяртипахь, представ-
лявшихъ опасность для чистоты семейныхъ нравовъ. Это обстоя-
тельство, вѣроятно, и было причиной, по которой Овидій вскорѣ
рѣшился написать другую дидактическую поэму, гдѣ предлагаетъ
уже «Средства» или «Лѣкарства оть любви» (Еѳше&іа ашогів). Поэма
эта написана въ одной книгѣ. Поэтъ заявляетъ, чтс нужно забо-
титься о пресѣченіи любовной болѣзни да первыхъ же порахъ, а
если нельзя порвать съ нею разомъ, то слѣдуетъ подождать благо
пріятнаго времени, когда человѣкъ болѣе способенъ къ врачеванію,
Главное, слѣдуетъ избѣгать праздности, которая питаетъ любовь и
поддерживаетъ ее. Ворожба и зелья противъ- любви не помогаютъ.
Очень важно представлять себѣ недостатки женщины, отъ любви къ
которой стараешься избавиться. Надобно избѣгать случаевъ столк-
новенія съ предметомъ своей страсти. Но не слѣдуетъ разрывать эти
отношенія ссорой, которая не всегда ручается за предохраненіе отъ
новаго сближенія. Не слѣдуетъ также вѣрить ни словамъ, пн сле-
замъ женщины. Не нужно читать эротическихъ поэтовъ. Надобно
избѣгать нѣкоторыхь видовъ пищи и быть умѣреннымъ въ употреб-
леніи вина. Относительно нѣкоторыхъ наставленій ноэть долженъ
умолчать, чтобы его снова пе обвинили въ безстыдствѣ.

Ранѣе этого, равно какъ и предыдущаго, сочиненія написано
было Овидіемъ дидактическое сочиненіе о «Средствахъ для лица»
(Мв&сатіна Гасіеі, какъ оно обыкновенно называется). Но отъ этого
сочиненія до насъ дошелъ только отрывокъ въ сто стиховъ. Поэтъ
въ «Наукѣ любви» признается, что онъ употребилъ много труда на
отдѣлку этого сочиненія.

Овидію было около сорока-пяти лѣтъ, когда онъ окончилъ и
издалъ «Науку любви» и затѣмъ «Средства отъ любви». Далѣе въ
этомъ направленіи идти было нельзя. И вотъ мы видимъ его уже
занятымъ серьоэпыми трудами. Незадолго до ссылки, онъ окончилъ
поэму, важный трудъ по древней миѳологіи, подъ заглавіемъ «Пре-
вращенія» (МсіашогрЪозез). Въ тоже время онъ былъ занялъ рим-
скими религіозными древностями и приготовилъ цѣлую половину со-
чиненія о праздничныхъ дняхъ Рима, подъ заглавіемъ Еазіі (Ка-
лендарь).

Передѣланная и изданная на мѣстѣ ссылки въ 15-ти книгахъ,
поэма < Превращенія » есть самое большое сочиненіе Овидія и прк
надаежить къ числу капитальныхъ произведеній римской лига-
туры. Оно раскрываетъ предъ нами въ ясномъ и превосходно обра-
ботанномъ повѣствованіи до двухсотъ греческихъ и частью рим-
скихъ миѳовъ, относящихся къ превращеніямъ, начиная съ хаоти-
ческаго состоянія вселенной до превращенія Юлія Цезаря въ звѣзду.
Обработать поэтически такой огромный матеріалъ, хотя уже служив-
шій не разъ предметомъ произведеній александрійскихъ поэтовъ, было
дѣло не шуточное, но въ томъ-то и обнаружилась сила литератур-
наго таланта Овидія, что онъ не только совладалъ съ этой массой
матеріала, связавъ его хронологическі я) нитью, но и съумѣлъ сдѣ-
лать изъ него сочиненіе, столько же интересное по содержанію,
сколько легкое и пріятное по изложенію. Нѣкоторыя натяжки въ объ-
ясненіяхъ, повторенія и иногда противорѣчія представляются въ по-
добномъ случаѣ весьма незначительными недостатками, легко иску-
паемыми необыкновенною живостью разсказа и чарующею легкостью
стиха, только ему одному свойственною и нигдѣ больше въ латмл-
ской литературѣ не встрѣчающеюся.

Уваженъ, въ короткихъ чертахъ, на содержаніе этого сочиненія.

Въ нервой тайгѣ говорится о томъ, какъ въ началѣ вся природа—и море, 
земля, и небо--представляла хаоеь. Богъ отдѣлилъ небо оть земли, зоду отъ зеки
и чистый воздухъ отъ тумана.

Прежде земля и вода и небесные чудные своды,
Вся отовсюду природа была одинакова видомъ
И называлась хаосомъ, какъ дикая грубая масса,
Груда лѣнивая, гдѣ въ постоянной враждѣ межъ собою
Споры другъ съ другомъ вели не сплоченныхъ существъ элементы.
Не было тамъ ни 'Гитана, который свѣтить бы вселенной,
Но обновляла въ юяѣстьый періодъ рохвъ свсеаг- Геба.

Не утверждалась земля въ окружавшей ее атмосферѣ
Осью своей, какъ съ обоихъ концовъ равновѣсная тяжесть,
И не сжимала земли Амфитрита въ объятіяхъ влажныхъ,
Руки свои протянувши по дальнимъ скрамнамъ суши!

Гдѣ находилась вода, гакъ и воздухъ въ смѣшеньи съ землею,
Тахъ что вода не казалась жидкою, воздухъ прозрачнымъ,
Суша достаточно твердою. Все было въ видѣ превратномъ,
Все было въ вѣчной борьбъ. Ибо въ тѣлѣ одномъ совмѣщалось
Мягкое съ ічернымъ, п холоднымъ горячее, съ влажнымъ сухое,
Съ тяжеловѣснымъ и плотнымъ—лишенное всякаго вѣса.

Богъ и могучая селя природы борьбу прекратили,
Врозь раздвинувши небо съ землей, съ океанами сушу,
А съ невѣсомымъ эѳиромъ плотнѣйшій строеніемъ воздухъ *).

Тогда въ водѣ появились рыбы, на сушѣ звѣря, въ воздухѣптецы. Человѣп
появился послѣ всего. Сначала былъ на землѣ золотой вѣкъ, а по низверженіи жъ

♦) Переводъ г. Матвѣева. Превращенія Публія Оізди Назона. Москва, 1874—1Я7Ь
тартаръ Сатурна Юпитеромъ, насталъ вѣкъ серебряный, затѣмъ мѣдный и на-
сопецъ желѣзный, когда появились на земгѣ всякія преступленія. Возмутились
противъ Юпитера гиганты. Изъ ихъ крови родилось ьечестивое племя- Ликаоаа,
нечсстнвѣйпіагс взъ людей, Юпитеръ превратилъ въ волка, а остальныхъ людей
потребилъ потокомъ. Спасщіеся отъ общей гибели Девкалонъ и Пирра ироизвеіи
новыхъ людей изъ камней. Между животными, которыя народились послѣ потопа,
былъ огромный змѣй Диоонъ, котораго убилъ Аполлонъ и учредилъ въ честь ьтой
побѣды пиѳійскія игры, на которыхъ побѣдитель получалъ сначала дубовый вѣ-
нокъ. Лавръ появился послѣ, когда Аполлонъ превратилъ въ это дерево Дафну
за отверженіе его любви. Всѣ рѣки квилясь къ Пенею, отцу Дафны, съ выраже-
ніемъ участія, кромѣ Ннаха, который тогда оплакивалъ свою дочь Іс, обезчещен-
ную Юпитеромъ и превращенную въ корову. Отданная Юноной на храненіе сто-
глазоыу Аргусу, она освобождается отъ него Меркуріемъ, который усыпилъ его
разошлемъ о превращеніи нимфы Спринги въ ласточку, и получаетъ снова об-
разъ женщины. Отъ связи съ Минтеромъ у То родился сынъ Оияфъ, затѣявшій
споръ съ Фаэтономъ о иодлснности происхожденія послѣдняго отъ солнца или
Аполлона

Им^рлх кіига. Отп равняйте і. къ отцу, 1 (пилонъ вы простъ у него ногоснигу
съ огненными конями въ доказательство своего происхожденія отъ Феба, но, не
справившись съ ними, зажегъ землю, отъ чего почернѣли эеіокы, Ливія обратилась
въ высохшую пустыню, а самь онъ, пораженный Юпитеромъ, угалъ въ рѣку Эри-
данъ (Но). Сестеръ его, Гелгадъ, за то что онѣ стали оплакивать брата. Юпитеръ
превратилъ въ деревья (ольхи), а родственника его по матери, Цигна, въ птицу
(лебеда). Осматривая небо и землю, сострадавшую отъ пожара, Юпитеръ влюб-
ляется въ аркадянку. охотнику Каллисто, и улевлетьоряето евзю етрасль, и. чтб
Юнона превращаетъ Каллисто въ медвѣдицу. Юпитеръ превращаетъ ее въ звѣзду
этого имени (Большую Медвѣдицу), а родившагося отъ нея сына своего Арвада -
въ Малую Медвѣдицу. Юнона, испросивъ у Океана и Ѳетиды, чтобы новая
звѣзда не купалась въ морѣ, отправилась на небо на крыльяхъ павлиновъ съ раз-
рисованными посредствомъ глазъ Аргуса хвостами. Подобная перемѣна произошла
и съ другою птицей, съ ворономъ, который изъ бѣлаго сдѣлался чернымъ послѣ
того какъ разболталъ Аполлону объ измѣнѣ его любовницы, Корониды. Отъ этой
Корониды и Аполлона произошелъ сынъ Зскулапій. который быть воспитанъ въ
пещерѣ кентавра Хирона, гдѣ Окирроя, дота кентавра, предсказала ему будущее
его значеніе и была за это обращена въ кобылу. Отецъ ея напрасно молилъ
Аполлона, юторыі въ это время пасъ ста .а вь Элидѣ, увлеченный любовь*;.
Меркурій воспользовался этимъ любовнымъ настроеніемъ пастуха, чтобъ украсть
его стадо: воровство это было ьамѣчеыо деревенскимъ старикомъ Еаттсмъ, кото-
раго Меркурій превратилъ въ камень. Влюбившись затѣмъ въ дочь Кенрога,
Герсу, Меркурій превращаетъ ея завистливую сестру въ каменную статую. Въ
слѣдъ за этимъ сто потребовалъ къ себѣ отецъ, который далъ ему изрученіе—пре-
гнать къ берегу быковъ сидонск&іо царя. Тамъ играла дочь царя Агееора, Европа,
которую, цревратиишнсь въ быка, Юпитеръ увозитъ по морю на Критъ.

Третья книга говоритъ о превращеніи лктеона, увидѣвшаго наготу Діаны,
въ оленя и о растерзаніи его своими ж? собаками, о мести Юноны Семслѣ, ма-
тери Вакха, сгорѣвшей отъ молніи, объ ослѣпленіи Юноной Тирезія, о превра-
щеніи въ цвѣтовъ Нарцисса, о растерзаніи Пенѳоя, за оскорбленіе Зачла, вак-
ханками.

Въ четвертой книгѣ передаются разсказы, за пряжей, дочерей орхозенскаго
царя, Миніи, о несчастной любви Пнрама и Ѳисбы, о любви Марса и Венеры,
Солнца и Левкотои, Сальмакпды и Гермафродита. За непризнаніе божества Васи
снѣ превращаются въ летучихъ мышей, а пряжа ихъ въ виноградныя лозы. Юной*
мститъ Ино и Аѳаканту, просаавлявшихъ подвиги В&кххщ спутницы Ино пре-
вращаются однѣ въ скалы, другія въ птицъ. Кадмъ и его жеда, Гармонія, пре-
вращаются въ змѣй; Атлантъ превращается въ гору.

Въ пятой книгѣ Финей съ своими товарищами превращаются Персеемъ, пря
помощи головы Медузы, въ камни; музы разсказываютъ Паіладѣ иа Парнасѣ ра>
ныя исторіи и превращенія, между прочимъ о превращеніи Піервдъ, пхъ сопер-
ницъ. въ сордкъ.

Въ шестой книгѣ говорится о превращеніи ПалладоЕ лндянкн Арахмы, зна-
менитой ткачихи, за высокомѣріе въ паука, о превращеніи Ніобы Латоною въ
камень, о превращеніи ливійскихъ крестьянъ тою же Латоной въ лягушекъ, о
содраніи Аполлономъ съ сатира Марсіи, своего соперника въ игрѣ на флейтѣ,
кожи и объ образованіи во Фригіи рѣки Марсіи, о превращенія ѳракійскаго царя
Пирея съ его свояченицей Фнломеной въ птицъ, о похищеніи Бореемъ Ормѳід
дочери Эрехтея, и о прижитіи съ иею двухъ сыновей, у которыхъ выростилъ
крылья и которые принимаютъ участіе въ походѣ аргонавтовъ. ,

Бъ седьмой книгѣ рѣчь идетъ объ аргонавтахъ, о дѣйствіяхъ Медеи, вышед-
шей замужъ за Эгея, о попыткѣ его отравить Тезея, о вращдебныхъ-отношеніяхь
между Милосомъ и Тезсемъ, о нарожденіи въ Эгинѣ, послѣ моровой язвы, новаго
народа изъ муравьевъ священнаго дуба, о КеФалѣ. похнщеиногь Авророй и егэ
женѣ Прокридѣ, сдѣлавшейся жертвою своей ревности.

Восьмая книга говорятъ о Скиллѣ, предавшей Миносу отечественный городъ
Метру. отвергнутой Маковомъ и превращающейся вь жаворонка, объ умерщвле-
ніи Тегесмъ Минотавра при помощи Аріадны, которую, однако, онъ покнлдеп
па пустынномъ островѣ, и о превращеніи ея Вакхомъ въ звѣзду, о Дедалѣ и сынѣ
сго, Икарѣ, полетѣвшихъ на сдѣланныхъ себѣ крыльяхъ, которыя растаяли отъ
< олнца, о Тсзеѣ и Мъізагрѣ, ухазываі/гся Ахелоемъ превращенія гимфь въ Эхг-
надсяіе острова Филемона и Бавкиды въ деревья и др.

Въ девятой книгѣ идетъ рѣчь о борьбѣ Ахелоя съ Геркулесомъ изъ-за Дейл-
ниры, о гибели Геркулеса отъ одежды, пропитанной крсвью врага его, Несса, о
превращеніи Галанокды въ четвероногое животное, сестры Іолы въ крапиву, объ
Іслаѣ, превращенномъ Гебою въ юношу, Библидѣ, превращенной отъ безумной
любви къ брату Кавну въ источникъ, объ Ифисѣ, превратившейся въ день своей
свадьбы въ мужчину.

Въ десятой книгѣ Орфей теряетъ послѣ свадьбы свою жену Эврндику. Опла-
кивая ее, онъ пѣлъ о превращеніи Юпитера въ орла дхм похищенія Г&нямеда.
о любви Аполлона къ Гіацинту, превратившемуся по смерти въ цвѣтокъ, о пре-
вращеніи Пропетіідъ въ каменья, Керастовъ, житегей Кипра, въ быковъ, стагуі
Пигмаліона въ живую дѣвицу, Мирры въ дерево я Адониса въ цвѣтокъ.

Одиннадцатая книга говоритъ о превращеніи убившихъ Орфея еракіяп
въ деревья, о дарованіи Вакхомъ фригійскому царю Мидѣ дара все превращать
въ золото, о наказаніи Миды за состязаніе съ Аполлономъ въ музыкѣ оелюпли
утами, о сношеніяхъ Аполлона и Нептуна съ Лаомедономъ, объ освобождены
его дочери Гезіоны Геркулесомъ отъ морского чудовища, о женитьбѣ Пелем и
Ѳетидѣ, принимавшей разныя превращенія, о превращеніи Дедаліона въ ястребъ
о превращеніи Кейкса и его жены въ птицъ и о такой судьбѣ Эзака, сые
Пріама.

Въ двѣнадцатой книгѣ Пріамъ, не зная о превращеніи Эзака, оплакиваетъ
смерть его. Не было при погребальной церемоніи только Париса, который Аші
въ Греціи и уво&пль оттуда Елену. Греческій флотъ былъ задержанъ бурей въ Ав-
лидѣ и могъ выѣхать только во принесеніи въ жертву Ифягекіи, которая, впро-
чемъ, была подмѣнена ланью. Въ схваткѣ еъ Цигхомъ, которому пе приносило
вреда оружіе, Ахиллъ заду лаетъ его, но онъ превращается Нептуномъ въ лебедя.
Несторъ разсказываетъ исторію Кенеи, сдѣ давшейся мужчиной изъ женщины,
задушеннаго кентаврами и превращеннаго Нептуномъ въ птицу. Аполлонъ, пс
жагобѣ Нептуна на смерть Пвгна, направляетъ стрѣлу Париса въ Ахи на, кото-
рый и умираетъ.

Тринадцатая книга начинается споромъ Аякса и Одиссея объ оружіи Ахилла.
Аяксъ, наколовшись на мечъ, превращается въ цвѣтовъ. По взятіи Трои, Поли-
месторъ убиваетъ Полпдора, послѣдняго сына Пріама, а дочь этого послѣдняго,
Поликсена, приносится въ жертву праху Ахилла Несчастная Гекуба, потерявъ
сына и дочь, превращается въ собаку. Изъ пепла сына Авроры, Мейкона, обра-
зуются птицы. Эней, уходя съ сыномъ изъ Трои, находитъ пріемъ на островѣ
Делосѣ у Алія, дочери котораго, избѣгая греческаго плѣна, превращены были
Вакхомъ въ голубей. Сцюла, угрожающая Энею въ дальнѣйшемъ, ото страгство-
нанів, прежде была дѣвиза. Акадъ, убитый Полифемомъ изъ-за соперничества въ
любви къ Галатеѣ, превратился въ рѣку. Главкъ, влюбившійся въ Сцилду, пре-
вратился въ хэрскдго бога.

Канга четырнадцатая. Цирцея, ревнуя Сциллу къ Главку, превращаетъ ее
въ отвратительное чудовище, изъ котораго она потомъ превращается въ скалу
Эней спускается съ КумскоЙ Сивиллой въ преисподнюю и узнаетъ о превращеніи
спутниковъ Одиссея чарами Цирцеи въ свиней. Корабли Энея, прибывшаго въ
Лаціумъ, зажженные Туркомъ, превращаются въ нимфъ. Сожженная Ардея, сто-
лица Турна, превращается въ птицу. Самъ Эией дѣлается богомъ. Анаксарета,
отвергшая любовь Ифиса, превращается въ скалу. Ромуль сдѣлался богомъ подъ
именемъ Квирина, а жена его Герскнія богинею подъ именемъ Гбры.

Книга пятнадцатая. Нума слушаетъ въ Кротонѣ Пиѳагора, учившаго о пе-
реселеніи душъ людей въ животныхъ и о томъ, что въ мірѣ все находится въ
движеніи и все измѣняется. Жена Нумы. Эгерія, оплакивая мужа, превратилась
въ источникъ. Ее не могъ утѣшить Ипполитъ разсказомъ о своихъ несчастіяхъ и
возвращенный къ жизни Эскулапомъ подъ именемъ Вирбія. Появляется изъ земли
Тагесъ, научившій этрусковъ гаданію о будущемъ. Эскулапъ, привезенный рим-
лянами изъ Эпндавра въ формѣ змѣя, прекращаетъ моровую язву. Убитый Цезарь
превратился въ звѣзду. Послѣ него землею управляетъ Августъ, для котораго
пусть какъ можно позже наступитъ день переселенія ка небо.

Менѣе поэтично другое большое сочиненіе Овидія, котораго ему
не удалось окончить въ Римѣ, «Фасты* (Каяіі, Календарь). Въ сущ-
ности, это есть не что иное, какъ толкованіе къ римскому календарю,
гдѣ поэтъ слѣдитъ за днями римскихъ празднествъ, обращаясь въ
тоже время и къ небеснымъ свѣтиламъ, съ ходомъ которыхъ тѣсно
связано состояніе календаря. Говоря о римскихъ празднествахъ,

♦) Переводами отдѣльныхъ частей ,, Превращеній" у иксъ вь настоящемъ столѣтія
занимались, между прочимъ, Мерялячоэт, переведшій одинъ отрывокъ изъ 1-й книги
подъ заглавіемъ Дафна, и одинъ изъ 4-й, содъ заглавіемъ Пирама м Тисбе (См. его
Подражанія и Переводи 11), и Деларю (Опыты въ стихахъ 1835). Послѣдніе переводы
принадлежатъ і. Матвѣеву (Москва 1874—1876) и г. Клеванову. Переводъ г. Клавакова
сдѣланъ провой и не заслуживаетъ вниманія. какъ и всѣ переводы этого* автора. Отрывки
изъ 1-й книги переведены недавне г. Страт въ „Журн. Мие. Нар.ПрЛ (Августъ, 1880).
поэтъ понѳвожѣ обращается къ миѳологическимъ и истерическимъ
изслѣдованіямъ и служить, такимъ образомъ, для насъ однимъ изъ
важныхъ источниковъ для знакомства съ римскою миѳологіей. Пред-
метъ этого сочиненія, конечно, не поэтическаго свойства, чтб и от-
разилось на самомъ сочиненіи, которое далеко уступаетъ въ живости
и пріятности изложенія «Превращеніямъ». Оно нѳ окончено, такъ кшъ
обнимаете соб„й ляшь ;ыбмь первыхъ мѣсяцевъ, хотя постомъ е
было предположено объяснить происхожденіе и значеніе римскихъ
праздничныхъ дней всего года. Произошло это отъ того, что работа
требовала большою изученія, а изученіе это возможно было діх
Овидія въ Римѣ, городѣ, богатомъ библіотеками, но никакъ не въ
Тоъагь. гдѣ пришлось продолжать ѳгч изсякни ику. Поводомъ XI
нему была реформа календаря, предпринятая Августомъ за семь
лѣтъ до ссылки Овидія. Оно и посвящено было первоначально Ав-
густу, и только пересматривая свой трудъ по смерти послѣдняго,
Овидій посвятилъ его Гѳрианику. Вотъ начало этого сочиненія въ
переводѣ г. Безсонова*):

Янусъ великій, нашло временъ, мелчалнво бѣгущихъ!

Ты изъ верховныхъ одинъ видишь обратный свой тылъ
Будь благосклоненъ взждлмъ, трудомъ и стараньемъ которыхъ

Миръ вкусила земля- миръ разлился по морямъ.

Въ кровѣ твоемъ да пребудутъ отцы н народъ римскій съ ними!
Іы мановеньемъ, какъ ботъ, свѣтлый свой храмъ раствори.

Счастливый девь на разсвѣтѣ: въ устахъ и дутой его чтите,
Подлинно доброму дню добрая рѣчь лишь идетъ.

Тяжба и ссора пусть смолкнутъ, безумная стихнетъ обида;
Грубый я дерзкій языкъ, дѣло свое отложи.

Ведитпь, какъ воздухъ огьлмн блеститъ, куреньями полный?

Слышишь, какъ пламя трещитъ,- жжетъ киликійскій шафранъ?

Свѣтъ съ очага поднимается въ храмъ, горитъ лозодэта.

Отблескъ дрожитъ въ потолкѣ, льется сіянье вокругъ.

Въ чистыхъ одеждахъ Квириты идутъ на скалы Тарьей:

Свѣтелъ, капъ праздникъ, ихъ видъ, радостенъ бѣлый нарядъ
Новыя вѣтви собраны въ дикторскій пукъ, и сановникъ

Ьь пѵргурѣ новомъ, н етуть новаго консула ждетъ.

Тучные юнцы, ярма не подъявшіе, съ пастбищъ Фалксковъ,
Ждутъ ужъ, готовы принять скорый послѣдній ударъ.

Міръ весь вокругъ озпрад, ііі ниіеръ съ высотъ овосі4 власти
Видитъ повсюду, на всемъ, римскихъ владѣній печать.

Здравствуй, радостный день! Съ каждымъ разомъ возвратъ твой да будетъ
Счастливѣй: римскій народъ почесть тебѣ воздаетъ.

*) См. статью его въ IV томѣ „Ііропвлееьъ®: Ф&сты ЭвтдЦ, стр. г 56 и слѣд, Въ
иностранно! литературѣ капитальное изслѣдоваьіе принадлежитъ Меркелю. Оѵ
служитъ предисіовіекъ къ его изданію „Фастовъ‘ (Берлинъ, 1841). Иедыно шпплс сочи-
неніе Лакруа (іасгоіх): КесЪсгсЬез впг Іа геіуіоп дез Котаінз й’аріѣв Іе$ Гаяч
д’Оѵіде- Рагів, 1876.
Что же'? Какимг божествомъ назову я тебя, двуобразпый.

Въ Греціи нѣть для тебя равной иль сходной черты.

Вмѣстѣ повѣдай причину, зачѣмъ межъ боговъ одинокій

Взоромъ стремишься впередъ, взоромъ слѣдя позади?

Такъ разсуждалъ я умомъ, такъ спрашивалъ образъ бездушный:
Вдругъ освѣтился весь домъ свѣтомъ, невиднымъ дотоль.

Янусъ священный предсталъ мнѣ, странный двойнымъ своимъ дивомъ.

Я цѣпенѣлъ, поднялись волосы, грудь замерла.

Посохъ въ десницѣ держалъ онъ, клюзъ сжималъ лѣвой рукою.

Скоро въ переднихъ устахъ слышимы были слова:
„Вѣщій пѣвецъ, озабоченный днями! Стихъ отложивши,
Лъі.луигаб то, чтб жрлыъ, рѣчи въ умѣ впечатгЧй:
Хаосомъ древніе звали меня, я древній богъ м2ра

Слушай, тебѣ разскажу были сѣдой старины.

Воздухъ прозрачный и три остальныхъ элемента природа—

Огонь, и вода, и земля—глыбою были одной.

Масса разсѣлась: пламя поверхъ, і о близости воздухъ,
Къ низу осѣла земля, съ нею потоки слились.

Бывши дотолѣ громадой безъ виду, безббразной глыбой,
Я получилъ тогда ликъ, бога достойный оставь.

Но и теперь, какъ признакъ неправильной прежней фигуры,
Чтб у меня впереди, тоже найдешь и въ тылу.

Вотъ з ; пугая причина страяней тебѣ моей формы:

Въ ней уяснится тотчасъ трудъ и служенье мое
Все, чтб нп зришь, небеса, облака, и море, и землю,
Все то моей ждетъ руки, нужно замкнуть, отпереть,
Мнѣ одному лишь ввѣряется стража обширнаго міра,
Право крюкъ повернуть—право повсюду мое.

Я захочу—и выпущу міръ изъ подъ тихаго крова,

Пусть онъ свободно идетъ въ мірѣ просторномъ гулять.

Я не запру губительныхъ войнъ подъ крѣпкимъ запоромъ—

Кровью земля потечетъ, крови сопутствуетъ смерть!

Бъ небѣ Юпитеръ, входя-исходя ке минуетъ услуги

Вратника: съ Тбрами тамъ я предъ вратамл сижу.

Видишь, откуда имя мнѣ Янусъ. Когда же при жертвѣ

Жрецъ возложитъ пирогъ, соль примѣшавши къ мукѣ,
Странное имя услышишь. Патулціусъ. Клузіусъ, имя,
Коимъ въ молитвахъ меня смѣной взаимной зовутъ.
Это остатокъ древности грубой: различіемъ лрозвящъ

Думали вѣрно назвать двѣ стороны существа.

Каждая дверь о двухъ лицахъ: однимъ она смотритъ къ народу

Изъ дому вонъ, а другимъ смотритъ къ людямъ, во внутрь;
ИТвякъ привратникъ у ваптпхъ домовъ, сидя при порогѣ,

Видитъ того, кто вошелъ, видитъ исшедшаго вонъ.
Также точно и я, небесныхъ чертоговъ привратникъ,
Вижу за-р&зъ и востокъ, вижу и западный край.
Ты, чай, видалъ у Гекаты три развѣтвившихся лика,
Ибо она стережетъ три прекрасныхъ пути,
Также и я, чтобы мг.гъ не терять поворотами шеи,
Время не тратя, смотрю разомъ гуда и сюда.
Рядъ сочиненій, которыми Овидій обязанъ своей ссылкѣ, на-
чикается его скорбными элегіями, «Скорбями» (Тгіяйа), которыя
будучи впослѣдствіи собраны вмѣстѣ, въ числѣ пятидесяти, составялк
цѣлыхъ пять книгъ. При всемъ однообразіи тона, элегіи эти пред-
ставляютъ большой интересъ, знакомя насъ съ внутреннимъ состоя-
ніемъ поэта, заброшеннаго въ далекую, полуварварскую страну в
никакъ не могущаго примириться съ своей участью. Жалоба на
свою судьбу, ва тягость своего положенія, стараніе списаніемъ
своихъ страданій возбудить къ себѣ сожалѣніе въ Августѣ в до-
биться возвращенія въ Римъ — вотъ въ чемъ заключается содер-
жаніе элегій, которымъ поэтъ придалъ очсъь къ лпмъ идущее за
главіе: «Тгізгіа».

Изъ десяти элегій первой книги обращаютъ на себя наибольшее вниманіе
элегіи: 2-я, въ которой поэтъ описываетъ свое, полное опасностей, морское путеше-
ствіе въ Томы. 3-я, въ которой еаѵымк трогательными чертами изображается ецеи
разставанія Овидія съ домашними прв отправленія въ ссылку, и 6-я, гдѣ позп
выражаетъ нѣжныя чувства къ своей вѣрной и преданной женѣ, говоря, между
прочимъ, что она — женщина „достойная не столь несчастнаго, но не дучшаго
мужа4. Вторая книга, состоящая изъ одной длинной элегіи въ 578 стиховъ, об-
ращена къ Августу. Поэтъ раскаеваетси въ своихъ поэтическихъ прегрѣшеніяхъ
прежняго времени, осыпаетъ Августа лестію и всевозможными похвалами, и за-
являетъ, что сго нравы далеко не такъ дурны, какъ его сгихотворенія, что „жизнь
его цѣломудренна, а только муза шаловлива*. Овидій ссылается далѣе, въ свое
оправданіе, на вольность стихотвореній другихъ поэтовъ—греческихъ и римскихъ,
указываетъ на безстыдство мимическихъ представленій, говоритъ, что ппсап в
серьезныя произведенія—,Фанты*, трагедіи, „Превращенія*, и въ заключеніе проситъ
Августа перемѣнить по крайней мѣрѣ мѣсто ссихки на болѣе удобное и спокой-
ное. Элегіи остальныхъ трехъ книгъ обращены ямъ къ женѣ, дочери п друзьямъ.
Вь иігхъ не мало подробностей мучительной жизни ссыльнаго поэта и не мало тро-
гательныхъ картинъ, въ особенности, когда поэтъ больной обращается въ женѣ,
которая снимаетъ первое мѣсто въ его сердцѣ постоянно у него на устахъ, и
даже въ бреду, какъ ему говорили, онъ произноситъ ея имя. Такова 3-я влети
третьей книги. Интересно также его обращеніе (7-я элетія третьей книга.) мь
дочери, Периллѣ, которую поэтъ называетъ учевѣйшею, босНзьнпа, и котору»
проектъ не покидать занятія поэзіей. Красота и другія біага, говоритъ онъ. мо-
гутъ быть потеряны, но никто не можетъ отнять у-насъ дарованія. У него, у по-
эта. отнято все, семья, родича и прочее, чтд могло быть отнято, но Августъ бап
безсиленъ лишить его таланта н слава его останется при немъ: его будутъ читать
до тѣхъ поръ, пока существуетъ Римъ и будетъ взирать съ высотъ своихъ хол-
мовъ ка побѣжденный міръ. Въ 10-й элегіи той же книги содержится описаніе
страны, служащей мѣстопребываніемъ поэта. Онъ жалуется на суровость кл-
мата, на дикость жителей—сарматовъ, бессовъ и гетовъ, и съ грустью замѣчаетъ,
что такую-то строну, гдѣ совсѣмъ не слышится латинскаго языка, избрали для его
наказаніе. На эту же тему пагпеана и 7-я элегія пятой книги. Утѣшая въ 14-Й
элегіи этой книги свою жену, онъ, между прочимъ, говорить, что доставилъ ѵй
славу безсмертнаго имени, хватать ся честность и терпѣніе, и простъ гордиться
мнѣніемъ о ней своего мужа.
Новый рядъ произведеній, писанныхъ Овидіемъ въ изгнаніи,
составляютъ егс «Понтійскія письма» (Еріэіоіаѳ ех Роаіо), въ четы*
рохъ книгахъ. Содержаніе въ нихъ тоже, чтб и въ «Тгізііа»: жа-
лоба на свсю судьбу, на изгнаніе, на жизнь среди варварскихъ на-
родовъ. Этотъ постоянно минорный тонъ, наконецъ, утомляетъ чита-
тателя. Видно, что силы поэта уже надломлены; является нѣкоторая
вялость въ стихѣ и небрежность въ языкѣ, хотя все еще чувствуется
первостепенный талантъ, знакомый вамъ по другитъ произведе-
ніямъ Овидія. Всѣхъ писемъ съ Понта пъ этомъ сборникѣ сорокъ-
шесть. Они обращены большею частью къ родственнику поэта
по женѣ, Кв. Фабію Максиму. Къ корреспондентамъ Овидія принад-
лежали также: Секстъ Помпей, Брутъ, Грецинъ, Котта, Руфинъ,
Аттикъ и другіе, имена которыхъ не указываются. Два письма къ
женѣ. Вторая книга начинается письмомъ къ Гѳрманику, въ
которомъ поэтъ думалъ найти себѣ покровителя. Одно изъ наиболѣе
симпатичныхъ писемъ -письмо къ Макру, другу юности поэта, вмѣстѣ
съ нимъ путешествовавшему въ молодыхъ лѣтахъ въ Грецію и
въ Сицилію.

«Понтійскія письма» были послѣдними произведеніями Овидія.
Они прекратились не задолго до смерти поэта, въ 17 г. по Р. X.
Но они, вмѣстѣ съ скорбными элегіями (Тгізгіа), были не единствен-
ными литературными трудами, начатыми и оконченными поэтомъ
въ изгнаніи. Тамъ онъ написалъ эще нѣсколько другихъ произве-
деній, изъ которыхъ до насъ дошли два—одно сатирическаго характера,
другое — дидактическаго. Первое, подъ заглавіемъ іЬія (названіе
египетской птицы), преслѣдуетъ проклятіями недруга поэта, старав-
шагося повредить ему въ Римѣ уже послѣ изгнанія. Заглавіе его
взято Овидіемъ изъ Каллимаха, который въ подобномъ же сочиненіи
мститъ своему ненавистнику, поэту и грамматику Аполлонію Родос-
скому. Другое сочиненіе, дидактическое, носить названіе «Наііепііса».
Это — сочиненіе о рыболовствѣ, сочиненіе, въ которомъ поэтъ пе-
речисляетъ, между прочимъ, породы разныхъ рыбъ Чернаго моря и
пхь свойства. До пасъ дошелъ изъ него только отрывокъ въ 134
неполныхъ стиха, писанныхъ гекзаметромъ. Съ духомъ другихъ про-
изведеній Овидія сочиненіе о рыболовствѣ не имѣетъ ничего общаго,
«ггб дало поводъ нѣкоторымъ ученымъ отрицать принадлежность его
Овидію. Къ не дошедшимъ сочиненіямъ относятся1 позма на тріумфъ
Тиберія, панегирикъ Августу, написанный на гетскомъ языкѣ, сти-
хотвореніе на смерть Августа. Стихотворенія на свадьбу Фабія Мак-
сима и на смерть Моссалы, равно какъ и упоминаемая Квинтиліа-
номъ сатира на дурныхъ поэтовъ, написаны еще въ Римѣ. О сочи-
всвовіцли исторія іитерлтуры.	98
неніяхь, н-ісятцихъ имя Овидія, нс очевидно подложныхъ и белыпег-
частью принадлежащихъ среднимъ вѣкамъ, говорить нечего *).

Овидій неоспоримо принадлежитъ къ числу крупнѣйшихъ» пред-
ставителей римской литературы и къ первокласнымъ поэтамъ всѣхъ
временъ и народовъ. Нѳ смотря на легкомысленный характеръ зна-
чительной части своихъ произведеній, заставившій Квинтиліана при-
дать ему характеристическое в&іьлніе «іаясіі'пз», опъ читается съ жад-
ностью публикой не только своего времени, но и послѣдующаго.
Никто не считалъ себя въ правѣ оспаривать, что снъ обладалъ перво-
степеннымъ поэтическимъ талантомъ: въ этомъ смыслѣ прямо выра-
жался о немъ современникъ его, риторъ Сенека, затѣмъ сынъ послѣдняго,
философъ, и даже самъ Квинтиліанъ, сожалѣвшій только, что Овидій
нѳ управлялъ своимъ дарованіемъ какъ слѣдовало. Любовь къ про-
изведеніямъ Овидія перешла въ средніе вѣка, к этому обстоятель-
ству мы обязаны множественъ списковъ, въ которыхъ дошли до
насъ его произведенія. Овидіемъ кончается рядъ классическихъ по-
этовъ римской литературы и заключается высшая эпоха процвѣтанія
римской поэзіи. Эпоха эта была богата не одними впрочемъ перво-
степенными талантами. Рядомъ съ Виргиліемъ, Гораціемъ, Тибул
ломъ, Проперціемъ и Овидіемъ, дѣйствовали въ вѣкъ Августа на
литературномъ полѣ цѣлые ряды поэтовъ меныпаго значенія. Двад-
цать-восемь именъ, приводимыхъ Овидіемъ въ одномъ изъ «Понтій-
скихъ писемъ» (16-е письмо четвертой книги), далеко еще не исчер-
пываютъ всего контингента разныхъ эпиковъ, трагиковъ, коми-
ковъ, элѳгиковъ, дидактиковъ, современниковъ автора «Превраще-
ній» и «Любовныхъ элегій». Не и этотъ списокъ представителей
поэзіи въ Августово время достаточно показываетъ, какъ сильно
было литературное движеніе въ эпоху, нами разсматриваемую, въ
классическую эпоху римской поэзіи.

XI. Проза вь йп> Августа — Ииорпх: Тш Лигіі  Попеі Сробъ. — Оуічоы:
АзпіІ Пшіт, Мессш, Лакикъ, Бассіі Северъ. — Другіе розаы.

Вѣкъ Августа, какъ это было нами уже но разъ замѣчено, былъ
временемъ наибольшаго процвѣтанія въ Римѣ поэтической литера-
туры. Высшее развитіе прозы принадлежитъ цицероновскому вре-
мени, а пе времени Августа. Это послѣднее было для и ея не со-
всѣмъ благопріятно, по крайней мѣрѣ для тѣхъ двухъ видовъ, въ
которыхъ особенно роскошно развилась римская проза,—для исторіи

*) Капитальное изъ критическихъ игдагій всѣхъ произведеній Овидія принадижиъ
Меркелю, Лейпцигъ 1855—1862. Обыкновенно же сочиненія Овидія издаются но чмтям*-
Тажъ, есть изданіе любовтпъ стихотвореній—Фастозъ, Метаморфозъ в т. и.
к краснорѣчія. При новыхъ пзлитпчѳскихь обстоятельствахъ нѳ было
и» шиной свободы историческаго повѣстпопалія, ни того широкаго
простора, которымъ жило н при которомъ развивалось краснорѣчіе
въ республикѣ. Правда, упадокъ того и другого вида прозаической ли-
тературы не былъ замѣтенъ, пока еше дѣйствовали на литературномъ
поприщѣ таланты, воспитавшіеся въ республикѣ, и обнаружился нѳ
вдругъ; но въ концѣ правленія Августа литературная проза, стѣснен-
ная въ своемъ естественномъ развитіи, видимо переходитъ въ направ-
леніе, которое рѣзко выступаетъ наружу при ближайшихъ преемни-
кахъ Августа, направленіе, гдѣ форма преобладаетъ надъ содержа-
ніемъ, гдѣ строгость развитія мысли □рнпсг.этся въ жертву блестя-
щему обороту выраженія,—въ направленіе риторическое. Но, стѣсняя
исторію и краснорѣчіе, новая государственная политика нѳ заклю-
чала въ себѣ ничего враждебнаго ученой дѣятельности. Поэтому
ученая и техническая проза развиваются въ это время безпрепят-
ственно и служатъ какъ бы вознатраждевнмо за стѣсненіе, которому
подверглась проза литературная въ исторіи и краснорѣчіи.

Истерическая литература времени Августа была все-таки весьма
значительна. Въ особенности много сочиненій посвящено было со-
бытіямъ послѣдняго времени республики и обстоятельствамъ, сопро-
вождавшимъ переходъ ея въ имперію. Въ этихъ сочиненіяхъ, изда
в&вшихся обыкновенно въ видѣ мемуаровъ о недавно минувшихъ со-
бытіяхъ, видно было продолженіе борьбы партій, сдѣлавшейся затруд-
нительною въ политикѣ. Таковы были мемуары о Цицеронѣ, состав-
ленные знаменитымъ его вольноотпущенникомъ и другомъ Тирономъ,
о М. Брутѣ, написанные съ одной стороны Л. Кальпурглемъ Бибу-
ломъ, съ другой—Публіемъ Волуминіемъ. Представители партіи пере-
ворота также обращались къ'воспоминаніямъ о событіяхъ, въ кото-
рыхъ инъ удалось быть дѣятелями илп руководителями. Самъ Ав
густъ написалъ записки о своей жизни въ тринадцати книгахъ; пи-
сали записки и его ближайшіе сотрудники и совѣтники—М. Валерій
Мессала, Агриппа и даже Меценатъ. Наиболѣе выдающимся трудомъ
о времени междуусобныхъ зойнъ, предшествовавшихъ правленію
Августа, было сочиненіе, въ гаѳстзадцати книгахъ, Азинія Полліона,
о которомъ говоритъ въ своей одѣ (К, I) къ автору Горацій, какъ о
трудѣ, представляющемъ для его составителя много опаснаго риска,
ріепиш ориз аіеае. Но ни отъ этого труда, на который—именно
на то его мѣсто, гдѣ Аэиній Полліонъ отозвался съ похвалой о Брутѣ
и Кассіѣ—впослѣдствіи ссылался Крѳмуцій Кордъ въ своей защити-
тельной рѣчи въ сенатѣ, ни отъ другихъ, выше указанныхъ, намъ
ничего не сохранилось.

Представителемъ исторіографіи времени Августа служить Карам-

98’
зинъ римской литературы, Титъ Ливій. Овъ происходилъ изъ Падуі
(по древнему РяЛатіиш), одного изъ самыхъ древнихъ городовъ Италй,
основаннаго въ доисторическое время венетами, народомъ, которыЯ
нѣкоторыми учеными (Шафарикъ, Гильфердкнгъ) признается славян-
скимъ, и родился въ 695 г. отъ основанія Рима (59 до Р, X.). Обра-
зованіе онъ пслучилъ въ риторскихъ школахъ своего богатаго города
и затѣмъ, поселившись въ Римѣ, всецѣло предался литературнымъ
занятіямъ. Ни адвокатской, ни служебной карьеры онъ пе искахъ,
чтб, однако, не мѣшало ему сблизиться съ Августомъ и сдѣлаться
близкимъ его семейству. Но сближеніе съ Августомъ не было по-
водомъ къ стѣсненію его авторской независимости. Это доказывается
уже тѣ въ оЗстсп'.-елъствлмъ, что въ исторіи мѳхдуусобвой вѵ&ін
времени перваго тріумвирата онъ до такой степени стоялъ на сто-
ронѣ Помпея, что Августъ сталъ называть его помпеянцемъ, и въ
то же время нисколько не стѣснялся называть знаменитыми людыо.
Брута и Кассія, убійцъ Юлія Цезаря. Этимъ фактомъ даже воспохь-
зовался въ своей рѣчи гонимый при Тиберіѣ историкъ Кремуцій
Кордъ, защищая свое право ка независимость мнѣнія объ истори-
ческихъ дѣятеляхъ. Вся жизнь Ливія протекла въ литературныхъ
занятіяхъ, между которыми на первомъ планѣ стоитъ его колоссальный
трудъ о римской исторіи. Трудъ этотъ пріобрѣлъ ему, еще между
современниками, необыкновенную славу, какъ это видно изъ извѣстія
Пгкнія Младшаго обт. испанцѣ, пріѣхавшемъ въ Римъ толькм за
тѣмъ, чтобы взглянуть на знаменитаго историка, и затѣмъ немедленно
воротившемся къ себѣ на родину. Умеръ Ливій 75 лѣтъ оть роду,
въ 17 г. по Р. X.

Между литературными трудами Т. Ливія указываются древними
егс «Разговоры» (ГКаІо^і), содержаніе которыхъ, по словамъ философа
Сенеки, было столько же исторкчесяаго, сколько и филесорскаго ха-
рактера. Извѣстны были въ древности другія его философскія сочи-
чиненія, а также сочиненія риторическаго содержанія. На одно изъ
послѣднихъ указываетъ Квинтиліанъ, изъ котораго мы узнаёмъ, что
Ливій даетъ въ немъ сыну своему совѣтъ читать прежде всего Де-
мосеена и Цицерона, а затѣмъ ораторовъ, которые похожи на этихъ
главныхъ представителей краснорѣчія грековъ и римлянъ. Всѣ эти
сочиненія потеряны и не на нихъ основывается литературная слава
Т. Ливія. Она основывается на его «Римской исторіи».

Подлиннаго заглавія историческаго труда Ливія мы не знаемъ.
Самъ онъ называетъ его то «Лѣтописью» (Аплаіез), то «Исторіями»,
а въ рукописяхъ въ заголовкѣ идетъ просто счетъ книгъ сочиненія,
излагающаго дѣянія римскаго народа «отъ основанія Рима» (аЪ игЬе
сопйііа). Отъ сочиненія этого дошло до насъ только тридцать-пх*и>
книгъ, тогда какъ мы имѣемъ свѣдѣнія о ста-сорока-двухъ книгахъ,
въ которыхъ оно обнимало 745 лѣтъ жизни римскаго народа. До
насъ дошла лишь первая декада (10 книгъ), обнимающая римскую
исторію отъ начала до 460 года отъ основанія Рима (294 доР. X.),
затѣмъ третья, четвертая и половина пятой, излагающія ходъ со-
бытій отъ начала второй пунической войны, отъ 536 (218), до за-
воеванія Македоніи въ 586 (168) г. Отъ остальныхъ книгъ дошло
сокращеніе, нѣчто въ родѣ оглавленія, принадлежащее, какъ дума-
ютъ, Флору, писателю времени (такъ полагаютъ) Адріана. Но и это
сокращеніе дошло не вполнѣ: 136 и 137 книги въ немъ отсутству-
ютъ. Какъ бы то ни было, но историческій трудъ Ливія былъ ке
л<сальнымъ предпріятіемъ, на исполненіе котораго потребовалась
добрая половина жизни историка. Издавалъ онъ его но частямъ,
чтб не надо облегчало работу, доставляя автору возможность нахо-
дитъ поддержку своимъ усиліямъ въ сочувствіи публики, слѣдившей,
какъ видно на примѣрѣ испанца, за ходомъ его повѣствованія съ
живымъ интересомъ. На это постепенное обнародованіе исторіи Ливія
указываютъ и отдѣльныя предисловія ко многимъ книгамъ, и частныя
заглавія, сохранившіяся въ рукописяхъ, какъ, напр., такая-то книга
междуусобной войны, и ссылка схоліаста Лукана на четвертую книгу
этой войны и, наконецъ, встрѣчающійся у самого Ливія счетъ
книгъ отъ начала повѣствованія о какомъ нибудь важномъ отдѣлѣ
его исторіи, какъ, напр., о самнитскихъ и пуническихъ войнахъ.
Дѣленіе на декады принадлежитъ, по всей вѣроятности, не самому
Ливію, но оно относится во всякомъ случаѣ етце къ древности, какъ
это видно изъ упоминанія о номъ папою Геласіемъ (492 г. по Р- X.)
и однимъ древнимъ мартирологіежъ.

Приступая къ составленію цѣльной исторіи римскаго народа,
Титъ Ливій руководился не тѣмъ соображеніемъ, что эта исторія
нуждалась въ критикѣ ея первыхъ періодовъ и новомъ освѣщеніи
пескѣдующихъ. Соображенія его были 'чисто пра военнаго и па-
тріотическаго свойства. Бъ предисловіи къ своему труду онъ на
первыхъ же строкахъ замѣчаетъ, что какая бы участь ни постигла
начатое имъ предпріятіе, ему, вс всякомъ случаѣ, «доставитъ удоволь-
ствіе то, ЧТО И ОНЪ (въ числѣ многихъ другихъ историковъ) содѣй-
ствовалъ, пс мѣрѣ силъ, сохраненію памяти о дѣяніяхъ перваго на
землѣ зарода». Съ друі-сй стороны—продолжаетъ онъ- -будетъ для
него наградой, что, погрузившись всей душой въ древность, ояъ
будетъ отклоненъ отъ созерцанія столькихъ бѣдствій, которыя ему
пришлось пережить и которыя такъ долго терзали его отечество.
Ища такимъ образомъ нравственнаго удовлетворенія и успокоенія
зъ предшествовавшихъ эпохахъ римской исторіи, онъ, понятно, за-
ботится не столько о томъ, чтобъ освѣтить событія новымъ снѣгомъ,
провѣрить преданія но источникамъ, исправить ошибки, внесенныя
въ исторію его предшественниками, сколько о томъ, чтобы нарисо-
вать картину жизни римскаго парода, въ которой онъ самъ могъ бы
найти нравственную отраду среди современной ему общественной
неурядицы, а сограждане имѣли бы предъ глазами многочисленные
примѣры народной доблести, создавшей Риму величіе и безпримѣр-
ное могущество. «Въ знаніи исторіи—говоритъ онъ—то особенно
спасительно и плодотворно, что ты видишь поучительные образцы
всякаго рода изображенными на блестящемъ памятникѣ; изъ нея
ты можешь брать для себя и для сзоего государства то, чему слѣ-
дуетъ подражать, равно какъ и то, чего ты долженъ избѣгать, что
отвратительно по началу и отвратительно по концу». Отсюда все
его усиліе направлено къ тому, чтобы показать своимъ читателямъ,
па каквхъ -іраваль воспиталась величіе Рима, эдкіз люди ч кякія сред
ства способствовали этому величію и какъ паденіе нравовъ, вэзростая
болѣе я болѣе, привело римляпъ къ безотрадной эпохѣ, которой историку
пришлось быть свидѣтелемъ. Онъ желаетъ пробудить въ согражданахъ
уснувшее чувство долга и великихъ дѣлъ прежняго времени. Въ
виду такой задачи, онъ употребилъ все свое историческое искус-
ство на то, чтобы подѣйствовать на воображеніе и чувство чи-
тателя изображеніемъ великихъ событій, подвиговъ самоотверженія,
которыми полна римская исторія, примѣровъ гражданской честности,
патріотической гордости, актовъ государственной мудрости. Доблесть
римскаго народа, ѵігіпз рорпіі гоілапі—вотъ выраженіе, которое онъ
употребляетъ съ особенною любовью, вотъ идеалъ, который свѣтятъ
ему въ римской исторіи. Изслѣдованіе же событій и критическое
отношеніе къ письменнымъ и устнымъ преданіямъ для него дѣда
второстепенное и мало его касающееся. Онъ не изслѣдуетъ, ие
обращается къ первоначальнымъ источникамъ, а пользуется айна-
листами, повѣряя ихъ одного другимъ, становясь па сторону того
ели другого, и считаетъ ручательство въ подлинности факта вполнѣ
достаточнымъ, если паходитъ у своихъ предшественниковъ согласіе
въ его передачѣ. Онъ нерѣдко упоминаетъ о древнихъ законахъ,
договорахъ, полотняныхъ книгахъ и другихъ документальныхъ
источникахъ римской исторіи; но нигдѣ нѳ видно, что онъ былъ
знакомъ съ этими источниками непосредственно, а не чрезъ анна-
листовъ и историковъ, расказывквшихъ до него традиціонную рим-
скую исторію. Даже такой важный и доступный документъ, калъ
большая лѣтопись поятнфиковъ, иатагавшал. въ 80 КпИ.агь болѣ
шести-сотъ лѣтъ римской исторіи, пе остановилъ на себѣ доста-
точнаго вниманія краснорѣчиваго римскаго истерика. Оиъ предпо-
челъ составлять свой трудъ по готовыхъ трудамъ, которыхъ къ его
времени накопилось множество. Въ его сочиненіи мы находимъ
ссылки на Кв. Фабім Ликтора, Л. Цинція Алимента, Катода Стар-
шаго, Л. Кальпурнія Пизсна, Г. Ацилія, Клавдія Квадригарія, Л.
Делія Антипатра, Кв. Валерія Аптіатскаго, Г. Лицинія Макра.
Кв. Элія Туберона, Клодія Лицина, РутилІЕ Руфа. О многихъ дру-
гихъ римскихъ писателяхъ мы пе находимъ въ его книгахъ упоми-
нанія. быть можетъ, и потому, что до насъ дошла только малая
часть его исторіи. Между греческими писателями самымъ важнымъ
руководителемъ Ливія былъ Полибій, которыкъ онъ, понимая важ-
ность такого источника, и пользуется, начиная съ 3-й декады, съ
особеннымъ стараніемъ.

Несамостоятельность труда, отсутствіе критики событій, пре-
небреженіе къ первоначальнымъ источникамъ, разнаго рода ошибки ,
хронологическія и географическія, недостаточность знакомства съ
древнимъ государственнымъ правомъ и происходящее отъ того иногда
смѣшеніе терминовъ. повторенія, пропуски, смѣшенія (неизбѣжныя,
впрочемъ, въ такомъ большомъ трудѣ) и т. п. много повредили Ли-
вію въ мнѣніи новыхъ историковъ, заакмавшихся въ нашемъ сто-
лѣтіи критическою разработкой римской исторіи. Но не такъ смотрѣли
на него древніе, разсматривавшіе его исключительно съ литера-
турной точки зрѣнія. Титъ Дивій былъ для нихъ краспорѣчивѣйшимъ
ястернк^мъ. исполненнымъ оамаго обаятельнаго повѣствованія. Такъ
говоритъ о немъ Квинтиліанъ, отмѣчая въ его повѣствованіи какую-
то «молочную полноту*, такъ говоритъ о немъ и Тацитъ; въ этомъ же
смыслѣ отзывается о Ливіи и философъ Сенека. Ясное и пріятное
изложеніе составляетъ дѣйствительно неотразимую силу Тита Ливія.
Этимъ изложеніемъ восторгались не только древніе, его обаяпія
пе могли избѣгнуть и всѣ тѣ новые писателя, которые, какъ Ни-
буръ и Швеглѳръ, строго относились къ ученой сторонѣ труда сво-
его римскаго предшественника. Обаяніе это сообщается не красно-
рѣчіемъ въ узкомъ смыслѣ этого слова, а господствующимъ въ
наложеніи спокойнымъ и свѣтлымъ, всюду разлитымъ, тономъ,
чтЬ у Квинтиліана характеризуется словомъ сапйог, чувствомъ
расположенія ко всему доброму и великому въ дѣяніяхъ чело-
вѣческихъ, живостью и ясностью въ описаніяхъ, постояннымъ
соотвѣтствіемъ между разсказомъ и предметомъ, о которомъ идетъ
повѣствованіе. Въ искусствѣ слагать рѣчи, къ которымъ обыкновенно
прибѣгали древніе для оживленія разсказа, влагая ихъ въ уста героевъ
повѣствованія, Ливій не уступаетъ ни одному изъ древнихъ писа-
телей, греческихъ и римских ъ, постоянно обнаруживая какъ полноту
и возвышенность мыслей, такъ и особенную живость слова и силу
выраженія. Тутъ-го всего болѣе видѣнъ образцовый писатель, вполнѣ
обладающій чувствомъ мѣры и строго разсчитывающій средства,
чтобы произвести на читателя желаемое впечатлѣніе. Языкъ, его
какъ въ грамматическомъ, такъ и въ лексическомъ отношеніи, вицѣ
классическій, хотя и разнящійся отъ цицероновскаго употребленіемъ
оборотовъ языка поэтическаго и свойственнымъ этому послѣднему
свободнымъ располсжепіемъ словъ, какъ что естественно могло про-
изойти при томъ широкомъ вліяніи па литературную манеру, какое
выпало на долю поэтовъ въ вѣкъ Августа; что же касается до
патпаеинизма, т.-е. до вліянія на языкъ Ливія нарѣчія его родины
Падуи (Наталія), въ чемъ упрекалъ его Азиній Полліонъ, то всѣ
усилія ученыхъ открыть какіе-нибудь слѣды этого мѣстнаго языка
въ историческомъ трудѣ Ливія остались тщетными *).

Титъ Ливій посвятилъ свою жизнь изображенію судебъ римскаго
народа, превознося его гражданскую доблесть и находя, что ве было
на землѣ государства ни обширнѣе, ни величественнѣе, ни богаче
хорошими примѣрами. Другой историкъ времени Августа, Помпей
Трогъ, употребилъ свои силы на составленіе всеобщей исторіи.

Помпей Трогъ былъ родомъ изъ Галліи, происходилъ изъ племени
воконтіѳзъ, обитавшаго по лѣвую сторону Роны. Самъ энъ сообщаетъ,
что дѣдъ его получилъ римское гражданство отъ Помпея во время
войны съ Серторіемъ, что дядя его участвовалъ въ войнѣ съ Митри-
датомъ, а отецъ служилъ подъ начальствомъ Юлія Цезаря въ
качествѣ секретаря и посла военачальника. Сочиненіе Трога состояло
изъ сорока-четырехъ книгъ и извѣстно подъ названіемъ: «Фнлип-
пійскія исторіи, начала всею міра и положеніе земли», или просто подъ
заглавіемъ «Филиппійскія исторіи*. Средоточіемъ этой исторіи была
всемірная македонская монархія (откуда и заглавіе сочиненія), около
которой авторъ сгруппировалъ описаніе разныхъ странъ и народовъ,
обращая вниманіе на этнографію и географію. Началъ онъ свое по-
вѣствованіе отъ временъ ассирійскаго царя Нина и довелъ его до
748 г. (6 до Р. X.). Рима, и то лишь древнѣйшаго періода его исторіи,
Помпей Трогъ коснулся только въ 43' й книгѣ, а послѣднюю, 44-ю
онъ посвятилъ исторіи Испаніи. Въ своемъ историческомъ методѣ

*) Изъ изданій Т. Ливія, которыхъ, начинай съ 1469 г., выходы о многое, множе-
ство, можно указать, ыыъ на самое полное, перепечатавшее не *ыо статей мрежнаго
времени о Ливіѣ и его сочиненіи, изданіе Драхенборха, вышедшее сначала въ Амстер-
дамѣ въ 1735—1746 и затѣмъ въ Штутгардтѣ въ 1620—1828 г. Изъ новыхъ изданій первое
мѣсто принадлежитъ изданію Вейссенбор на (Берлинъ, 1866—1868, 4-е изд.), предисловіе
котораго знакомитъ съ разными вопросами, касающимися римскаго историка. Игъотдѣхі-
нихъ сочиненій, доступныхъ публикѣ, можно указать на кяи-у Тэна: Еязы дог Гіи
Ьіѵе. Рагіз, 18вб.
Помпей Трогъ слѣдовалъ Геродоту, & заглавіе сочиненія онъ, вѣ-
роятно, заимствовалъ у Ѳеопомпа.

Сочиненіе Еомнѳя Трсга не дошло до насъ. Сохранилось только
сокращеніе его, сдѣланное Юстиномъ, писателемъ, котораго обыкно-
венно относятъ ко П вѣку пе Р. X., ко времени Аптониповъ. Со-
кращеніе это однанс сдѣлано такимъ образомъ, чтѵ сократитель, пс
собственнымъ его словамъ, выпустилъ изъ сочиненія все, чтб ему каза-
лось недостаточно привлекательнымъ или мало поучительнымъ. Можно
однако изъ негс видѣть, чтоТрол пользовался ігь сдоемъ трудѣ многими
греческими историками и по преимуществу Ѳѳопомпомъ. Видно так-
же, іто сочиненіе его было низало дщвымъи бойкимъ слогомъ. Какъ
цсосонікстъ іго литературной манеры, слѣдуетъ отмѣтиі;. то, что
онъ нѳ передавалъ рѣчей дѣйствующихъ лицъ въ прямой конструк-
ціи, какъ поступали Саллустій и Ливій, которыхъ онъ за это упре-
каетъ, а предпочиталъ, подобно Цезарю, косвенную форму рѣчи, счи-
тая ее болѣе сообразной съ требованіями историческаго повѣство-
ванія

Кромѣ Юстинова сокращенія, которому сочиненіе Помпея Трога
и обязано, главнымъ образомъ, раннимъ исчезновеніемъ (ужо въ ГѴ-й
и V вѣкахъ цитуютъ не его, а Юстина), сохранилось еще оглавленіе
того же сочиненія подъ названіемъ Прслоювъ (Ргоіо^і), принадлежа-
щее какому-либо позднѣйшему грамматику. Преміи эти въ сущ-
ности тоже самое, что пергохи, сдѣланныя къ исторіи Тита Ливія и
приписываемыя Флору *).

Блестящая эпоха римскаго краснорѣчія миновала вмѣстѣ съ Цице-
рономъ, Брутомъ и Юліемъ Цезаремъ. Но преданія его сохранялись и
поддерживались нѣкоторое время и послѣ смерти стихъ великихъ ора-
торовъ, хотя съ укрѣпленіемъ власти Августа обстоятельства и не
олагощг.іятствоіізлй: процвѣтанію ораторской трибуны. Предстазиіе-
мями краснорѣчія республиканскаго времени служили въ первую по-
ловину правленія Августа Азиній Пэлліонъ'и Мѳссала.

Г. Азиній Полліонъ, имя котораго уже много разъ выступало
передъ нами при обозрѣніи литературы вѣка Августа, принадлежитъ
къ очень крупнымъ представителямъ римской литературы этого пе-
ріода. Онъ былъ поэтъ, историкъ, критикъ, фйлософъ, ораторъ и нахо-
дился въ близкихъ сношеніяхъ со многими выдающимися писателями—
съ Цицерономъ, Баррономъ, Виргиліѳмъ, Гораціемъ и пр. Онъ былъ
основателемъ первой публичной библіотеки въ Римѣ, которую по-
мѣстилъ въ атріумѣ храма Свободы, и онъ же первый изъ римскихъ
литераторовъ сталъ читать публикѣ (избранной, правда) свои иро-

*) Изъ еовмх". иадьвіі Юстиьзіа сокращенй іучідее ьряыдлехт Іепу (Іеер).
Оно милю въ Лейпцигѣ въ 1859 г.
изведенія, чтд вскорѣ сдѣлалось обычаемъ, получившимъ широкое
распространеніе и обнаружившимъ огромное вліяніе на дальнѣйшій
ходъ римской литературы.

Общественная дѣятельность Азикія Ііолліэна, родившагося въ
678 г. (76 до Р. X.), началась очень рано. На двадцать второмъ году
онъ произнесъ обвинительную рѣчь противъ бывшаго трибуна Г. Ка-
то па, защиту котораго принялъ на себя видный ораторъ своего вре-
мени, Г. Лициній Кальвъ. Рѣчь эта, сказанная въ интересахъ рес-
публиканской свободы, разомъ доставила молодому оратору почетную
извѣстность. Во время мѳждуусобыой войны Цезаря съ Помпеемъ,
онъ сталъ на сторону Цезаря, вмѣстѣ съ нимъ перешелъ Рубиконъ
(705=49) е участвовалъ въ слѣдующемъ году въ роковой для Пом-
пея битвѣ при Фарс&лѣ, какъ >,динт изъ военачальниковъ. Въ 707
(47) г. онъ получилъ должность народнаго трибуна, а въ 709 (45)
былъ уже преторомъ и въ этомъ званіи былъ посланъ Цезаремъ въ
Испанію для борьбы съ Секстомъ Помпеемъ. При смутныхъ обстоя-
тельствахъ республики, слѣдовавшихъ за убіеніемъ Цезаря, онъ, послѣ
долгихъ колебаній, не оставляя однако своихъ республиканскихъ
убѣжденій, принялъ сторону Антонія и содѣйствовалъ въ 714 (60)г.,
во время своего консульства, заключенію союза въ Брундузіѣ между
Антоніемъ и Октавіаномъ. Отпраздновавъ въ слѣдующемъ юду
тріумфъ по случаю побѣды надъ далматскимъ народомъ парѳинами,
онъ вскорѣ совсѣмъ удалялся съ политическаго поприща и, посвя-
тивъ себя литературнымъ занятіямъ, старался до копца жизни со-
хранить независимое положеніе передъ Августомъ. Умеръ на своей
тускулавской дачѣ на восьмидесятомъ году жизни, бывши свидѣте-
лемъ переворотовъ послѣдняго времени республики и укрѣпленія им-
періи продолжительнымъ господствомъ Августа.

Первое время своей литературной дѣятельности Азиній Полліонъ
□освятилъ поэзіи и съ особеннымъ успѣхомъ заявилъ себя въ тра
гедіи. Ъиргигій но стѣснялся сравнивать его трагеди съ Охрок
лэвыми, и Горацій, выставляя въ одной изъ своихъ сатиръ (I, 10)
особенно выдающіяся имена современной ему литературы, говоритъ о
немъ,какъ е представителѣ римской трагедіи. Впослѣдствіи АаннійПол-
ліонъ принялся за исторію, изображая событія междуусобныхъ войнъ,
предшествовавшихъ государственному перевороту, по возможности
въ духѣ политической независимости, чтд подало поводъ Гора-
цію, въ посвященной ему одѣ (П, 1), говорить о рискованности ето
предпріятія, о томъ, что онъ ходитъ по огню, прикрытому «ковар-
нымъ пепломъ». Въ своей исторіи Полліонъ сказалъ нѣсколько словъ
въ защиту Брута и Кассія и, повѣствуя о смерти Цицерона, не
вполнѣ доброжелательно отозвался о великомъ ораторѣ. Въ качествѣ
критика литературныхъ произведеній, Азиній Полліонъ высказалъ
не мало жесткихъ отзывовъ о произведеніяхъ своихъ современни-
ковъ. Саллустія онъ упрекалъ въ чрезмѣрномъ употребленіи старин-
ныхъ словъ, въ «Запискахъ» Цезаря не находилъ ни достаточной
тщательности, ни солной истины, Ливія обвинялъ въ патавинизмѣ,
относился враждебно даже къ языку Цицерона. О философскихъ его
сочиненіяхъ мы ничего нѳ знаемъ, хотя Сенека и указываетъ на
него въ числѣ тѣхъ философовъ, которыхъ можно поставить выше
учителя его, Фабіана.

Большая часть литературныхъ трудовъ Полліона была посвящена
ораторскому искусству. Къ его ораторскимъ рѣчамъ относятся глав-
нымъ образомъ ссылки на него древнихъ писателей и по нимъ всего
болѣе оцѣнивается значеніе Полліона въ римской литор&турѣ. Указаніе
не него, какъ оратора, мы находимъ еще у Горація, и за тѣмъ цѣлый
рядъ писателей, какъ Веллей Патеркулъ, оба Сенеки, оба Плинія,
Колумелда, Квинтиліанъ, Тацитъ указываютъ но разнымъ случаямъ
на Полліона, какъ на высшаго представителя римскаго краснорѣчія.
Важнѣе всего въ этомъ случаѣ отзывъ Квинтиліана: «У Авинія Пол-
ліона много изобрѣтенія, тщательность необыкновенная, такъ что нѣ-
которымъ она кажется даже чрезмѣрною, много обдуманности и одуше-
вленія; но опъ такъ далекъ отъ блеска и пріятности Цицерона, что
можетъ казаться старше его столѣтіемъ». Риторъ Сенека, признавая
большой ораторскій талантъ въ Полліояѣ, находилъ его болѣе бле-
стящимъ въ декламаціяхъ, т.-е. въ рѣчахъ, произносимыхъ для упраж-
ненія, чѣмъ въ настоящихъ рѣчахъ, судебныхъ или политическихъ.

Изъ рѣчей Полліона намъ не сохранилось ничего, кромѣ отрыв-
ковъ *). Но мы имѣемъ свѣдѣнія о цѣломъ рядѣ его судебныхъ
рѣчей, произнесенныхъ по разнымъ случаямъ. Таковы рѣчи:
противъ бывшаго народнаго трибуна Г. Порція Катопа, въ защиту
Л. Эмилія Ламіи, рѣчь, произнесенная передъ тріумвирами въ за-
щиту Нонія Аспрѳната, обвиненнаго въ отравленіи своихъ гостей,
въ защиту перг&мскаго ритора Мосха претивъ Торкв&та, въ защиту
пергамскаго ритора Аполлодсра, обвиненнаго, какъ и Мосхъ, въ
отравленіи, нѣсколько рѣчей въ защиту наслѣдниковъ Урбшгіи противъ
Лабіена, рѣчь въ защиту Либуряіи, произнесенная предъ цептумви-
рами, и рѣчь въ защиту М. Эмилія Скавра, упоминаемая дважды
Квинтиліаномъ. Отъ политическихъ рѣчей Полліопа ламъ не оста-
лось никакого слѣда. Извѣстны, впрочемъ, по ссылкамъ древнихъ
авторовъ, его политическія декламаціи, изъ которыхъ однѣ касались
его политическаго врага Л. Мупапія Планка, а другія были сказаны
въ отвѣтъ Антонію.

*) Собраны въ лздавіи римскихъ ораторовъ Мейера (Цюрихъ, 1842).
Ил всей литературной дѣятельности Иолліона до насъ дошли
цѣликомъ только гри его письма къ Цицерону, всшедшія въ деся-
тую книгу писемъ аО іапа1іаго& .знаменитаго оратора. Письма эти
относятся къ 711 (43) г. и писаны изъ Испаніи по поводу между-
усобной войны, вспыхнувшей по смерти Юлія Цезаря.

Не менѣе литературнаго значенія имѣетъ имя Мѳссады, другого
виднаго оратора времени Августа. М. Валерій Мессала Корвинъ?
представитель стариннаго и знатнаго рода Валеріевъ, былъ человѣкъ
блестящаго образованія. Въ юности своей онъ учился въ Аѳинахъ
съ молодымъ Цицерономъ и Гораціемъ. Подобно этому послѣднему,
онъ вступилъ въ ряды защитниковъ республики и сражался въ войскѣ
Брута и Кассія при Филиппахъ (712—42), гдѣ было нанесено такое
жестокое пораженіе партіи республиканской свободы. Когда вожди
этой партіи кончили жизнь самоубійствомъ, Мессала передался
было съ флотомъ Антонію; но, недовольный его дѣйствіями,
вскорѣ принялъ сторону Октавіана, который въ 718 (36) г. ввелъ
его въ коллегію авгуровъ, а въ 723 (31) доставилъ ему консульское
званіе. Отличаясь военными дарованіями, онъ одержалъ побѣды въ
Галліи надъ салассами, укротилъ паиненцевъ и далматовъ и силь-
но содѣйствовалъ, командуя флотомъ, актійской побѣдѣ Августа
(723=31). Предпринималъ онъ послѣ того походы въ Аквитанію въ
сопровожденіи Тибулла, а затѣмъ ѣздилъ на Востскъ для умиротво-
ренія Киликіи, Сиріи и Египта. Въ 727 (27) онъ праздновалъ свой
аквитанскій тріумфъ, воспѣтый Тибулломъ. Въ 728 (26) онъ полу-
чилъ должность римскаго префекта, но черезъ шесть дней отказался
отъ нея, подъ предлогомъ негоотвѣтствекности этой должности его
способностямъ. Дѣйствуя, послѣ этого, на политическомъ поприщѣ
лишь въ званіи сенатора, онъ, между прочимъ, былъ авторомъ пред-
ложенія въ 752 (2 до Р. X.) о названіи Августа отцомъ отечества.
Умеръ па 72 году отъ рожденія, въ 4-мъ г. по Р. X.

Мессала былъ прилежнымъ филологомъ, посвящавшимъ , по сви-
дѣтельству Квивтиляна, цѣтыя сочинены не только отдѣльнымъ
словамъ, не даже буквамъ, занимался римскими древностями и пи-
салъ цѣлые томы о римскихъ фамиліяхъ, писалъ исторію между-
усобныхъ войнъ конца республики, упражнялся въ писаніи стиховъ
и доказалъ свою любовь къ поэзіи дружескими отношеніями къ
Тибуллу и Овидію. Но главное его значеніе въ литературѣ было
значеніе оратора. Объ его ораторскомъ талантѣ писалъ еще Цице-
ронъ въ письмѣ къ Бруту, на него не разъ указываетъ и Горацій,
какъ на знаменитаго адвоката, на его заслуги въ краснорѣчіи ука-
зыватюъ риторъ Сенека, Квинтиліанъ и Тацитъ. Пс общему отзыву,
рѣчь его отличалась строгою чистотой языка и изяществомъ тона.
Квинтиліанъ говоритъ о иглъ такъ: «Мессала въ рѣчи своей бле-
стящъ, чипъ й нѣко-:-рыли- образомъ выражаетъ свою знатности:
но у него не достаетъ воодушевленія ». Изяществу и чистотѣ своей
рѣчи онъ обязанъ былъ, между крочимъ, тону обстоятельству, что
тщательно изучалъ великихъ греческихъ ораторовъ и даже пере-
водилъ ихъ на латинскій языкъ, состязаясь съ ними въ тонкости
вкуса, которая, по замѣчанію Квинтиліана, не легко давалась рим-
лянамъ.

Древніе писатели указываютъ намъ на слѣдующія рѣчи, произ-
несенныя Мѳссалой: противъ Ауфидіи, которую защищалъ Сервій
Сульпицій Руфъ, въ защиту Лкбуряіи, которую защищалъ Пол-
ліокъ, въ защиту Пиѳодора и на рѣчь, произнесенную въ сенатѣ
при предложеніи палзать Августа отцомъ отечества. Изъ переводовъ
греческихъ ораторовъ Квинтиліанъ указываетъ на переводъ рѣчи
Гидерида въ защиту Фрины.

Къ крупнымъ ораторамъ времени Августа принадлежатъ также
Т. Лабіенъ и Кассій Северъ. Оба они пріобрѣли себѣ громкую
извѣстность не только своимъ ораторскимъ талантомъ, но и свободо-
мысліемъ, за которое поплатились дорсго. Историческія сочиненія
Лабіена, проникнутыя духомъ республиканской свободы, были сож-
жены по рѣшенію сената. Авторъ ихъ нѳ перенесъ такого насилія
я лишилъ себя жизни среди гробницъ своихъ предковъ. Объ этомъ
обстоятельствѣ риторъ Сенека разсказываетъ такимъ образомъ: «Про-
тивъ него (Лабіена) было изобрѣтено небывалое наказаніе: враги его
достигли того, что всѣ книги его были сожжены. Новое и неслы-
ханное дѣло—карать сочиненія! Къ счастію для общества, эта же-
стокость изобрѣтена была въ наказаніе талантовъ послѣ Циперона.
Чтб могло бы быть, еслибы тріумвирамъ вздумалось казнить и
произведенія Цицерона? Подложить огонь подъ сочиненія и наказы-
вать памятники наукъ—какая великая и какъ недовольная другимъ
матеріаломъ для сожженія жестокость! Благодареніе богамъ, что
эти казни надъ литературой начались въ тотъ вѣкъ, когда перестали
рождаться таланты!... Лабіенъ не перенесъ этого поношенія и не
хотѣлъ пережить произведеній своего таланта, но приказалъ принести
себя къ гробницамъ своихъ предковъ и заключить себя тамъ, изъ
опасенія, конечно, чтобы его тѣлу нѳ отказали въ огнѣ, который
былъ подложенъ подъ его славу. Онъ не только самъ себя лишилъ
жизни, но я самъ себя похоронилъ Помню, какъ онъ однажды,
читая исторію, свернулъ значительную часть книги и сказалъ: «то,
чтб я пропускаю, будутъ читать послѣ моей смерти». Какова же
тамъ была свобода рѣчи, когда даже Лабіенъ ея испугался! Гово-
рили о прекрасныхъ словахъ, сказанныхъ Кассіемъ Северомъ, йена-
впствѣйшимъ Лабіену человѣкомъ, въ то время, когда, по сенат-
скому постановленію, дожигались сочиненія Лабіена: «теперь нужно,
сказалъ онъ, чтобы меня сожгли живаго, такъ какъ я знаю ихъ
наизусть». Сочиненія эти, однако, были снова изданы въ свѣтъ при
Калигулѣ.

Ораторскія свойства Лабіена тотъ же Сенека рисуетъ такимъ
чертами: «Онъ декламировалъ хотя и пе публично, но превосходно.
Не допускалъ онъ публики съ одной стороны потому, что это еще
нѳ вошло въ обычай, а съ другой—потому, что считалъ это непри-
личнымъ и дѣломъ пустого тщеславія. Это былъ великій ораторъ,
который, преодолѣвъ множество препятствій, достигъ славы таланта,
скорѣе по признанію современниковъ, чѣмъ по ихъ желанію. Онъ
былъ крайне бѣденъ, имѣлъ репутацію человѣка крайне безнрав-
ственнаго и внушалъ къ себѣ величайшую ненависть. Велико должно
быть то краснорѣчіе, которое нравится людямъ противъ ихъ воли:
и такъ какъ благорасположеніе публики обнаруживаетъ таланты,
благорасположеніе питаетъ ихъ, то какова же должна быть сила
краснорѣчія, которая вызывается на свѣтъ сквозь препятствія? Не
было никого, кто, упрекая ею во всемъ, какъ человѣка, не возда-
валъ бы многаго его таланту. Цвѣтъ краснорѣчія Лабіена былъ
древній, мощь его новая. Уборъ его занималъ середину между на-
шимъ вѣкомъ и предадущимъ, такъ что его могли бы присвсивлть
себѣ обѣ стороны. Свобода рѣчи у него была такъ велика, что вы-
водила за границы имени свободы, такъ что, нападая то тамъ, то
сямъ на сословія и на отдѣльныхъ людей, онъ получилъ прозвище
Бѣшенаго (ВаЪіепиз).

Изъ рѣчей Лабіена до насъ дошли указанія наслѣдующія: 1)въ
защиту Фигула противъ наслѣдниковъ Урбиніи, которыхъ защищалъ
Полліонъ; 2) противъ Полліона, которую, впрочемъ, Квинтиліанъ не
положительно приписываетъ Лабіену, и 3) противъ Баеилха, вольно-
отпущенника Мецената.

Кассій Северъ, послѣдній изъ важныхъ представителей ора-
торской трибуны времени Августа, считается родоначальникомъ но
ваго направленія въ краснорѣчіи, того направленія, которое, отсту-
пивъ отъ строгихъ правилъ рѣчи классическаго періода, стало всего
болѣе гоняться за внѣшнимъ эффектомъ и достигать впечатлѣнія не
силой доказательствъ, а блескомъ фразы, остротой, развязностью,
всякаго рода зольностью, смѣлостью оборота и даже неприличіемъ
Таковъ былъ именно характеръ краснорѣчія перваго вѣка нашей эры
въ римской имперіи. Кассій Северъ только положилъ начало этощ
вольному духу краснорѣчія, но, какъ сильный талантъ, онъ еще
умѣлъ держать себя обыкновенно въ границахъ, которыхъ уже не
считали нужныхъ соблюдать его послѣдователи. Самые кѵмпетент-
< яые судьи въ дѣлѣ краснорѣчія времени имперіи — риторъ Сенека,
Квинтияанъ и Тацитъ — отзываются о немъ, какъ объ одномъ изъ
- самыхъ лучшихъ римскихъ ораторовъ. Вотъ что говоритъ Сенека:

«Рѣчь его была сильна, обработана и полна великихъ мыслей. Ни*
- кто менѣе его не допускахъ въ рѣчи чего-нибудь лишняго. Каждая
л часть у него имѣла свсо достоинство, и побыло ничего, чтб слуша-
тель могъ бы безъ вреда замѣнитъ другимъ; все у него было на-

• правлено къ чему-нибудь и куда-нибудь стремилось... Не цѣните его
по тому, чтб онъ издалъ въ свѣтъ: можно, конечно, и читая его
рѣчи, узнать его краснорѣчіе, но, когда онъ говорилъ, онъ былъ
гораздо болѣе великимъ ораторомъ, чѣмъ когда его читали... Это
былъ человѣкъ, у котораго было присутствіе духа и который имѣлъ
больше таланта, чѣмъ изученія, и потому онъ нравился болѣе въ
томъ, чтб ему случайно приходило въ голову, чѣмъ въ томъ, чтб
онъ приносилъ готоваго. Въ раздраженіи гнъ говорилъ еще лучше:
поэтому тщательно избѣгали прерывать его среди рѣчи». Таковъ
былъ Кассій Северъ въ дѣйствительныхъ рѣчахъ, а нѳ въ деклама-
ціяхъ, которыя, по словамъ Сенеки, ему совсѣмъ нѳ удавались, не
смотря на тщательное къ нимъ приготовленіе. Квинтиліанъ отзы-
вается о Кассіѣ въ такихъ выраженіяхъ: «Много достойнаго подра-
жанія доставить (читающему), если читать съ разсудительностью,
Кассій Северъ, котораго слѣдовало бы поставить въ число самыхъ
лучшихъ ораторовъ, еслибы онъ къ прочимъ достоинствамъ при-
соединилъ колоритъ и важность рѣчи. Ибо у него много таланта,
удивительная ѣдкость, необыкновенная утонченность рѣчи, но оиъ
отдаетъ больше предпочтенія раздраженію, чѣмъ благоразумію».
Мессала у Тацита, въ «Разговорѣ объ ораторахъ», не одобряетъ, какъ
и Кяиптигіапъ, этой газдгажптел,пости, прямо унрнкавгъ его въ
томъ, что онъ «былъ первымъ (въ числѣ ораторовъ), который отбро-
силъ въ сторону скромность и стыдъ въ выраженіяхъ», но вмѣстѣ
съ тѣмъ замѣчаетъ: «Въ сравненіи же съ послѣдующими ораторами
онъ далеко превосходить другихъ и разнообразіемъ учености, и при-
влекательностью изящной рѣчи, и крѣпостью самыхъ силъ».

Изъ рѣчей, произнесенныхъ Кассіемъ, мы имѣемъ указанія на
рѣчь, въ которой онъ обвинялъ одного изъ друзей Августа, Ною я
Аспрената, котораго защищалъ Полліонъ, на рѣчь, сказанную въ
свою защиту, противъ Фанія Максима, въ которой онъ, между про-
чимъ, ѣдко острилъ по поводу частаго употребленія противникомъ
выраженія какъ бы (фіазі), и на рѣчь противъ М. Помпонія Мар-
целла, имѣвшаго привычку заводить на судѣ грамматическіе споры.

Кассій Северъ былъ новою жертвой государственнаго порядка,
водвореннаго Августомъ. Еще при Августѣ онъ былъ осужденъ по
закону о пасквиляхъ и сосланъ на островъ Критъ въ 14 г. по Р. X.
При Тиберіѣ его лишили имущества и гражданскихъ правъ и со-
слали въ 24 г. по Р. X. на цикладскую скалу, гдѣ онъ и умеръ въ
крайней бѣдности- Сочиненія его, запрещенныя при Августѣ, уви-
дѣли снова свѣтъ, какъ я сочиненія Л&біѳна, при Калигулѣ.

Кромѣ историковъ и ораторовъ, время Августа представляетъ
намъ немало и другихъ прозаиковъ: риторовъ, между которыми за-
нимаютъ особенно видное мѣсто М. Порцій Патронъ, Арѳллій Фускъ,
Юній Галліонъ, Пассіенъ и да., юристовъ, какъ Антистій Лабеопъ.
и Г. Атей Капитонъ, изслѣдователей древностей и языка, какъ Фе-
нестелла и Веррій Фланкъ, авторъ словаря, дошедшаго до насъ частью
въ сокращеніи Феста (ТѴ вѣка) п частью въ еще большемъ сокра
щеніи Павла Дьякопа. Къ этому же времени относятся: полигисторъ
Юлій Гитинъ, архитекторъ Витрувій Полліонъ и грамматикъ Синній
Капитонъ. Но для исторіи литературы отстъ рядъ представителей
ученой и технической прозы имѣетъ мало значенія.

211. і яыі періодъ рпсиі лтерапры (т Тсберйг до Адршя, Н—117 и ?. Г)-—
Вл!яі;е піоріі м ятерапру. - Литература ірі Ттберіі—ЕревуціІ Кадръ, Кеиеі Іаярсул,
Валерій Хакспъ, рмторъ Сенека і другіе трозаін иша иѵч іеріар. —Фцръ, іредт-
мпи рпемі йги.

Водвореніе въ Римѣ имперіи отразилось на судьбѣ литературы
быстро и рѣшительно. Государственный переворотъ, совершонвый
Августомъ, засталъ умственную жизнь римскаго общества на самой
высокой степени ея развитія. Это было время, когда литературные
интересы сдѣлались вполнѣ общественнымъ достояніемъ, когда
литература во многихъ своихъ областяхъ уже достигла классической
законченности. Проза имѣла своими представителями Цицерона, Югія
Цезаря и Саллустія, въ поэзіи начиналось движеніе, явно обозна-
чавшее наступленіе періода высшаго процвѣтанія. Уже появился
Виргилій съ своими «Буколикамп> и выступалъ Горацій съ своип
ямбами и сатирами, дктійская побѣда (723 = 31 г.), предавшая
республику въ руки одного повелителя, была привѣтствована по-
этами, выше которыхъ ничего не знала римская литература. За
этими пеэгамч стояли дшнпые ряды титорсготюзъ меньшаго ачаче-
нія, которые не только наводняли своими произведеніями литера-
туру, но и употребляли всѣ средства къ тому, чтобы сдѣлаться из-
вѣстными и заслужить одобреніе общества. Не довольствуясь чте-
ніемъ своихъ произведеній въ закрытыхъ для всякаго прохожаго ауди-
торіяхъ, нѣкоторые изъ нихъ выступали съ декламаціей своихъ сти-
ховъ на форумѣ и даже пользовались съ этою цѣлью стеченіемъ
публики въ общественныхъ баняхъ. Борьба литературныхъ партій,
явные слѣды которой сохранились до нашего времени въ произве-
деніяхъ Виргилія и Горація, съ своей стороны также показывала,
что литература въ первое время, по совершеніи государственнаго
переворота, продолжала жить еще самою широкою жизнію, что въ
ней продолжалось еще движеніе, охватившее римское образованное
общество въ концѣ республики. Убитъ богатую умственную жизнь,
плодъ многовѣковаго народнаго развитія, никакая политическая си-
стема однимъ фактомъ своего появленія не въ состояніи. Она мо
жетъ только замутить ея источники, ослабить въ томъ или другомъ
случаѣ внѣшнее ея проявленіе, извратить ея теченіе, подготовить
ея упадокъ въ будущемъ. Таково именно и было вліяніе водворенія
имперіи на римскую культуру вообще и на литературу въ частности.
Литературная жизнь римскаго общества, являющаяся въ такомъ
блескѣ въ первую половину правленія Августа, когда дѣйствовали
на общественной аренѣ силы, воспитавшіяся въ республикѣ, къ концу
этого правленія представляется уже въ другомъ свѣтѣ. Лишенное
своей жизненной силы, краснорѣчіе уже начинаетъ превращаться въ
декламацію; стѣсненная въ свободномъ отношеніи къ недавнимъ со-
бытіямъ, исторія начинаетъ обращаться къ временамъ отдаленнымъ
или къ иностраннымъ народамъ; удаляясь отъ широкихъ обще-
ственныхъ идеаловъ, поэзія стремится удовлетворять извращенному
вкусу общества, ищущаго вознагражденія за свое невольное откло-
неніе отъ задачъ политической жизни въ роскоши и сладострастіи:
вся литература видимо мельчаетъ въ своихъ интересахъ и не обѣ-
щаетъ правильнаго развитія въ будущемъ.

Новый литературный періодъ, начавшійся въ концѣ правленія
Августа или, кокъ это принято обозначать, съ начала правленія
Тиберія, и продолжающійся до правленія Адріана, называется сере-
брянымъ вѣкомъ римской литературы, въ противоположность золстому
вѣку литературы времени Цицерона и Августа. Окъ обнимаетъ со-
бой слишкомъ сто лѣтъ жизни римскаго общества и въ общемъ при-
надлежитъ къ плодовитѣйшимъ эпохамъ литературнаго творчества
въ древнемъ Римѣ. Римская литература обогатилась за это время
значительнымъ количествомъ произведеній, которыя громко говорятъ
о высокомъ уровнѣ умственной жизни, какою продолжало еще жить
римское общество, не смотря на гнетъ политическій, и рядомъ
писателей, не уступающихъ по таланту и образованію свеимъ болѣе
счастливымъ предшественникамъ. Это было также время, когда рим-
ская литература, уже богатая первоклассными представителями почти
во всѣхъ видахъ прозы и поэзіи, выступила за предѣлы Италіи и стала
возбуждать живой интересъ въ провинціяхъ, особенно въ Испаніи и

ВСЕОьЩІЯ ИЛОРІЯ ЛИТЧРлТУГЫ.	90
Галлія—страдахъ. подарившихъ Римъ въ свою очередь ве ма^ьог^
количествомъ писателей; это было наконецъ время, когда литера-
турный языкъ является уже вполнѣ съ своимъ міровымъ значеніемъ,
сдѣлавшись языкомъ образованности для всей западной половины
обвсврнсй имперіи. Но при всемъ томъ, эти сто тѣті. литѳрагуркаіъ
развитія тужатъ пагля^кѣйгпимі, доказательствомъ тому, каки
губительное вліяніе на умственную жизнь можетъ производить дав-
леніе политической системы, старающейся наложить свое ярмо на
мысль, вкусъ и нравственное -.'угство писателя. Сіѣсненпал’ ,п
своемъ свободномъ выраженіи, мысль стремилась съ одной стороны
найти для себя вознагражденіе вс внѣшнемъ блескѣ и въ замысло-
ватости оборота, чтб придавало языку риторическій, иногда дохо-
дившій до вычурности колоритъ, а съ другоР, протестуя противъ
внѣшняго гнета, привыкала все болѣе и болѣе къ оппозиціонному
настроенію, которое нерѣдко переходило въ раздражительность и
болѣзненное негодованіе, или, наконецъ, подавленная тяжестью не-
благопріятныхъ обстоятельствъ, искажалась духомъ раболѣпія и
отвратительнаго пресмыкательства передъ сильными. Такой харак-
теръ принадлежитъ одинаково какъ прозѣ, такъ и поэзія серебря-
наго вѣка, обличая собою недугъ, который въ скоромъ времени дол-
женъ былъ привести разъѣдаемую имъ литературу къ истощенію и
безсилію, обнаруживающимся уже вполнѣ въ литературѣ второго
вѣка христіанскаго лѣтосчисленія-

Обстоятельства, мѣшавшія здоровому развитію литературы се-
ребрянаго вѣка, дѣйствовали одинаково неблагопріятно какъ на
прозу, такъ и на поэзію. Прежде всего и сильнѣе всего дѣйствіе
новыхъ политическихъ условій отразилось на краснорѣчіи. Не на-
ходя себѣ полнаго примѣненія въ дѣйствительной жизни, согнанное
съ политической трибуны и ограниченное уголовными и граждан-
скими процессами, оно нашло себѣ убѣжище въ риторскихъ шко-
лахъ, гдѣ въ формѣ декламацій стало упражнять?,.* в-*> увѣщатель-
ныхъ (зиазогіае) и прѳпирательныхъ (сопігоѵегзіае) рѣчахъ на далекія
отъ дѣйствительной жизни, иногда на совершенно неправдоподобныя
темы, каковы: умерщвленіе тиранновъ, отцеубійство, кровосмѣшеніе,
укрощеніе моровой язвы принесеніемъ въ жертву дѣвственницы и т. п.
Въ этихъ декламаціяхъ, получившихъ широкое примѣненіе въ ри-
торскихъ школахъ, тогдашнихъ гимназіяхъ, терялась естественность
выраженія, утрачивалось чувство мѣры, пріобрѣтался навыкъ ко
всякому иаіншестну и нвестествявности ьыражопім. Духъ деияма
горскихъ школъ не замедлилъ обнаружить свое вліяніе на литера-
туру и по преимуществу на поэзію. Имъ былъ воспитанъ цѣлый
рядъ эпиковъ: Луканъ, Силій Италикъ, Валерій Флаккъ, Стацій—
всѣ эти преемники Виргилія въ области римской эпопеи, съ такимъ
стараніемъ прилагавшіе декламаторскіе пріемы къ историческимъ
и миѳологическимъ сюжетамъ. Этимъ же духомъ была проникнута
и трагедія, которая, воспроизводя рѣчи и дѣйствія миѳологическихъ
яицъ, и притомъ въ панбо.ѵЬо торжественныя минуты ихт. жизни,
давала много простора искусственному паѳосу, много случаевъ для
замысловатыхъ сентенцій и представляла удобную арену для всякой
декламаціи. Таковы именно дошедшія до насъ трагедіи Сенеки,
главнаго представителя новаго стиля съ тонко-риторическимъ коло-
ритомъ. Даже сатира, стоявшая ближе къ дѣйствительной жизни, и
та испытала на себѣ вліяніе декламаторской школы, хотя и не въ
такой степени, какъ эпосъ и трагедія. Характеръ сатиры этого вре-
мени—негодованіе, которое, бичуя низость общественныхъ нравовъ,
естественно допускаетъ и паѳосъ, и умышленно сгущенныя краски,
и отвлеченныя разсужденія о величіи добродѣтели, и всякое сред-
ство риторики, чтобъ усилить впечатлѣніе и вознаградить писателя
за стѣсненіе въ свободномъ выраженіи чувства. Риторическія сред-
ства, пятерыми пользовались сатирика, имѣвшіе предъ тлазамя не
вымышленныя, а дѣйствительныя картины глубокаго разврата и па-
денія человѣческаго достоинства, являются здѣсь уже какъ бы ору-
діями литературнаго искусства, а не безцѣльными упражненіями въ
декламаціи, какъ это было въ эпосѣ и трагедіи. Сатира ость, без-
спорно, самое отрадное явленіе поэтической литературы перваго вѣка
нашей эры, свидѣтельствующее о неутомимой борьбѣ, какую вели
•поди высокихъ идеаловъ и твердаго характера съ мерзостью част-
ныхъ и общественныхъ нравовъ, равно какъ и съ необузданнымъ
деспотизмомъ цезарей въ родѣ Нерола и Домиціана. Персія и Юве-
налъ принадлежатъ къ самымъ виднымъ представителямъ литера-
турной эпохи, которую мы собираемся разсматривать. По стихотвор-
ной техникѣ и по несомнѣнному поэтическому дарованію стогіть,
быть можетъ, выше всѣхъ поэтовъ серебрянаго вѣка Марціалъ, но
по своему содержанію стихотворенія Марціала ничтожны, а по нрав-
ственному воззрѣнію до того низки и отвратительны, что могутъ
только свидѣтельствовать о крайней глубинѣ паденія римскаго обще-
ства ко времени Домиціана; оправдывая и жгучее негодованіе Юве-
нала, и холодное презрѣніе Нѳтрояія. Сатирическій романъ этого
послѣдняго раскрываетъ передъ нами такую картину пошлости и
нравственнаго безобразія, отвратительнѣе и безотраднѣе которой
ничего нѳ знаетъ исторія человѣческаго паденія.

Не смотра на значительное количество евсихъ представителей,
поэзія этого періода носитъ ка себѣ явные признаки упадка и сама
по себѣ нѳ могла бы поддержать обаянія литературы серебрянаго
99*
вѣка. Гораздо важнѣе, какъ по числу даровитыхъ писателей, т*к.
и по значенію ихъ произведеній, прозаическая литература этого вре-
меня. Имена философа Сенеки, Квинтиліана, обоихъ Плиніевъ и
наконецъ Тацита принадлежатъ къ важнѣйшимъ именамъ литера-
турнаго Рима, и .ихъ произведенія достаточно вознаграждаютъ и
пустоту и ничтожность современной имъ поэзіи. Но и въ прозаиче-
ской литературѣ въ разсматриваемый нами періодъ произошелъ пе-
реворотъ не менѣе радикальный, чѣмъ какой мы видѣли въ лите-
ратурѣ поэтической.

Во всѣ времена основу римской прозы составляли два ея
вида: краснорѣчіе и исторія. Еще при Августѣ, какъ мы видѣли,
краснорѣчіе должно было измѣнить путь своего развитія и заклю-
читься въ предѣлы болѣе тѣсные; теперь оно совсѣмъ сошло съ
политической трибучы и, не находя полной свободы даже въ су-
дебныхъ процессахъ, старалось замѣнить недостатокъ своего вну-
тренняго значенія внѣшнимъ риторическимъ блескомъ. Силу и пол-
ноту рѣчи прежняго времени замѣнило стремленіе къ остроумію в
искусственной краткости въ выраженіи. Гоняясь за внѣшнимъ
эффектомъ, ораторы перваго вѣка имперіи стали прибѣгать къ смѣ-
лымъ оборотамъ, неожиданнымъ контрастамъ, къ новому словоупо-
требленію и вообще къ тѣмъ средствамъ, которыя, вырабатываясь
въ риторскихъ школахъ, превращали краснорѣчіе въ декламацію.
Родоначальникомъ этого новаго направленія считается Кассій Северъ,
принадлежащій по своей дѣятельности еще къ эпохѣ Августа. Оно
нашло поддержку зъ литературной школѣ философа Сенеки и, не
смотря на усилія Квинтиліана обратить молодежь къ изученію гре-
ческихъ и рижскихъ ораторовъ классической эпохи, осталось господ-
ствующимъ. При такомъ направленіи краснорѣчіе не могло создать чего-
нибудь прочнаго, жизненнаго и образцоваго. Выше «Похвальнаго
слова* Плинія Траяну краснорѣчіе имперіи послѣ Августа нѳ под-
нималось. Въ исторіи произошелъ переворотъ другого рода. Она
уже не стремится къ тому, чтобы воспитывать современниковъ и
потомство примѣрами доблести, какъ она является намъ у Тита Ливія,
не имѣетъ въ виду повліять на политическій образъ мыслей согражданъ
выставленіемъ въ благопріятномъ свѣтѣ стремленій извѣстной поли-
тической партіи, каковы сочиненія Саллустія, или оправдать поли-
тическую дѣятельность автора, каковы записки Юлія Цезаря, а
имѣетъ передъ собой цѣли, какихъ ио знало время свободной коли-
тической жизни и дѣятельной борьбы политическихъ партій. Съ тѣхъ
поръ, какъ интересы отечества стали такъ рѣшитель по зависѣть отъ
личныхъ качествъ главы государства, для историка явилась необхо-
димость стать въ опредѣленное положеніе къ личности правителя—
выражать ей свое сочувствіе или относиться къ ней съ нерасполо-
доеніемъ. Отсюда черезъ весь разсматриваемый нами періодъ прохо-
дятъ въ историческихъ сочиненіяхъ два, рѣзко противоположныя
направленія: раболѣпное и оппозиціонное. То и другое было враж-
дебно исторической истинѣ, приносимой въ жертву лести или нена-
висти. Но въ то время, какъ первое могло процвѣтать свободно и
даже находило для себя поощреніе, послѣднее ожесточенно преслѣ-
довалось. Не только стали сожигаться сочиненія, но нравящіяся
правителю по своему направленію, но и сами авторы ихъ нѳ рѣдко
принуждены были платиться жизнію. Такова была судьба Кренуція
Корда при Тиберіѣ, Арулѳна Рустика и Гѳренпія Сѳпеціона при
Домиціанѣ. Свобода историческаго повѣствованія открылась лишь въ
концѣ этого періода въ эпоху Еервы и Траяна, къ которой и отно-
сятся сочиненія величайшаго изъ римскихъ историковъ. Тацита.

Кромѣ пришедшаго въ упадокъ краснорѣчія и стѣсненной въ
свободѣ повѣствованія исторіи, проза серебрянаго вѣка проявила
себя весьма замѣтно въ философіи и эпистолографіи. Философское
движеніе, начавшееся еще при Августѣ, нашло собѣ главное вы-
раженіе въ стоицизмѣ , который въ эти мрачныя времена деспотизма к
разврата сдѣлался нѳ только убѣжищемъ свободнаго духа, но и какъ
бы знаменемъ политической оппозиціи. Главнымъ представителемъ
стоицизма, подъ вліяніемъ котораго находились многіе изъ важнѣй-
шихъ писателей этого періода—Луканъ, Еерсій, Ювеналъ, Тацитъ—
былъ Сенека. Эпистолографія имѣетъ своимъ представителемъ Плинія
Младшаго, письма котораго, до насъ сохранившіяся, принадлежатъ
къ наиболѣе блестящимъ произведеніямъ прозаической литературы
серебрянаго вѣка,

Между другими отраслями прозаической литературы особенно
заявила себя въ первый вѣкъ имперіи риторика, имѣющая своими
представителями М. Аннея Сенеку (отца философа) и Квинтиліана,
затѣмъ географія, этнографія, сельское хозяйство и медицина. Пред-
ставителями первой служатъ Помпоній Мела и Плиній Старшій,
второй—Тацитъ, третьяго—Колумелла и четвертой—Цельсъ. Рядомъ
съ этимъ первый вѣкъ нашей эры можетъ выставить не мало грам-
матиковъ, юристовъ и спеціалистовъ всякаго рода, нѳ исключая и
гастрономовъ *).

*) Для общаго знакомства съ эпохой могутъ служатъ сочиненія: Фридлендера,
ВагзхеКилреь аиа <1ег 5іиеп?евсЬісі.іе Нота іи йег 2еіі топ Аидиві Ьів яит Аиа-
бе: Апіспіпе (Ьеірх. 1862—1871), Шмидта, ОеасЬісііІе <іег Эепк- ипд ОІаиЬепа-
&еіЬеіІ іт егзіеп ДаЬгЁиабегі бег КаіаегасІіаА ипо дек СЬгіаіепіЬшиз (Вегііп, 1847),
Гастсла Бу&ссье, 1л /еіікіоа гошаіае (ГАиииаЦ аих Апіоиіпв (Рагіе, 1870) ь
Ь’Орровіііоп всиа Іеа Отвага (Рагіз, 1876), Целлера, Ьев етрегеиге гошаша (Рага,
1876 4-е язд.) к общія сочиненія объ имперіи Тилльмона, Меркяала и Ампера.
Время Тиберія, которымъ начинается періодъ серебрянаго вѣка,
есть время застоя зъ литературѣ, еще недавне кипѣвшей роскошною
жизнію. Ни одного особенно выдающагося явленія ни въ прозѣ, ни
въ поэзіи. Угнетенное состояніе римскаго общества, надъ которымъ
висѣлъ мечъ подозрительнаго, угрюмаго и жестокаго правителя, от-
разилось во всей силѣ ва литературѣ, которая также должна была
остерегаться доносчиковъ, какъ и общественная жизнь, гдѣ неосто-
рожное слово, сказанное въ кругу знакомыхъ, разсматривалось иногда
какъ «преступленіе противъ величества» (егішеп таівзі&іія) и влекло
за собою печальныя послѣдствія. Литературное слово, устрашенное
осужденіемъ историка Крѳмуція Корда и поэта Луторія Приска, низ-
верженіемъ съ тарпейской скалы Элія Сатуряина эа стихи противъ
Тиберія, не могло пе притаиться въ такое время, когда естественная
смерть между липами, занимавшими видкое положеніе въ обществѣ,
по словамъ Тацита, сдѣлалась рѣдкимъ исключеніемъ. Дѣлаются по-
нятными эта подавленность, лежащая на литературныхъ произведе-
ніяхъ времени Тиберія, это отсутствіе въ авторахъ личной силы и
характера *).

Литературное движеніе при Тибиріѣ, очень незамѣтное въ срав-
неніи съ временемъ Августа, происходило до преимуществу въ прозѣ.
Поэзія не представила ничего сколько нибудь выдающагося, кромѣ
баснописца Федра, да и тотъ происходилъ изъ рабовъ ер&кійскаго
племени. Между прозаиками этогс времени господство принадле-
житъ историкамъ. Рядъ этилъ историковъ начинается Кремуціемъ
Кордомъ.

Печальная судьба Кремуція Корда извѣстна. Въ 25 году по Р. X.
онъ былъ обвиненъ въ оскорбленіи величества и преданъ суду сенатъ
ва то, что въ своей «Лѣтописи» междуусобныхъ войнъ конца респуб-
лики назвалъ Брута и Кассія послѣдними римлянами. Въ своей защи-
тительной рѣчи, переданной намъ Тацитомъ, онъ, замѣтивъ, что его,
но виновнаго ни въ какихъ проступкахъ, обвиняютъ за слова, ссылался
на то, что самъ Титъ Ливій не разъ называетъ Брута и Кассія зна-
менитыми мужами, на то, что о нихъ съ почетомъ отзывались Азиній
Полліонъ и Мѳссала, указывалъ на терпимость къ оппозиціонной
литературѣ со стороны Ю. Цезаря и Августа, на свободу пера гре-

*) Въ два послѣднихъ десятилѣтія Еышло в» мало сочкневій о Тиберіѣ, то стараю-
щихся защитить его отъ суда исторіи, то яысі'аіыающиАь его дѣйствія вѣ соглассіи съ
дошедшими до насъ древниии иьвѣстіями объ эгсмъ императорѣ. Важнѣйшее изъ со-
чиненій перваго родя орнвадіехнтъ Фрейтагу: ТіЬенив аи, Тасііиз. Вегі 1870 Не мало
надѣлавшее въ свое время шума сочигевіе Штара: ТіЬегіиз (Вегі. 1863) яачисаво сли-
вомъ товденціозво, ч*оби обращать на себя много вниканія. Совершенно другого харак-
тера книга Бёле: ТіЬёге еі ГЬегіІа^е С'Аи^ивІе. Мэя точка зрѣнія «.исказава съшгі
Тацвгь и его сочиненія.
ческихъ писателей, на безвредность похвалы знаменитымъ республи-
канцамъ семьдесятъ лѣтъ спустя послѣ ихъ смерти, говорилъ, что онъ
исполнилъ этимъ лишь долгъ историка и что потомство, если онъ
будетъ осужденъ, къ именамъ Брута и Кассія прибавитъ и его соб-
ственное. Вслѣдъ за тѣмъ оскорбленный въ своемъ достоинствѣ
историкъ, нѳ надѣясь на свое оправданіе, предпочелъ добровольно
лишить себя жизни и уморилъ себя голодомъ. Сочиненія же его были
преданы сожженію и снова изданы были по сохранившимся экземп-
лярамъ дочерью его Марціѳй лишь при Калигулѣ. Нѣкоторые от-
рывки ихъ сохранились у ритора Сенеки.

Другой историкъ, сочиненія котораго также нѳ дошли до насъ,
былъ Ауфидій Бассъ. Онъ писалъ также о междуусобныхъ войнахъ
и кромѣ того издалъ сочиненіе о войнѣ съ германцами, о которомъ
не безъ похвалы отзывается Квинтиліанъ. Сочиненіе о мѳждуусоб-
ныхъ войнахъ было, впрочемъ, только частью большого сочиненія,
которое продолжено Плиніемъ Старшимъ. Объ Ауфидіѣ Бассѣ
извѣстно, что онъ былъ послѣдователемъ эпикурейской философіи и
умеръ въ большой старости.

Дошли до насъ сочиненія двухъ историковъ времени Тиберія:
Веллея Патеркула и Валерія Максима. Историческіе труды
этихъ лицъ, отличаясь крайнею бездарностью и узкостью кругозора
ихъ авторовъ, тѣмъ не менѣе представляютъ намъ драгоцѣнные об-
разчики раболѣпной литературы перваго времени имперіи и въ этомъ
качествѣ заслуживаютъ полнаго вниманія.

Ничтожество сочиненія Веллея послужило причиною, что о
немъ мы не находимъ упоминанія ни у одного древняго писателя,
исключая поздняго грамматика Присціана, да Луканова схоліаста.
Самъ же онъ сообщаетъ о себѣ, что онъ происходилъ изъ хорошей
фамиліи, игравшей роль въ военномъ римскомъ мірѣ. Дѣдъ его слу-
жилъ съ Помпѳѳмъ, былъ близокъ къ М. Бруту и отцу Тиберія, за-
нимая въ ихъ войскѣ должность начальника инженерной и артилле-
рійской части, а отецъ былъ начальникомъ конницы въ германскомъ
войскѣ Августа. Самъ Веллей тоже посвятилъ себя военной службѣ.
Прослуживъ первое время въ званіи начальника когорты и затѣмъ
военнаго трибуна на Востокѣ подъ начальствомъ М. Виниція и П.
Силія, онъ поступилъ, въ званіи начальника конницы, въ германское
войско Тиберія, участвовалъ въ тріумфѣ его надъ паннонцами и
далматами и, прошѳдши гражданскія должности квестора и народ-
наго трибуна, достигъ должности претора.

Плодомъ литературной дѣятельности Веллея были двѣ книги
<Римской Исторіи», посвященныя М. Виницію, консулу 30-го года
по Р. X. Первая книга, начало которой потеряно, вела разсказъ отъ
разрушенія Трои и доводила его до разрушенія Кареагена. Разсказъ
этотъ очень кратокъ и не имѣетъ строгаго плана. Вторая, начинаю-
щаяся разсужденіемъ о порчѣ нравовъ римскаго общества, доводить
историческое повѣствованіе до года консульства Виниція. Въ этой
книгѣ событія излагаются уже болѣе подробно, хотя также отрывочно
и поверхностно, какъ и въ первой части сочиненія. Точка врѣнія ав-
тора на событія узкая и, такъ сказать, придворная. Все вниманіе
его устремлено на то, чтобы представить въ пріятномъ свѣтѣ лич-
ности Ю. Цезаря, Августа и особенно Тиберія, къ которому авторъ,
девять лѣтъ созерцавшій его «небесныя* дѣянія, относится съ чув-
ствомъ благоговѣнія. Удаленіе Тиберія, по волѣ Августа, на Родосъ,
по его словамъ, почувствовалъ весь земной шаръ, а возвращеніе
оттуда преисполнило отечество неимовѣрною радостью. Объ усынов-
леніи Августомъ Тиберія ояъ говоритъ, что «радость этого дня. сте-
ченіе гражданъ, мольбы ихъ, простирающихъ почти до самаго неба
руки, надежду на безпрерывную безопасность и вѣчное сущестьова
ніо римскаго владычества* онъ не можетъ описать съ достаточной
полнотою. «Достаточно сказать — продолжаетъ онъ—одно то, какъ
этотъ день былъ днемъ общаго благополучія. Тогда снова заблистала
у родителей прочная надежда на обладаніе дѣтьми, у мужей—же-
нами, у владѣльцевъ—имуществомъ, у всѣхъ людей надежда иа
благосостояніе, покой, миръ, тишину, такъ что нельзя было бы ни
большей имѣть надежды, ни ожидать болѣе счастливаго ея испол-
ненія*. Ливія, мать Тиберія, у пего—знатнѣйшая, честнѣйшая, кра-
сивѣйшая и «во всемъ болѣе богамъ, чѣмъ людямъ, подобная жен-
щина». Сеянъ, извѣстный префектъ преторіанскихъ когортъ, довѣ-
ренное лицо Тиберія, также обладаетъ всякими совершенствами,
между прочимъ безкорыстіемъ и скромностью. При такомъ взглядѣ
Веллея па историческихъ дѣятелей, трудно ожидать отъ него сколько
нибудь широкаго пониманія исторпчйскихъ событій, иконы реформа
Гракховъ или государственный переворотъ, совершенный Августомъ.
Къ чести его одвако слѣдуетъ сказать, что онъ находить похвалы
не для однихъ членовъ цезарева семейства, а отзывается съ по-
чтеніемъ и объ извѣстныхъ республиканскихъ дѣятеляхъ—о Катонѣ
Младшемъ и Цицеронѣ, заявляя между прочимъ, что «скорѣе исчез-
нетъ изъ міра родъ человѣческій, чѣмъ имя Цицерона», и не на-
брасывается съ ругательствами даже на Брута и Кассія, довольст-
вуясь упрекомъ Бруту за его безразсудство, т.-е. за убіеніе Ю. Це-
заря. При этомъ самыя похвалы Тиберію, при всей ихъ безмѣрности
получаютъ не столь невыгодное для автора освѣщеніе; къ тому же.
кое-что въ нихъ должно пасть и иа долю риторическаго элемента-
который начиналъ играть замѣтную роль во всей современной автору
«•Римской исторіи» литературѣ. Въ литературномъ отношеніи сочиненіе
Веллея страдаетъ многими недостатками, отчасти извиняемыми по-
спѣшностью, на которую авторъ постоянно ссылается. При отсутствіи
строгаго плана и послѣдовательности, изложеніе его страдаетъ час-
тыми повтореніями, пустымъ наборомъ фразъ, лишними эпитетами,
синонимами, вставочяыки предложеніями и дѣлаетъ еъ общемъ его
рѣчь многословною, неясною и запутанною. Какъ историческое сочи-
неніе, «Римская Исторія» Веллея страдаетъ большою небрежностью,
въ особенности по отношенію къ хропологіи*).

Съ именемъ Валерія Максима до насъ дошло девять книгъ
«Замѣчательныхъ дѣяній и изреченій», т. е. собраніе анекдотовъ о
дѣяшхъ и изреченіяхъ достопримѣчательныхъ мужей разныхъ наро-
довъ, въ особенности римскаго. Сочиненіе это посвящено Тиберію.
Объ авторѣ его мы ничего нѳ знаемъ, кромѣ того, что, по собствен-
нымъ его словамъ, онъ былъ бѣденъ, имѣлъ похревителя и благодѣ-
теля въ Секстѣ Помпеѣ, котораго онъ сопровождалъ въ Азію. Нрав-
ственный характеръ этого сочиненія въ сущности тотъ же, что и
сочиненія Ввалея. Тсзько лесть Тиберію превосходитъ здіжь уже
всякія ірашщы, пе имѣя д.ія еобя однако оіграв.іанія въ близкихъ
отношеніяхъ, какш связывали Веллея съ прога являемымъ имъ импе-
раторомъ. Валерій Максимъ льстецъ нѳ по положенію, а по низости ду-
ши, отсутствію чувства человѣческаго достоинства и по корысти. «Если
старинные ораторы-такъ оканчиваетъ онъ сіюе щядкеловіе—пре-
красно начинали именемъ Юпитера, если самые возвышенные поэты на-
чинали какимъ ннбудь божествомъ, то моя малость находитъ тѣмъ болѣе
справедливымъ прибѣгнуть къ твоей милости, что божественность
другихъ существъ понимается мыслію, твоя же своимъ присутствую-
щимъ передъ нами покровительствомъ представляется равною блеску
твоего отца и дѣда, отъ чрезвычайнаго сіянія которыхъ нѳ мало
увеличилось препрославлѳннос великолѣпіе нашего культа: ибо дру-
гихъ боговъ мы получаемъ, а цезарей даемъ другимъ». Этотъ отры-
вокъ даетъ понятіе о тонѣ, въ какомъ авторъ вообще говоритъ нѳ
 только о Тибѳріѣ, но и объ Августѣ и Юліѣ Цезарѣ. За-то онъ не
можетъ подъискатъ достаточно бранныхъ выраженій о Сеянѣ, послѣ
паденія этого временщика, передъ которымъ, ещѳ наканунѣ его
ареста, все пресмыкалось и трепетало. Сеянъ сталъ у Валерія Мак-
сима чудовищемъ, которое своими преступленіями и жестокостью
напомнило римлянамъ самыя ужасныя времена ихъ исторіи, взятіе
Рима галлами, пораженіе Фабіѳвъ при Кремонѣ, битву при Кан-

•) Изѵ новыхъ изданій Веліея Патеркула можно указать на изданія Гаазе (Лейп-
цигъ, 1861 н 1866) х Гамма (Лейте. 1876). Главное сочіиеяіе о немъ грийадлелитъ
Заугпе п Вс'йтгеіг. Мивешь Ліг Ьіаіогівѵііе КіиемскаЛ, 1837.
нахъ и т. п. Какъ историческій памятникъ, какъ литера- I
турный трудъ, сочиненіе Валерія Максима также ничтожно. I
Недостатокъ критики, многое множество всякаго рода опп- I
бокъ, незнакомство съ исторіей бросаются въ глава па каждомъ '
шагу. При своей умственной ограниченности, авторъ любитъ пу-
скаться въ философскія разсужденія, при чемъ недостатокъ содер-
жанія старается прикрыть риторическимъ изложеніемъ, напыщев-
ностью тона, вычурностью выраженій и не подобающимъ его таланту
и нравственнымъ качествамъ стремленіемъ къ важности манеры.
Однако это сочиненіе находило въ древнемъ мірѣ не мало читателей. Имъ
пользовались, какъ справочною книгой, риторы, моралисты и вообще
писатели, нуждавшіеся въ историческихъ примѣрахъ. Съ теченіемъ
времени его стали даже сокращать для школьныхъ потребностей, в
это продолжалось не только въ древности, но даже въ средніе вѣка
и даже въ началѣ эпохи Возрожденія *).

Главный прозаикъ времени Тиберія есть, безспорно, Анней
С еяѳка, отецъ знаменитаго философа. Онъ былъ родомъ изъ Кор-
дубы (Кордовы), римской колоній въ Испаніи. Образованіе свое онь
получилъ въ Римѣ у ритора Марилла, школу котораго онъ посѣщать
вмѣстѣ съ извѣстнымъ впослѣдствіи риторомъ Латрсномъ. Женатъ
былъ на Гельзіи, также испанской уроженкѣ, съ которою прижин*
троихъ сыновой; М. Аннея Новата, болѣе извѣстнаго [подъ именемъ
Галліона (по усыновленію), Аннея Мелу, отца поэта Лукана, и Л.
Аннея Сенеку, будущаго философа. Дѣятельная пора его жизни про-
шла при Августѣ, но онъ умеръ въ глубокой старости, переживъ
Тиберія.

Отъ ритора Сенеки остался намъ очень важный трудъ, пять
книгъ его «Контроверсій» съ тридцатью-пятью темами судебныхъ рѣ-
чей, произносившихся въ риторскихъ школахъ, и одна книга « Свазо-
рій», гдѣ представлены образцы увѣщательнаго краснорѣчія. Трудъ
этотъ, написанный Сенекою съ цѣлью познакомить своихъ сыновей
съ пріемами современныхъ его юности и зрѣлому возрасту деклама-
торовъ и потому имѣющій большой интересъ для исторіи римской
литературы, дошелъ до насъ не вполнѣ. Сохранившіяся пять книгъ
о судебномъ краснорѣчіи составляютъ половину того, чтб было имъ
написано подъ заглавіемъ «Контроверсій* (дошли до насъ 1-я, 2-я,
7-я, 9-я и 10-я книги); не сохранилась цѣликомъ и книга «Сваяорій».
При всемъ томъ «Контроверсій* и «Сваваріи» Сенеки драгоцѣнны для
насъ, потому именно, что знакомятъ насъ не только съ риториче-
скимъ образованіемъ перваго времени имперіи, но и сообщаютъ мнэ-

*) Капитальное критическое иманіе сотаненіл Валерія Максима приикдіе**п

Кемдфу (Берлинъ, 1864)- Болѣе нсьое изданіе есть изданіе Гаіьма (Лейпаятт, 'ОД
жествэ историко-литературныхъ данныхъ какъ въ сохранившихся
предисловіяхъ, такъ и въ самомъ развитіи темъ, гдѣ приводятся от-
рывки изъ сочиненй, совершенно утраченныхъ, или изъ рѣчей ни-
когда не обнародованныхъ, и сообщаются историческія и біогра
фическія данныя. Особенно у него встрѣчаются выдержки изъ
рѣчей Порція Патрона, Ароллія Фуско., Альбутія Сила, Цестія Пія,
Аргентарія, Юлія Басса, Пэмсея Силона н Тріарія. Попадаются также
указанія и на греческихъ риторовъ.

Приведемъ нѣсколько образчиковъ темъ, на коюрыя побили декламировать
въ риторскихъ школахъ.

Вторая тема первой книги озаглавливается: „Жрица, оскверненная прости-
туціей (йасекіоз рго8Гііиіа)“. Законъ говорилъ: жрица да будетъ цѣломудренною
изъ цѣломудренныхъ, чистою изъ чистыхъ. Тема, предложенная къ декламаціи, со-
стояла въ слѣдующемъ: цѣломудренная пѣвица, взятая въ плѣнъ пиратами, была
куплена содержателемъ развратныхъ женщинъ и обречена на проституцію. Испол-
няя эту невольную службу, она убила солдата, который, не давая ей опредѣлен-
ной платы, хотѣлъ причинить ей насиліе- Обвиненная въ убійствѣ, оаа была
оправдана и отправлена къ родственникамъ. Теперь она пожелала сдѣлаться жри-
цею: можно лп допустить ее къ этой должности’

Или вотъ другая, не менѣе вычурная гема (10-я контроверсія II кн ). Мужъ
и жена дали клятву, что не переживутъ другъ друга. Мужъ, уѣхавъ въ чужія
страны, шлетъ къ женѣ въстника о своей смерти. Жена бросается со скалы, но
г е убивается до смерти и впослѣдствіи поправляется. Отецъ заставляетъ ес поки-
нуть мужа. Она не хочетъ. Отецъ лишаетъ се наслѣдства: правъ ли онъ?

Вотъ одна изъ темъ на рѣчи, относящіяся къ умерщвленію тиранновъ. Нѣкто,
преслѣдуя гиравна, убѣгающаго изъ замка, вогналъ ею въ частный домъ Ле
желая упустить его взъ рукъ, онъ поджигаетъ домъ, который и сгораетъ вмѣстѣ
съ тиранномъ. За это онъ получаетъ общественную награду. Но хозяинъ сгорѣв-
шаго дома заводить съ намъ тяжбу объ убыткахъ. Долженъ ли погубившій ти-
ранна вознаградить его за зти убытки?

Въ книгѣ «свазорій» (увѣщательныхъ рѣчей) Сенека приводитъ
образцы декламацій всего на семь темъ. Въ первой рѣчь идетъ о
томъ, долженъ ли Александръ Македонскій пуститься въ плаваніе
чрезъ океанъ, ища новыхъ завоеваній. Вторая свазорія представ-
ляетъ декламацію на слѣдующую тему, должны ли триста спартан-
цевъ, сосланные противъ Ксеркса, послѣдовать примѣру другихъ
грековъ, которые обратились въ бѣгство, или оказать непріятелю со-
противленіе? Третья свазорія: долженъ ли Агамемнонъ принести въ
жертву Ифигенію, когда Калхась объявилъ, что ип&че нельзя пу-
ститься въ плаваніе? Четвертая: долженъ ли Александръ Македон-
скій вступить въ Вавилонъ, когда гадатели ему предвозвѣстили опас-
ность? Пятая: должны ли аѳиняне уничтожить персидскіе трофеи,
такъ какъ Ксерксъ грозитъ, въ противномъ случаѣ, возвратиться
въ Грецію? Шестая: долженъ ли Цицеронъ просить Антопія о по-
щадѣ? Седьмая: Долженъ ли Цицеронъ сжечь свою рѣчь противъ Ан-
тонія, который- обѣщаетъ ему въ такомъ случаѣ безопасность?
Такова была, въ началѣ имперіи, искусственная жизнь крас-
норѣчія въ риторскихъ школахъ, съ которою знакомитъ насъ Сенека.

Кромѣ «Контровѳрйй» и «Сзазорій» ♦), у ритора Сѳяйки были и
другія сочиненія, которыя не дошли до насъ, такъ какъ сынъ его.
философъ, приводить отрывокъ изъ его истерическаго труда, обнимав-
шаго періодъ отъ начала междууеобігыхъ войнъ до своего времени.
Квинтиліанъ указываетъ еще на одно риторическое сочиненіе, намъ
совершенно неизвѣстное.

Сенека, какъ видно ивъ сохранившагося труда, былъ человѣкъ
широкаго образованія, строгихъ нравственныхъ возврѣній и стоялъ
своими сочувствіями на сторонѣ республиканскаго Рима, когда не
было недостатка ни въ сильныхъ талантахъ, ни въ великихъ харак-
терахъ. Языкъ его напоминаетъ собой еще классическое время рим-
ской прозы и только отчасти обнаруживаетъ слѣды серебряной ла-
тыни. Писалъ онъ свое сочиненіе уже въ старости, когда новый
стиль уже нашелъ себѣ тирское примѣненіе въ литературѣ и кода
писателю трудно было не подвергнуться его вліянію *) **).

Ко нрвме.іи Тиберш относится не мало прозаическихъ, сочиненій
ученаго и техническаго характера. Такъ въ это время писали грам-
матики Ючій Модестъ, ученикъ и вольноотпущенникъ Гагина, воль-
ноотпущенникъ Реммій Поленовъ и Помповій Марцеллъ; юристы —
Макурій Сабинъ и М. Козцѳй Нерва, гастрономъ Аницій; спеціалистъ
по сельскому хозяйству Юлій Грецинъ, отецъ Агриколы, тестя Тацита.
А. Корнелій Цельсъ, отъ котораго дошелъ до насъ трактатъ »О ме-
дицинѣ», былъ собственно энциклопедистъ, написавшій въ двадцати
книгахъ цѣлую энциклопедію, гдѣ говорилось о философіи, риторикѣ,
сельскомъ хозяйствѣ, военномъ дѣлѣ и медицинѣ ***).

Нѳ богатая крупными талантами, прозаическая литература при
Тиберіѣ по крайней мѣрѣ довольно обильна количествомъ своихъ
представителей. Этого нельзя сказать пре поэзію, о которой, за исклю-
ченіемъ басѳнъ Федра, историку литературы этого времени говорить
рѣшительно нечего. Правда, намъ сохранились переводъ астрономи-
ческой поэмы Арата, приписываемой Гѳркапику, да астрономическая
поэма Манилія, принадлежащаго скорѣе времени Августа, чѣмъ Ти-

*) Критическія изданія этой книги принадлежатъ Бурсіаяу (Лейпцигъ, 1867) и
Кисслингу (Лейзчагъ 1872).

*♦) О риторѣ Сенекѣ к его «зыкѣ въ новѣйшее зремя иинлв между прочимъ слѣ-
дующія сочиненія: Кербера. ѴѳЪег <1еп КЬетог Зепеса иші ііе гОшівсЬе КЬеІогік яеілег
2еіі. МагЬигв, 1064, Зандера (Бапдег), Сег 8ргасЬ??ЬгассЬ 4ел ЙЬеіос Аапаеав
Бепеса. Вегііп. 1877.

***) Новѣйшее изданіе сочиненія „О медицинѣи принадлежитъ Дарекбергу. Выис
въ Лейпцигѣ въ 1659. Изъ старинныхъ замѣчательно изданіе Тарги, вЕшедпгее въПыуі
въ 1769 г.
берія. Но для исторіи римской литературы ати дидактическія поэмы
имѣютъ мало значенія и пи въ какомъ случаѣ не вознаграждаютъ
за дустоту, которая царствовала въ поэтической литературѣ времени,
непосредственно слѣдовавшаго за вѣкомъ Августа. Поэтому мы оста-
навливаемся липть на Федрѣ, басни котораго составляютъ въ рим-
ской литературѣ явленіе, важное не только само по себѣ, но и по
значенію, какоа онѣ имѣли въ исторіи литературы новыхъ народовъ.

Съ біографіей Федра мы знакомы очень мало. Древніе писатели
не сообщаютъ о немъ никакихъ свѣдѣній. Намъ извѣстны только
тѣ факты изъ его жизни, какіе сообщаетъ самъ баснописецъ въ
своихъ произведеніяхъ. Родиной Федра была Ѳракія или Македонія.
Говоря, что онъ родился въ пьерійской горной мѣстности, онъ при-
числяетъ себя къ ѳракійскимъ поэтамъ Лину и Орфею. Въ Римъ
онъ былъ привезенъ еще въ дѣтствѣ и, сдѣлавшись рабомъ Августа,
былъ имъ впослѣдствіи отпущенъ на волю. За нѣкоторыя выходки
въ своихъ басняхъ, относившіяся къ Тиберію или къ его правленію,
или къ Сеяну, онъ потерпѣлъ отъ этого послѣдняго гоненіе. Судя
по нѣкоторымъ прологамъ къ его баснямъ, можно видѣть, что Фѳдръ
имѣлъ покровителей въ Лицѣ «чніятельныхъ Еодьноотдущеппиковъ—
Эвтиха, любимца, повидимому, Калигулы, и Партиколона, одного
изъ вольноотпущенниковъ Клавдія. Этимъ покровителямъ онъ по-
свящаетъ одному третью, другому четвертую книгу своихъ басенъ
и, видя въ нихъ просвѣщенныхъ судей, заявляетъ, чтс онъ не ин-
тересуется мнѣніемъ людей необразованныхъ. Уморъ онъ, какъ надо
цолагать, уже при Клавдіѣ.

До пасъ доіпазт. отъ Федра сборникъ въ сто-двадцать басенъ,
въ пяти книгахъ, подъ заглавіемъ: «Федра, вольноотпущенника Ав-
густа, Эзоповы басни» (РЬоеДгі Аидизбі ІіЬегѣі, ЕаЬиІае Аеворіае).
Эзоповыми римскій баснописецъ назвалъ свои басни потому, что
часть ихъ составляетъ дѣйствительное переложеніе въ латинскіе
стихи ямбическаго размѣра Эзоповыхъ басенъ, о чемъ поэтъ самъ
заявляетъ въ своемъ вступительномъ прологѣ, а съ другой стороны
и потому, что другая часть, хотя и не принадлежитъ Эзопу, но на-
писана въ духѣ Эзоновыхъ басенъ. Объ этомъ послѣднемъ обстоя-
тельствѣ поэтъ также заявляетъ, и именно въ прологѣ къ четвертой
книгѣ.

Содержаніе многихъ изъ Федровыхъ басонъ извѣстно всякому
гранатному человѣку по баснямъ Крылова, значительная часть ко-
торыхъ излагаетъ сюжеты, служившіе предметенъ басни Федра, въ
свою очередь заимствовавшаго ихъ изъ сборника Эзоповыхъ басенъ.
Такимъ образомъ всѣмъ знакомыя басни, какъ «Волкъ и Ягне-
нокъ», «Лягушки, просящія царя», «Ворона въ павлиныхъ перьяхъ»,
«Ворона и Лисица», Левъ на Ловлѣ», «Левъ состарѣвшійся», «Воли,
и Журавль», «Лягушка и Волъ» ит. и., представляютъ содержаніе,
совершенно общее всѣмъ баснописцамъ, у которыхъ онѣ встрѣчаются.
Это нѳ значитъ впрочемъ, что Крыловъ бралъ предметы Эзоповыхъ
басень непосредственно у римскаго баснописца, придавшаго пгь
стихотворную форму. Нашъ геніальный баснописецъ пѳреработывыъ
не Федра, а Лафонтена, чтб ясно видно съ перваго взгляда на как-
дую басню, подлежащую сравненію у троихъ баснописцевъ. Ивъ раз-
витіи сюжета, и въ нравоученіяхъ, и даже въ заглавіяхъ Крыловъ
стоитъ въ прямой зависимости отъ Лафонтена. Фѳдровы басни коротка,
прозаичны и сухи; Лафонтенъ передаетъ содержаніе ихъ съ свой-
ственнымъ французу остроуміемъ и мѣткостью національнаго выра-
женія. Крыловъ воспроизводитъ сюжетъ, уже развитый Лафонтеномъ,
съ отличающимъ нашего баснописца простодушнымъ юморомъ и гра-
томъ въ чисто русскомъ колоритѣ. Возьмемъ для примѣра начало
басни: «Лягушки, просящія царя». У Федра оно таково въ букваль-
номъ русскомъ переводѣ:

„Лягушки, блуждая въ вольныхъ болотахъ, съ большимъ крикомъ просялі у
Юпитера царя, который бы укротилъ ихъ распущенные нравы. Царь боговъ »
смѣялся и датъ имъ небольшое бревно, которое, внезапно упавъ на дно, двое-
ніемъ и звукомъ устрашило пугливое племя.*1

У Лафонтена тоже самое высказывается въ слѣдующихъ стихахъ:

Ьез ^гепошііез ке Іаззапі
Ве Гёіаі йётосгаіідне,
Раг Іепг сіатеиг Гігепі іапі,
<}ие .Іиріп Іез зоитіі аи роиѵоіг топагсЬідие.
II Іеиг іотЬа сіи сіеі ип Воі іоиі расійцие:
Се Коі Гіі Гоиіеіоіз пп 4е1 Ьгиіі еп ІотЬапі,
(^ие Іа $епі тагёсадеизе,
Ѳепі іогі зоііе еі Гогі реигеизе,
8’а11а сасЬег зоиз Іез еаих,
Вапз Іез уопсз, сіапз Іез гозеаих,
Вапз Іез ігоиз <іи тагесаде.

У Крылова басня начинается такъ:

Лягушкамъ стало не угодно
Правленіе народно,
II показалось имъ совсѣмъ неблагородно
Безъ службы и на волѣ жить.

Чтобъ горю пособить,
То стали у боговъ царя себѣ просить.

Хоть слушать всякій вздоръ богамъ бы и не сродно,
На сей, однакожъ, разъ послушалъ нхъ Зевесы
Далъ имъ царя. Летитъ къ нимъ съ шумомъ царь съ небесъ,
И плотно такъ онъ треснулся на царство,
Что ходенемъ пошло трясинно государство:
Со всѣхъ лягу дгея ногъ въ испугѣ пометались,
Кто какъ успѣлъ, куда кто могъ

Всякій видитъ, какъ сухо и кратко изложеніе дѣла у Федра,
ката, полно и своеобразно начало этой темы развито у Лафонтена
и какъ, слѣдуя этому послѣднему въ развитіи сюжета, Кры*
ловъ уиѣпъ ирац&тъ ему чисто русскій отпечатокъ въ образахъ и
выраженіяхъ.

Къ чести Федра, писателя, во всякомъ случаѣ нѳ обладающаго
большимъ поэтическимъ дарованіемъ, надобно однако сказать, что,
передавая въ стихотворной формѣ сюжеты Эзоповыхъ басеиъ, онъ
всюду относится съ большимъ вниманіемъ къ своему оригиналу и
умѣетъ передать стихами содержаніе ею съ тою же краткостью,
какою отличается прозаическій разсказъ на греческомъ языкѣ. Ему
далеко до двухъ перзостепепныхъ баснописцевъ новаго времени, не,
какъ искусоный передатчикъ въ стихахъ Озоновыхъ басенъ, снъ
сослужллъ ве малую службу дгя римской .гитературы, хотя и не
былъ въ ней оцѣненъ по достоинству. О немъ долгое время ие-
упомииаѳтъ ни одинъ писатель. Философъ Сенека, отчасти совре-
менникъ Федра, говоритъ о баснѣ, какъ о предметѣ еще не трону-
томъ въ римской литературѣ. Квинтиліанъ, зная о стихотворномъ
переводъ Эзоповыхъ басеиъ, не упоминаетъ Федра по имени. Имя
это въ первый разъ приводится у Марціала, но безъ всякаго почета.
Послѣ того римская литература какъ бы совсѣмъ по знаетъ о Федрѣ
вплоть до времени Ѳеодосія Великаго, когда у римлянъ появился
новый баснописецъ Авіанъ, написавшій 42 басни элегическимъ раз-
мѣромъ, Этотъ Авіанъ, вспомнивъ о своемъ предшественникѣ, гово-
рить, что Федръ ^распустилъ нѣкоторую часть Эзоповыхъ басеиъ на
пять книгъ».

Самъ Фэдръ былъ о себѣ другого мнѣнія. Онъ высказываетъ
въ одномъ изъ прологовъ, что въ немъ римляне пріобрѣли иоэта,
которыкъ увеличивается число тѣхъ, кого они могутъ противопо-
ставить греческой литературѣ. Въ другомъ мѣстѣ онъ заявляетъ,
что постарался о томъ, чтобы Эзопъ, которому алиняне поста-
вили статую, будучи первымъ баснописцемъ, не былъ единствен-
нымъ». Увѣренъ Федръ также и въ томъ, что онъ прибавилъ кое-
что и къ славѣ своей родины, гордящейся именами Лина и Орфея.
У него, по собственному его сознанію, есть недруги, которые отно-
сятся къ его произведеніямъ съ порицаніемъ, но это онь объясняетъ
завистью, которая всегда заставляетъ людей порицать то, чего они
сами произвести не въ состояніи.

Невниманіе къ римскому баснописцу въ литературѣ, которую
знъ обогатилъ новымъ видомъ поэзіи, невниманіе, объясняемое
отчасти слабостью его поэтическаго таланта, которая выразилась въ
сухости описаній и въ бѣдности разсказа, отчасти нѣкоторыми не-
ровностями языка, въ сущности очень правильнаго, и малое распро-
страненіе его въ древности были причиною, почему и самое ихх
Федра въ продолженіе среднихъ вѣковъ затерялось. Вмѣсто его ба-
сенъ стали читать дурную прозу, въ которую ихъ перехожихъ ка-
кой-то Ромулъ. Подлинныя произведенія римскаго баснописца перваго
столѣтія имперіи съ его именемъ были отысканы довольно поздно и
появились на свѣтъ лишь въ 1596 году въ Огонѣ (Аніин), въ изда-
ніи Питу (РііЬоеов), которому и принадлежитъ честь обращенія вни-
манія ученаго міра на эти произведенія древности, заслоненныя
было передѣлкой средневѣковаго плагіатора. Впослѣдствіи собраніе
басень, Ніходивлеѳся въ распоряженіи Питу, было увеличено но-
выми тридцатью-двумя баснями, найденными въ 1727 г. въ милан-
ской Амвросіевской библіотекѣ, въ рукописи, принадлежавшей нѣкогда
манфредонійскому архіепископу Пѳротти. Возникшіе-было споры о
подлинности басонъ Федра были рѣшены окончательно только въ
пашемъ столѣтіи. Заслуга эта принадлежитъ французскому ученому
Бержѳ (Вегцег іе Хіѵгеу) *).

ІШ. Дшрапрз оуі Кшгыі,  Иемкѣ. — Сгаеп і *г» имн* п
рпгыі ллерагурі. — Луші, Версій, ЯетртніІ  другіе іртдепвпем атермтры «ряеи
Нер««іь.

Время Тиберія было переходнымъ временемъ и въ политикѣ, л
въ литературѣ. Въ политическомъ отношеніи это былъ період
укрѣпленія новаго государственнаго порядка и водворенія военнаго
деспотизма съ уничтоженіемъ даже формъ республиканскаго само-
управленія. Но это былъ деспотизмъ лицемѣрный, выставлявшій
для своего оправданія народное благо и возраставшій постепенно и
обдуманно. Со смертью Тиберія лицемѣріе дѣлается ненужнымъ, и
укрѣпившійся продолжительнымъ правленіемъ двухъ императоровъ
деспотизмъ является съ переходомъ власги въ руки безумнаго Ка-
лигулы во всей своей ужасающей силѣ, не зная никакихъ границъ
своимъ прихотямъ, воздвигая себѣ божескіе храмы и обращая жи-
лище главы государства въ домъ необузданнаго разврата я ужасаю-
щихъ преступленій. Въ литературномъ отношеніи тридцатилѣтиій
періодъ правленія трехъ послѣднихъ императоровъ Юліево-Клавцева
дома представляетъ собой время уже полнаго господства новаго дум

*) Верже принадлежитъ капитальное изданье Федра, зашедшее въ 185-0 т. у ДнД
въ Парижѣ. Другое важное, так&е критическое, изданіе ьхъ принадлежитъ Ореги
(Цюрихъ, 1331) Между есвѢйшими изданіями чожнэ отмѣтить ЭЗссемшрЗим (Вер-
инъ, 1867) и Луи. Миллера (Лейпцигъ, 1877).
1 и новаго стиля, составляющихъ характеръ серебряной латыни, со
всѣми ея достоинствами и недостатками, какъ въ прозѣ, такъ и въ
- поэзіи.

Послѣ угрюмаго и неловкаго положенія, въ которомъ чувство*
вала себя литература при Тибѳріѣ, она теперь, уже освоившись съ
- новымъ порядкомъ дѣлъ, получаетъ нѣкоторое оживленіе. Важно то,
. что пи одинъ изъ трехъ императоровъ, слѣдовавшихъ за Тгбэріемъ,
еи Калигула, ни Клавдій, ни Неронъ, не былъ враждебенъ лите-
ратурѣ по принципу; напротивъ, всѣ они оказывали ей содѣйствіе,
хотя и своеобразное. При Калигулѣ, которому приходило въ голову
сжечь сочиненія Гомера и удалить изъ библіотекъ произведенія Вир-
гилія и Тита Ливія, было, однако, разрѣшено изданіе сочиненій
Лабіена, Кассія Севера и Кремущя Корда, запрещесцыхъ при Августѣ
и Тиберіѣ. Онъ даже устроилъ состязаніе въ греческомъ и латин-
скомъ краснорѣчіи. Клавдій былъ одержимъ страстью къ литературѣ.
Онъ написалъ въ сорока-одной книгѣ исторію своего времени, на-
писалъ двадцать книгъ исторіи этрусковъ и восемь книгъ о карѳа-
генянахъ; сверхъ того изложилъ въ восьми книгахъ свою біографію,
написалъ сочиненіе въ защиту Цицерона противъ Аэинія Галла и
изобрѣлъ три новыхъ буквы, о необходимости которыхъ представилъ
цѣлый томъ своихъ соображеній. Кзъ сочиненій его, къ сожалѣнію,
ничего нѳ дошло, кромѣ отрывка его рѣчи, сказанной въ сенатѣ
о допущеніи знатныхъ галловъ въ засѣданію въ сенатѣ и къ за-
нятію государственныхъ должностей; изобрѣтенныя же имъ буквы
не удержались въ алфавитѣ дальше его смерти. Неронъ, какъ из-
вѣстно, считалъ себя не только хорошимъ пѣвцомъ и музыкантомъ,
но и поэтомъ. Ояъ нѳ только завелъ состязанія въ искусствахъ, въ
поэзіи и краснорѣчіи, по л самъ выступалъ передъ публикой съ
своими стихами. Онъ написалъ поэму о разрушеніи Трои, стихи пзъ
которой, по свидѣтельству Тацита, Светонія и Діона Кассія, распѣ-
валъ во время страшнаго пожара 64 г. по Р. X., эа который по-
платились жестоко ни въ чемъ неповинные христіане. При Неронѣ
литература пользовалась относительною свободой. Онъ смотрѣлъ рав-
нодушно даже на составлявшіеся противъ него пасквили, онъ не
моръ только выносить соперничества, за которое пришлось жестоко
поплатиться Лукану, его прежнему другу.

Средоточіемъ и главою литературнаго движенія этого времени
былъ философъ Сенека, младшій сынъ ритора Аппея Сенеки,
главнаго представителя прозы времени Тиберія. Это былъ вамѣчатель-
нѣйшій человѣкъ своего времени и одинъ изъ самыхъ выдающихся
римскихъ писателей. Вліяніе ого сочиненій, огромное среди современ-
никовъ, выступаетъ далеко за предѣлы языческой древности. Оно
ВСЕОвЩАЯ 'ИСТОРІЯ ЛИТЕРАТУРЫ.	ЮО
отразилось глубокимъ слѣдомъ на христіанской литературѣ перваго
періода, проявилось съ новой силой среди гуманистовъ эпохи Воз-
рожденія, дало себя почувствовать въ вѣкъ энциклопедистовъ и не
потеряло всей своей силы даже и топоръ, покрайней мѣрѣ въ средѣ
людей, которымъ знакомъ созданный таъ высокій идеалъ человѣка
и извѣстна чистота его нравственнаго ученія. Такой писатель отбить
того, чтобы на номъ остановиться съ большимъ вниманіемъ, чѣмъ
какое мы до сихъ поръ удѣляли писателямъ серебрянаго вѣка *).

Л. Анней Сенека, сынъ ритора Сенеки, родился, какъ и отецъ
ого, въ Кордубѣ (Кордовѣ), въ Испаніи, около времени Рождества
Христова. Еще въ младенческомъ возрастѣ онъ переѣхалъ съ семей-
ствомъ отца своего въ Римъ, гдѣ и пс лучилъ блестящее по тому вре-
мени образованіе. Между своими учителями онъ впослѣдствіи съ
особеннымъ удовольствіемъ вспоминалъ философовъ пнѳаѵорейца Со-
тіона, стоика Атгала и эклектика ІІапирія Фабіана Но первена
чальноѳ направленіе его образованія было риторическое. Рано посвя-
тивъ себя ораторской дѣятельности, онъ, ко времени Калигулы, прі-
обрѣлъ уже большую извѣстность въ адвокатурѣ и едва не сдѣлался
жертвой своего успѣха, возбудивъ ямъ неудовольствіе и зависть въ
слабоумномъ императорѣ. Побуждаемый совѣтами родственниковъ,
онъ въ это же время сталъ искать государственныхъ почестей л.
благодаря энергическимъ хлопотамъ своей тетки, которая обнаружи-
вала о немъ особенное попеченіе еще во время его дѣтства, полу-
чилъ должность квестора. Но его служебная карьера продолжалась
недолго. Въ первый же годъ правленія Клавдія (41 пс Р. X.) онъ.
по интригамъ Мессалины, обвинявшей его въ любовной связи съ
Юліей Ливиллой, дочерью Германика, былъ сосланъ на островъ Кор-
сику, гдѣ прожилъ восемь лѣтъ и откуда былъ возвращенъ въ Римъ,
(49 по Р. X.) по смерти Мессалины, новою женой Клавдія, дочерью
Германика, Аргкппиной, которая поручила ему руководство воспита-
ніемъ своего сына, будущаго императора Нороиа. Ссылка имѣла я»
дальнѣйшую жизнь Сенеки то вліяніе, что онъ, предоставленный
столько лѣтъ уединенію на мало населенномъ и дикомъ островѣ,
успѣлъ развить въ себѣ наклонность къ философскому мышленію и
укрѣпитъ себя въ идеязъ стоической философіи, которая съ тѣхъ
поръ стала главнымъ предметомъ его литературной дѣятельности.
Появившись при дворѣ Клавдія, какъ довѣренное лило ею новой
жены, онъ получилъ тогда же должность претора и скоро занялъ
тамъ такэо видное положеніе, которое могло удовлетворять самому
требовательному самолюбію, въ особенности, когда пять дѣть спустя

*) Си. о значеніи Сенеки мой этюдъ: Философъ Сенека в его письма къЛ)вьоп-
Кіевъ. 1872, а также статью въ журналѣ Мчя. Пар. Прос.в. Ноябрь, 1878.
по его возвращеніи изъ изгнанія, бразды правленія имперіи перешли
къ его воспитаннику. Въ этомъ (58 но Р. X.) году онъ былъ облеченъ
въ консульское званіе и сдѣлался руководителемъ Нерона на пер-
выхъ шагахъ его государственнаго правленія. Но первенствую-
щая роль Сенеки при дворѣ новаго императора нѳ была продолжи-
тельна. Оказавшись не въ силахъ сдерживать необузданные порывы
своего бывшаго воспитанника, шедшаго отъ преступленія къ пре-
ступленію, онъ, наконецъ, удалился отъ Нѳронона двора, но вскорѣ
долженъ былъ умереть, не приказанію тиранна, обвиненный какъ
одинъ изъ участниковъ въ Пизоновомъ заговорѣ (65 г. по Р. X.).
Послѣднія минуты жизни Сенеки переданы намъ въ трогатель-
ныхъ чертахъ Тацитомъ. Великій историкъ, между прочимъ, повѣст-
вуетъ, что когда центуріонъ, имѣвшій порученіе наблюдать за ис-
полненіемъ смертнаго приговора надъ философомъ, нѳ позволилъ ему
завѣщать что либо своимъ друзьямъ, тогда умирающій заявилъ, что
онъ завѣщаетъ имь то, что осталось у нѳго наиболѣе драгоцѣннаго—
«образъ жизни своей г. Равнымъ образомъ, прощаясь съ своей женой,
философъ просилъ ее не предаваться безконечной печали, а находить
утѣшеніе въ созерцаніи его жизни, проведенной въ добродѣтели..
Свидѣтельство строгаго историка показываетъ, что проповѣдь высо-
кихъ нравственныхъ истинъ, которымъ представитель римскаго
стоицизма старался дать значеніе и распространеніе въ своихъ много-
численныхъ сочиненіяхъ, не была для него простымъ риторическимъ
упражненіемъ, какъ это старались выставлять его противники древ-
няго и новаго времени, а была во всякомъ случаѣ дѣломъ убѣжде-
нія, которое дало ему не только силу умереть съ достоинствомъ, но
и право указать въ себѣ образецъ для подражанія.

Римская литература имѣетъ въ Сенекѣ писателя, съ которымъ
нѳ многіе во всѣхъ другихъ литературахъ могутъ сравниться по
значенію какъ для современниковъ, такъ и для послѣдующихъ по-
колѣній. По заявленію Квинтиліана, Сенекъ до такой степени вла-
дѣлъ умами современной ему римской молодежи, что она почти его
одного только и читала. Это заявленіе римскаго критика имѣетъ по-
тому особенную важность, что оно исходить отъ человѣка употреб-
лявшаго всѣ усилія къ тому, чтобы противодѣйствовать литератур-
ной школѣ, созданной Сенекой. Такое огромное вліяніе на литературу
римскій философъ завоевалъ цѣлымъ рядомъ сочиненій всякаго рода,
начиная съ рѣчей и мелкихъ стихотвореній до трактатовъ по естест-
венной исторіи, трагедій и нравственно - философскихъ сочиненій,
которымъ онъ обязанъ наибольшею славой своего имени въ отдален-
номъ потомствѣ к у новыхъ народовъ. Квинтиліана поражали эту»
разнообразіе таланта, эта необыкновенная способность говорить легко
100*
и обильно въ разныхъ формахъ и о равныхъ предметахъ. Говоря о
философскихъ трудахъ Сѳьоли. Тівидтлліаьт, ке находитъ въ нихъ
достаточной тщательности, не одобряетъ литературныхъ пріемовъ
философа, но въ заключеніе все-таки считаетъ себя вынужденнымъ
сказать слѣдующее: «многое въ немъ достойпо одобрены, многое
достойно даже удивленія, только нужно позаботиться о выборѣ». Не
смотря па оппозицію знаменитаго римскаго критика литературному
вліянію Сенеки, значеніе его сочиненій отъ этого не умалялось, а
напротивъ, росло вмѣстѣ съ временемъ. Напрасно вооружались про-
тивъ него впослѣдствіи напыщенные риторы, какъ Фронтонъ, и без-
дарные компиляторы, какъ Геллій: слава имени Сенеки переживаетъ
языческій міръ и переходитъ въ міръ христіанскій. Его изучаютъ
съ особеннымъ вниманіемъ отпы церкви, какъ Лактанщй. Іеронимъ
и Августинъ, имя его съ уваженіемъ приводится въ средневѣковыхъ
хроникахъ, является символомъ мудрости при изданіи сочиненій
нравственно-поучительнаго характера и даже цитуется, какъ автори-
тетъ, на церковныхъ соборахъ; чистотой его нравственнаго ученія,
его идеаломъ человѣка увлекаются гуманисты эпохи Возрожденія,
какъ Эразмъ, Муратъ, Монтанъ, Юсгь Липсій: его сочиненіямъ по-
свящаютъ особенное вниманіе пернэстеоенныв умы. ХѴШ столѣг-л
какъ Дидро, и ихъ не перестаютъ до сихъ поръ изучать людй, ко-
торымъ дорогъ идеалъ человѣка, нѳ падающаго въ борьбѣ съ окру-
жающимъ зломъ и несчастьемъ.

До насъ нѳ дошло множество сочиненій Сенеки. Нѳ дошли его
рѣчи, разныя сочиненія по естественной исторіи и физикѣ и до
девяти трактатовъ по нравственной философіи; не дошли его письма
(кромѣ писекъ къ Луцилію) и предсмѳтрныя записки. Въ особенности
дотерялось все то, чтб предшествовало ссылкѣ фглософа. Не со-
хранившихся его сочиненій достаточно для того, чтобы предъ намк
выступилъ со всею рельефностью нравственный образъ главы рим-
скаго стоицизма или, по крайней мѣрѣ, обнаружилась вся сущность
ученія, которое онъ болѣе, чѣмъ кто либо другой, старался распро-
странить между своими согражданами; достаточно ихъ в для того,
чтобы вцдѣть, какія литературныя особенности отличаютъ Сенеку
отъ знаменитыхъ римскихъ прозаиковъ прежняго времени, въ чемъ
состоялъ характеръ новаго стиля, который такъ нравился совремев-
никамъ философа и который преслѣдовалъ затѣмъ Квинтиліанъ п
такою неумолимою строгостью.

На первомъ планѣ выступаетъ передъ нами тотъ рядъ нравственно-
философскихъ трактатовъ, который, въ числѣ двѣнадцати, носитъ »
миланской рукописи названіе «Діалоговъ». Этотъ рядъ сочиненій об-
нимаетъ собой періодъ всей философской дѣятельности Сенеки,оп
времени ѳго ссылки до времени удаленія- ого отъ Нероновъ двора, не
задолго до смерти философа. Первое по происхожденію мѣсто при-
надлежитъ сочиненію «О гнѣвѣ >, написанному Сенекой въ трехъ кни-
гахъ для старшаго брата своего Новата, болѣе извѣстнаго подъ име-
немъ Юнія Галліона, являющагося намъ въ «Дѣяніяхъ Апостоль-
скихъ » въ качествѣ проконсула Ахаіи.

Въ первой книгѣ сочиненія „О гнѣвѣ* (Иеіга), написаннаго въ строго стои-
ческомъ духѣ, Г-енека, -рсд-лавивь отвратитель а ость вида отой с:расти, не нахо-
дить ое сообрат.чог съ природой чеючѣкл в. ге согіаятастел зъ Агшсъ гслепъ,
что гнѣвъ можетъ быть полезенъ для совершенія военныхъ подвиговъ. Добродѣ-
тель, по его заявленію, никогда не нуждается въ помощи порока и никогда не
должна пользоваться его устугамп. Гнѣвъ ни при какихъ обстоятельствахъ не мо-
жетъ произвести чего-лабо велящаго, какъ и никакая друіая страсть, какъ ро-
скошь, корыстолюбіе, сладострастіе и т. п. „Возвышенна одна добродѣтель, и нѣть
ничего великаго, чтб не было бы вмѣстѣ съ тѣмъ и безмятежно*. Во второй
книгѣ авторъ занимается вопросомъ о происхожденіи гнѣва, изслѣдуетъ его при-
роду и находить, что эта страсть подлежитъ одолѣнію. Мудрый свободенъ отъ
нея; иначе, разгнѣвавшись разъ, онъ долженъ былъ бы всю жизнь проводить въ
раздраженномъ состояніи, такъ какъ, куда бы онъ ни обернулся, вездѣ нашелъ бы
предметъ для гнѣва. Говоря о средствахъ противъ гнѣва. Сенека находитъ, что
они двоякаго рода: предохранительныя, какъ воспитаніе, размышленіе, избѣганіе
самомнѣнія и стремленіе къ самообладанію, и исправительныя, разсужденіе о ко-
торыхъ составляетъ предметъ третьей книги. Суди по тому, что въ этомъ сочи-
неніи неоднократно приводятся въ примѣръ безумные поступки Калигулы, на-
добно думать, что оно написано имъ, пли, по крайней мѣрѣ, обнародовано уже по
смерти этого императора.

Ко времени ссылки Сенеки относятся три утѣшительныхъ по-
сланія къ разнымъ лицамъ: къ дочери извѣстнаго своею трагическою
смертью историка Кремуція Корда, Марціи (Соп&оіаііо ай Магсіаш),
къ своей матери, Гѳльвіи (Сопзоіаііо ай Вѳіѵіаш таігет) и къ воль-
ноотпущеннику, игравшему важную роль при дворѣ Клавдія, Полибію
(Сомоіаѣіо ай РоІуЬіпш). Первое изъ этихъ посланій, быть можетъ,
даже предшествуетъ изгнанію философа. Оно написано по поводу
тоски Марціи о сынѣ, продолжавшейся цѣлыхъ три года. Философъ
приводить въ утѣшеніе этой чадолюбивой женщинѣ примѣры дру-
гихъ женщинъ, твердо переносившихъ потерю близкихъ существъ,
говорить, что скорбь по умершимъ должна имѣть свои границы уже
потому, что смерть общій удѣлъ людей, указываетъ на то, что она
уже испытала удовольствіе отъ обладанія умершимъ теперь сыномъ,
что у ней есть другія дѣти, а глазнымъ утѣшеніемъ, по ѳго мнѣнію,
должно служить убѣжденіе, что смерть, полагающая конецъ всѣмъ
нашимъ страданіямъ и возвращающая насъ въ состояніе вѣчнаго спо-
койствія, есть въ сущности величайшее благо.

Въ утѣшительномъ посланіи къ матери, отправленномъ съ острова
Корсики, Сенека, указываетъ прежде всего на то, что разлука съ
пилп. есть для нея первое горе, и затѣмъ старается доказать всѣмк
возможными сооруженіями, что ссылка для него не есть несчастіе.
Онъ нѳ считаетъ нѳсчастіѳмъ или счастіемъ того, чтб приходятъ
случайно. Противъ же того, чтб называютъ несчастьемъ, онъ нахо-
дитъ достаточную опору въ философіи. Онъ никогда не довѣрятъ
судьбѣ и не придавалъ существеннаго значенія ея милостямъ. Къ
тому же, ссылка въ сущности есть лишь перемѣна мѣста, а гдѣ бы
человѣкъ ни находился, онъ вездѣ будетъ видѣть и небо, и солнце,
и луну, п звѣзды, «этотъ міръ, больше и прекраснѣе котораго ни-
чего нѳ произвела природа», равно какъ съ нимъ всегда остается
и «духъ, созерцающій міръ и удивляющійся ему». Опъ совѣтуетъ
матери предаться литературнымъ и ученымъ занятіямъ, которымъ она
не могла предаться вполнѣ при жизни ого отца, человѣка старин-
ныхъ нравовъ. Въ этихъ занятіяхъ она найдетъ достаточно средствъ
для борьбы съ судьбою. Наконецъ, у нея есть другія дѣти, есть
внуки, отецъ, сестра, а его, изгнанника, ей лучше всего предста-
влять веселымъ и бодрымъ, каковъ онъ и есть на самомъ дѣлѣ, имѣя
возможность предаться вполнѣ своимъ любимымъ занятіямъ—поэзіи
и философіи.

Посланіе къ Полибію, по случаю смерти брата этого вліятель-
наго вольноотпущенника, лежитъ пятномъ на намяти Сенеки. Оно,
какъ показываетъ конецъ его, написано прямо съ цѣлью снискать
себѣ благосклонность этою хитраго грека и при его содѣйствія осво-
бодиться отъ положенія ссыльнаго. Естественно при этомъ, что въ
обращеніи къ такому лицу нѣтъ недостатка въ натянутой лести в
собственномъ униженіи. Такъ, философъ увѣряетъ царедворца, что
скорбь не достойна его высокаго положенія, что нѳ годится сокру-
шаться -іечалью тому, кто обязанъ выслушивать многихъ плачущихъ.
Лъсгя вольноотпущеннику, Сенека поееволѣ долженъ былъ отзы-
ваться и въ недостойномъ его нера тонѣ сбъ императорѣ, окружяв
шемъ себя Полибіями и Паллантами. Главное утѣшеніе для Полибія
заключается, по словамъ философа въ мысли о Клавдіѣ, который
забываетъ о себѣ для пользы другихъ, которому исе дозволено н ко-
торый, между тѣмъ, долженъ отказываться отъ многаго, лишь бы
было хорошо другимъ. Объ этомъ цезарѣ (Клавдіѣ) стоитъ толью
подумать—идетъ дальше философъ—чтобы получить величайшее утѣ-
шеніе. Это онъ говоритъ объ императорѣ, на котораго онъ на-
писалъ впослѣдствіи такую ѣдкую сатиру, равнымъ обраэсмъ
недостойную имени великаго писателя. За-то о Калигулѣ Сенека
отзывается какъ о человѣкѣ, «котораго природа произвела на
гибель и поношеніе человѣческаго рода». Не къ чести Сенеки слу-
жить н то, что онъ, первостепенный писатель своего времени, из-
зиняется передъ грекомъ вольпоотпущеняикомъ въ слабости своѳпг
сочиненія и въ трудности для него, живущаго среди варваровъ, яы-
раниться хорошею латинскою рѣчью.

По возвращеніи изъ ссылки, для Сенеки насталъ новый періодъ
литературной дѣятельности, которсму и принадлежитъ все лучшее,
чтб вышло изъ подъ его пера по вопросамъ нравственной философіи.
Однимъ изъ первыхъ сочиненій этого періода былъ трактатъ «О ду-
шевномъ спокойствіи! (Бе ігапдиііііѣаіѳ апіші). Сочиненіе написано
для друга философа, Серена, который, не находя въ себѣ достаточ-
ной нравственной силы и находясь въ безпокойномъ состояніи духа,
взывалъ къ нему о помощи. Спокойствіе духа, что гроки называли
воІЬ|ма, замѣчаетъ Сенека, и ость то высшее состояніе, къ которому
стремятся философы, но достиженіе котораго соединено съ необыкно-
венными трудностями. Много значить въ этомъ отношеніи не быть
празднымъ, а предаваться дѣятельности, сообразной съ своими си-
лами. Важно также дѣлать выборъ между людьми, съ которыми мы
желаом-в входить въ соприкосновеніе. Мнсго содѣйствуетъ душевному
спокойствію обладаніе добрымъ другомъ, на котораго можно подо-
житься, которому можно все повѣрить, который можетъ успокоить
ласковою рѣчью, дать совѣтъ, разогнать печаль, самый видъ котораго
доставляетъ удовольствіе. Но пе можетъ доставить спокойствія обла-
даніе большимъ состояніемъ. Бережливому и воздержному человѣку
нужно нѳ много, а безъ бережливости никакое богатство недоста-
точно, Надобно умѣть, далѣе, примиряться со всякимъ положеніемъ,
такъ какъ во всякомъ положеніи есть свои пріятности и непріятно-
сти: ве слѣдуетъ только слишкомъ далеко простирать своихъ жела-
ній. При видѣ людскихъ пороковъ, не нужно быть слишкомъ мрач-
нымъ, а скорѣе—находить ихъ смѣшными, подражая такимъ образомъ
больше Демокриту, чѣмъ Гераклиту. Есть причина скорбѣть, когда
видишь, что на долю лучшихъ людей, какъ Сократъ, Рутилій, Ци-
церонъ, Катонъ, Регулъ, достается дурной конецъ; но не нужно
забывать, что послѣ кратковременнаго страданія люди эти дости-
гаютъ безсмертія. Въ яаключеніѳ Сѳнѳкч для сохраневія большаго
спокойствія духа не совѣтуетъ предаваться всецѣло уединенію:
бываетъ полезно и общество, можно предаваться иногда, по примѣру
Сократа, Сслона, Сцишона и пр., игрѣ и развлеченію.

Въ сочиненіи «О душевномъ спокойствіи» Сенека излагаетъ
Серену правила житейской мудрости, которыя не заключаютъ въ
себѣ ничего суроваго и проникнуты духомъ умѣренности. Въ дру-
гомъ сочиненіи, обращенномъ къ тому же лицу, «О твердости муд-
раго» (Не сопзіапііа заріепііз), Сенека выступаетъ горячимъ апосто-
ломъ стоицизма и выставляетъ Давидъ такую нравственную высоту,
которая, очевидно, во по плечу бренной человѣческой природѣ 
не достижима въ дѣйствительности. Между стоиками и послѣдовате-
лями другихъ философскихъ ученій, заявляетъ прежде всего Сенека,
существуетъ такая же разница, какая между мущинами и женщи-
нами. Стоики заботятся нѳ - томъ, чтобъ ученіе было пріятно, а о
томъ, чтобы составить человѣка на та кчю нравственную высоту, яа
которой онъ былъ бы недосягаемъ для ударовъ судьбы н возвы-
шался бы кадь всѣми случайностями. Вслѣдъ затѣмъ Сеней
приступаетъ къ развитію стоическаго парадокса, что мудрый не
удручается оскорбленіемъ, что для него нѳ существуетъ ни обиды,
ни покошенія: какъ люди, разрушая храмы, нѳ могутъ причинять
зла божеству, такъ все, чтб они по своей дерзости н высокомѣрію
злоумышляютъ пэотивъ мудраго, остается тщетнымъ.

Къ началу правленія Нерона относится сочиненіе <0 милосердіи»
(Ве еіетѳпііа), въ которомъ преподается молодому государю урокъ
кроткаго «управленія государствомъ. Никакая добродѣтель, по сло-
вамъ Сенеки, столь не свойственна человѣку, какъ милосердіе, ибо
пѣтъ добродѣтели болѣе человѣчной. Изъ людей же она ни кому болѣе
не дршглчеотвувгъ, как , государю. Сочиненіе вто въ двухъ кпигагь
но вторая очень коротка и сочиненіе, повидимому, или не окончено,
или не дошло до насъ въ цѣлости. Къ атому нужно прибавить, что
въ рукописяхъ оес нѳ входитъ въ число двѣнадцати «Діалоговъ*.

За этимъ въ хронологическомъ порядкѣ слѣдуетъ сочиненіе «О сча-
стливой жизни» (Ве ѵііа Ъеаи). Оно написано для старшаго брата Се-
неки, Новата, извѣстнаго, капъ было упомянуто, болѣе подъ именемъ
Галліоиа, которое досталось ему по усыновленію его Юніемъ Галло-
номъ. Это одно изъ самыхъ зрѣлыхъ произведеній Сенеки и интересно
для насъ между прочимъ въ томъ отношеніи, что содержитъ въ себѣ
отвѣтъ на обвиненія, какимъ подвергался философъ со стороны вра-
говъ, гсворввпихъ, что ятезнь ого нч соотвѣтствуетъ строіостн его
ученія, что, проповѣдуя суровую стоическую добродѣтель, онъ самъ
обладалъ большимъ богатствомъ и окруженъ былъ роскошью. Исходя
изъ стоическаго положенія, что счастливая жизнь заключается въ
добродѣтели и отрицая ученіе эпикурейцевъ объ удовольствіи, Се-
нека допускаетъ, что покуда человѣкъ нѳ закалился въ правилахъ
стоической мудрости, для него дозволительно обладаніе земными
благами. Самъ онъ не считаетъ себя совершеннымъ; онъ толью?
лучше дурныхъ людей. Упреки, каяіе дѣлаются ему, дѣлались н
Платону, и Эпикуру, и Зенону. «Всѣ эти философы вѣдь говорили
не о томъ, какъ они живутъ, а о томъ, какъ илъ слѣдовало бы
жить». Вы, отвѣчаетъ Сенека своимъ врагамъ, какъ шавки, при
встрѣчѣ незнакомыхъ людей, лаете на имя мужей, великихъ своими
заслугами... Но если философы сребролюбивы, сладострастны и
честолюбивы, то чтб же такое вы, которымъ ненавистно самое имя
добродѣтели?—Сочиненіе это дошло до насъ не вполнѣ.

Трактатъ «О досугѣ» (Бе оііо), посвященный Серену, дошелъ
до насъ безъ начала и безъ кою»- Подъ досугомъ (сііит) у рим-
лянъ разумѣлось между прочимъ время, свободное отъ испол-
ненія обязанностей по отношенію къ государству и посвящае-
мое многими литературнымъ и ученымъ занятіямъ. Сенека дока-
зываетъ, что у человѣка два государства: одно великое, къ кото-
рому относятся боги и люди, которое составляетъ всю вселенную,
а другое малое, къ которому человѣкъ принадлежитъ по рожденію.
Для служенія первому и нуженъ досуга, свобода отъ государствен-
ныхъ обязанностей. Этотъ досугъ, однако, не есть бездѣйствіе. Столбы
стоической философіи—Зенонъ, Клеанѳъ и Хризиппъ—не бездѣйство-
вали, когда учили людей, какъ слѣдуетъ жить, и можно сказать,
что они сдѣлали этимъ больше, чѣмъ еслибы предводительствовали
войскомъ, занимали высшія должности, издавали законы, такъ какъ,
проповѣдуя свое ученіе, они дѣйствовали на пользу пе одного ка-
кого-либо государства, а всего рода человѣческаго.

Въ адресованномъ къ Павлину сочиненіи <0 кратковременно-
сти жизни» (Ле Ьгеѵііаге ѵііае), Сенека занимается интереснымъ во-
просомъ о благоразумномъ употребленіи времени. Люди обыкновенно
жалуются на скоротечность жизни, а сами до того злоупотребляютъ
временемъ, проводя ѳго въ суетныхъ удовольствіяхъ и занятіяхъ,
чю можно подумать, что они располагаютъ цѣлой вѣчностью. Чтб
сказать с людяхъ, которые посвящаютъ время вину и сладострастію?
Но не пользуются своимъ временемъ, какъ слѣдуетъ, и тѣ, которые
гоккютсг за славѵй и заняты разными дѣлами общественными и
частными. Этемъ людямъ принадлежитъ только настоящее, т.-е.
самое краткое время жизни. Всѣ они желаютъ, чтобы жизнь ихъ
длилась какъ можно дольше, а между тѣмъ для надлежащаго упо-
требленія времени это было бы совершенно безполезно. Имѣютъ
истинный досугъ и дѣйствительно живутъ только тѣ, ксторые по-
свящаютъ себя изученію философіи. Этимъ принадлежитъ и настоя-
щее, и прошедшее, и будущее.

Въ сочиненіи «О провидѣніи» (Пе ргоѵійепііа), посвященномъ
Луцилію, прокуратору Сициліи, Сенека поднимаетъ очейь важный
вопросъ, какимъ образомъ честные люди терпятъ зло, если допу-
стить, что существуетъ провидѣніе. Что провидѣніе существуетъ и
богъ печется о насъ, это, по мнѣнію Сенеки, не подлежитъ сомнѣ-
нію. Пѣтъ нужды и доказывать, что міръ, движеніе въ немъ звѣздъ,
все устройство жизни на землѣ и порядокъ во вселенной нѳ могли
бы существовать безъ нѣкоею стража, и все это не можетъ быть
объяснено случайныхъ блужданіемъ матеріи. Но дѣло въ томъ, что
несчастія, постигающія добрыхъ людей, не суть несчастій. Они только
даютъ возможность проявиться во всемъ блескѣ ихъ хорошимъ ка-
чествамъ. Добродѣтель даже ищетъ несчастій, чтобы болѣе зава-
литься въ борьбѣ съ ними, болѣе возвыситься. Нѳ все то несчастіе,
что таковымъ считаетъ толпа. Нельзя, наконецъ, говорить, что богъ
попускаетъ добрыхъ людей терпѣть зло; напротивъ, онъ удаляетъ
отъ нихъ настоящія бѣдствія, каковы: преступленія, дурные помы-
слы, жадность, сладострастіе, корыстолюбіе. Въ замѣнъ бренныхъ
и ложныхъ благъ, которыми наслаждаются злые люди, онъ даро-
валъ добрымъ блага прочныя и дѣйствительныя; научилъ ихъ пре-
зирать опасности, вооружилъ ихъ души противъ всякихъ бѣдствій,
и въ то время, какъ самъ онъ находится внѣ страданія, ихъ онъ
поставилъ выше страданія. Это одно изъ сочиненій, которымъ наи-
болѣе пользовались христіанскіе писатели; оно особенно рекомендуется
Лактанціемъ людямъ, которые хотятъ знать, почему Богъ возвы-
шаетъ злыхъ и допускаетъ страдать праведныхъ.

Больше всѣхъ нравственно-философскихъ сочиненій по объему
будетъ сочиненіе «О благодѣяніяхъ» (Ое Ъепейсііз). Оно написало
въ семи книгахъ и посвящено Эбутію Либералу изъ Ліона. Вопросъ
о благо дѣяніяхъ принадлежитъ къ важнѣйшимъ вопросахъ нрав-
ственной философіи и изслѣдуется Сенекой съ большою, даже съ
иэлипінею подробностью. Въ благодѣяніи главное, пс словамъ Се-
неки, нѳ золото или серебро и вообще не самый предметъ его, а рас-
положеніе дающаго (ѵоіппіая). Неблагодарность — обыкновенный со-
рокъ среди людей, но она нѳ должка насъ удерживать оть благо-
дѣяній. Давать что либо другому мы должны такъ, какъ мы сами
желали бы получать: охотно, быстро и безъ всякаго колебанія, не
примѣтливая къ благодѣянію никакой горечи въ видѣ замѣчаній или
упрековъ.

Рядъ сочиненій Сенеки по нравственной философіи заключается
его «Письмами къ Луцилію». Письма эти дошли дс насъ въ коли-
чествѣ ста-двадцати-четырѳхъ и размѣщены въ двадцати книгахъ

. Въ нихъ содержится въ разсѣянномъ видѣ все содержаніе нр&ветвев-
ной философіи представителя римскаго стоицизма и потому на кяхъ
издавна бЁіло обращаемо особенное вниманіе тѣхъ, кого интересоваіи
его сочиненія *). Господствующей темой этихъ пасемъ служитъ раз-
сужденіе о средствахъ достигнуть наибольшаго нравствегннаго вѳ-

*) Ск. Двдро: ЕвавГз вцг Іез <іе СІаиЛе еі Не Ыёгов еізиг Ісв тоеига е* Іа
ёегіи <1е Зёпё^ие еіс., Марті.: Ьсв вюгаіізім воив ГЕшріге Котпаіп (Раг. 18Ь6.2еі);
мою рѣчь; Философъ Сенега в его письма вь Луцшію. Кіевъ. 1872.
линія, какъ его поникаетъ стоическая философія. Верховное благо,
читпіию Ьолпш, къ которому должны стремиться люди, есть добродѣ-
тель: путь, ведущій къ достиженію итого блага, есть занятіе фило-
софіей. Только мудрецъ, т.-е. философъ, можетъ быть счастливъ,
только опъ можетъ бороться достойнымъ образомъ съ превратностями
судьбы и находить внутри себя достаточную опору при встрѣчѣ съ
разными случайностями. Мудрость, одпако, не есть принадлежность
людей высшаго званія или важнаго общественнаго положенія, она
можетъ быть достояніемъ всякаго* человѣка. Въ глазахъ философіи
названія всадника, всльноотпушегника и даже раба не существуютъ.
Всѣ люди благородны, если они просвѣтились свѣтомъ философіи.
Особенно видное свойство мудраго—твердость духа, которая въ выс-
шемъ своемъ проявленіи выражается неустрашимостью предъ ка-
кими угодно бѣдствіями, нѳ исключая мученія и смерти. Смерть н -
есть нѳсчастіѳ, а благо, освобождающее человѣка отъ предстоящихъ
ему въ жизни несчастій и униженій. Поэтому смерти не только не
нужно бояться, а когда вызываютъ обстоятельства, слѣдуетъ искать
ея. «Нежить есть благо, а хорошо жить. И потому мудрый животъ
сколько долженъ, а не сколько можетъ». Основатели стоицизма. Зе-
нонъ и Клеанѳъ, окончили жизнь самоубійствомъ. Письма къ Лусилію
не дошли до насъ вполнѣ, какъ это видно изъ ссылки Геллія на
22-ю ихъ книгу, тогда какъ мы имѣемъ только 20 книгъ.

Этому же Луцилію Сенека посвятил-ь свое сочиненіе, относятцеѳя
къ естествознанію и озаглавленное: «Вопросы о природѣ» (Оиаеяііо-
пез паіпгаіез). Въ семи клипахъ этого сочиненія идетъ рѣчь о предме-
тахъ, относящихся къ метеорологіи, астрономіи, къ физической и ма-
тематической географіи и къ геологіи. Рѣчь эта сопровождается нрав-
ственными размышленіями и замѣчаніями, причемъ Сенека даетъ по-
нять, и не въ однихъ только предисловіяхъ къ первой и къ третьей
книгамъ, что главная мысль, руководившая этимъ сочиненіемъ, была
возбудить человѣка къ высшимъ представленіямъ о человѣческой
природѣ и къ болѣе высокой нравственной жизни. Сообразно съ та-
тиною мыслью, Сенека пользуется всякимъ случаемъ, чтобы пого-
ворить или о презрѣніи къ смерти, или о людскомъ раболѣпіи, о сла-
дострастіи, обжорствѣ и другихъ порокахъ, которыми зараженъ родъ
человѣческій. Въ ученомъ отношеніи «Вопросы о природѣ» представ-
ляютъ сочиненіе, авторъ котораго имѣлъ подъ руками обширную ли-
тературу, начиная съ учепія о природѣ послѣдователей Ѳалеса и
и ученія пиѳагорейцѳвъ и кончая сочиненіями Гераклита, Демокрита,
Аристотеля, стоиковъ и эиикурейцевъ. Онъ обыкновенно приводитъ,
гдѣ слѣдуетъ, эти древніе источники, опровергая ихъ или согла-
шаясь съ ними. Масса свѣдѣній, раскрываемая Сенекой въ «Вопрс-
сахъ о природѣ», долгое время удерживала за этимъ трудомъ зна-
ченіе руководства въ особенности по физикѣ, значеніе, которое про-
должалось вплоть до эпохе Возрожденія, когда новая наука о при-
родѣ, начатая трудами Коперника к Галилея, отодвинула на задній
планъ сочиненія римскаго философа.

Разсмотрѣвъ философскія сочиненія Сенеки, мы видимъ, что
имѣемъ дѣло съ писателемъ очень важнаго значенія въ римской
литературѣ. Поднимая разнообразные вопросы нравственной фило-
софіи и стараясь въ многочисленныхъ сочиненіяхъ всего болѣе раз-
вить господствующее въ стоической философіи положеніе, что благо
жизни заключается въ одной добродѣтели и что внѣ оя нѣть ни-
чего, къ чему человѣкъ нѳ могъ бы относиться съ полнымъ равно-
душіемъ, Сенека обнаруживаетъ такое богатство мыслей, такую
тонкость наблюденія, столько знанія человѣческой природы и столько
умѣнья возбуждать и поддерживать интересъ читателя, что стано-
вится понятнымъ и необыкновенное вліяніе ого на современниковъ,
и то обаяніе, которое производили эти сочиненія на христіанскихъ
писателей древности, и то увлеченіе, которое обнаруживали но от-
ношенію къ сочиненіямъ Сенеки гуманисты и философы, начиная
съ эпохи Возрожденія. Литературный талантъ автора нигдѣ не про-
является съ такой силой, какъ въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ снъ пытается
затронуть чувство читателя и вызвать въ душѣ его нравственную
бодрость, которая служить основаніемъ стоической добродѣтели. Въ
этихъ случаяхъ краснорѣчіе автора неисчерпаемо, слова и обороты,
одинъ другаго удачнѣе и остроумнѣе, льются потокомъ, одна мысль
смѣняетъ другую съ быстротой, свидѣтельствующей о живости ума
и рѣдкомъ литературномъ дарованіи. Въ этомъ дарованіи столько
свободы и легкости движенія, что Сенека какъ бы невольно увле-
кается къ злоупотребленію имъ, стараясь нерѣдко блистать внѣш-
ними, т.-е. риторическими средствами, въ ущербъ глубинѣ и отчет-
ливости мысли и строгому ея выраженію. Впрочемъ не слѣдуетъ за-
бывать, что это стремленіе блистать пикантной фразой и нсожилак
нымъ оборотомъ было въ характерѣ этой литературной эпохи и до
таксй степени соотвѣтствовало вкусу публики перваго столѣтія им-
періи, что критика не можетъ не быть къ нему снихсдительною. Въ
своихъ философских? сочиненіяхъ Сенека является намъ прежде
всего, какъ краснорѣчивый и убѣжденный глашатай высокихъ нрав-
ственныхъ истинъ, которыми всегда будетъ гордиться человѣчество.
Мы обязаны взять во вниманіе тѣ новыя стороны человѣческаго міро-
созерцанія, которыхъ мы не встрѣчаемъ до ного у римскихъ пиа-
сателей и которыя дѣлаютъ его такъ близкимъ гуманнымъ интере-
самъ нашего времени. Кротость въ обращеніи съ низшими, уваженіе
къ достоинству человѣческой природы, даже въ лицѣ раба, постав-
леннаго римскимъ законодательствомъ наравнѣ съ вещью, муже-
ство въ перенесеніи несчастій, несокрушимая вѣра зъ могущество
добродѣтели—вотъ тѣ высокія мысли, какими проникнута нравственная
философія Сенеки и какія онъ старался внушить современникамъ,
нуждавшимся въ твердой нравственной опорѣ среди окружавшаго ихъ
хаоса жизни, среди необузданнаго разгула страстей и ужасающихъ
преступленій нравственно и политически разлагавшагося общества *).

Между прозаическими сочиненіями Сенеки дошло до насъ одно
такое, которое до-того мало вяжется съ серьозностью содержанія и
строгостью тона, господствующими въ его философскихъ сочиненіяхъ,
что мшогіѳ до сихъ поръ не считаютъ возможнымъ признать его за
произведеніе философа. Это — сатира на смерть Клавдія, Ьшіиз <1е
шогіе Сіаийіі Саезагіз, или, какъ оно значится у Діона Кассія ’Акохо-
Хохіѵтшзіі; (превращеніе въ тыкву) **). Это злая и безпощадная насмѣшка
въ формѣ менипповой сатиры, гдѣ проза перемѣшивается съ стихами,
надъ римскимъ императоромъ, которому Сенека былъ обязанъ во-
семью годами жизни на пустынномъ островѣ.

Вкратцѣ содержаніе сатиры такое: когда, послѣ мучительной агоніи, Клавдій
испустилъ духъ н явился на небо, Юпитеръ, которому дали знать о прибытіи
страннаго человѣка, спрашиваетъ его, кто онъ и, не получивъ внятнаго отвѣта,
приказываетъ добиться отъ него толку Геркулесу, какъ лицу, хорошо знакомому, по
своимъ долгимъ странствованіямъ, съ землею и живущими на ней народами. Гер-
кулесъ ужаснулся, увидѣвъ новое чудовище, съ которымъ ему, покончившему уже
земные подвиги, пожалуй, придется вступить въ борьбу; но посмотрѣвъ внима-
тельнѣе и замѣтивъ, что чудовище это похоже на человѣка, обращается къ нему
по-гречески стихомъ Гомера. Клавдій, обрадовавшись, что встрѣтилъ здѣсь „фило-
логовъ", отвѣчаетъ также по-гречески, стихомъ Гомера, не давая, однако, надле-
жащаго отвѣта на вопросъ о своей личности. Сопровождавшая Клавдія богиня
Лихорадка отвѣчаетъ за него, что онъ родился въ Ліонѣ, родомъ галлъ и, какъ
подобало галлу, взялъ Римъ. Клавдій сердится, бормочетъ что-то невнятное и дѣ-
лаетъ знакъ рукой, чтобъ Лихорадкѣ отрубили голову, но не находится никого,
кто бы здѣсь слушался его приказаній. Однако Клавдій хочетъ, чтобы его при-
няли въ число боговъ и проситъ ходатайства Геркулеса. Юпитеръ собираетъ по
этому поводу совѣть. Дѣло на совѣщаніи боговъ начикало-было клониться въ
пользу Клавдія, какъ поднимается Августъ, выставляетъ на видь свои подвиги и
заслуги, жалуется на то, что Клавдій, который съ виду не въ состояніи убить
мухи, погубилъ много людей безъ суда, и подаетъ мнѣніе о томъ, что его нужно
прогнать съ неба. Боги соглашаются, и Меркурій получаетъ повелѣніе отправить
его въ преисподнюю. По пути туда, Клавдій видитъ въ Римѣ свои похороны: всѣ
рады его смертп. Въ преисподней Клавдій встрѣчаетъ множество убитыхъ пмъ

*) Новая критическія изданія философскихъ сочиненій философа Сенеки принадле-
жатъ Фиккерту (Ьірз. 1842—1845) и Гаазе (Ьірз. 1852).

**) Слово это представляетъ пародію иа слово аио8ё«>аіс (возведеніе въ боги, въ.
число боговъ).
лицъ. Его ведутъ на судъ вь Заву, который и начинаетъ судить его по закону
разбойвикахъ (сіе зісагіів). Никто не хочетъ защищать Клавдія. Хотьдъ-быдо
взяться за его защиту бывшій собутыльникъ его П. Петроній, но такъ какъ онъ
требуетъ отсрочки суда, то Закъ ему отказываетъ въ правѣ быть адвокатомъ
Клавдія. На счетъ наказанія Клавдію возбуждаются пренія: нѣкоторые изъ судей
предлагаютъ, чтобы онъ смѣнилъ Сизифа, Тантала. влп удерживалъ иногда колеси
несчастнаго Иксіона. Эакъ приговариваетъ его къ постояннымъ ошибкамъ въ ме-
таніи костей. Но ачляеіел Калигула и доказываетъ, что это егс ]>абъ. и находитъ
свидѣтелей, подтверждающихъ, что онъ дѣйствительно часто наказывалъ его
плетью, розгами п угощалъ пощечинами. Тогда Клавдія отдаютъ Калигулѣ, а тогъ
передаетъ его своему вольноотпущеннику Менандру съ тѣмъ, чтобъ онъ служить
полицейскихъ розысковъ).

Въ числѣ сочиненій Сенеки дошли до насъ и обыкновенно печа-
таются въ его изданіяхъ «Восемь писемъ его къ апостолу Павлу»,
вмѣстѣ съ шестью письмами къ нему апостола. Эта переписка между
двумя современниками была извѣстна бл. Іерониму, который по этому
и включилъ Сенеку въ свой списокъ христіанскихъ писателей, равно
какъ и бл. Августину. Но подложность ея не подлежитъ сомнѣнію *).
Въ средніе вѣка съ именемъ Сенеки ходило пе мало другихъ сочи-
неній нравственнаго характера, распространяться о происхожденіи
которыхъ мы не имѣемъ никакого основанія.

Сенека былъ не только прозаическій писатель, онъ былъ и
поэтъ. Намъ извѣстно изъ собственныхъ его словъ, что поэтиче-
скими произведеніями онъ, на ряду съ философскими, облегчалъ себѣ
тяжесть изгнанія. Но снъ не покидалъ стихотворныхъ запятій и впо-
слѣдствіи. Между обвиненіями, какія распространяли претивъ фило-
софа его политическіе враги, было и то, что его поэтическія упраж-
ненія увеличились съ тѣхъ поръ, какъ онъ замѣтилъ страсть къ сти-
хотворству у Нерона До насъ дошло нѣсколько эпиграммъ философа,
изъ которыхъ двѣ относятся къ Корсикѣ, мѣсту его изгнанія, и.
кромѣ того, десять трагедій: «Бѣшеный Геркулесъ», «Тіестъ», «Федра».
«Эдилъ», «Тропики», «Медея», «Агамемнонъ», «ГеркулесъЭтэйскіі».
«Октавія» и два отрывка трагедіи «Ѳиваида» (ТѣеЬаіз), «Эдипъ» и
«Финикіянки». Но о принадлежности этихъ трагедій философу Сенекѣ
уже давно ведутся пренія между учеными. Несомнѣнно, что «Окта-
вія», которой и нѣть въ древнѣйшемъ спискѣ (флорептинскомъ).
есть позднѣйшее произведеніе. Объ этомъ ясно говоритъ не только
крайняя слабость этой трагедіи, но и то, чтс въ ней упоминается »
низверженіи Нерона, послѣдовавшемъ послѣ смерти Сенеки. Чт»
же касается другихъ трагедій, то ссылки на нихъ древнихъ писате-

*) Наиболѣе, обстоятельное наслѣдованіе этого воіцхха находится вь книгѣ Обер-
тона: Вёпёдие еі Заіпі Раиі. Рапз, 1871. Си. также стати» Баура въ Ьгеі АЬЬав»'
Іипвеи еіс., изданныхъ Целлеромъ (Лейпц. .876).
гей, начнная съ Квинтиліана, могутъ служить достаточнымъ руча
тельствокъ подлинности ихъ происхожденія отъ знаменитаго фи-
лософа.

Какъ бы то ни было, но въ литературномъ отношеніи эти тра-
гедіи представляютъ любопытный образчикъ поэтической литературы
перваго столѣтія имперіи. Содержаніе пхъ заимствовано частію изъ
Софокла, по главнымъ образомъ изъ Эврипида. Въ нихъ удержанъ
даже хоръ, который всегда опускали прежніе римскіе трагики, заим-
ствовавшіе сюжеты для своихъ произведеній изъ тѣхъ же источни-
ковъ, и строго соблюдена вся внѣшность греческихъ трагедій. Но
писаны онѣ, при всемъ томъ, не для сцены, а для декламаціи. Вмѣ-
сто живыхъ дѣйствующихъ лицъ, мы видимъ тутъ какія-то тѣни,
ивъ устъ которыхъ выходятъ сентенціи, общія мѣста и нравственныя
разсужденія, приправленныя ходульнымъ паѳосомъ и изложенныя во
всѣмъ правиламъ риторики. По содержанію, эти трагедіи—скорѣе фи-
лософскіе трактаты, чѣмъ драматическія произведенія, онѣ перепол-
нены разсужденіями о судьбѣ, непостоянствѣ всего земнаго и т. п.,
а по формѣ онѣ могутъ служить превосходными образчиками декла-
мацій, которыми занимались въ риторскихъ школахъ, хотя въ вы-
ходкахъ ихъ противъ тиранніи нѣтъ недостатка въ намекахъ и иа
современное положеніе. Анализъ содержанія этихъ трагедій завелъ
бы насъ далеко, а между тѣмъ ояъ нѳ прибавилъ бы ничего къ на-
шему сужденію о Сенекѣ, нравственное міросозерцаніе котораго уже
достаточно извѣстно читателю изъ предшествующей характеристики
прозаическихъ сочиненій римскаго философа. За трагедіями Се-
неки сохраняется главнымъ образомъ то значеніе, что онѣ имѣ-
ли большое вліяніе на трагедію полыхъ европейскихъ народовъ,
всего болѣе на Корнеля к Расина, но также и на Шекспира, равно
какъ и на исиансклхъ драматурговъ. Этому особенно содѣйствовала
ихъ строго выработанйая форма. И по языку, и по стихотворнымъ
размѣрамъ,эти трагедіи являются произведеніями, достойными пе-
ра одного изъ лучшихъ представителей литературы серебрянаго
вѣка *).

Мы уже говорили, какъ велико было вліяніе Сенеки на совре-
менную ему литературу, какимъ обаяніемъ его литературная манера
пользовалась среди современной ему молодежи, которая, по словамъ
Квинтиліана, почти одного его только и читала. Между писателями,
на которыхъ литературное вліяніе Сеньки обнаружилось всего силь-

*) Съ содержаніемъ трагедій Сенеки можетъ достаточно познакомить извѣстное со-
чиненіе Еизара: Глис-ъ виг Іев роеіез Іайпа іе іа <іеса<іепсе. ВгахеПев, 1834. Кря-
твческое изданіе ихъ сдідана Пейперомъ и Рихтеромъ (Лейсцягъ, 1867). Недавно
вылмо въ Беріенѣ новое изданіе, сдѣтасеое Лео.
нѣѳ и непогродствсниѣе, главное мѣсто занимаетъ племянникъ фило*
софа Лукавъ, сынъ брата его, М. Анпея Мелы, главный представи-
тель римской эпопеи послѣ .Виргилія.

М. Анней Луканъ, какъ и его знаменитый дядя, родился
въ Кордовѣ, въ Испаніи, 3-гс ноября 39 г. по Р. X.; но еще въ
младенчествѣ былъ привезенъ въ Римъ, гдѣ я получилъ самое
тщательное образованіе, имѣя своими наставниками, какъ говоритъ
его древній біографъ, лучшихъ учителей своего времени, между ко-
торыми особенно славились грамматикъ РемміЙ Пэлемонъ, риторъ
Виргилій Флавъ и философъ Корнутъ, бывшіе учителями и сатирика
Персія. Сдѣлавъ большіе успѣхи въ греческой и латинской декла-
маціи, Луканъ для довершенія образованія отправился въ Аѳины,
но былъ вызванъ оттуда преждевременно Нерономъ, который, шлая
къ нему расположеніе, сдѣлалъ его квесторомъ раньше достиженія
имъ законнаго для этой должности возраста (25 года) и затѣмъ
доставилъ ему почетную духовную должность. Дружба его съ Неро-
номъ, однако, продолжалась недолго. Литературные успѣхи Лукана и
всеобщее одобреніе, встрѣченное имъ па состязаніи 65 г. по Р. X.,
были нѳ по вкусу ревнивому къ чужой литературной славѣ импера-
тору, который поэтому и запретилъ Лукану читать публично свои
произведенія. Оскорбленный такимъ насиліемъ, молодой поятъ, не
долго думая, вступилъ въ организованный Пизономъ заговоръ про-
тивъ жизни сумасброднаго деспота, зачтб и поплатился преждевре-
менною и насильственною смертью. Онъ умеръ на двадцать-шестомъ
году отъ рожденія, 30 апрѣля 65 г. по Р. X. (818 отъ осн. Рима),
испросивъ сѳбѣ право избрать родъ смерти по своэму усмотрѣнію.
Послѣднія минуты жиэни молодаго поэта были посвящены поэзіи и
исправленію своихъ произведеній. Умеръ онъ такъ, какъ нерѣдко
умирали тогда выдающіеся люди, открывъ на рукахъ артеріи и,
какъ это было приличпо поэту, декламируя подходящіе къ случ&ю
стихи изъ своихъ произведеній. Но во время слѣдствія о заговорщи-
кахъ опъ обнаружилъ такое малодушіе, что, желая спасти себя,
оклеветалъ свою невинную мать «въ надеждѣ», какъ злобно замѣ-
чаетъ біографъ, г что это нечестіе принесетъ ему пользу Въ глазахъ
матереубійцы государя». Послѣ него осталась молодая жена, извѣ-
стная Подла Аргеятарія, прославленная поэтами слѣдующаго поко-
лѣнія, Стаціемъ и Марціаломъ, и названная у Стація «славнѣйшею
изъ женъ* *).

*) Двѣ дошедшія до насъ дреяиія біографіи Лукаса, изъ которыхъ одна и рв надле-
житъ Светонію, а другая одному изъ комментаторовъ поэта, грамматику Вайѣ, въ за*-
болѣе оіЕіценномъ критикою видѣ напечатаны въ изданіи отрывковъ Светонія РеДфер-
шельдомъ (С. Зсеіопіі 'Ггапдаіііі ргьеіег Саевагигг. ІіЪгоа геіідоіае. Ьіряіде 1669/
Литературная дѣятельность Лукана началась въ раннихъ лѣтахъ,
Іенегіз іп япшв, какъ выражается Стацій въ своемъ стирхотвоеніи
на день рожденія Лукана, посвященномъ женѣ покойнаго поэта, и
отличалась плодовитостью. Біографъ егб, Банка, сообщаетъ намъ
лдкнный списокъ его поэтическихъ ігрэиэвидечій. между которыми
была и поэма о троянской войнѣ, и трагедія «Медея», и эпиграммы,
и разныя другія произведенія; но отъ всѣхъ этихъ сочиненій не
осталось почти никакого слѣда, равно какъ и отъ прозаическихъ со-
чиненій, куда относятся рѣчи его противъ Октавія Сагитты и въ
защиту того же лица, сочиненіе о римскомъ пожарѣ, письма изъ
Камлая іи. Дошелъ до насъ лишь главный трудъ Лукана, его поэма
въ десяти книгахъ «О мождуусобной войнѣ» Цезаря съ Помпеемъ,
обыкновенно носящая въ изданіяхъ заглавіе «Фарсалія» (РЬагваІіа),
какъ, впрочемъ, въ одномъ мѣстѣ (IX, 985) и самъ поэтъ называетъ
свое эпическое произведеніе.

Поэма эта, встрѣченная римскою публикой съ энтузіазмоиъ, какъ
это .чясвидѣтельстзсзало яаишѣйюимл прі дставителямн римской поэ-
тической литературы слѣдующаго поколѣнія, Стаціемъ и Марціаломъ,
собственно гсворк, есть не что иное, какъ написанная въ стихахъ
исторія борьбы Цезаря съ Помпеемъ, окончившаяся битвой при Фарел-
лѣ (въ Ѳессаліи), въ 706 г. (48 до Р. X.), и полной побѣдой Цѳэаря надъ
своимъ противникомъ. Борьба эта разсказана въ хронологическомъ
порядкѣ съ соблюденіемъ исторической вѣрности событій, но со вве-
деніемъ въ повѣствованіе рѣчей, описаній и нравственныхъ размыш-
леній. Разсказывать содержаніе поэмы значило бы изложить событія
римсксй исторіи съ того момента, какъ Юлій Цезарь, рѣшившись
ниспровергнуть олигархическое правительство, перешелъ Рубиконъ, до
того, какъ онъ, преслѣдуя Помпея, явился въ Египетъ и укротилъ
вспыхнувшее противъ него возстаніе въ Александріи. Значеніе этой
поэмы не въ содержаніи, а въ томъ ораторсво- патетическомъ изло-
женіи важныхъ въ римской исторіи событій, котсрымъ отличается
эпическое повѣствованіе Лукана. Ему здѣсь представлялся прекрас-
ный случай развернуть рано проявившійся у него талантъ деклама-
ціи, которую такъ высоко цѣнило современное ему поколѣніе лите-
раторовъ. Борьба Цезаря съ Помпеемъ, которою рѣшался вопросъ о
существованіи республики, была слишкомъ близка ко времени поэта,
чтобы служить предметомъ для дѣйствительной эпический поічгы
какъ этотъ родъ поэзіи былъ понимаемъ на основаніи образцовъ Ге-
йера и Виргилія. Но она представляла благодарную почву для де-
кламаторскаго дарованія тѣмъ именно, что, рядомъ съ важностью со-
бытій, она вывела на сцену цѣлый рядъ личностей, судьба и поло-
женіе которыхъ были далеко нѳ обыденнаго свойства. Цезарь, Пои-

ВСЕОБЩАЯ ИСТОРІЯ ЛИТЕРАГТРК.	4)1
лей, Катокъ, Брутъ, Корнелія, жена Помпея, Марція, жена Катона,
стоическая строгость и смерть этого послѣдняго, трагическая судьба
Помпея— какая тема могла быть благсдарнѣѳ для блестящихъ изобра-
женій, для моралистическихъ разсужденій, для патетическихъ мѣстъ!

Пѣтъ основанія .думать, что Луканъ, избирая такой сюжетъ для
своей поэмы, руководился въ самомъ началѣ политическою мыслію—
представить идею борьбы за свободу съ тиранніѳй, а не чисто лите-
ратурными побужденіями. Такому предположенію мѣшаетъ прежде
всего то обстоятельство, что въ первыхъ трехъ книгахъ, гдѣ расто-
чается столько похвалъ и даже лести Нерону, нѣть ничего похо-
жаго на страстную любовь поэта къ свободѣ, на политическую идею,
вдохновлявшую автора. Поэма получила политическій характеръ уже
впослѣдствіи когда, оскорбленный деспотическими выходками Нерона,
поэтъ принужденъ былъ глубже вникнуть въ смыслъ описываемыхъ
событій и увидѣлъ въ ЦобЬдѣ Цезаря гибель свободы, навсегда
покинувшей Римъ и удалившейся, по его словамъ, за Тигръ и Рейнъ,
къ скиѳамъ и германцамъ. Уже впослѣдствіи, начиная съ шестой кни-
ги, Помпей является борцомъ за свободу, за «права міра» (VI, 139),
и умирающая свобода представляется нашедшею себѣ убѣжище въ его
лагерѣ. Правда, въ первыхъ трехъ книгахъ авторъ не обнаруживаетъ
расположенія къ Цезарю, но въ его отзывахъ нѣтъ тамъ ни нена-
висти, ни негодованія, какія мы встрѣчаемъ въ продолженіи поэмы.
Въ началѣ ея Цезарь представляется человѣкомъ, который, не имѣя
еще «ни имени, ни славы полководца», горѣлъ страстью къ войнѣ
и томился неутолимою жаждою успѣховъ, готовый вырвать ихъ у
божества, опрокинуть всякое препятствіе и съ радостью пройти по
пути, усѣянному разрушеніемъ (I, 43 слд.). «Пылая страстью къ
войнѣ», говоритъ Луканъ во 2-й книгѣ, «Цезарь любитъ ходить
по дорогамъ, облитымъ кровью... Ему нѣтъ столько удовольствія
войти вь растворенныя ворота, какъ разломать ихъ, не такъ
ему пріятно топтать поля при терпѣливости поселенца, какъ опу-
стошать ихъ мечемъ и огнемъ. Ему стыдно идти дозволенной дорогой
и казаться гражданиномъ». Здѣсь видно только желаніе представить
Цезаря жаднымъ до войны и славы, но отсюда еще далеко до тѣхъ
выраженій, какими Луканъ сопровождаетъ его ѵмя въ слѣдующихъ
книгахъ, и до заявленій о номъ, какъ о виновеикѢ гибели всего, чтб
служило украшеніемъ Рима. Обозрѣвая павшихъ при Фарсалѣ при-
верженцевъ Помпея, поэтъ восклицаетъ: «Здѣсь погибла вся краса
отечества!» (VII, 597). Горячія выраженія с свободѣ начинаются
лишь съ 4-й книги, гдѣ, напр., авторъ говоритъ: «Римъ былъ бы
счастливъ и имѣлъ бы довольныхъ гражданъ, еслибы богамъ такъ
была пріятна забота о свободѣ, какъ имъ пріятно мщеніе». Но не
съ такими чувствами молодой поэтъ приступилъ къ своей поэмѣ, когда
онъ заявилъ въ началѣ ея, что если страшныя междуусобныя войны
нужны были для того, чтобы со временемъ сдѣлался главой государ-
ства Неронъ, то нельзя на нихъ жаловаться, такъ какъ при такомъ
ихъ результатѣ <пріятны самыя злодѣянія и нечестіе».

Лукану нѳ удалось придать своей поэмѣ послѣднюю отдѣлку, и
она осталась недоконченною. Самъ авторъ издалъ только первыя три
книги, а послѣднія шесть книгъ вышли уже по смерти поэта. Лите*
ратурный талантъ автора «Фарсаліи» несомнѣненъ. Изложеніе идетъ
живо, даже бурно, и полно блестящихъ оборотовъ въ духѣ изыскан-
наго стиля перваго столѣтія имперіи. Не мало вредитъ достоинству
поэмы декламаторскій тонъ, излишество въ описаніяхъ, стремленіе
блистать географическими и миѳологическими свѣдѣніями, какъ это
было въ духѣ александрійскихъ поэтовъ. При всемъ томъ, «Фарсалія»
безспорно, принадлежитъ къ очень виднымъ произведеніямъ римской
литературы. Римскіе критики находили, однако, что предметъ ея не
годится для эпопеи, что нѳ слѣдовало поэту браться за тему чисто
историческую. Въ такомъ смыслѣ выражается о трудѣ Лукана Пет-
роній, мнѣніе котораго раздѣляли многіе другіе писатели, чтб и вы-
ставляетъ на видъ схоліастъ Лукана,-приступая къ объясненію «Фар-
саліи».

Интересно и мѣтко мнѣніе Квинтиліана, который говоритъ: «Лу-
канъ полонъ огня, возбужденія и превосходныхъ мыслей, но, чтобы
сказать то, чтб я думаю, онъ болѣе достоинъ подражанія для орато-
ровъ чѣмъ для поэтовъ». Самъ авторъ «Фарсаліи», сознавая зна-
ченіе своего произведенія, смѣло предсказываетъ ему безсмертіе,
говоря: «Моя «Фарсалія» будетъ жить и никакими вѣками я не буду
осужденъ на неизвѣстность» *).

Другой видный поэтъ Воронова времени былъ сатирикъ А. Пер-
сія Флаккъ. Онъ происходилъ изъ всадническаго сословія и былъ
родомъ изъ этрусскаго города Волатерръ. Родился 3-го декабря 34 г.
по Р. X. (789 отъ оси. Рима), какъ сообщаетъ его древняя біогра-
фія. Рано лишившись отца, онъ былъ воспитанъ матерью, Фульвіей
Сизенніей, которая постаралась дать ему самое тщательное образова-
ніе. Пріѣхавъ въ Римъ на двѣнадцатомъ году оть рожденія, Пѳрсій
поступилъ въ школу грамматика Реммія Полемона, риторическое же
образованіе получилъ у Виргинія Флава. Шестнадцати лѣтъ онъ
близко сошелся съ стоическимъ философомъ Аннеемъ Корпутомъ,
который и познакомилъ его съ философіей. У Ксрпута онъ позна-

•) Лучшее изданіе Лукана сдѣлано Вебвромі п трехъ томахъ, изъ которыхъ по-
слѣдній содержитъ древніл схоліи къ поэмѣ. Новѣйшее изданіе этихъ древнихъ схолій по
бернскому списку принадлежитъ Уіеяеру (Ьірэіае, 1869).
комвлся съ Луканомъ, а позже, быть можетъ при посредствѣ Лу-
кава, и съ Сенекой, но, какъ замѣчаетъ біографъ, «не для того,
чтобы плѣниться его тала:гтомь». Бььъ онъ также друженъ сь іи-
рическимъ поэтомъ Цезіемъ Бассомъ и съ историкомъ Сервиліемъ Но-
ніансмъ. Далѣе, біографъ вазываегъ между его близкими знакомыми
двухъ греческихъ философовъ, съ которыми онъ сошелся у Корнута,
и извѣстнаго представителя политической оппозиціи въ римскомъ
сенатѣ противъ Нерона—стоика Пета Ѳраэею, жеяа котораго, извѣст-
ная своимъ крѣпкимъ характеромъ и убѣжденіями, Аррія, приходи-
лась съ родни Персію. Пользуясь дружествомъ такихъ видныхъ лю-
дей, Персій отличался, какъ замѣчаетъ его біографъ, скромностью
нравовъ, дѣвственною стыдливостью и могъ служить образцомъ во
преданности своей матери, сестрѣ и теткѣ. Далѣе мы знаемъ, чтэ
онъ былъ богатъ и обладалъ значительною библіотекой (около 700
томовъ), которую завѣщалъ своему учителю Корнуту. Умеръ онъ на
двадцать-восьмомъ году отъ роду, оставивъ шесть сатиръ, которыя,
нѣсколько исправленныя Кораутомъ, были изданы Цезіемъ Бассомъ.
Нѣкоторые другіе его опыты вь стихахъ и прозѣ, какъ принадле-
жащіе раннему возрасту и недостаточно зрѣлые, остались неиз-
данными, а были отданы Корпусомъ матери поэта для уничтоженія.

Дошедшія до насъ шесть сатиръ Персія представляютъ любопыт-
нѣйшее въ своемъ родѣ явленіе. Молодой поэтъ, вскормленный стои-
ческимъ ученіемъ, человѣкъ, еще мало знакомый съ жизнію, но
чувствующій всю ненормальность и пошлость современности, вы-
ступаетъ въ формѣ сатиры проповѣдникомъ нравственнаго ученія,
которое въ это время сдѣлалось главною потребностью всѣхъ воз-
вышенныхъ душъ и убѣжищемъ свободнаго духа. То, чтб Сенека
проповѣдывалъ въ ученыхъ трактатахъ, въ утѣшительныхъ посла-
ніяхъ и письмахъ, молодой поэтъ выражаетъ въ стихахъ, полныхъ
негодованія противъ порока и одушевленныхъ любовью къ добродѣ-
тели. Мало знакомый съ людьми и дѣйствительностью, онъ нѳ направ-
ляетъ своихъ ударовъ противъ того или другого лица и обществен-
наго явленія, какъ поступали до него Луцилій и Горацій, а послѣ
него Ювеналъ, но прямо надѣется поднять людей именемъ добродѣ-
тели изъ бездны порока и вооружить ихъ на борьбу со зломъ, кото-
рое видимо для всякаго торжествовало въ его время надъ добродѣ-
телью, нашедіпи для себя въ лицѣ Нерона высшее выраженіе.

Сатирамъ Персія предшествуетъ пролегъ, иаиисанный холіямбпческчмъ рм
міромъ и состоящій изъ 14 стиховъ. Въ этомъ прологѣ, очень темномъ по содер-
жанію, поэтъ хочетъ, повидимому, извинить свою смѣлость, сь какою овъ берета
писать стихи, когда онъ еще ие вполнѣ посвященъ въ таинства музъ.

Въ первой сатирѣ поэтъ, осмѣивая бездарныхъ поэтовъ, которыхъ тагъ
много расплодилось въ Нервново время, и восторгающуюся ихъ произведеніями
публику, опредѣляетъ свое отношеніе къ обществу Онъ хочетъ говорить ему правду,
по примѣру Луцилія и Горяиія, я желаетъ имѣть читателями людей со вкусомъ,
знакомыхъ съ греческою литературой. Написана сатира въ формѣ діалога между
авторомъ и его противникомъ.

Вторая сатира, посвященная Маврину, имѣетъ своимъ содержаніемъ разсуж-
деніе о молитвѣ, т. е. о томъ, что люди обыкновенно возсылаютъ къ богамъ мо-
литвы, ве достойныя божествъ и безнравственныя, въ родѣ того, напр., чтобъ
найти кладъ, чтобы умеръ богатый дядя или находящійся йодъ опекой питомецъ,
к думаютъ, что можно подкупить для этого боговъ внутренностями животныхъ.
Поэтъ нападаетъ, далѣе, на то, что люди замѣнили мѣдь и глину священныхъ со-
судовъ временъ Нумы золотомъ, и утверждаетъ, что было бы гораздо лучше при
восигь богамъ въ даръ справедливость и соблюденіе долга, чистоту сокровенныхъ
помысловъ и добродѣтель въ душѣ. Съ таками дарами и жертва изъ одной муки
была бы пріятна богамъ.

Третья сатира, направленная противъ превратнаго воспитанія молодого по-
колѣнія, содержитъ съ тѣмъ вмѣстѣ пламенную проповѣдь стоическаго ученія.
Поэтъ между прочимъ молитъ Юпитера о томъ, чтобъ для наказанія тиранновъ
онъ заставлялъ пхъ „смотрѣть на добродѣтель и чахнуть отъ того, что они ее
оставили1*.

Четвертая сатира проповѣдуетъ самопознаніе, сіѣдуя извѣстному Платонову
діалогу, въ которомъ Сократъ старается обуздать самолюбіе Алкивіада,

Пятая, посвященная Корнуту, развиваетъ стоическое положеніе, что только
одинъ мудрецъ свободенъ. Эта сатира, въ которой съ такою нѣжностью высказы-
ваются дружескія отношенія поэта къ своему учителю, считается лучшимъ ироиз
веденіемч, Персія.

Въ шестой сатирѣ, обращенной къ Цезію Бассу, разсматривается вопросъ объ
отношеніи человѣка въ земнымъ благамъ, о пользованіе богатствомъ, вопросъ, ко*
юрый поднимать и Сенека въ своихъ сочиненіяхъ.

Въ литературномъ отношеніи сатира Персія, въ сравненіи съ Го-
раціевой, представляетъ большой упадокъ. Это всего болѣе видно изъ
сравненія стиховъ, представляющихъ очевидное подражаніе, Горацію,
При этомъ сравненіи *) бросается въ глаза съ перваго раза, какому
искаженію подвергается у Персія простая и изящная фраза Горація,
какъ все натуральное у него переходитъ въ искусственное, простое
въ трудное, ясное въ темное. Но это были нѳ такіе недостатки, кото-
рые были бы нѳ по вкусу современникамъ поэта. По словамъ древняго
біографа, сатиры Персія, но ихъ обнародованіи, произвели сильное
впечатлѣніе и были покупаемы- на расхватъ. По замѣчанію того же
біографа, .Туканъ еще при жизни Персія до тою восторгался его
произведеніями, что въ сравненіи съ ними свои считалъ бездѣлуш-
ками. Марціалъ, поэтъ слѣдующаго поколѣнія, отзывается также
очень лестно о сатирахъ Персія, говоря, что одна книга ихъ стоитъ
больше, чѣмъ вся «Амазонка», поэма Домиція Марса, прѳдтествен-

*) Сопоставленіе этихъ мѣстъ з разборъ ихъ сдѣланъ Низаромъ въ его ЁІиЛе»
виг 'ея роёіек І&ііпз иа Іа бесабепсе, I, р 297 брюссельскаго изданія.
ника Марціала по эпиграммѣ. Наконецъ и самъ Квинтиліанъ, пере-
бирая римскихъ сатириковъ, произносить о Еерсіѣ такое сужденіе;
«Много и при томъ истинной славы заслужилъ Норсій, хотя и одною
книгой». Слава эта продолжала существовать и впослѣдствіи, какъ
объ этомъ свидѣтельствуютъ цитаты изъ него у грамматиковъ, поэтовъ
и отзывы отцовъ церкви—Лактанція, Августина и особенно Іеронима.
Основаніемъ уваженія, которымъ пользовались сатиры Персія, быта
возвышенность егс нравственныхъ мыслей, чистота его умственныхъ
помысловъ. Поэтому, не смотря на темноту языка, сочиненія его
не только пережили древность, во и продолжали читаться со внима-
ніемъ въ средніе вѣка и находить поклонниковъ вплоть до нашего
времени. Послѣ Возрожденія, поклоненіе Персію встрѣтило было
сильнаго противника въ лицѣ Скалягера, называвшаго этого сати-
рика «ш рапѵге роёіе», но оно было поддержано Казобономъ, Питу,
Турнебомъ, позже — Лассо вынь я Веберомъ Бъ прекрасной кишѣ
Мартй о «Римскихъ моралистахъ при имперіи», Персію посвящена
глава, полная интереса и живого сочувствія къ стоическому поэту *).

Между другими поэтами Неропова времени извѣстенъ Цезій
Бассъ, котораго Квинтиліанъ упоминаетъ, какъ единственнаго ли-
рика, котораго можно прибавить къ Горацію. Онъ погибъ при извер-
женіи Везувія въ 79 г. по Р. X., оставивъ послѣ себя по крайней
мѣрѣ днѣ книги не дошедшихъ до насъ лирическихъ стихотвореній,
такъ какъ у Присціана есть ссылка на вторую книгу. Къ поэтамъ
той же эпохи принадлежитъ и другъ Сенеки, Луцилій Юніоръ, соста-
вившій дошедшую до пасъ дидактическую поэму подъ заглавіемъ
«Этна» и содержащую въ 640 стихахъ описаніе изверженія этой огне-
дышащей горы Сициліи.| Въ прежнее время авторомъ этой поэмы
считали Виргилія, но теперь, особенно въ виду ссылокъ на нее со
стороны Сенеки и такпхъ обстоятельствъ, какъ языкъ, стиль пер-
ваго столѣтія имперіи, точки соприкосновенія съ сочиненіями Се-
неки, принадлежность этой поэмы Луцилію считается несомнѣнною.
Авторъ дошедшаго до насъ «Панегирика Пизону», извѣстному главѣ
заговора противъ Нерона, намъ неизвѣстенъ. Къ этому же времени
относятся одиннадцать эклогъ, приписываемыхъ нѣкоему Г. Каль-

•) Въ русской литературѣ о Персіѣ писалъ г. Благовпщеискіб' Сатира Персіа
Спб. 1873. Книга эта состоитъ игъ введены, гдѣ рѣчь идетъ о жизни, саттрахъ и экі-
,№и Поіісіх, теревола сатиръ сь і сдстр-лкы.-ъ аодіичасомъ и '-‘Ѵмсненія томныхъ
мѣстъ подлинника. Другой большой трудъ о Еерсіѣ принадлежитъ г. Басу Это рлдъ
статей, Еомѣщевънхъ въ Кіевскихъ Университетскихъ Иввьстіяая 1377 г. подъ загла-
віемъ. Этюды по Персію. Тому вс автору принадлежитъ изслѣдованіе о нзнлѣ Перси
подъ заглавіемъ: Наблюденія и замѣчанія по походу языка Персія. Кіевъ. 1879. Кая»-
тальное изданіе Персія сдѣланс било еще Казобочот въ 1606 г. Въ новѣйшее время луч-
шее изданіе сдѣлано Отто Яномъ (Ілрв. 1843), гдѣ и древни ахоліи издали критически.
пурнію Сицилійскому я составляющихъ подражаніе Ѳеокритовымъ
идилліямъ, и передѣлка или сокращеніе Иліады въ 1076 стихахъ
героическаго размѣра, содержащихъ много заимствованій ивъ «Энеиды»
Виргилія и «Метаморфозъ» Овидія.

Изъ литературы времени Нерона до насъ дошло, хота въ отрыв-
кахъ, сочиненіе, въ своемъ родѣ единственное въ римской литера-
турѣ. Оно извѣстно больше всего подъ названіемъ «Заіігісоа» и но-
ситъ имя Потронія Арбитра. По содержанію своему оно—ремамъ, а по
формѣ это можетъ быть отнесено къ образцамъ Менипиовой сатиры,
какова сатира Сенеки на смерть Клавдія. По своему характеру,
это, писанное прозой и стихами, сочиненіе, составляющее рѣзкій кон-
трастъ съ литературнымъ направленіемъ времени Сѳноки, не имѣетъ
ничего общаго и съ стоицизмомъ этой эпохи. Написано оно простымъ,
чуждымъ всякихъ риторическихъ украшеній, языкомъ и представ-
ляетъ въ самомъ обнаженномъ видѣ всю мерзость нравовъ эпохи не
для того, чтобы выставлять ихъ на позорище, а просто съ цѣлью
доставить читателю развлеченіе въ родѣ того, какое стремятся доста-
вить намъ современные романы циническаго характера.

Въ цѣломъ своемъ видѣ, романъ имѣлъ не менѣе двадцати
книгъ. То же, чтб дошло дс насъ, при всей своей значительности,
состоитъ только ивъ отрывковъ 14-й, 15-й и 16-Й книгъ цѣлаго со-
чиненія. Содержаніемъ ихъ служатъ разсказы о путевыхъ приклю-
ченіяхъ вольноотпущенника Энколпія съ его спутниками—вольно-
отпущенникомъ Аскилтомъ и мальчикомъ Гитономъ. Въ сохранив-
шихся отрывкахъ мѣсто дѣйствія находится въ южной Италіи,
отъ Неаполитанскаго залива до города Кротона, омываемаго волнами
Іоническаго моря. Господствующимъ содержаніемъ повѣствованія
служатъ сцены грязнаго разврата, піутной, и разныя приключенія,
къ которымъ примѣшиваются пародіи на современный типы бога-
тыхъ вольноотпущенниковъ и на современную литературу, между
прочимъ ла произведенія Нерона и Лукана. Все это разсказывается
и изображается съ чрезвычайною занимательностью. Вездѣ видна
наблюдательность и умѣнье мѣтко изображать характеры дѣйствую-
щихъ лицъ, равно какъ и живо представить всю житейскую обста-
новку и нравы, причемъ авторъ относится ко всему на свѣтѣ съ
самымъ веселымъ душевнымъ расположеніемъ.

Первенствующую роль въ дошедшихъ отрывкахъ играетъ пиръ
у Тримальхіона, богатаго вольноотпущенника, желающаго удивить
всѣхъ своей роскошью и богатствомъ, но лишеннаго вкуса и развра-
щеннаго. Описаніе этого мира представляетъ въ высшей степени
интересную картину нравовъ, гдѣ писатель видитъ во всей житей-
ской обстановкѣ представителей современнаго высшаго и низшаго
провинціальнаго общества, гдѣ каждое лицо говоритъ своимъ язы-
комъ въ общей бесѣдѣ, гдѣ намъ дается возможность всматриваться
въ малѣйшія подробности обстановки жизни богатаго самодура, вы-
шедшаго иьъ рабовъ, получившаго свободу, по его собственнымъ
словамъ, за умѣнье угодить низкимъ страстямъ своихъ господъ, а
теперь окруженнаго несмѣтнымъ богатствомъ и незнающаго границъ
въ удовлетвореніи своимъ прихотямъ. Искренность изображенія пре-
восходитъ все, чтб мы до сихъ поръ видѣли въ римской литературѣ.
Сцены, которыя здѣсь проходятъ передъ нами, представляются ко-
піями съ самой неподдѣльной дѣйствительности. Когда напр. жена
'Гримальхіона, которую опъ купилъ на рынкѣ и которая теперь имъ
командуетъ, ругаетъ своего мужа, начавшаго сѣтовать въ ея при-
сутствіи красиваго мальчика, и въ заключеніе называетъ его со-
бакой, и когда пьяный самодуръ тутъ же при гостяхъ бросаетъ
ей въ лино чашку, произнося площадныя слова и похваляясь тѣмъ,
чтс онъ вывелъ ее въ люди изъ ничтожества, то читателю кажется,
что онъ видитъ всю эту сцену своими глазами: до того живо и есте-
ственно она нарисована!

Между другими отрывками романа обращаютъ на себя вниманіе
длинныя стихотворенія, которыя декламируетъ поэтъ Эвмонпъ, ка-
ково «Взятіе Трои», представляющее пародію на поэму Нерона, и
«Мѳждуусобная война», являющаяся очевидною пародіей на Лука-
нову «Фарс&іію». Этому же Эвмолпу принадлежитъ въ романѣ х
интересный разсказъ объ эфесской дамѣ, пять дней оплакивавшее
своего мужа въ склепѣ, гдѣ онъ былъ похороненъ, и желавшей уме-
реть на его могилѣ отъ голода, но потомъ почувствовавшей склон-
ность къ солдату, стоявшему иа караулѣ у тѣлъ распятыхъ разбэй
гиковъ, нэ по далеку отъ робницк ея мужа. Солдатъ убѣдилъ ее црх
нять пищу и затѣмъ до такой степени внушилъ къ себѣ привязан-
ность, что она согласилась отдать ему тѣло своего мужа для замѣны
похищеннаго трупа разбойника, чтобъ избавить караульнаго отъ на-
казанія.

Относительно автора этого нравоучительнаго романа было не маю
споровъ. Въ рукописяхъ онъ называется Петроніемъ Арбитромъ.
Личнаго же имени его нѳ указывается. Но во всякомъ случаѣ есте-
ственно приходитъ на память тотъ Петроній, о которомъ говоритъ
Тацитъ въ своей «Лѣтописи» (XVI, 17—19), какъ о человѣкѣ, который,
исправляя у Нерона обязанность тайте іе ріаізіге, день проводитъ
во снѣ, а ночь въ отправленіи своей обязанности, т.-е. въ распоря-
женіи удовольствіями легкомысленнаго императора, который такъ
цѣнилъ тонкій вкусъ и знаніе науки удовольствій въ своемъ при-
дворномъ, что считалъ пріятнымъ и нѣжащимъ только то, чтс
было одобрено предварительно Пвтроніемъ. Дѣйствительно, такой
человѣкъ могъ Сыть авторомъ романа, въ которомъ такъ безцеремонно
раскрываются передъ нами картины разврата, нисколько не считаю-
щаго нужнымъ прикрыть свою наготу, и міросозерцаніе, относящееся
ко всему на свѣтѣ съ самою ірубою беззаботностью. Съ другой сто-
роны, люди, нравы, занятія, нѣкоторыя особенности и языкъ стихо-
творныхъ размѣровъ какъ нельзя болѣе говорятъ о томъ, что этотъ
романъ есть произведеніе нероновскаго времени, какъ это хорошо
доказано и новѣйшимъ издатэлемъ его, г. Бюхслеромъ *). Но если это
произведеніе принадлежитъ дѣйствительно Петронію, царедворцу Не-
рона, то оно, съ другой стороны, не можетъ быть тѣмъ пасквилемъ,
который, по словамъ Тацита, Петроній послалъ передъ своей смертью
Нерону и въ которомъ были описаны вся мерзость нравовъ, все
чудовищное распутство преступнаго императора.

Романъ Петропія находилъ многочисленныхъ читателей не только
въ древности, но и въ средніе вѣка, и рано сдѣлался предметомъ из-
влеченій. Составителями этихъ извлеченій были, какъ полагаютъ,
прежде всего сластолюбивые монахи, которые по преимуществу
выбирали мѣста, дѣйствующія па воображеніе сладострастными кар-
тинами, которыхъ такъ много въ сочиненіи перваго римскаго рома-
ниста. Очень много находилъ Петроній, начиная съ ХѴП вѣка, усерд-
ныхъ почитателей и въ новой Европѣ, особенно во Франціи, какъ о
томъ свидѣтельствуетъ и обиліе переводовъ, постоянно появлявшихся
въ этой странѣ въ продолженіе двухъ послѣднихъ столѣтій. Не ли-
шено интереса, что между ранними переводчиками Пѳтронія мы
встрѣчаемъ аббата М&ролля (Ле М&гоііея), издавшаго «Сатириконъ»
въ 1667 году *♦).

Изъ прозаиковъ времени трехъ послѣднихъ императоровъ Юліева-
Клавдіева дома (Калигулы, Клавдія и Нерона) самымъ виднымъ по-
слѣ Сенеки является Квинтъ КурційРуфъ, авторъ «Исторіи Але-
ксандра Великаго». Изъ десяти книгъ ятей исторіи до насъ дошло
только восемь, да и то съ пропусками. Сочиненіе это имѣетъ въ виду
прославить подвиги Александра Македонскаго, для исторіи котораго
авторъ пользовался, между прочимъ, Клитархомъ Тимагеномъ и
Птолемеемъ. Но это нѳ есть исторія въ собственномъ смыслѣ, какъ
ее понимали римляне того времени, а скорѣе романъ, написанный

♦) Реігоші АгЬіігі ваіігагаш геіідшае. Вегоііоі. 1862.

**) Какъ аа обстоятельный трактатъ о романѣ Летрошл можно указать на 5-ю главу
книга Гастона Буассье: Ь’орровіііопе вош Іев С&лгв. Р. 1876. Изъ сочиненій, раз-
сматривающихъ Петронія съ филологической сторона, очень интересной у г-вторь, за-
ставиющьго каждое дѣйствующее лицо гэворшь свс-имъ языкомъ, можно указать на
диссертацію Герике: Ое 1іп(ріае ѵи1|ріш геіісиііз яриі Реігопішп еіс. ОшиЬіпае, 1375.
съ назидательною цѣлью. Авторъ не считать нужнымъ критически
относиться къ источникамъ. о чемъ онъ и семь •.аявлястъ паиваѣй-
шямъ образомъ: «Я привожу больше, чѣмъ сколько вѣрю, но, не
ссмѣливаясь утверждать того, въ чемъ я сомнѣваюсь, я въ то **
время и не хочу скрывать того, чтб я узналъ* **). Наложеніе Курція
носитъ вполнѣ риторическій характеръ и переполнено рѣчами, ри-
торическими изображеніями, описаніями, сентенціями. Зъ содер-
жаніи много баснословнаго, много противорѣчиваго, масса геогра-
фическихъ неточностей, ошибки въ хронологіи. Пало-историческій
характеръ сочиненія и подалъ поводъ причислить его къ разряду
романовъ *). Но литературный талантъ автора несомнѣненъ. Изло-
женіе его отличается живостью и имѣетъ возвышенный характеръ.
Изящный языкъ въ соединеніи съ такимъ характеромъ и дѣлаетъ это
сочиненіе полезнымъ для школьнаго чтенія.

Относительно автора «Исторіи Александра Великаго нѣть ника-
кихъ положительныхъ свѣдѣній, чтб и подало поводъ ученымъ отно-
сить его къ разнымъ періодамъ римской исторіи—ко времени Авгу-
ста, Клавдія, Веспазіана, Септимія Севера (Нибуръ), даже Гордіана
и, наконецъ, Ѳедосія Великаго, т.-е. къ концу IV столѣтія. Но чи-
стый языкъ сочиненія, окрашенный лишь риторическимъ колоритомъ,
ее въ какомъ случаѣ не даетъ права относить его дальше первой
половины перваго столѣтія имперіи, а нѣкоторыя, впрочемъ темныя,
указанія, находящіяся въ самомъ сочиненіи, дѣлаютъ вѣроятнымъ
происхожденіе его изъ времени императора Клавдія. Такъ думали
еще старинные ученые, Липсій и Бриссонъ, и въ настоящее время
это мнѣніе можно считать установившимся **).

Сочиненія Сѳрвилія Ноніана и Корбулонк, писавшихъ исторію
своего времени, до насъ недошли. О первомъ изъ нихъ упоминаетъ
Квинтиліанъ, на второго ссылается Плиній Старшій.

Къ прозаикамъ этого времени относится Л. Юпій Модератъ
Колумелла, авторъ сочиненія «О сельскомъ хозяйствѣ» (Бе ге ш-
вііса) въ 12-ти книгахъ, самаго большого, какое дошло до пасъ еяъ
древности по этому предмету. Авторъ ѳго, родомъ испанецъ изъ Ка-
дикса (по древнему Саіез), служившій въ римскомъ войскѣ на Востокѣ
и имѣвшій помѣстье въ окрестностяхъ латинскаго города Ардеи, при-
ступилъ къ своему труду, руководимый желаніемъ обратить вниманіе
па упадокъ земледѣлія въ его время въ Италіи. Въ книгѣ его мы
читаемъ о томъ, какъ надобне сѣять, удобрять и пахать землю, какъ
собирать жатву, находимъ подробное разсужденіе о винодѣліи, за-

•) Си. СЬааеапе, Нйюіге сіи готап йада Гапіщиіій. Рагів, 1862.

**) Изъ мнѵ очнеленннхъ изданій Кзинта Кур ій можно отмѣтить, вахъ вшшещйа,
зданія Мютцеля (Беріляъ. 1841) и Цумпта (Браучшв 184)).
тѣмъ разсужденіе о садоводствѣ и сохраненіи плодовъ, о скотоводствѣ,
гдѣ рѣчь идетъ нѳ только о рогатомъ скотѣ, но и о лошадяхъ, ослахъ,
мулахъ, свиньяхъ, козахъ, овцахъ, собакахъ, курахъ, голубяхъ, гу-
сяхъ, уткахъ, павлинахъ, о рыбьихъ прудахъ, далѣе, о пчелахъ и о
всемъ прочемъ, чтб нужно для сельскаго хозяина, не исключая вете-
ринарныхъ свѣдѣній и предписаній насчетъ выбора и обязанностей
фермеровъ. Сочиненіе это есть плодъ не только практическаго зна-
комства съ дѣломъ, но и теоретическаго его изученія у греческихъ и
римскихъ писателей. Десятая книга сочиненія написана въ стихахъ
(гекзаметромъ). Къ главному сочиненію «Осельскомъ хозяйствѣ» обык-
новенно прибавляется книга «О деревьяхъ» (Бе агЬогіЬиз). Написано
сочиненіе «О сельскомъ хозяйствѣ» языкомъ чистымъ и хорошо
изложено * **)).

Къ виднымъ писателямъ времени Сенеки принадлежитъ и Пом-
поній Мела, сочиненіе котораго «Бе зііп огЬіз» или «Бе сЬого&га-
рЪіа» ♦*), единственное руководство въ римской литературѣ по іео-
графіи, если не брать во вниманіе литературы этого рода, относя-
щейся къ послѣднему времени имперіи. Онъ былъ также родомъ изъ
Испаніи. Вообще первое столѣтіе по Р. X. изобилуетъ писателями
испанскаго происхожденія. Родиной Помпонія Мелы было мѣстечко
Тингентера въ провинціи Бэтикѣ. Дальнѣйшихъ свѣдѣній о жизни
его мы не имѣемъ. Сочиненіе его состоитъ изъ трехъ книгъ и дошло
до насъ вполнѣ.

Послѣ краткаго предисловія идетъ разсужденіе о трехъ частяхъ
земнаго шара. Мела начинаетъ съ описанія Африки (Мавританія,
Нумидія, Киренаика), переходитъ въ Азію, гдѣ прежде всего гово-
ритъ объ Египтѣ, затѣмъ объ Аравіи, Сиріи, Финикіи, Малой Азіи;
послѣ того переходитъ къ Европѣ и ведетъ рѣчь о Скиѳіи, Ѳракіи,
Македоніи, Греціи, Италіи, Нарбонской Галліи, Испаніи, островахъ
Средиземнаго моря. Начавъ описывать земли, лежащія по берегу
Океана, говорить объ Италіи и береговой Галліи, переходитъ къ Гер-
маніи, Сарматіи, сѣверной Скиѳіи, землямъ Каспійскаго моря и Во-
сточнаго океана—Индіи, Персіи, приморской Аравіи, Эѳіопіи, и окан-
чиваетъ сочиненіе островами Атлантическаго океана. Изъ источни-
ковъ, которыми онъ пользовался, Мела ссылается на Гиппарха, Ган-
нона, Корнелія Непота, относясь къ нимъ критически и избѣгая
всего сказочнаго. Намѣреніе его было—представить ясное, но краткое
обозрѣніе земнаго шара, причемъ онъ предоставляетъ себѣ впослѣд-
ствіи изложить дѣло съ ббльшею полнотою. Изложеніе его дѣйстви-
тельно ясно и отчетливо, даже довольно живо и не безъ риториче-

*) Теветъ его можно видѣть въ сборникахъ 8сгір(огез геі гіѵііс'іе.

**) Послѣднее заглавіе принадлежитъ ватиканской рукописи.
скэй окраски, свойственной тому времени. Сочиненіемъ Мелы поль-
зовались многіе древніе писатели, начиная съ Плинія Старшаго. Въ
средніе вѣка онъ былъ также въ большомъ почетѣ, чтб доказывается
множествомъ списковъ его сочиненія*).

Ко времени Сенеки относится, наконецъ, Лсконій ПедІанъ,
главный комментаторъ Цицерона. Отъ него мы имѣемъ историческіе
комментаріи къ пяти рѣчамъ знаменитаго оратора.

ПЕ Диермурі кри пнфМиыъ дна Фіммп (70—95 * Р. X). Правое ІлнІ
ОпімЙ  Ьпншп. Екиы: Ваіфі Флао, СыІ Итшп. ОгмЛ і Іадоп.

Правленіе императоровъ дома Юлія Цезаря и соединеннаго съ
нимъ посредствомъ усыновленія дома Клавдіева заключилось меаду-
усобною войной, послѣдовавшей за низверженіемъ и смертью Нерона
(9 іюня 68 г.). Въ этой войнѣ, продолжавшейся годъ и шесть съ
половиной мѣсяцевъ, смѣнилось три императора: одинъ за другимъ
вступали въ управленіе и были низвергнуты Гальба, Отонъ и Ви-
тѳллій- Послѣдній былъ убитъ 24 декабря 69 года. Во главѣ правленія
сталъ человѣкъ незнатнаго рода Флавіевъ, Вѳспасіапъ, который водво-
рилъ миръ и привелъ въ порядокъ разстроенныя дѣла государства. Двѣ-
надцатилѣтній періодъ времени правленія Веспасіана и сына его Тита
принадлежитъ къ лучшимъвременамъ римской имперіи. Общество, утом-
ленное деспотизмомъ, безуміемъ и пороками цѣлаго ряда предшество-
вавшихъ императоровъ, получило возможность придти въ себя в
успокоиться. Это нѳ могло не отозваться и на литературѣ не только
времени Флавіевъ, но и непосредственно слѣдовавшаго за нимъ вре-
мени. Однимъ изъ важныхъ актовъ правленія Веспасіана было опре-
дѣленіе профессорамъ риторики жалованья отъ казны во 100,000 се-
стерціевъ (около 5 тыс. руб. сер.). Этимъ положено было начало
правильному устройству высшаго образованія въ Римѣ, бывшаго до
тѣхъ норъ дѣломъ частной предпріимчивости, что, конечно, также
имѣло свою хорошую сторону. Впрочемъ, не одно прямое покрови-
тельство образованію и литературѣ было благодѣтельно для этой по-
слѣдней; быть можетъ, еще болѣе оказался при этомъ благодѣтель-
нымъ общій строй жизни, принявшей болѣе сѳрьоэный характеръ
подъ управленіемъ государя разсудительнаго, умѣреннаго въ своихъ
желаніяхъ, бережливаго и чуждаго легкомыслія. Состояніе обществен-
ныхъ нравовъ всегда имѣетъ очеиь важное вліяніе на литературу.
Реакція противъ легкомысленной жизни Воронова времени отразилась
въ литературѣ бблыпѳю основательностью изученія и бблыпею обра-

*) Новѣйшее ьритичзское изданіе мели принадлежитъ Партею (РагіЬеу): Рошроші
Меіпе <1е СЬогортарЫа ІіЬгі II. Вегоііпі, 1867.
ботанностью сюжетовъ в яеыка сравнительно съ привычками пред-
шествующаго періода. Если писатели времени Флавіевъ не обнару-
живаютъ столько природнаго дарованія, сколько его выпало на долю
литераторамъ времени Сенеки, то во всякомъ случаѣ ихъ литератур-
ный вк^съ рѣшительно измѣнился нъ сторону бблыдей обстоятель-
ности, точности, отдѣлки. Это новое Напр синеніе литературы очень
удачно характеризуется заявленіемъ Плинія Младшаго о Силіѣ Ита-
ликѣ, что онъ писалъ пиуоге сига, диаш іп^епіо, «съ ббльшею тща-
тельностью, чѣмъ талантомъ». Этотъ характеръ серьезности, отличаю-
щій литературу времени Флавіевъ, даль блистательные результаты
въ слѣдующемъ поколѣніи, воспитавшемся въ это время, въ поко-
лѣніи Тацита, Плинія Младшаго и Ювенала. Виновникомъ этого
переворота былъ не кто другой, какъ Веспасіанъ, который привлекъ
лучшихъ учителей въ общественныя школы хорошимъ содержаніемъ
и вообще, по словамъ Светонія, оказывалъ какъ нельзя болѣе под-
держку дарованіямъ и наукамъ. Нѣкоторое гоненіе, которому под-
верглись въ его правленіе философы стоической и цинической сектъ,
объясняется чисто политическими побужденіями, именно желаніемъ
избавиться отъ систематической оппозиціи людей, непомѣрная занос-
чивость которыхъ казалась Веспасіану несогласною съ его усиліями
водворить миръ въ глубоко потрясенномъ междуу зобными войнами
государствѣ.

Главнымъ представителемъ литературы времени двухъ первыхъ
Флавіевъ служитъ Гай Плиній Секундъ, обыкновенно называемый
Плиніемъ Сіарпшмъ, въ отличіь отъ своего пгеіиіАнкка Плизі ? Мдид-
шаго, современника и друга Тацита. Онъ принадлежитъ къ замѣча-
тельнѣйшимъ представителямъ римской литературы и заслуживаетъ
полнаго вниманія. Родидт.у Плиній въ городѣ Комо (Хоѵиш Сошшв), въ
23 г. по Р. X., отъ родителей всадническаго сословія. Получивъ
тщательное образованіе, онъ рано вступилъ въ военную службу и
провелъ нѣкоторое время въ Германіи, участвуя въ походахъ, изъ
которыхъ объ одномъ (противъ хавксвъ) онъ самъ упоминаетъ въ
своей «Естественной Исторіи». Пребываніе въ Германіи дало ему
возможность написать о той странѣ большое сочиненіе, которое
послужило сотомъ главнымъ источникомъ для извѣстной монографіи
Тацита. Проходя разныя степени воеиныхъ должностей, онъ занялъ
особенно видное положеніе при Ввспасіаяѣ, который сдѣлалъ его глав-
нымъ начальникомъ низенекаго флота. Во время изверженія Везувія
79 года, снъ, съ одной стороны, желая ближе наблюдать иитересное
явленіе природы, а съ другой—оказать помощь несчастному населенію
городовъ восточнаго берега Неаполитанскаго залива, сдѣлался жер-
твою своей отваги и погибъ въ тотъ день, когда засыпаны были
пепломъ Везувія Помпеи, Геркулавъ и Стабіи, 24 августа <9 года.
Обстсятельства. ^сирсвеждавшія свергъ ученаго, который оставилъ
намъ вѣчный примѣръ самоотверженной преданности наукѣ и благу
ближнихъ, описаны въ двухъ письмахъ Плинія Младшаго къ Та-
циту (Ер, VI, 16 и 20).

Ллпній принадлежитъ къ ученѣйшимъ и плодовитѣйшимъ писа-
телямъ древняго міра. То, чтб мы знаемъ объ его ученыхъ занятіяхъ
по письку его племянника (ГП, 6), поразительно. Ее было такого
времени, которымъ бы онъ не пользовался для своихъ ученыхъ за-
нятій, если къ тому была какая-либо возможность. За обѣдомъ, послѣ
обѣда, въ банѣ, дорогой—вездѣ онъ былъ съ книгой и дѣлалъ вы-
писки при помощи свсого секретаря, считая потеряннымъ всякое
время, непосвященное ученымъ или литературнымъ занятіямъ. По-
этому для ного нѳ только не было праздниковъ и отдыха, но онъ
старался и въ обыкновенное время сократить время сна до послѣдней
степени. Для него не было книги, читая которую онъ нѳ дѣлалъ бы
выписокъ: по ѳго мнѣнію, «нѣтъ столь дурной книги, чтобы она
нѳ могла какою-либо стороной припести пользы». При чтеніи же
книгъ, замѣтки дѣлались сколько возможно бѣгло, чтобы г.е терять
времени на продолженіе чтенія. Это была невѣроятная любовь .л.
книжному дѣлу, іпеге&ЬПѳ зіжіішп, какъ выразился о ней его пле-
мянникъ.

Списокъ сочиненій Плинія сообщается намъ егс племянникомъ
въ письмѣ къМакру (Ш, 5), въ слѣдующемъ видѣ. 1) <0 кавалерій-
скомъ метаніи» (Пе заспіаііопо ѳциезігі), одна книга; 2) «О жизни
Помпонія Секунда», своего друга, двѣ книги; 3) <0 войнахъ съ гер-
манцами»—двадцать книгъ, въ которыхъ собраны были свѣдѣнія с
всѣхъ войнахъ, веденныхъ римлянами въ Германіи; 4) «Риториче-
скаго сочиненія» три книги, въ шести томахъ, гдѣ онъ занимается
образованіемъ оратора съ самаго дѣтства до полнаго его усовершен-
ствованія; 5) по «Грамматикѣ» три книги, которыя были написаны
въ послѣдніе годы правленія Нерона; 6) «Исторія» въ 31 книгѣ, на-
чинающаяся временемъ, которымъ кончилъ Ауфидій Бассъ (си. выше)
свое историческое сочиненіе; 7) «Естественная Исторія» въ 37 книгахъ,
и 8) сто-шестьдесятъ книгъ мельчайшаго письма «Выписокъ изъ
прочитанныхъ сочиненій». Записки эти покупалъ у Плинія, ког-
да онъ былъ прокураторомъ въ Исканіи, за 400,000 сестерціемъ
{20,000 руб. с.), ЛарТій Лицлній, но онъ ихъ оставилъ племян-
нику.

Сохранилась до нашего времени, да и то не вполнѣ, лишь «Есте-
ственная Исторія» (ІШцгаІіз Ызіогіа), написанная въ тридцати-семж
книгахъ. Это — естественная исторія въ обширномъ смыслѣ слова,
обнимающая, какъ энциклопедія, кромѣ собственно естественной
ссторіи, и мнсгое другое, между пропилъ, географію, медицину и
исторію искусства. Сочиненіе это есть плодъ тщательнѣйшихъ заня-
тій Шинія. Оно потребовало, по словамъ автора, прочтенія около
2,000 сочиненій и заключаетъ въ себѣ до 20,000 заимствованныхъ
оттуда замѣтокъ о предметахъ, достойныхъ вниманія, съ присово-
купленіемъ многаго, чего или не знали его предшественники, или
чтб было позже ихъ открыто. «Естественная Исторія»—позднѣйшій
трудъ Плинія, переданный имъ Титу въ 77 году въ количествѣ
36 книгъ, которыя въ посмертномъ изданіи увеличились еще одною
книгой, составившейся изъ указанія содержанія и источниковъ
каждый книги въ отдѣльности. Это составляетъ теперь первую
книгу.

Содержаніе сочиненія гаково. За посвященіемъ Титу слѣдуетъ первая книга
съ сейчасъ указаннымъ характеромъ. Вторая книга говоритъ вообще о мірѣ, из-
лагая при этомъ астрономическія, космо'рафнческія и метеорологическія свѣдѣнія.
Книги 3-я и 6-я содержатъ описагіе земли съ изложеніемъ доложенія и устрой-
ства отдѣльныхъ земель, говорятъ о моряхъ, берегахъ, горахъ, рѣкахъ, народахъ
* городахъ. Затѣмъ съ седьмой книги слѣдуетъ собственно естественна» исторія,
которая начинается описаніемъ человѣка въ его тѣлесномъ и духовномъ отноше-
ніяхъ, переходитъ къ животнымъ земнымъ, воднымъ, птицамъ, и насѣкомымъ, за-
канчивая эту рѣчь краткимъ понятіемъ объ анатоміи. Съ двѣнадцатой книги идетъ
ботаника которая начинается деревьями отечественными и иностранными, плодо-
выми и дикими, причемъ 17-я книга говоритъ объ уходѣ за деревьями, 18-я и 19-я
о плодахъ полевыхъ и садовыхъ, 20-я—27-я объТупотреблсніп растеній въ меди-
цинскомъ отношеніи, 1%-я—32-я о лѣчебныхъ средствахъ, извлекаемыхъ изъ міра
животныхъ. Въ слѣдующихъ книгахъ излагаются минералогія, металлургія и ли-
тургія, причемъ 35-я говоритъ о живописи, краскахъ и ваяніи, а 37-я о драгоцѣн-
ныхъ камняхъ и пхъ обработкѣ

Важность труда Плинія, содержащаго въ себѣ энциклопедію
древнихъ званій о небѣ, землѣ и морѣ, о человѣкѣ и его дѣятель-
ности, о животныхъ и растеніяхъ, о камняхъ и металлахъ,—важ-
ность такого труда, дошедшаго къ вамъ изъ древности, не поддо-
житъ сомнѣнію. Она не уменьшается недостатками въ расположеніи
матеріала ивъ послѣдовательности, искусственными переходами, недо-
смотрами, пропусками, повтореніями и противорѣчіями. Въ этсмъ
трудѣ заключается сумма знаній древняго міра о природѣ, и этого
достаточно для его значенія. Слогъ сочиненія сжатъ и силенъ, но
не свободенъ оть неровностей, не всегда правиленъ, иногда темно-
ватъ по причинѣ искусственныхъ выраженій, котсрыми авторъ от-
далъ долгъ риторическому направленію эпохи. «Естественная Исто-
рія» дошла до насъ во множествѣ рукописей (около 200), чтб указы-
ваетъ на значеніе, которымъ она пользовалась, начиная отъ древ-
ности до эпохи Возрожденія’).

Изъ поэтовъ времени Плинія Старшаго до насъ дсшелъ лишь
Г. Валерій Флаккъ *) **) съ своей поэмой <0 походѣ аргонавтовъ»
(Аг^опапЫса), въ восьми книгахъ. Образцомъ его въ обработкѣ этов
довольно распространенной между поэтами темы служилъ Аполлоній
Родосскій, въ сравненіи съ которымъ у него больше полноты, больше
строгости плана и выдержанности характеровъ, но за-то и много
риторики, много сценъ, разсчитанныхъ па аффектъ, чѣмъ идеи»
Аполлонія не страдаетъ. Въ поэтической рѣчи Валерій Флаккъ стоить
въ зависимости отъ Виргилія, цо изысканность въ оборотахъ, искус-
ственная краткость и соединенная съ ними темнота выраженія, ста-
вятъ ѳго по изложенію далеко ниже творца «Энеиды», къ которому
обыкновенно обращали своя взоры эпическіе поэты перваго столѣтія
имперіи.

О жизни Валерія Флакка мы ничего не знаемъ. Изъ посвящен-
ной ему эпиграммы Марціала, въ которой Валерію Флакку дается
совѣтъ бросить поэзію и обратитілл къ бслѣе прибыльному занята
адвокатурой, мы можемъ заключить, что опъ былъ въ стѣсненномъ
положеніи, но тожество Марціалова Флакка, родомъ изъ Патавія,
съ авторомъ поэмы «О походѣ аргонавтовъ» еще подвержено сомнѣ-
нію. Поэму свою авторъ посвятилъ Веспасіану, но замѣчательно,
что пи одинъ изъ древнихъ авторовъ не упоминаетъ поэмы Валерія
Флакка. Только Квинтиліанъ замѣтилъ о немъ, какъ о поэтѣ, въ
недавней смерти котораго римская литература много потеряла ***).

Вступленіе въ управленіе Домиціана измѣнило характеръ прав-
ленія Флавіевъ. Своею жестокостью и кровожадностью второй сынъ
Веспасіана не только напомнилъ правителей дома цезарей, слѣдовав-
шихъ за Августомъ, но и превзошелъ каждаго изъ нить, соеди-
нивъ въ себѣ жестокость и лицемѣріе Тиберія съ кровожадностью
Калигулы и Нерона. Множество казней лицъ высшаго класса, хит-
рая и внезапная свирѣпость, саШіа іпэріпаіацие ьаеѵіііа, по отко
пгенію къ своимъ приближеннымъ, утонченность въ мученіи и казнь
людей невинныхъ или только подозрѣваемыхъ въ нерасположеніи къ
себѣ, всякаго рода жестокости и преступленія, вызываемыя чувствомъ
кровожадности или алчности, гоненіе на философовъ и казнь нѣко-

*) Изъ нов+йшихъ изданій мѣлуетъ отмѣтить критическія изданія .Чкдшьа (ЛеЬ-
цегъ, 1631—1636, Гота, 1863—1866), Яна (Лейицигь, 1854—1865) и ^выде^сямо (Бер
линъ, 1866—1873).

**) Въ ватиканской рукописи къ имени Г. Валерія Флакка прибавлены еще да»
сояпошіна: ТівѴив Зеііпиз.

***) Между новѣйшими изданіями Агдспаиііса можно отмѣтитъ изданіе Тало (Галле.
1663) и Бэренса (Лейпцигъ, 1875).
торыхъ изъ нихъ— Арулена Рустика, Гервннія Сенеціона и Гельви-
дія, сына философа, казненнаго при Вѳспасіавѣ,—вотъ чѣмъ ознаме-
новалъ сзоо ловленіе императоръ, отъ юхіщагѵ міръ освободился
лишь послѣ пятнадцатилѣтней невыносимой тиранши. Само собою
разумѣется, что положеніе литературы при такомъ пр&вителѣ было
крайне затруднительно, не смотря на поощреніе, какое осъ хотѣлъ
оказать ей устройствомъ, по примѣру Нерона, въ честь Юпитера
Капитолійскаго, истязанія іереяъ каждое пятилѣтіе ьъ пр-саѣ и поэ-
зіи и ежегоднаго состязанія ораторовъ и поэтовъ въ праздникъ Ми-
нервы въ своей албанской виллѣ. Литературныя силы, подготовленныя
временемъ ВеспасіанаиТита,были въ состояніи обнаружить собой много
движенія и въ прозѣ, и въ поэзіи: достаточно сказать, что къ этсму
времени сформировалась фаланга такихъ литературныхъ талантовъ,
какъ Квинтиліанъ, Тацитъ и Плиній Младшій съ одной стороны,
Стацій, Марціалъ и Ювеналъ—съ другой. Между тѣмъ мы видимъ
на сценѣ дѣйствія только такихъ писателей, которые но считали уни-
зительнымъ курить ѳиміамъ жестокому деспоту; все, чтб было неза-
висимо по уму, положенію и характеру, принуждено было хранить
молчаніе до болѣе благопріятнаго времени. «Подлинно—восклицаетъ
Тацитъ въ своемъ предисловіи къ жизни «Агриколы», выпущенной
въ свѣтъ по смерти Домиціана—мы дали высокое доказательство
терпѣнія; и какъ наши предки были свидѣтелями того, до какой
крайности можетъ дойти свобода, такъ мы видѣли послѣднюю сте-
пень рабства, будучи лишены шпіонствомъ взаимнаго общенія по-
средствомъ слова и слуха. Мы потеряли бы съ голосомъ и самую
память, еслибъ такъ же было въ нашей власти забывать, какъ и мол-
чать». Скорбя о стѣсненномъ положеніи литературы при Домиціанѣ
и объ утраіѣ талантовъ, великій историкъ говоритъ; «Чтб сказать,
когда въ продолженіе пятнадцати лѣтъ—значительная доля жизни
человѣка—много народа погибло по разнымъ причинамъ, а все та-
лантливое по жестокости государя! Мы немногіе пережили, такъ ска-
зать, нѳ только другихъ, но и самихъ себя, так-ь какъ изъ жизни
нашей исторгнуто столько лѣтъ, въ безмолвное теченіе которыхъ мо-
лодые изъ насъ пришли къ старости, а старики достигли послѣднихъ
предѣловъ человѣческаго возраста».

Во главѣ литературы Домиціанэза времени стоить М. Фабій
Квинтиліанъ. Онъ былъ родомъ ивъ испанскаго города Калагур-
риса (Са'.аЬогга, въ Отарой Кастиліи). Годъ рожденія его съ точно-
стью нѳ извѣстенъ, но относится къ промежутку между 36 и 40 го-
дами по Р. X. Отецъ его быль риторъ (учитель риторики), котораго
зналъ въ Римѣ риторъ Сенека. Намъ нѳ сообщаютъ, гдѣ молодой
Квинтиліанъ получилъ образованіе—въ Римѣ, или въ своемъ отече-
всвокцал исторія .гиткрАтуры.	Ю2
гпЛ>, не все заставливтъ думать, чти мѣстомъ «го риторическаго обрж-
зованія былъ Ричъ, гдѣ онъ слушалъ также ораторовъ. Домища
Афра, Юлія Африканк, Сернилія Нокіана, Галѳрія Трахала. Вибія
Криспа и Юлія Секунда. Побывавъ на роднкѣ, онъ возвратился
оттуда въ І'имъ съ императоромъ Гальбой въ 68 году и выступилъ
па форумъ въ званіи адвоката. Изъ рѣчей своихъ, сказанныхъ въ
молодое время, онъ обнародованъ, по собственнымъ его словамъ,
только одну, произнесенную въ защиту НевІя Арпиніааа, а о дру-
гихъ рѣчахъ, ходившихъ подъ его именемъ, говоритъ, что онѣ такъ
искажены стенографами, что содержатъ лишь малую часть дѣйстви-
тельно ему іфинадаох-лщаго. Сдѣлавшись очгтелемъ ьраснорѣчйі.
онъ первый сталъ содержать общественную школу и получать
казенное жалованье. Въ его школѣ, которая давала токъ тогдашнему
образованію, воспитался между прочимъ. ПіееіЙ Младшій, & можетъ
быть также и Тацитъ. Домиціанъ поручилъ ему образованіе внуковъ
своей сестры Домитиллы. Проведши въ дѣятельности учителя красно-
рѣчія двадцать лѣтъ, онъ пріобрѣлъ себѣ громкое имя и обнаружилъ
весьма значительное вліяніе на направленіе молодежи, стараясь воз-
вратить ее оть увлеченія Сенекой къ изученію классической лите-
ратуры, греческой и римской. Учительская дѣятельность принесла
ему не только славу, которая громко признается отзывами Марціала.
Плинія и Ювенала, но и достаточное матерьяльное обезпеченіе, а
расположеніе, которымъ снъ пользовался у императоровъ дома Фла-
віевъ, доставило ему к государственныя почести (консульское зва-
ніе). Менѣе счастія онъ имѣлъ въ семейной жизви. Жена его умерла
на девятнадцатомъ году, оставивъ ему двухъ малолѣтнихъ сыно-
вей, изъ которыхъ одинъ умеръ пяти лѣтъ, а другой—не достигни
десятилѣтняго возраста. Годъ смерти его неизвѣстенъ *).

Литературная дѣятельность Квинтиліана была пе обширна. При-
чиной тему было между прочимъ его строгое огнетеніе къ трудамъ,
издаваемымъ вс всеобщее свѣдѣніе. Такъ изъ рѣчей своихъ, какъ
раньше было сказано, онъ обнародовалъ только одну, хотя имъ было
сказано ихъ немало и на судѣ, и для декламаторскихъ цѣлей. Изъ
риторическихъ сочиненій одно было издано безъ его вѣдома его уче-
никами. Это—«Риторика» въ двухъ книгахъ (Агііз гЬеіогісаѳ НЪгіП)
Самъ онъ издалъ два труда, касающихся ораторскаго искусства.
Одинъ изъ нихъ: «О причинахъ порчи краснорѣчія» (Ле сапыв сог-
гпріае ѳіодкепііае) для насъ потерянъ, а другой—«Объ ораторскомъ

*) Главное пособіе ді». біографіи Квинтиліана представляетъ трудъ Додуаля ДЫ-
сіхѵеіі): Аппаіез (^піпіПіапеі, Охот. 1698. Изъ новѣйшихъ сочиненій можно отнѣпт со-
чиненіе Лмлниг ^аіт|Ы1іаиие, еіп ЬеЬгеіІеЬеп ми <іег ВбтізсЬез Каізегхеіі. Ьеір-
«8, 1863.
образованіи», въ двѣнадцати книгахъ (Ілзіііаііопі» огаіогіае ІіЪгі XII),
каъггадьшуй ітудъ римской литературы яо этіму предмету, сохра-
нился. Онъ посвященъ зкзмннктому ритору того времени Викто-
рія» Марцеллу и сопровождается письмомъ къ книгопродавпу-изда-
телм» Трифону, въ которомъ осторожный к строгій къ себѣ авторъ,
считая свой трудъ все еще недостаточно зрѣлымъ, возлагаетъ на-
дежды на издательскую добросовѣстность и аккуратность лица,
ежедневно побуждавшаго его не медлить изданіемъ ожидаемаго
публикой сочиненія.

Сочиненіе „Объ ораторскомъ образованіи" начинается предисловіемъ обра-
щеннымъ къ Викторію Маркеллу, съ в это]-ынъ авторъ ипенъ тѣ<м йілсЗдр'Ж-
бой. У этого Маркелла есть сынъ, Гота, для воспитанія котораго книга Квинти-
ліана можетъ очень пригодиться. Авторъ сочиненія тутъ же заявляетъ, что онъ
имѣетъ въ виду образовать совершеннаго оратора, обладающаго всѣми душевными
доблестями, оратора, которымъ можетъ быть только хорошій человѣкъ (ѵіг іхншв).
Для того, чтобы быть такимъ, оратору нѣть нужды быть философемъ, принадле-
жать къ той или другой философской школѣ: его обязанность быть совершеннымъ
не только по нравамъ. но в по познаніямъ и по способности краснорѣчія. Такого
оратора, правда, еще не было, но слѣдуетъ все-гаки стремиться къ наибольшему.
Если, стремясь къ наибольшему, человѣкъ и не дойдетъ до совершенства, онъ
все-таки поднимется выше, чѣмъ люди, не имѣющіе такихъ стремленій. Въ за-
ключеніе предисловія представляется планъ сочиненія к его основанія. Авторъ вы-
ходитъ изъ соложенія, что образованіе оратора должно начинаться со дня его
рожденія, и потому первая книга его говоритъ о томъ, чтб должно предшество-
вать поступленію мальчика въ шкелу ритора; вторая сообщаетъ основы ритори-
ческаго образованія и въ чемъ заключается сущность риторики; пять слѣдующихъ
говорятъ объ изобрѣтеніи и расположеніи, какъ частяхъ риторики, четыре о вы-
раженіи, куда входитъ разсужденіе о памяти и произношеніи Предметъ послѣд-
ней книга составляетъ наставленіе оратору относительно ею нравовъ, научной
подготовки, относительно того, какъ онъ долженъ браться за дѣло, изучать и вести
его, какъ говорить о разныхъ видахъ краснорѣчія, когда долженъ наступить ко-
нецъ его дѣятельности и какимъ занятіямъ онъ долженъ посвятпть себя послѣ
этого. Въ продолженіе своего труда Квинтиліанъ обѣщаетъ указывать на все то,
чтб можетъ „питать краснорѣчіе, увеличивать его силы4. Не онъ считаетъ нуж-
нымъ при этомъ заявить, что наставленія могут» имѣть значеніе только при томъ
условіи, если имъ помогаетъ натура; для человѣка, котораго природа не надѣлила
талантомъ, они безполезны. Кромѣ прирожденнаго дарованія, здѣсь имѣютъ зна-
ченіе и внѣшнія средства, какч голосъ, выносливая грудь, здоровье, благообраз-
ная наружность. Будучи не ваіпки, эти внѣшнія средства могутъ быть усовер-
шенствованы. а если пхь совсѣмъ нѣтъ, то не помогутъ и умственныя способно-
сти, которыя въ свою очередь также пропадаютъ безъ искуснаго учителя и безъ
постоянныхъ упражненій въ сочиненіи, чтеніи и краснорѣчіи. Таковы планъ и
содержаніе сочиненія „Объ ораторскомъ образованіи", изложенные самимъ авто-
ромъ. Въ подробности самаго сочиненія входить мы не считаемъ сообразнымъ съ
свое»» задачей, но па нѣкоторыя его правила и замѣчанія нельзя |ке обратить
вниманія.

Воспитаніе будущаго оратора Квинтиліанъ рекомендуетъ начинать съ выбора
кормилицъ, умъ, нравственность и рѣчь которыхъ имѣютъ на ребенка несомнѣк-
102*
ное вліяніе. Ихъ ребенокъ слышитъ прежде всего, имъ й сіараетея подуажатъ.
начиная говориті» Авторъ желаетъ, чтобы родители и гувернеры были пади обра-
зованные. Учить совѣтуетъ греческому языку раньше лаікнскаге, такъ какъ этотъ
послѣдній римскими дѣтьми поневолѣ усвоивается самъ собою. Но чтобы маль-
чикъ не испортилъ себѣ акцента иностраннымъ произношеніемъ, не усвоилъ себѣ
оборотовъ чужого языка, слѣдуетъ начинать учиться вслѣдъ затѣмъ и отечество»
ному, и тогда изучатъ оба языка рядомъ. Учить нужно такъ, чтобы мальчикъ ве
чувство.залъ отвращенія къ ученью, а чтобъ ученье было для него забавой Ученье
въ школѣ слѣдуетъ предпочитать домашнему, особенно для будущаго оратора,ко-
торый долженъ рано привыкнуть не бояться людскихъ собраній. Въ школѣ завя-
зывается та тѣсная дружба, которая свято хранится до старости, въ ней возбуж-
дается езревиозавіе, которое такъ сильно лоддержчваетъ слоту къ я&яаплмі
Нужно, чтобъ учитель вникалъ въ природу ученика и замѣчалъ его дарованія.
КвчЕпьсакъ желалъ бы имѣть такого ученика, котораго возбуждаетъ къ рвеніи
похвала, которому нравится слава и который не выноситъ равнодушно побѣди
другого. Вредно утомлять ученика постояннымъ ученьемъ. Любовь къ играмъ въ
дѣтяхъ есть признакъ бодрости духа. Тѣлеснаго наказанія нужно избѣгать. Когда
ученикъ выучился читать и писать, выступаетъ на сцену учитель грамматики, во-
торы# учитъ правильно говорить и писать, вѣрно читать и объяснять портовъ.
Въ тоже время слѣдуетъ обучать музыкѣ, математикѣ и дать первое наставленіе
въ правильномъ произношеніи, рѣчи и въ употребленіи жестикуляціи. Одновремен-
ное обученіе нѣсколькимъ предметамъ иоддерживаеть свѣжесть духа и ткрЬд-
ляегъ его. Такевс содержаніе первой книги, которая сохраняетъ до енхъ поръ
свое педагогическое значеніе.

Зторую квиту Квкнтпгіялъ начинаетъ со вопроса о томъ, когда мальчикъ
долженъ перейти изъ грамматической школы въ школу ритора, т.-е. учителя *рь-
снорѣчія. Затѣмъ, сказавъ о характерѣ и обязанностяхъ преподаватель, перехо-
дить къ самый і занятіямъ въ риторской школѣ, причемъ обращаетъ особенное
внимакіе па чтеніе ораторовъ и историковъ и, мѣтко рѣшивъ разные вопросы,
касающіеся риторическаго образованія, какъ, напр., его пользы, отношенія вауи
къ природнымъ способностямъ ученика, приступаетъ къ изложенію самой рито-
рики иля науки краснорѣчія, какъ оиъ раньше опредѣлилъ ее. Этой теоріи кра-
снорѣчія, направленной глазнымъ образомъ на образованіе адвоката, посвящены
цѣлыхъ девять книгъ (3—11), интересъ которыхъ очень спеціаленъ, исключая пер-
вой главы 10-Й книги, ідѣ Квинтиліанъ, перебирая греческихъ в латинскихъ пі-
сатслей, сообщаетъ вамъ много данныхъ и сужденій, относящихся къ греческой
и римской литературѣ и во многихъ случаяхъ имѣющихъ для исторіи уямсвсй
литературы неоцѣнимое значеніе. Послѣднюю, двѣнадцатую книгу, посвященную,
какъ раиыпе было сказано, наставленіямъ сим ому оратору, т.-е. лицу, уже ьре-
шедшему риторскую школу и выступающему на общественное поприще съ пріоб-
рѣтеннымъ искусствомъ краснорѣчія, Квинтиліанъ начинаетъ развитіемъ Каго-
вова опредѣленія оратора, какъ „хорошаго человѣка, искуснаго въ словахъ'1 (п
краснорѣчіи). Авторъ утверждаетъ, что только хорошій человѣкъ (ѵіг Ьопня) і
можетъ быть ораторомъ—положеніе, которое понятно только въ томъ смыслѣ, ка-
кой соединяетъ Квинтиліанъ съ представленіемъ объ ораторскомъ искусствѣ, кап
лучшемъ изъ дѣлъ человѣческихъ.

Но трудно убѣдиться въ томъ, что сочиненіе Квинтиліана, на-
писанное на основаніи широкаго изученія предмета, на основанія
СТОЛЬКО же ."воретпческаго, СКОЛЬКО И 11Гр&КТИЧвСКаГО знакомства сѣ
дѣломъ ораторскаго образованія, проникнутое критическимъ духомъ,
полное здравыхъ сужденій и чистаго вкуса, представляетъ собой не-
обыкновенно крупное произведеніе въ римской литературѣ и ставитъ
его автора въ разрядъ первостепенныхъ латинскихъ писателей.
Правда, его стремленіе поставить ораторское искусство своего вре-
мени на прочную основу солиднаго образованія и изученія класси-
ческихъ образцовъ литературы греческой и римской не могло при-
нести всѣхъ плодовъ уже по тому одному, что ораторская дѣятель-
ность въ Римѣ давно лишена была прежней своей роли въ го-
сударствѣ и, нахгдя себѣ главную арену тишь въ гражданскихъ
процессахъ въ судѣ центумвировъ, нѳ чувствовала потребности въ
столь широкой и основа:илькой подготовкѣ, юкая требовалась въ
цвѣтущее время республиканскаго краснорѣчія. Однако, литература
періода, непосредственно слѣдовавшаго за дѣятельностью Квинтиліана,
безспорно обнаруживаетъ на себѣ вліяніе квинтиліановской реакціи,
требовавшей возвращенія къ классическимъ образцамъ и основатель-
наго образованія. Время Тацита и Плинія несомнѣнно принадлежитъ
къ лучшимъ эпохамъ римской литературы. Но ва-то послѣдовавшее
за тѣмъ господство африканской латыни ясно указывало на то, что
время возрожденія литературнаго вкуса и чистоты языка миновало
и что нарисованному Квинтиліаномъ идеалу оратора не было суж-
дено осуществиться на римской почвѣ. Языкъ сочиненія «Объ ора-
торскомъ образованіи» чисть и правиленъ, изященъ и простъ, хотя
и не представляетъ собой вполнѣ языка классической эпохи. Какъ
на недостатокъ сочиненія, можно указать на лесть Домиціану, ко-
тораго авторъ называетъ самымъ выдающимся человѣкомъ, какъ въ
краснорѣчіи, такъ я во всѣхъ другихъ отношеніяхъ (IV РгаеГ.) *).

Изящная литература времени Домиціана представляется намъ
тремя поэтами: Силіемъ Италикомъ, Стаціемъ и Марціаломъ.

Старѣйшій изъ нихъ былъ Силій Италикъ, который родился
около 25 года по Р. X. Его общественная дѣятельность началась
при Неронѣ, когда овъ игралъ роль обвинителя по политическимъ
дѣламъ и достигъ, наконецъ, консульскаго званія (68 по Р. X.). Былъ
затѣмъ проконсуломъ Малой Азіи, гдѣ снискалъ славу хорошаго
управителя. Возвратившись въ Римъ, онъ, держась вдали отъ госу-
дарственной политики, посвятилъ себя литературнымъ занятіямъ.
Большаго поэтическаго таланта Силій пе имѣлъ и о писалъ стихи»,
какъ выряжается Плиній Младшій, передающій о немъ біографиче-
скія свѣдѣнія, «болѣе старательно, чѣмъ талантливо». Стихи эти,

*) Новѣйшія критическія изданія Кгинтпліаиа принадлежатъ Бттемо (Лейппигь,
1854) и Т'лаьжу (Лей плитъ 1838). Десятая винта нерѣдко издавалась отдѣльно. Новѣй-
шія ея изданія' Бмяелевское (Берл 1873) и Грюирооскэе (Лейпцигъ, 1674)
чтобы знать о нихъ мнѣніе публики, онъ иногда читалъ публично.
Въ послѣдеѳ время жизни оиъ удалился изъ Рима въ Кампанію,
гдѣ у него было много виллъ, изъ которыхъ одна прежде принадлежала
Цицерону. Виллы эти онъ обставилъ библіотеками, картинами и ста-
туями. Изъ изображеній знаменитыхъ людей онъ всего болѣе чув-
ствовалъ благоговѣнія къ Виргилію, день рожденія котораго оиъ
праздновалъ ежегодно, и къ его могилѣ въ Неаполѣ подходилъ, какъ
къ храму. Умеръ онъ на 75-мъ году (101 по Р. X.) отъ доброволь-
наго голода, которымъ счелъ нужнымъ прекратить свою жизнь, сдѣ-
лавшуюся невыносимою вслѣдствіе неизлѣчимой болѣзни (какого-то
нарыва).

Намъ осталась отъ Силія Италика ѳго поэма, въ семнадцати кни-
гахъ, о второй пунической войнѣ («Рипіса»). Повѣствованіе объ этомъ
славномъ въ римской исторіи времени онъ составилъ по Ливію и
Полибію, стараясь придать поэтическую окраску своему произведенію
черезъ допущеніе вмѣшательства боговъ въ ходъ войны между рим-
лянами и карѳагенянами. Боговъ этихъ онъ, по примѣру Гомера и Вир-
гилія, дѣлитъ на партіи, изъ которыхъ одна стоитъ на сторонѣ рим-
лянъ, а другая—ихъ противниковъ. Въ пріемахъ повѣствованія ав-
торъ вездѣ слѣдуетъ Гомеру и Виргилію. Такъ у него, какъ и у Го-
мера, есть свой каталогъ сражающихся народовъ, свое прощаніе Гек-
тора, т.-е. Аннибала, свое описаніе щита и т. п. Какъ и у Виргилія,
у него Юнона является врагомъ римлянъ и покровительницей кар-
ѳагенянъ, а Венера и Вулканъ защищаютъ римлянъ. Сципіонъ у
него, какъ Одиссей или Эней, посѣщаетъ подземное царство и
видится съ тѣнями умершихъ. Подобно своимъ предшественни-
камъ, онъ описываетъ сраженія и поединки. Подобно Виргилію,
стремившемуся увѣковѣчить въ своей поэмѣ славу дома Юліевъ, Силій
воздаетъ похвалу дому Флавіевъ, причемъ мѣсто Августа у него
занимаетъ Домиціанъ, которому онъ придаетъ почетный титулъ Гер-
маника.

Поэма Силія представляется черезъ мѣру растянутою, чему въ
особенности содѣйствуютъ эпизоды, въ которыхъ онъ разсказываетъ
мѣстныя преданія или обращается къ событіямъ прежней исторіи
Рима. Авторъ хотѣлъ, очевидно, блеснуть своею миѳологическою и
историко-топографическою ученостью, которою онъ думалъ замѣнить
видимый недостатокъ таланта и творческой силы. Языкъ чистъ, пла-
венъ и представляетъ болѣе простоты и естественности, чѣмъ языкъ
Лукана и Валерія Флакка, хотя далеко нѳ свободенъ отъ ритори-
ческаго элемента. Гекзаметръ правиленъ, но лишенъ разнообразія.

У современниковъ Силія ѳго поэма пользовалась' большимъ по-
четомъ. Въ своихъ эпиграммахъ Марціалъ называетъ его «красой
Кастальскихъ сестеръ», пророчатъ ему безсмертіе и даже сопровож-
даетъ его имя эпитетомъ вѣчный (ретреіииз 8Шпз). Но, по смерти, о
немъ совсѣмъ забыли, такъ чтс, кромѣ Сидснія Аполлинарія, мы
нигдѣ не встрѣчаемъ упоминовенія его имени *).

Другей эпическій поэтъ времени Домиціана, П. Папиній Ста-
цій, родомъ неаполитанецъ, отличался несомнѣннымъ поэтическимъ
дарованіемъ и возбуждалъ удивленіе современниковъ даромъ импро-
визаціи. На его публичныя чтенія стекался пКый Римъ, восхищав-
шійся его пріятнымъ голосомъ и его «Олваидой», кокъ объ этечъ
передаетъ намъ Ювеналъ въ своей седьмой сатирѣ. Но, не будучи
человѣкомъ съ обезпеченными средствами (отецъ его давалъ уроки
грамматики въ высшихъ кругахъ римскаго общества и между про-
чимъ былъ учителемъ Домиціана), онъ не могъ себя поставить не-
зависимо и льстилъ нѳ только Домиціану и знатнымъ людямъ, но и
разнымъ вольноотпущенникамъ. Матеріальное положеніе его было
до того стѣснительно, что, по словамъ Ювенала, ему нечего было бы
ѣсть, если бы онъ не продавалъ своихъ произведеній на сцену, ка-
кова была его «Агава», куіменн&я пантоминоиь Парисомъ, : юбим-
цемъ Домиціана. При его талантливости, ему удавалось нерѣдко одер-
живать побѣды па поэтическихъ сонязавілхъ въ злбчнекой миллѣ
Домиціана. По онъ потерпѣлъ неудачу въ капитолійскомъ состязаніи
94 г. по Р. X., на которую такъ горько сѣтуетъ въ стихотвореніи
къ своей женѣ (8і1ѵ- Ш, 5), послѣ чего удалился въ Неаполь, гдѣ
скоро и умеръ.

Главнымъ произведеніемъ Стація была его «Ѳиванда» (ТЬеЬаіз),
эпическая поэма въ двѣнадцати книгахъ, плодъ двѣнадцати лѣтней ра-
боты, гдѣ онъ воспѣлъ битву Этеокла съ Полиникомъ, слѣдуя преиму-
щественно произведенію Антимаха Колофопскаго. И эта эпопея, какъ
и поэма Силія Италика, страдаетъ необыкновенною растянутостью.
Сталію хотѣлось написать двѣнадцать книгъ, подобно «Энеидѣ» Вир-
гилія. Для этого нужно было прибѣгнуть къ длиннымъ рѣчамъ, опи-
саніямъ, приготовленіямъ къ войнѣ, такъ что повѣствованіе о первой
ѳивской войнѣ, составляющей содержаніе его поэмы, онъ могъ на-
чать только съ седьмой книги, но и тутъ онъ растягиваетъ разсказъ
рѣчами и постоянными описаніями сраженій. Современники, какъ
было сказано раньше, восхищались этимъ произведеніемъ, но мы,
читая его, скорѣе получаемъ впечатлѣніе чего-то искусственнаго, на-
тянутаго, исполненнаго ложнаго паѳоса. Эта натянутость и стрем-
леніе выразиться особенно искусно были нерѣдко причиной темноты

*) Изъ нсоиъ сочиненій о вемъ можно уаааать н« Оччони (Оссіопі) Са)о Віііо
Ііаіісо е іі зис роста, Райоѵа. 1869. Изъ изіаній, гх&вное: Руперпи (Гбттингенъ.
1796—95). съ аогтолнвыхн ъримѣчаніаш.
выраженія. Но, съ другой стороны, талантъ автора ясно говорятъ
о себѣ живостью фантазіи, бойкостью языка и легкостью стиха. По-
эма посвящена Домиціану, котосаго Стацій называетъ «красой ла-
тинской славы* и тріумфы котораго на сѣверѣ, «дважды покоренные
имъ Рейнъ и Дунай», онъ не считаетъ себя еще въ силахъ воспѣ»
достойнымъ образомъ.

Другая поэма Стація—«Ахиллеяда» (Асйііівіэ)—осталась неокон-
ченною. Мы имѣемъ только начало ея въ двухъ книгахъ, изъ ко-
торыхъ послѣдняя также не окончена. Поэтъ воодушевился желаніемъ
воспѣть Ахилла, котораго хотя уже прославили пѣснопѣніемъ другіе,
но о которомъ еще многаго не сказано (зе<1 рікта ѵасапі). Первая
книга повѣствуетъ о томъ, какъ Ѳетида взяла своего сына отъ кен-
тавра Хирона я помѣстила его на островѣ Скиросѣ у дяди Ликомвда
въ качествѣ дѣвицы, сестры Ахилла, какъ оиъ влюбился въ дочь
царя Деидамію; во второй равсказывается объ открытіи мѣстопребы-
ванія Ахилла Одиссеѳф и объ отправленіи егс подъ Трою. Эта поэма
прсдставляотъ уже бглыпе простоты въ ивлсжеппі и во
живаетъ стремленія къ наибольшей растянутости, какъ «Ѳиванда*.
Въ началѣ поэмы такое же, какъ и тамъ, льстивое обращеніе къ
Домиціану, котораго онъ считаетъ украшеннымъ двойными лаврами—
поэта и полководца.

И эта поэма, какъ и «Ѳиваида», я&хсдила себѣ внимательныхъ
читателей, что доказывается сохранившимися и къ ней, какъ и гь
«Ѳиваидѣ», древними схоліями.

Отъ Стація дошелъ до насъ, кромѣ того, цѣлый рядъ стихотво-
реній, собранныхъ въ пяти книгахъ подъ общимъ названіемъ «Лѣса»
(Зііѵаѳ). Раньше мы говорили, что Стацій обладалъ даромъ импрови-
заціи- Помѣщенныя въ сборникѣ, носящемъ названіе «Лѣса», тридцать-
два стихотворенія были въ нѣкоторой степени плодомъ этого необык-
новеннаго дара. Въ предисловіи къ первой книгѣ, посвященной
Аррунцію Стеллѣ, онъ прямо называетъ ихъ произведеніями, воз-
никшимн изъ внезапнаго поэтическаго вдохновенія и изъ какого-тс
особеннаго расположенія къ торопливости. Далѣе онъ высказываетъ,
что ни одно изъ этихъ скороспѣлыхъ стихотвореній, изъ которыхъ
однако лишь самое короткое содержитъ 65 стиховъ, а одно дохо-
дитъ до 277, не было писано долѣе двухъ дней, а нѣкоторые вы-
ливались въ теченіе одного дня.

Содержаніе этилъ стихотворопій разнообразно, смотря по обстоятельств&иъ,
вызывавпгимъ Стація на поэтическія изліянія. Во главѣ всего стоить стихотворе-
ніе, вызванное составленіемъ на форумѣ ксниой статуи Домиціану (Е^пот Махіти4
Вотіііапі). Стихотвореніе это, какъ п слѣдовало ожидать, исполнено грубѣйшей
лести высокомѣрному и жестокому деспоту, въ лицѣ котораго, по словамъ поэта
пожелалъ бы быть представленъ санъ Юпитеръ и отображеніе котораго Родосъ
предпочелъ бы Аполлонову. Въ заключеніе всего Стацій проситъ Домкидана не
пренебрегать землей, гдѣ ему воздвигаютъ храмы, н не стремиться такъ сильно
на небо. Второе стихотвореніе писано на свадьбѵ Стеллы съ ВіолантиллоЗ; третье
составіяетъ описаніе тибуртинской вглгьі Манлія Вопігска; четвертое наііисапо на
выздоровленіе Гутплія Галлина, пятое есть списаніе бани Клавдія Этруска, ше-
стое посвящено празднованію сатурналій въ декабрьскія календы. Это послѣднее
писано эндекаенллабнческинъ размѣромъ, а предыдущія гекзаметромъ.

Втирая книга „Лѣсовъ11 посвящена Меліору Агедію и начинается сиіхотворе-
ніемь на смерть Главкіи, любимаго мальчика Мохора. Седьмое стихотвореніе зтой
книги написано на день рожденія Лукана. Третья книга посвящена Поллію, въ
обществѣ котораго родились многія изъ стихотвореній этой книги. Первое стихо-
твореніе представляетъ описаніе храма Геркулеса въ Сорренто, возстановленнаго
Полдіемъ и составляющаго украшеніе всей окружающей мѣстности. Пятое стихо-
твореніе обращено поэтомъ къ своей женѣ Клавдіи, которую г.еъ проситъ переѣхать
изъ Рима на его родину въ Неаполь, гдѣ мягкая зима и прохладное лѣто, гдѣ
жизнь спокойна и безпечна, гдѣ сонъ ненарушимъ, гдѣ нѣтъ, шумной жизни рим-
скаго форума и ожесточеннаго препирательства адвокатовъ, гдѣ всѣхъ охраняетъ
справедливость законовъ- Четвертая книга, посвященная Марцеллу, начинается
стихотвореніемъ въ честь семнадцатаго консульства Домиціана. Во второмъ сти-
хотвореніи поэтъ отдаетъ благодарность Домиціану за приглашеніе его къ обѣду,
за которымъ онъ, какъ ему казалось, возлежалъ какъ бы въ небесахъ вмѣстѣ съ
Юпитеромъ. „Это первый день моей жизни, это предѣлъ ея“, продолжаетъ льстивый
поэтъ, восхищенный тѣмъ, что онъ могъ смотрѣть „лежа на ираветеля земель и
покореннаго міра“, что онъ могъ смотрѣть на него вблизи „среди винъ и яствъ и
ке вставать11. Пятая книга посвящена Абас наитію и начинается прославленіемъ
уваженія этого Абаскантія къ намяти жены его Прпепиллы. Туіетье стихотворе-
ніе поэтъ посвящаетъ памяти своего отца, а пятое--памяти сына.

Заключая нашу рѣчь о Стаціѣ, мы должны сказать, что это поэтъ
даровитый, что оеъ пишетъ легко, но сдовообмльно. Форма у иего
видимо преобладаетъ надъ содержаніемъ, о еврьоаностп котораго онъ
мало ваботплся. Лесть Домиціану, какъ мы видѣли, обыкновенно
переходитъ у нею за предѣлы веннаго приличія и авторскаго до-
стоинства. Въ этомъ отношеніи съ нимъ можетъ состязаться только
современникъ его Марціалъ, къ которому мы и переходимъ *).

М. Валерій Марціалъ, главный поэтъ времени Домиціана,
былъ, подобно многимъ литераторамъ перваго столѣтія имперіи,
родомъ изъ Испаніи: онъ происходилъ изъ города Бильбилиса (теперь
ВаиЬоІа). Время его рожденія падаетъ на 40-й или на одинъ изъ
ближайшихъ къ нему годовъ по Р. X. Самъ Марціалъ сообщаетъ о
своемъ рожденіи лишь то, что оно произошло въ мартовскія ка-
ленды, т.-е. 1-го марта. Образованіе онъ получилъ на родинѣ, откуда
отправился въ Римъ, имѣя уже бо-’іѣе двадцати дѣть отъ роду,

•) Характеристику Содія можно иайти въ у казачкомъ выше сочииеніа Низара
о литературѣ эпохи каленія. Новое критическое изданіе „Ѳиваиды* и гАхиілеьды“ сдѣ-
лано О. Миллеромъ (Лейпцигъ 1870). Новѣйшее изданіе Зііеае принадлежитъ Бэренсу
(Лейпцига, 1876).
чтобы предаться литературнымъ занятіямъ. Тутъ онъ мало-по-»*1!
всшѳлъ въ сношенія съ извѣстными тогда литераторами; Валеріемъ
Фланкомъ, Силіемъ Италикомъ, Квинтиліаномъ, Ювеналомъ, Плиніемъ
Младшимъ (о Стаціѣ онъ нѳ упоминаетъ совсѣмъ), и, кромѣ того,
съ разными богатыми людьми, пользуясь также милостями импера-
тора Тита и въ особенности Домиціана, которому онъ курилъ ѳи-
міамъ живому и котораго такъ жестоко порицалъ по смерти. Не видя
для своей дѣятельности удобнаго поприща въ правленіе Нервы и
затѣмъ Траяна, онъ счелъ за лучшее удалиться на родину. Средства
для этого путешествія онъ получилъ отъ Плинія. Въ своей странѣ
онъ также нашелъ себѣ покровительство въ липѣ богатой дамы, пс
имени Марцеллы, которая, по его словамъ, одна была въ состояніи
смягчать его тоску по Риму. Проживъ болѣе трехъ лѣтъ на родинѣ
и испытавъ неудобство занятія литературой среди превинціальааго
бощества, злословнаго и завистливаго, онъ умеръ въ началѣ второго
столѣтія нашей эры (нѳ позже 102 года).

Отъ Марціала намъ осталось четырнадцать книгъ <Эпиграмяъ»,
общее число которыхъ доходитъ до 1200, не считая предшествующей
этому сборнику особой книги эпиграммъ, которая обыкновенно но-
ситъ названіе «О зрѣлищахъ» (ІіЬег зресіаспіогшп или 1е ѳресіасиііз).
Эта послѣдняя содержитъ въ себѣ двадцать-три эпиграммы раз-
личнаго объема, по содержанію своему относящихся большею частію
къ зрѣлищамъ амфитеатра, какія были даны Титомъ и Домиціаномъ.
И въ сборникѣ въ четырнадцать книгъ эпиграммъ. двѣ послѣднія
книги носятъ особыя названія: 13-я называется «Хѳпіа» (подарка
гостямъ), такъ какъ она вся состоитъ изъ двустишій, относящихся
къ яствамъ и винамъ, какъ подаркамъ гостямъ; 14-я носитъ загла-
віе «АрорЬогеіа» (уносимое съ собой, т.-е. подарки гостямъ, послѣ
стола, разныхъ бездѣлушекъ) и состоитъ также изъ двустишій, отно-
сящихся ко всевозможнымъ предметамъ обыкновеннаго употребленія,
какъ зубочистка, уховертка, гребень, кубки, чаши, шкатулки, книги,
писчія принадлежности и т. и. Стихотворенія той и другой изъ этихъ
книгъ суть эпиграммы въ первоначальномъ значеніи слова; ояя
не что иное, какъ надписи къ подаркамъ, посылавшимся знако-
мымъ ьъ праздникъ сатурналій (то, чтб теперь въ Римѣ в въ дру-
гихъ итальянскихъ городахъ называется карнаваломъ). Сущность ли-
тературной дѣятельности Марціала — въ эпиграммахъ другихъ книгъ.
Книги эгн расположены въ хронологическомъ порядкѣ самимъ Мар-
ціаломъ и составлялись постепенно по мѣрѣ накопленія эпиграммъ.
Нѣкоторымъ изъ нихъ предшествуютъ, калъ и <Сильвамъ» Стація, про-
заическія предисловія, заключающія въ ѵебѣ посвященіе тому еш
другому лицу. Первыя девять книгъ написаны и изданы при Дома-
ціанѣ: изъ нихъ 8-я даже посвящена этому императору. Три слѣдую-
щихъ изданы при Нерзѣ и Траянѣ, хотя 10-я въ первой редакціи
(до насъ дошла вторая) вышла еще при Домиціанѣ. 12-я книга ость
послѣдняя по времени книга и уже прислана въ Римъ изъ Испа-
ніи въ 101 г. по Р. X. 13-я и 14-я книги принадлежатъ первому
времени и написаны, какъ слѣдуетъ думать, между 88 и 93 года-
ми по Р. X.

Содержаніе эпиграммъ Маршала чрезвычайно разнообразно. Онѣ
касаются всевозможныхъ явленій обыденной жизни, наиболѣе имѣя въ
виду ея слабыя стороны. Въ этомъ отношеніи онѣ служатъ превосход-
нымъ матеріаломъ для характеристики нравовъ эпохи, съ какихъ едва
ли могутъ идти въ сравненіе другія сочиненія того времени. Во между
разными темными сторонами современной жизни Марціалъ особенно
охотно освѣщаетъ передъ нами сторону разврата, цинизмъ котораго
въ представляемыхъ имъ картинахъ превосходитъ всякое описаніе.
Въ этомъ отношеніи Марціалъ не имѣетъ себѣ равнаго соперника во
всей римской литературѣ. Можно себѣ представить, до какой степени
тлетворно дѣйствовати на современную молодежь обоихъ половъ сти-
хотворенія моднаго поэта и какъ низко пало римское общество въ
эпоху Домиціана, если первостепенный поэтъ этой эпохи считалъ
нужнымъ угождать вкусу публики подобными лирическими произве-
деніями. Въ онравданіѳ свое Марціалъ ссылается на прежнихъ поэ-
товъ—Катулла, Марса, Пѳдояа, Гетулнка, которые также дозволяли
себѣ эти вольности, равно лакъ и на то, что ояъ пишетъ лишь для
лицъ, которыя любятъ смотрѣть на мимическія представленія въ
праздникъ Флоры (Ішіі Еіогаіеа), отличавшіяся, какъ было нами
сказано въ своемъ мѣстѣ (стр. 148У), самымъ обнаженнымъ циниз-
момъ. Къ этимъ извиненіямъ поэтъ прибавляетъ, что пусть люди
строгихъ нравовъ или Катоны, какъ онъ выражается, не загляды-
ваютъ въ его театръ, хотя оиъ и знаетъ, что эта сторона его эпи-
граммъ привлекаетъ къ нимъ молодыхъ людей съ неотразимой силой
и что* даже строгія женщины только притворяются, что стыдятся
этого чтенія (IX, 16):

Краскьіі зардѣлась Лукреція, книгу мою отложила,
Но передъ Брутомъ: уйдн Брутъ, ока будетъ читать.

Особенно интересно то, что Маршалъ, съ такою любовью рисуя
картины разврата, хочетъ, подобно Овидію, заставить насъ думать,
чтс самъ онъ совсѣмъ не таковъ, каковы его произведенія (I, 4, 8):

Распутна у меня страница, жнзиь честна.

Другая, бросающаяся въ глаза, сторона стихотвореній Марціала,
есть лесть богатымъ и знатнымъ людямъ, въ особенности Домиціану.
Цѣль этой лести была получить что-либо за свои труды. Обращаясь
къ Домиціану съ просьбой о подачкѣ, онъ въ одной изъ своихъ эпи-
граммъ (ѴШ, 24) говорить: «Если ты и нѳ дашь, Цеварь, позволь
цросніъ: никогда нѳ могутъ оскорбить Юпитера еиміамъ и молитвы.
Нѳ тогъ дѣлаетъ боговъ, кто изваиваѳтъ ихъ священныя лица изъ
волога или изъ мрамора, а тотъ, кто имъ молится». Особенно полна
низкой лести 8-я книга, посвященная этому деспоту. Въ одномъ
мѣстѣ (4) онъ доходятъ до того, что, говоря о многочисленныхъ
жертвоприношеніяхъ за благосостояніе Домиціана на римскихъ жерт-
венникахъ, заявляетъ: «Это. Герм&пикъ, нѳ только людское удоволь-
ствіе, но, полагаю, теперь сами боги приносятъ за тебя жертвы». Въ
другой эпиграммѣ (V, 9) льстивый поэтъ спрашиваетъ, когда пала-
тинскіе боги заслужили болѣе достойныхъ тріумфовъ, чѣмъ какіе
заслужилъ Домиціанъ. Продолжая эту рѣчь, Марціалъ, наконецъ, вос-
, клицаетъ: «при какомъ государѣ была такая большая свобода?» Обра-
щеніе Марціала къ Нервѣ и Траяну носитъ уже другой характеръ.
Такъ, въ Нервѣ онъ хвалитъ то, что тотъ остался честнымъ человѣ
комъ въ правленіе жестокаго государя, т.-е. Домиціана; а Траяна
прославляетъ за ѳго воинственность, которою гордится «богиня странъ
и народовъ, Кота», и за кротость ѳго правленія. Ясно, что времена
измѣнились.

Лесть Марціала простиралась нѳ только на императоровъ, не и
на всѣхъ тѣхъ, отъ кого онъ могъ ждать подачки. Сюда относятся:
вольноотпущенникъ Домиціана, Парееній, который однажды послалъ
поэту тогу, «пріятный подарокъ», Атедій Моліоръ, которому онъ
также, какъ и Стацій, посвящаетъ стихотвореніе по случаю смерти
его любимаго мальчика Главкіи, вызвагшаго своей смертью, пс сло-
вамъ Марціала, «обшее сожалѣніе въ Римѣ», Кастрикъ, у котораго
утонулъ любимый мальчикъ во время купанья, Криспинъ, вольно-
отпущенникъ Домиціана и пр.

Значительный разрядъ эпиграммъ Марціала составляютъ стихо-
творенія къ друзьямъ, котсрыхъ у него было не мало, между про-
чимъ и къ современнымъ писателямъ: Квинтиліану, Силію Италику.
Аррунцію Стеллѣ, Плиеію Младшему, Ювеналу, Лициніаяу. Называя
имена своихъ современниковъ, онъ держался правила ничего не гово-
рить дурного о жичы «ъ лицахъ, такъ что эпиграммъ, иресхъд&вав-
шихъ противниковъ поэта, мы у него не находимъ.

Марціалъ есть главный представитель римской эшпрамы и поэтъ
неоспоримаго, очень крупнаго таланта. То ѣдкое, то игривое остро-
уміе, легкость стиха, а равно и пикантность содержанія многихъ ег>
стихотвореній пріобрѣли оку, не смотря на очевидный недостатокъ
нравственнаго чувства и достоинства въ личности поэта, множество
поклонниковъ среди современниковъ и доставили ему громкую из-
вѣстность не только въ Римѣ, но и въ провинціяхъ. Марціалъ со-
знавалъ свое значеніе в не разъ заявляетъ о томъ, что ето «читаютъ
въ цѣломъ мірѣ». Изъ предшествовавшихъ ему поэтовъ онъ считалъ
себя ниже лишь одного Катулла. Свою противоположность серьез-
нымъ поэтамъ, эпикамъ и драматургамъ онъ выражаетъ такими сло-
вами; «то хвалятъ, а это читаютъ».

Въ письмѣ къ Ириску (Ш, 21) Плиній Младшій, по поводу из-
вѣстія о смерти Марціала, оцѣниваетъ этого поэта такими словами:
сОнъ былъ человѣкъ талантливый, остроумный иѣдкій Въ сочиненіяхъ
его много соли и желчи, но не меньше и откровенной правды» *).

К. Лнермур нрг Нервѣ  Трші (96—117 и Р. 1). — Тідпъ, ЕлііЗ Жладшіі,
Юміыъ.

18 Сентября 96-го года по Р. X. былъ убитъ въ своемъ роскошномъ
палатинскомъ дворцѣ Домиціанъ, и объявленъ главою государства
шестидесята-лѣтній старикъ М. Кокцей Нерва. Вслѣдствіе этихъ двухъ
событій политическое направленіе въ Римѣ, а вмѣстѣ съ нимъ и
положеніе литературы, совершенно измѣнилось. Послѣ пятнадцатилѣт-
ій тиранніи самаго необузданнаго свойства, послѣ тиранніи, питав -
шейся доносами и многочисленными казнями, настало время .мягкаго
в кроткаго управленія. Вмѣстѣ съ тѣмъ прекратилось и молчаніе
литературы, не дерзавшей во все время правленія Домиціана гово-
рить иначе, какъ языкомъ лести и разврата, который только и былъ
по вкусу чудовищной натурѣ необузданнаго императора. Теперь только
стало возможно полное обнаруженіе плодовъ того солиднаго образо-
ванія, которое начало утверждаться въ Римѣ въ правленіе Веспа-
еіана. Только теперь могли заговоритъ честные люди, какъ Тацитъ,
Плиній, Ювеналъ. «Теперь наконецъ мы оживаемъ!>—восклицаетъ
Таднтъ въ предисловіи иь жизнеописанік. Агриколы. Эти благопріят-
ныя для литературы обстоятельства продолжались двадцать слишкомъ
лѣтъ, во все время правленія Нервы и усыксвлѳнагэ имъ Траяна
(96—117) и создали литературную эпоху, которая принадлежитъ къ
лучшимъ въ исторіи римской литературы. Это—эпоха Тацита, Пли-
нія Младшаго и Ювенала. Первое мѣсто въ литературѣ этого вре-
мени принадлежитъ, безспорно, Тациту.

Корнелій Тацитъ **) родился въБЗ—54 г. поР. X., въ послѣд-

*) Лучшее взданій Марціала. принадлежитъ Шяейдмику (Лейпцигъ, 1653, 2-е изд.).

**) -Інчное имя ;ргаеиошеп) великаго историка съ точностью не извѣстно, Въ ме-
дичейской рукописи, древнѣйшемъ сохранившемся спискѣ „Лѣтописи" Тацита, это ргае-
потеп обозначается Р. (РиЫіпн), а Сндопій Аполлинарій, писатель б-го вѣка, придаетъ
ему ргаепопеп вари.
ній годъ правленія Клавдія или въ первый годъ правленія Нерона,
по преданію, въ умбрскомъ городѣ Лвтерамнѣ (нын. Терни), гдѣ ему
въ 1614 г. поставили и статую, какъ знаменитому іражданину этого
города. Но это преданіе не имѣетъ за себя ничего кромѣ родства исто-
рика съ императоромъ третьяго столѣтія, Клавдіемъ Тацитомъ, который
былъ родомъ изъ Кнтерамны. Родители его были люди нсадничѳсигз
сословія. Получивъ хорошое школьное воспитаніе, Тацитъ съ юныхъ
лѣтъ посѣщалъ форумъ, изучая краснорѣчіе на практикѣ и ища
наставленія въ немъ отъ корифеевъ трибуны Веснасіанова времени.
М. Аира и Ю. Секунда. <Ихъ обоихъ—говорить онъ въ своемъ «Раз-
говоръ объ ораторахъ»—не только слушалъ я внимательно въ судахъ,
но также и на дому, и сопровождалъ ихъ въ общественныхъ мѣстахъ,
вслѣдствіе удивительной жажды къ ученью и какоі'о-тз юношесыі ѵ
увлечена. чтобы вполнѣ усвоить себѣ ихъ і-аз^воры, пренія н тайви
уединенной рѣчи». Такое тщательное приготовленіе къ ораторскому
поприщу способствовало Тациту выступить съ успѣхомъ на форумъ,
и онъ скоро пріобрѣлъ извѣстность оратора, которому считали нуж-
нымъ подражать его сверстники. Въ этомъ отношеніи интересно
письмо къ нему Плинія Младшаго (VII, 20), который, получивъ
образованіе въ ляолѣ Квинтиліана, самч считался виднымъ орато-
ромъ своего времени. «Это будетъ рѣдкимъ и замѣчательнымъ при-
мѣромъ, какъ два человѣка, по лѣтамъ почти ровестники, не безъ
имени въ литературѣ (принужденъ и о тебѣ говорить скромнѣе, такъ
какъ и о себѣ вмѣстѣ говорю), помогали одинъ другому въ лите-
ратурныхъ занятіяхъ. Еще въ ранней юности, когда ты процвѣ-
талъ уже извѣстностью и славою, я желалъ за тобою слѣдовать, быть
и считаться ближе всѣхъ къ тебѣ, хотя и при далекомъ между нами
разстояніи. Выло много знаменитыхъ талантовъ, но ты казался (къ
тому вело сходство натуры) такпмъ, которому наиболѣе можно и
наиболѣе должно мнѣ было подражать». Адвокатура всегда была въ
Римѣ путемъ не только къ извѣстности, но и къ государственной
карьерѣ. Карьеру эту Тацитъ началъ въ концѣ правленія Вѳспасіана
(въ 78 г.) званіемъ квестора, высшую затѣмъ должность—трибунатъ
или эдильство —онъ получилъ при Титѣ (не позжб.81 г.), далѣе пре-
туру — при Домиціанѣ (въ 88 г.), вмѣстѣ съ духовной должностью
члена коллегіи пятнадцати мужей, и, наконецъ, консульство при Нер-
вѣ (въ 97 г.'), спустя девять лѣтъ послѣ протуры. Сложивъ съ себя
эту послѣднюю должность, Тацитъ удалился изъ Рима — неиз-
вѣстно куда — на цѣлыхъ четыре года, такъ что не могъ присут-
ствовать при смерти своего тестя Агриколы, послѣдовавшей въ ав-
густѣ 93 года. Время возвращенія его въ Римъ совпадаетъ съ са-
самымъ тревожнымъ временемъ его жизни, когда отъ руки тиразвя
падали одинъ за другимъ лучшіе люди Рима, когда Домиціанъ,
по словамъ историка, и уже не съ промежутками и отдыхами, но безъ
перерыва и какъ бы однимъ ударомъ рѣшился доканать республику».
Благодаря умѣренности своего образа мыслей и осторожности, бу-
дущій великій историкъ уцѣлѣгь среди этой бойни и дожилъ до того
времени, когда, по ѳго словамъ, «можно было чувствовать, чтб хо-
чешь, и говорить, чтб чувствуешь». Вступивъ въ первый же годъ
правленія Нервы (97) въ должность консула, Тацитъ имѣлъ случай
произнести блестящую рѣчь надъ гробомъ консула Виргинія Руфа,
какъ объ атомъ засвидѣтельствовано Плиніемъ (П, 1). Дальнѣйшее
время жизни онъ посвятилъ литературнымъ занятіямъ. Изъ фактовъ
общественной дѣятельности слѣдовавшаго за его консульствомъ времени
извѣстенъ лишь тотъ, что онъ въ 100 г. произнесъ въ сенатѣ обви-
нительную рѣчь противъ жестокаго и корыстолюбиваго проконсула
Африки, Марія Ириска, другимъ обвинителемъ котораго былъ другъ
его, Плиній, говорившій, какъ и Тацитъ, по распоряженію се-
ната. Затѣмъ теченіе жизни Тацита пропадаетъ изъ нашихъ глазъ.
Впрочемъ въ одной надписи, составляющей завѣщаніе Дазумія, ко-
торое относится къ 109 году, мы встрѣчаемъ его имя вмѣстѣ съ име-
немъ Плинія и видимъ, что тому и другому завѣщатель отказываетъ
по два фунта золота. Годъ смерти его не извѣстенъ, но есть осно-
ваніе думать, что онъ относится къ началу правленія Адріана
(117 г.). *).

Литературная дѣятельность Тацита началась вь очень молодые
годы, какъ объ этомъ свидѣтельствуетъ заявленіе Плинія с его ран-
ней ораторской славѣ. Но отъ рѣчей Тацита, какъ перваго, такъ и
послѣдующаго періода, налъ ничего не осталось. Самое раннее его
сочиненіе, какое намъ извѣстно, есть «Разговоръ объ ораторахъ»
(Оіа1о$ив бе огаіогіЬиз), гдѣ, въ формѣ дружеской бесѣды между из-
вѣстными ораторами Веспа?іанова времени — М. Аиромъ, Юліемъ
Секундомъ, Випстаномъ Мессалой и Куріаціѳмъ Матерномъ, прево-
сходно изложены причины упадка въ Римѣ краснорѣчія въ первый
вѣкъ имперіи. Какъ на время зтого разговора, Тацитъ указываетъ
на 6-й годъ правленія Веспасіана (73 по Р. X.). Ходъ этого діалога
такой:

Куріацій Матеряъ, впослѣдствіи умерщвленный Домиціаномъ, ораторъ и поэтъ,
прочелъ публично свою трагедію „Катонъ которая надѣлала не мало шума сво-
ими подятичеешми намеками. Къ йену приходятъ пс этому поводу извѣстные ад-
вокаты, М. Аиръ я Ю. Секундъ, и начинаютъ уговаривать его оставить позлю,
какъ занятіе пустое, къ тому же въ его рукахъ и не безопасное, и снова обра-
титься къ краснорѣчію. Въ блестящей рѣчи Аиръ доказываетъ всю важность за-

*) Болѣе подробныя свѣдѣнія о жижк Тапита читатель на Идетъ въ моей книгѣ
Таить и его сочиненія. Спб. 1864.
ьятія краснорѣчіемъ, которое доставлпетъ самыя разнообразныя выгоды—сламу,
извѣстность, почетъ, богатство, политическіе значеніе и скорѣе всего можетъ огрл
ждать личную безссасность. Матерпъ защищаетъ поэзію, говорить, что она до-
ставляетъ неменьшую славу, чѣмъ и краснорѣчіе, указываетъ на примѣръ Виргв-
лія, передъ котсрым » въ театрѣ, послѣ прочтенія его стиховъ, вся публика встала
съ своихъ мѣстъ и привѣтствовала его, какъ бы Августа, и въ заключеніе выска-
зываетъ свое предпочтеніе уединенной бесѣды съ музами тревожной жизни фо-
рума. Съ приходомъ Мессалы запізкі-ает<.г спсрь о прево’ходсгчѣ ьрасиорічи
республиканскаго времени передъ краснорѣчіемъ имперіи. Апрь доказываетъ. что
краснорѣчіе его времени не уступаетъ краснорѣчію времени Цицерона, Цезаря,
Брута и Азпеія Полліона и въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ даже превосходитъ его.
Ня сторонѣ современнаго краснорѣчія — остроуміе, блескъ, быстрота, изящество,
соэтяческій колсригь -все это ее тояеть с*зтатосл недостаткомъ. юкъ блескъ
мрамора и золота, составляющихъ украшеніе современныхъ храмовъ. Защитникъ
республиканскаго краснорѣчія, Мессала, выставляетъ на видъ все превосходство
здороваго краснорѣчія республики передъ кривляньемъ современныхъ ораторовъ,
которые подъ-часъ гордятся тѣмъ, что ихъ рѣчи можно пѣть н танцевать. При-
чину такого упадка краснорѣчія онъ видитъ прежде всего въ недостаткахъ вос-
питанія и неразумномъ преподаваніи зъ риторскихъ школахъ, гдѣ учатся декла-
мировать на разныя неправдоподобныя темы, съ тѣмъ, чтобы изощрять языкъ м
голосъ, между тѣнь какъ современные ораторы не знаютъ ни заксновъ, ня се-
натскихъ рѣшеній, и не чувствуютъ потребности въ философскомъ образованіи.
Къ этому ояъ прибавляетъ недостатокъ практической подготовки, которую т»къ
высоко ставили ораторы прежняго времени и которую теперь замѣлили деклама-
ціи вь риторскихъ шкодахъ, „гдѣ, не легко сказать, мѣсто хи самое, товарищи,
или родъ занятій причиняетъ болѣе вреда галант&мъ4. Конецъ рѣчи Мессалы по-
терянъ, какъ и начало рѣчи Матерна. Этотъ послѣдній ставитъ вопросъ на исто-
рическую почву и совершенно основательно развиваетъ мысль, что времена пере-
мѣнились не въ пользу краснорѣчія, для процвѣтанія котораго современное поло-
женіе дѣлъ не доставляетъ простора: нѣтъ ни буркой политической жизни, кото-
рая поди класть оратора, ни важныхъ предмета въ, тэеюбряхъвошрпевитъ эго Си
мая обстановка суда неблагопріятна для оратора, который говоритъ теперь рѣчь
не въ присутствія многочисленной публики и не на форумѣ, гдѣ прежде были
слушателями цѣлыя трибы и депутаціи отъ городовъ, а обыкновенно въ государ-
ственныхъ архивахъ и передъ коллегіей ста мужей, разрѣшающихъ незначитель-
ныя тяжбы, послѣ того какъ Августъ	краснорѣчіе, какъ в все

остальное'*. Жалѣть объ этомъ, впрочемъ, нечего: „То великое краснорѣчіе есл
питомецъ вольности, которую глупые называютъ свободой, спутникъ возмущеній,
подстрекатель необузданнаго народа, неспособное къ повиновенію и строгой сдер-
жанности, дерзкое, безразсудное, зысокомѣрное, которому нѣтъ мѣста въ хорошо
устроенныхъ гражданскихъ обществахъ**. Матерну хотѣлъ возражать Мессала во
за нозднилъ временемъ сперъ былъ отложенъ до другого раза.

<Раяі опоръ объ орясор&гь», исторюго  литературлый интересъ
котораго еамь гобою бросается въ глаза, принадлежитъ къ рапному
періоду литературной дѣятельности Тапита, къ тому времени, когда
въ немъ еще не выяснилось призваніе историка, когда ого зани-
мали вопросы, относящіеся къ краснорѣчію. Такимъ образокъ сочи-
неніе эго было написано имъ при Титѣ или въ самомъ началѣ прав-
ленія Домиціана. За этимъ наступили многіе годы молчанія, послѣ
которыхъ Тацитъ выступаетъ на литературное поприще съ цѣлымъ
рядомъ историческихъ сочиненій, составившихъ всю славу и выдаю-
щееся значеніе его въ исторіи римской литературы.

Первымъ по времени сочиненіемъ этого рода было его «Жизне-
описаніе Агриколы», которое издано было имъ черезъ годъ съ неболь-
шимъ но смерти Домиціана, въ послѣдніе мѣсяцы правленія Нервы
(между 18-мъ сентября 97-го и 27-мъ января 98 г.). Въ этомъ сочине-
ніи, которымъ Тапитъ имѣлъ въ виду воздать дань уваженія памяти
своего тестя, по издавна существовавшему въ Римѣ обычаю «пере-
давать потомству дѣянія и правы знаменитыхъ мужей», онъ прежде
псето выступаетъ съ протестомъ противъ возмутительно-жестокаго
правленія Домиціана, заставившаго Гимъ испытать всѣ ужасы необуз-
данной тирв^-РІп и нелыпосимагс униженія. «Кать наши предіи —
говоритъ оиъ—были свидѣтелями того, до какой крайности можетъ
доходить свобода, такъ мы испытали самую крайнюю степень раб-
ства». Этому же протесту посвященъ и конецъ сочиненія, гдѣ, на-
рисовавъ картину ужаса послѣднихъ годовъ Докиціанова правле-
нія, историкъ восклицаетъ: «Счастливъ же ты, Агрикола, не только
славой своей жизни, но и тѣмъ, что умеръ заблаговременно!» Глав-
ную часть біографіи Агриколы составляетъ описаніе Британіи, ѳя
народовъ и войнъ, веденныхъ ими съ римлянами. Въ этомъ лежитъ
особенный интересъ сочиненія. До него свѣдѣнія о Британіи были
такъ скудны, что римляне нѳ знали даже, была ли Британія островъ.
Вопросъ объ этомъ былъ рѣшенъ объѣздомъ вокругъ нея римскаго фло-
та, сдѣланнымъ въ 84 году по приказанію командовавшаго тамъ Агри-
колы. Благодаря долговременному пребыванію Агриколы въ этой стра-
нѣ, Тацитъ к могъ сообщить тѣ свѣдѣнія о ней, которыя были д ля рим-
лянъ совершенною новостью. Безъ этихъ этнографическихъ свѣдѣній
и политическаго характера начала и конца сочиненіи, біографія
Агриколы, человѣка посредствѳныхъ способностей и нѳ выдающагося
характера, нѳ могла бы представить того значенія, какое неоспо-
римо принадлежитъ первому историческому сочиненію Тацита.

За «Агриколой» слѣдовало сочиненіе о «Германіи» (Ѳегшапіа).
Писано оно было, какъ видно изъ 37 главы его, гдѣ историкъ, го-
воря о продолжительности борьбы римлянъ съ германскими народами,
считаетъ этотъ періодъ отъ времени перваго нашествія кимвровъ до
второго консульства Траяна, въ 98 г., а издано, вѣроятно, позже.
Вызвано оно было, безъ сомнѣнія, важностью положенія Германіи
относительно римской имперіи. Это ясно изъ того, что гово-
ритъ истерши, въ 37-й главѣ своего сочиненія'. «Шѳстьсотъ-сороко-
вой годъ былъ нашему городу, когда, въ консульство Цецилія Мо-
тѳлла и Папирія Карбона, въ первый разъ сталъ слышенъ звукъ
ваювщдя исторія ляпггітгш.	103
оружія кимзровъ. Если съ тою времени сдѣлать счетъ до второго
консульства императора Траяна, то наберется почти 210 лѣтъ: такъ
долго мы побѣждаемъ Германію! Въ продолженіе столь длиннаго
періода много было потерь съ обѣихъ сторонъ. Ни самнитяие, ни
карѳагеняне, ни Испанія, ни Галлія, ни даже парѳяне не напоми-
нали намъ о себѣ такъ часто. Видно, свобода германцевъ поупорнѣе
царской власти Арзака. Чѣмъ въ самомъ дѣлѣ можетъ дохвалиться
предъ нами, кромѣ пораженія Красса, Востокъ, самъ потерявшій
Пакора и повергнутый къ стопамъ Вентидія? Но германцы, разбивъ
или захвативъ въ плѣнъ Карбона, Кассія, Скавра Аврелія, Сер-
нилія Цедіона и Марка Манлія, отняли у римскаго народа пять кон-
сульскихъ армій, а у Августа отняли Вара и съ нимъ три легіона.
Не безъ потерь также нанесли имъ удары Марій въ Италіи, боже-
ственный Юлій (Цезарь) зъ Галліи, Друзъ, Тиберій и Германккъ въ
ихъ собственныхъ предѣлахъ. Вскорѣ оси смѣялись надъ угрозами
Гая Цезаря (Калигулы). Затѣмъ слѣдовало спокойствіе, покуда они,
по случаю нашей неурядицы и междуусобныхъ войнъ, овладѣвъ
зимними лагерями нашихъ легіоновъ, не покусились даже на Гал-
лію. Оттуда они были вытѣснены, но въ послѣднее время было больше
тріумфовъ, чѣмъ побѣдъ надъ ними». Это былъ уже достаточный
поводъ заинтересоваться народами, населявшими пространство между
Рейаомъ п Дунаемъ, и представить окисаніе ихъ жизни, крановъ и
обычаевъ. Видно во всякомъ случаѣ, что римляне въ это время уже
начинали безпокоиться сосѣдствомъ германцевъ. «Пусть пребываетъ
и продолжается—говоритъ Тацитъ въ другомъ мѣстѣ своего сочине-
нія (гл. 33)—у этихъ народовъ, за недостаткомъ любви къ намъ,
взаимная ненависть, коль скоро, при стѣснительныхъ судьбахъ импе-
ріи, счастье нѳ можетъ доставитъ намъ ничего болѣе, какъ несогла-
сіе враговъ». Распространенное же между нѣмецкими учеными мнѣ-
ніе, что Тацитъ хотѣлъ своей «Германіей» дать римлянамъ урокъ
добрыхъ и здоровыхъ нравовъ, совершенно произвольно. Если, ука-
зывая на простоту нравовъ германцевъ, онъ иногда и противопо-
ставляетъ ей римскій развратъ и распущенность, то при этомъ мысль
объ обращеніи римлянъ на путь истины картинами германской жизни
ему такъ же мало могла прядтя въ голову, какъ и Горацію жизнь ка-
кихъ-нибудь скиѳовъ и готовъ ставить дѣйствительно въ образецъ
Римлянамъ его времени. Это противопоставленіе давало ему только
возможность сдѣлать колкія замѣчанія па счетъ печальныхъ явленій
въ средѣ римскаго общества. Такъ', отмѣчая съ удовольствіемъ фактъ
цѣломудрія у германскихъ женщинъ, онъ очень колко замѣчаетъ,
что ихъ не портятъ «ня обольстительными зрѣлищами, ни раздраже-
ніями пиршествъ», или что «тамъ никто нѳ смѣется надъ пороками,
и ра&Ераіц&ть и развращаться тамъ нѳ зазываете? духомъ времени*.
Подобныя замѣчанія, вызываемыя у передовыхъ людей вѣка гру-
стнымъ настроеніемъ при видѣ печальной картины нравовъ въ сво-
емъ отечествѣ, совершенно естественны сами по себѣ и нѳ даютъ права
думать о моралистической тенденціи, руководившей будто бы авто-
ромъ при составленіи сочиненія о «Германіи'».

«Германія» есть чисто этнографическое сочиненіе. Это ясно видно
инъ его содержанія. До 27-й главы включительно Тацитъ говоритъ
вообще о германцахъ, ихъ происхожденіи, нравахъ, учрежденіяхъ,
занятіяхъ, образѣ жизни и пр., а съ 28-й дс конца у него идетъ
рѣчь о каждомъ народѣ въ отдѣльности, идя сначала отъ запада къ
востоку, затѣмъ отъ сѣвера къ югу и, наконецъ, отъ Дуная снова
къ сѣверу, кончая народами, жившими по берегамъ Балтійскаго моря,
сланяяаки и финнами.

Источникомъ свѣдѣній Тацита служилъ, начиная съ Цезаря, ко-
тораго одного онъ поименсвываѳтъ, цѣлый рядъ историческихъ и
гео графическихъ соччв.«шй и, преддѳ всего, сочиненіе Плинія Стар-
шаго о Германіи въ 2Э-ти книгахъ, затѣмъ нѣкоторыя книги исторіи
Тита Ливія, сочиненіе о германской войнѣ Ауфидія Васса, геогра-
фическіе труды Страбона и Помпонія Мелы; кромѣ того, онъ могъ
пользоваться какъ разсказами очевидцевъ, такъ и архивными источ-
никами, каковы донесенія полководцевъ сенату. Для предположенія
же о личномъ знакомствѣ Тацита съ Германіей нѣтъ никакихъ дан-
ныхъ*).

«Германія» имѣетъ, безспорно, очень важное значеніе, какъ
важнѣйшій источникъ для знакомства съ первобытною древностью
народовъ германскаго племени; но нѳ на этомъ сочиненіи основывается
литературная слава Тацита. Она основывается всего бслѣе на двухъ
его большихъ историческихъ трудахъ; «Исторіяхъ» (Ніяіогае) и «Лѣ-
тописи» (Ашіаіез). Вмѣстѣ взятые, эти труды составляли тридцать
книгъ и обнимали исторію отъ конца правленія Августа до смерти
Домиціана. Въ рукописяхъ и теперь эти сочиненія идутъ обыкно-
венно за одно, но это—отдѣльныя сочиненія и написанныя въ разное
время, такъ, однако, что сначала появились въ свѣтъ «Исторіи»,
излагавшія вторую половину описаннаго Тацитомъ періода, а затѣмъ

♦) Ученая литература, ѵтяо&пцанся в» „Гермажв*' Тацита, пхягина, аъ особен-
ное** ианімепюмъ ланвѣ. Между новѣйшими сочиненія*» слѣдуетъ увазать наЬауж-
итаріа: (ТгЛесисЬн ЗіааияІіеіЧЫшег еіс. ВегЕп. 1873; изъ французскихъ сочиненій
на Жеффруа (ОеЛ-оу): Коте е< ісе ім.гЬ*гея,Раин. 1874. Изъ изданій, когорнжъ нѣгъ
висла, мы укажемъ на гаданіе съ примѣчаніями Баумштарва (Лейпцигъ, 587С) и игъ
едкшгиихъ въ Россіи Дйліена (Кіевъ, 1888) я Ціѣтаеаа («ритичесвое Вартана,
1878). Ру «И переводъ новѣйшаго ареіеіі принадлежитъ Нейвврху (Одесса. 1867).
«ПѢтогесь», начинающаяся повѣствованіемъ о послѣднихъ дняхъ Ав-
густа. Но ни то, ни другое сочиненіе не дошло до насъ вполнѣ, въ
особенности же пострадали «Исторіи», отъ которыхъ намъ осталось
только четыре книги съ частью пятой, не заключающія въ
себѣ даже событій и двухъ лѣтъ. Но и «Лѣтопись» дошла до насъ
въ самомъ достойномъ сожалѣнія видѣ: мы имѣемъ всего шасть пер-
выхъ книгъ (сохранившихся вдобавокъ только въ одной рукописи),
причемъ отъ пят2й сохранилось гслъько пачало, да и шестая дошла
не вполнѣ, п затѣмъ въ лашихъ рукахъ ііролплжеві-а «Лѣтописи»
отъ одиннадцатой книги безъ начала до шестнадцатой безъ конца.

Дошедшій до насъ отрывокъ «Исторій» заключаетъ въ себѣ по-
вѣствованіе о мѳждуусобной борьбѣ, послѣдовавшей за смертью Не-
рона, и о началѣ правленія Веспасіана, т.-е. о переходѣ принципата
въ руки дома Флавіевъ. Онъ представляетъ собой нѣчто цѣльное въ
томъ отношеніи, что служитъ какъ бы введеніемъ въ исторію
правленія дома Флавіевъ, первому представителю котораго, Вѳс-
пасіану, была суждена роль умиротворителя имперіи, потрясенной
мѳждуусобіями, какихъ она еще нѳ испытывала со времени битвы
при Акціѣ, рѣшившей кровавую тяжбу Октавіана съ Антоніемъ.
Начинается повѣствованіе въ «Исторіяхъ» съ того момента, какъ
въ Римъ, недовольный правленіемъ Гальбы, провозглашеннаго импе-
раторомъ испанскими легіонами и не умѣвшаго своей скупостью к
суровостью дисциплины привлечь на свсю сторону преторіанцевъ,
пришла вѣсть, что въ германскихъ легіонахъ произошло возмущеніе;
они не хотѣли признавать императоромъ Гальбу и провозгласили
главою государства своего главнокомандующаго Вителлія. Затѣмъ
разсказывается, какъ Галъба думалъ найдти средство къ спасенію
себя въ усыновленіи ІІизона, не думая въ тоже время привлечь къ
себѣ щедростью преторіанскія когорты, которыя, черезъ мять дней
по усыновленіи имъ Низова, убили его, какъ и саногс Гальбу, и
провозгласили императоромъ Отона, прославившагося развратною жиз-
нію при Нзрсновомъ дворѣ. Слѣдуетъ, далѣе, повѣствованіе объ ужа-
сахъ междуусобной войны, начатой Виталліемъ противъ Огона к со-
провождавшейся всевозможными безчинствами и насиліями, которыми
ознаменовали себя сначала войска Фабія Валета и Цѳцины, гѳне
раловъ Вителлія, по пути въ Италію, а затѣмъ и армія самого Ви-
таллія, ворвавшагося въ Римъ ль качествѣ побѣдителя. Но едва успѣлъ
прожорливый и раввратніяй императоръ отпраздновать въ Римѣ день
своего рожденія гладіаторскими играми во всѣхъ частяхъ города, какъ
и его судьба была рѣшена возстаніемъ римскихъ легіоновъ па Востокѣ
и провозглашеніемъ ими императоромъ Веспасіана. Но^ый актъ кро-
вавой драмы мождуусобій, въ которомъ происходитъ .борьба между
Вителліемъ и Веепасіаномъ, заключается побѣдою Веспасіана и надеж-
дою на водвореніе мира на всемъ пространствѣ имперіи, потрясенной
мсждуусобіямн честолюбивыхъ полководцевъ.

«Исторіиі Тацита представляютъ сочиненіе, исполненное! драма-
тизма, и полны сценъ и изображеній потрясающаго интереса. Нельзя
было съ большимъ искусствомъ представить картину упадка, до какого
дошелъ принципъ единовластія въ Римѣ, сто лѣтъ спустя послѣ битвы
при Акціѣ, рѣшившей подчиненіе Рима Октавіану (Августу). До
низверженіи послѣдняго изъ представителей Цезарево-Клавдіева дома,
Нерона, главою государства является Гахьба, провозглашенный
испанскими легіонами. Путь его изъ Испаніи въ Римъ сбылъ мед-
ленъ и кровавъ», говорить Тацитъ. Онъ принужденъ былъ обременять
контрибуціями ираазорять города Галліи и Италіи, медлившіе признать
его главою государства. Едва успѣлъ новый императоръ утвердиться
въ Римѣ, какъ происходитъ смятеніе въ недовольныхъ имъ прето-
ріанскихъ когортахъ, и Гальба вмѣстѣ съ усыновленнымъ имъ Пино-
номъ погибаютъ отъ рукъ недовольныхъ преторіанцевъ. Главою госу-
дарства дѣлается Отонъ, напоминавшій своимъ распутствомъ Нерона.
Но вспыхнувшее еще ранѣе низверженія Гальбы и вступленія Стопа
въ управленіе возстаніе германскихъ легіоновъ, провозгласившихъ
императоромъ Вителлія, уже грозитъ недолговѣчностью новому пра-
вителю. И едва успѣлъ погибнуть въ междуусэбной войнѣ разврат-
ный Отонъ и вступилъ въ управленіе обжорливый и грубый Вител-
лій, какъ въ Римъ приходитъ извѣстіе, что восточные легіоны про-
возгласили главою государства Веспасіана. Новая междуусобная война
и новые ужасы. Императорская власть, созданная въ зидахъ успо-
коенія государства отъ кровавыхъ мѳждуусобій республики, дѣлается
предметомъ ожесточенной борьбы разныхъ честолюбцевъ, причемъ
попираются ногами всякіе интересы имперіи и происходятъ явленія,
печальнѣе которыхъ ничего пе видали Римъ и провинціи. Опусто-
шаются ни въ юмъ неповинные города, вѣрные находящемуся во
власти императору жителя городовъ :ірэдакго,я въ рабство, сожига
ются святилища Капитолія, происходятъ на улицахъ Гима битвы
между войсками претендентовъ, при равнодушномъ отношеніи къ
побѣдѣ того или другого изъ нихъ со стороны удавнаго мате-
ріальнымъ интересамъ римскаго населенія. Все это изображается Та-
цитомъ съ силою, живостью и искусствомъ, обличающими въ авторѣ
литературный талантъ, еще небывалый въ римской исторіографіи.
Для примѣра прлведѳмъ описаніе сценъ, здкеМИ сощнівождалась
борьба войскт- Антонія, полководца Веспасіана, съ войсками Ви-
таллія, употреА'мнспіми послѣднія усилія для защиты правъ езоого
императора.
„Народъ присутствовать при битвахъ въ качествѣ зрителя и какъ бы да ю-
гѣшномь сраженіи одобрять то ту, то другую сторону возгласами я рукоиеги-
ніемъ. Всякій расъ, какъ одна сторона была опрокинута и солдаты укрыъию
въ лавкахъ иди убѣгали въ какой-нибудь домъ, онъ требовалъ, чтобы ихъ оттуда
вытаскивали и убивали, а самъ овладѣвалъ большею частью добычи. Тоідь-ил
солдатъ весь предавался рѣзнѣ, награбленное переходило къ народу. Цѣлы! Рш
представлялъ свирѣпое и отвратительное зрѣлище; здѣсь сраженія и раны, их.
бани и кутежъ; тутъ кровь и тучи труповъ, рядокъ публичныя женщдкн ііг>
подобныя; съ одной стороны величайшій развратъ разгульной праздности, спру
гой всѣ ужасы завоеваннаго города Рѣшительно можно было подумать, чтсодеі
и тотъ же городъ находится зъ неистовствѣ и предается разгулу. Ср&хыкь 
прежде вооруженныя войска въ городѣ, два риза, когда Сулла, и разъ. югда
Цанна оставались побѣдителями; м тогда не меньше было жестокости; но
видно было какое-то нечеловѣческое чувство безопасности, а удовольствіи небвд
прерваны ни на одну минуту, словно какъ будто къ праздничнымъ днямъ 'Тогда
былъ праздникъ сатурналій) прибавилась новая радость — вселились, іясодда
лисъ, нн мало не заботясь о борьбѣ партій, радуясь общественнымъ бѣдспіш.*

Событія, послужившія предметомъ «Исторій», были современна
Тациту. Многое ивъ происходившаго въ Римѣ онъ могъ видѣть сво-
ими главами, многое могъ слышать отъ очевидцевъ или н&йпь
ежедневной газетѣ (Асіа йіигпа), или наконецъ узнать изъ докукі
тозъ сенатскаго архива. Но, кромѣ того, передъ историкомъ іемш
сочиненія предшествовавшихъ ему повѣствователей, инъ клевыхъ
онъ поименно указываетъ только на двоихъ: на Плинія Старшагоквъ
ВидстанаМѳгсалу; но что рядъ писателей, которыми Тацитъ польэеваіи
въ своихъ «Исторіяхъ», былъ значителенъ, эте нѳ подлежитъ сомвѣни-
п вытекаетъ само-собой не только изъ выраженій въ родѣ «мно-
гіе повѣствуютъ», но и изъ частыхъ ссылокъ на «нѣкоторыхъ ш-
сатѳлей», «современныхъ писателей», «знаменитѣйшихъ еисіто
лей» и т. п.

За «Исторіями» слѣдовала «Лѣтопись» (Алиаіеѳ). Такъ назвалъ
Тацитъ сочиненіе, въ которомъ изложилъ событія имперіи, предше-
ствовавшія междуусобным-ь войнамъ, кот -рыя послѣдовали' за на»
верженіемъ Нерона. «Лѣтопись» начинается послѣдними. днями жи-
ни Августа и доходила, какъ слѣдуетъ думать, до второю кэнсуистм
Гальбы, т.-е. до того времени, описаніемъ котераго начиваюпз
«Исторіи». Здѣсь великій историкъ, изображая правленія Тиберія,
Калигулы, Клавдія и Нерона, имѣлъ въ виду, повидимому, по-
казать своимъ читателямъ, к&квмь образомъ водворенное Авл-
стомі единовластіе (или принцииат.-) дошло до того печаллвак
состоянія, въ какомъ оно является по низверженіи Нерона, переходя
изъ рукъ Гальбы къ Огону, отъ Огона къ Витѳллію, отъ Вителш
къ Веспасіану по прихоти армій, выбирающихъ въ равныхъ уляьи
міра каждая своего гл&ву государства и не заботящихся ето ее-
н&тѣ, ни о пародѣ, ни о какой-бы то ни было законности правъ
ігретендентэвъ. Съ неподражаемымъ искусствомъ Тацитъ рисуетъ
намъ лицемѣріе, коварство, злость и жестокость Тиберія, до того
усердно истреблявшаго представителей римской знати, что естествен-
ная смерть между пи ми стала рѣдкимъ исключеніемъ, слабоуміе
Клавдія, сдѣлавшаго управленіе государствомъ игрушкою въ ру-
кахъ развратныхъ женщинъ и безнравственныхъ вольноотпущен-
никовъ, и позорное правленіе Нерона, запятнавшаго принципатъ
всевозможными преступленіями, кончившаго жизнь въ позорномъ
бѣгствѣ, всѣми покинутаго и подвергшагося общему поругазію. Прав-
леніе преемника Тиберія, бе гумкаю Калигулы, который сожалѣть о
томъ, что у римскаго народа нѳ одна голова, чтобы было удобнѣе
отрубить ее, и началъ собою рядъ цезарей, не кончившихъ жизнь
естественною смертью, но дошло до насъ въ сохранившихся рукопи-
сяхъ «Лѣтописи» Тацита.

«Лѣтопись» нѳ представляетъ собой такого плотнаго цѣлаго, какъ
сохранившаяся часть «Исторій»: она излагаетъ исторію правленія каж-
даго изъ цезарей отдѣльно. Передъ нами здѣсь какъ бы три отдѣль-
ныхъ драмы (четвертая нѳ дошла до васъ), въ которыхъ развивается,
при искусной постановкѣ событій и характеровъ, ходъ правленій Ти-
берія, Клавдія и Нерона, или три отдѣльныхъ трагическихъ картины,
представляющихъ, одна за другою, развитіе или, лучше, извраще-
ніе принципата со всѣми его вліяніями на судьбу римскаго государ-
ства. Повѣствованіе носить здѣсь еще болѣе драматическій характеръ,
чѣмъ въ «Исторіяхъ», и полно живости, тѣмъ болѣе замѣчательной,
что историкъ здѣсь избралъ лѣтописную форму, наиболѣе неблаго-
дарную для талантливаго повѣствователя. Изображая состояніе рим-
скаго государства въ эпоху, когда событія завязывались и развязы-
вались не на форумѣ, при участіи парода, при разъясненіи ихъ ора-
торами в при свободномъ обсужденіи сената, а во дворцахъ деспо-
товъ, по ихъ капризамъ и прихотямъ, по интригамъ придворной че-
ляди, по проискамъ женщинъ и вольноотпущенниковъ, Тацитъ по-
нималъ, что интересъ его повѣствованія долженъ сосредоточиться на
жизни и нравственномъ обликѣ лицъ, стоявшихъ во главѣ государ-
ства и дававшихъ направленіе государственной политикѣ. Это обстоя-
тельство и придало его «Лѣтописи» характеръ, какого до тѣхъ поръ
не знала римская исторіографіи. Съ одной стороны ѳго исторія здѣсь
принимаетъ какъ бы видъ біографіи единоличнаго правителя, а съ
другой она является съ прагматизмомъ, основаннымъ по преимуще-
ству на психологическомъ анализѣ, котораго не знали ни Ѳукидидъ,
пи Полибій, ни предшествовавшіе Тациту римскіе историки. Великій
л старикъ императорскаго Рима прежде всего допрашиваетъ человѣ-
ческую душу и ищетъ въ ней объясненія человѣческихъ дѣйствій.
Пикто лучше Тацита не владѣлъ искусствомъ читать въ человѣче-
ской душѣ и съ такою глубиной и равнообразіемъ изображать ея дви-
женія. Его <Лѣтопись» полна этихъ дивныхъ изображеній, въ кото-
рыхъ слово и дѣло человѣка являются, какъ необходимый актъ его
душевнаго гостояпія, какъ плодъ люблн, ненависти. страха, надежды,
ума, тупости, жестокости и т. п. (Уі- особеньсй силой и смѣлостью
этотъ психологическій анализъ у историка проявляется въ первыхъ
шести книгахъ «Лѣтописи», въ изображеніи характера Тиберія. Исто-
рикъ не устаетъ слѣдить за его словами, минами и гримасами, ука-
зывать на то скрытную природу, на его привычку говорить неясно
затѣмъ, чтобъ выпытывать стремленія вельможъ, на сколько они вы-
ступали наружу въ оборотахъ ихъ рѣчи и въ выраженіи ихъ лица,
на его манеру прикрывать пышными фразами о свободѣ тину раб-
ства, на то притворство, съ какимъ онъ отказывался отъ власти,
внимательно замѣчая сенаторовъ, которымъ этотъ отказъ доставлялъ
удовольствіе, и т. п. Бъ этомъ мы видимъ заботу Тацита о томъ,
чтобы ввести читателя въ пониманіе явленій на основаніи психоло-
гическихъ причинъ, въ пониманіе того, какимъ образомъ укрѣплялся
принципатъ при Тибѳріѣ, подъ вліяніемъ личныхъ наклонностей пре-
емника Августа.

«Лѣтопись» написана на основаніи широкаго изученія источни-
ковъ. Между этими источники, кромѣ общихъ съ «Исторіями», каковы
ежедневная газета (Асѣа Ліитпа) л сенатскія вѣдомости (Асіа или
Соштепіагіі Зепаіли), были записки современниковъ, какъ, напримѣръ,
мемуары Агриппины, матери Нерона; для правленія Тиберія, вѣроятно,
мемуары Тиберія и Клавдія, возвпья ваписік Светонія Павлина,
Корбулона и Муціана, рѣчи императоровъ Тиберія и Клавдія, ста-
тистика римскаго государства, писанная рукою Августа, наконецъ,
историки—Плиній Старшій, п&писазшій исторію германскихъ войнъ
и исторію своею времени, Клуній Руфъ, служившій источникомъ
для Неронова правленія, Фабій Рустикъ, служившій пособіемъ для
времени Клавдія и Нерона.

Сочиненія Тацита имѣютъ необыкновенно важное значеніе въ
римской литературѣ, съ одной стороны, какъ произведенія первоклас-
наго литературнаго таланта, а еъ другой, какъ важнѣйшій источникъ
для изученія эпохи, представляющей глубокій интересъ для исто-
рика и политическаго мыслителя.

Какъ памятникъ литературный, сочиненія эти — лучшее, чтъ
произвела имперія и выше чего она не поднималась. Глубина мысли,
сила чувства, умѣнье изображать съ такимъ же мастерствомъ кар-
тины природы, какъ и сокровенные изгибы души человѣческой, .не-
э(шшовлвное движеніе рязказа соединяю! та го въ ?ѳбѣ все. что
ѵсжетъ сдѣлать ѳго привлекательнымъ, затрогивать воображеніе и
чувство читателя, наконецъ, то непостижимое свойство языка, гдѣ
сочиняются величіе, сжатссті и село.—вотъ качества литературнаго
таланта Тацита. Введенный имъ въ повѣствованіе психологическій
анализъ, служа для него основою историческаго прагматизма, придалъ
его исторіи столь высокій нравственный интересъ, какого сна не
имѣетъ ни у одного изъ римскихъ писателей, хотя нравственный зло-
ментъ играетъ значительную роль во всей римской исторіографіи-
Этоть психологическій анализъ, развернувшійся съ особенной силой,
какъ раныпе было сказано, въ первыхъ шести книгахъ «Лѣтописи»,
угэосящихся къ правленію Тиберія, не ограничивается у него отдѣль-
ными лицами: онъ прилагается и къ цѣлымъ общественнымъ клас-
самъ, схватитъ настроеніе которыхъ въ данную минуту бываетъ такъ
важно для объясненія себѣ тѣхъ или другихъ общественныхъ явле-
иій. Тацитъ постону не разъ обращается къ разсмотрѣнію физіономіи
сената, войска и римской черни, различныя настроенія которыхъ
играютъ такую важную роль въ эпоху, имъ описываемую. Плодомъ
этого исторіографическаго пріема, ищущаго объясненія историческихъ
явленій въ душѣ человѣка и различныхъ общественныхъ классовъ,
является у Тацита драматизмъ повѣствованія, придающій этому по-
слѣдъ ему такую необыкновенную жизненность. Передъ читателемъ
проходятъ, какъ передъ зрителемъ, дѣйствующія лица исторической
драмы съ ихъ мотивами дѣйствія, изобличающими себя въ минахъ,
словахъ и поступкахъ, и выступаетъ па сцену время со всей обста-
новкой общественной жизни, со страстями и стремленіями разныхъ
классовъ общества. Наибольшая сила драматизма у Тацита сосредото-
чена въ <Лѣтописи» и особенно на послѣднихъ ея страницахъ, когда
на глазахъ читателя умираютъ одинъ за другимъ лучшіе люди Рима,
гъ лицѣ которыхъ Неронъ, но словамъ историка, «хотѣлъ истребитъ
самую добродѣтель», и когда читатель, перечувствовавъ трагическую
кончину Пота Ѳразѳи, со спертымъ дыханіемъ ждетъ катастрофы,
долженствующей постигнуть преступнаго цезаря, мѣра злодѣяній
котораго видимо исполнилась, катастрофы, изображеніе которой не
дошло до ласъ въ сохранившихся рукописяхъ.

Чтб касается политической стороны сочиненій Тацита, она
тѣмъ больше обращаетъ на себя вниманіе, что въ наше время появи-
лось не мало сочиненій, старающихся представить Тацита человѣ-
комъ партіи и даже заподозрѣвающихъ честность повѣствовательнаго
пэра ѳго*).

*) Эт.'гс родв іг«т*ра’г)[>іі сгыа	эб^лоігь рыввви'ми пэсіз усиіи.

юторв* одерхыь. ж> Франціи поры пшври вадъ рестубяжД- Подъ вхіявіемъ уса Іи
Не подлежитъ сомнѣнію, что Тацита не былъ другомъ принци-
пата: вся исторія отъ Тиберія до Нервы, которую онъ изложилъ съ
такимъ неподражаемымъ мастерствомъ, служила въ этомъ случаѣ
оправданіемъ для великаго историка. Но, съ другой стороны, онъ
ясно сознавалъ, что возстановленіе республики невозможно, и это
сознаніе видимо слышится въ словахъ, влагаемыхъ имъ въ усті
Гальбы, который, желая передать власть Пизону, говоритъ: «Еспбъ
огромное тѣло имперіи могло стоять и держаться въ равновѣсіи безъ
управителя, то я былъ достоинъ того, чтобъ отъ меня началась рес-
публика; но уже съ давнихъ поръ мы дошли до той печальной судьбы,
что ни моя старость не можетъ дать римскому народу болѣе, икъ
хорошаго правителя, ни отъ твоей молодости нѳ зависитъ болѣе, икъ
быть хорошимъ государемъ». Такимъ образомъ, Тацита не былъ про-
тивникомъ имперіи въ принципѣ. Онъ нѳ былъ и на сторонѣ тйъ
упорныхъ приверженцевъ республики, которые предпочитали гордую
смерть неизбѣжному подчиненію тиранничѳской власти. Онъ хвалить
Агриколу за умѣнье приносить пользу обществу даже при Домшравѣ
и видитъ въ своемъ тестѣ доказательство того, «что даже и при ху-
дыхъ государяхъ могута существовать великіе люди». Но онъ же-
лалъ бы, чтобъ принципата, сдѣлавшійся исторически необходимымъ,
не исключалъ свободы. Потому-то онъ и высказывается съ таимъ
удовольствіемъ о правленіи Нервы, который, по его словамъ, умѣхъ
соединить «двѣ до тѣхъ поръ несоединимыя вещи—единовластіе и
свободу». Самая совершенная форма правленія въ глазахъ нашего
историка та, которая поражала Поливія въ эпоху высшаго процвѣ-
танія римскаго государства и состоитъ изъ элементовъ демократи-
ческаго, аристократическаго н монархическаго, но она, какъ онъ
сознавалъ это, скорѣе существуетъ въ теоріи, чѣмъ въ дѣйствитель-
ности, «и если бываетъ, то не можетъ быть долговѣчна».

Но былъ ли Тацита добросовѣстенъ и безпристрастенъ въ своемъ
повѣствованіи? Въ пользу отрицательнаго рѣшенія этого вопроса
нѣтъ никакихъ, сколько-нибудь осязательныхъ, данныхъ. Самъ исто-
рикъ самымъ категорическимъ образомъ заявляетъ, что перомъ его
руководитъ полное безпристрастіе, что онъ пишетъ зіпе іга еі ийй,
безъ раздраженія и пристрастія, для которыхъ у него совсѣмъ нѣть
поводовъ относительно эпохи, изображаемой въ «Лѣтописи», и кето-

новаго цезаризма, многіе стали смотрѣть и на римскую имперію, какъ на благослоівж*
время въ римской исторія, благодѣяній котораго будто бы не хотѣли понять плм °Р1
верженцы аристократическихъ стремленій, поддерживаемыхъ будто бы Тацитомъ Г»®*
взглядъ на великаго римскаго историка нашелъ себѣ главныхъ защитнполъ к Ѣ*851*
въ лицѣ Амедея Тьерри и Дюбуа-Гюшана, въ Англіи въ лицѣ Мерв»*11' *
Германіи въ лицѣ Штара, Шиллера и нѣк. др..
рыя также были бы несовмѣстны съ его любовью къ истинѣ, когда
омъ говорить о Гальбѣ, Отопѣ, Вителліѣ, Веспасіанѣ, Титѣ и До-
миціанѣ въ «Исторіяхъ». Онъ даже обвиняетъ современниковъ въ
томъ, что у нихъ нѣтъ безпристрастнаго отношенія къ своему г>ро-
меня, когда они прославляютъ прошедшее, не обращая вниманія на
настоящее, которое также имѣетъ свои заслуги и достоинства. Осо-
бенно много было нападокъ на Тацита изъ-за его откошенія къ Ти-
берію, управленію котораго онъ придалъ будто бы умышленно мрач-
ный характеръ. Есть даже ученые, которые находятъ, что онъ былъ
несправедливъ и къ народу. Между тѣмъ нельзя не видѣть, что Та-
цитъ въ своихъ сообщеніяхъ и сужденіяхъ является даже черезчуръ
осторожнымъ и часто высказывается предположительно и съ сомнѣ-
ніемъ въ такихъ случаяхъ, гдѣ другіе историки, какъ Светоній и
Діонъ Кассій, не колеблются говорить во вредъ, нопр. Нерона, самымъ
положительнымъ образомъ. Въ прявлоніи Тиберія историкъ разли-
чаетъ два періода, изъ которыхъ къ первому, обнимающему первую
треть времени управленія этого цезаря, онъ относится даже съ по-
хвалою. Вотъ его слова, въ которыхъ онъ категорически высказы-
ваетъ свой взглядъ на правленіе Тиберія, пока онъ еще не подчи-
нился гибельному вліянію Сеяна: «Сначала государственныя и осо-
бенно важныя дѣла частныхъ лицъ обсуждались въ сенатѣ. Глав-
нымъ сенаторамъ поручалось высказывать свое мнѣніе, и онъ самъ
останавливалъ тѣхъ, которые впадали въ лесть. Раздавая почести,
онъ обращалъ вниманіе на знатность происхожденія, отличіе въ
военной службѣ и блескъ гражданскихъ талантовъ, такъ что было
ясно, что другіе нѳ имѣли на нихъ большихъ правъ. Консулы и
преторы сохраняли свой внѣшній блескъ, и даже низшіе чиновники
пользовались на самомъ дѣлѣ присвоенною имъ властью. Законы,
если исключить законъ величества, пе были едоуп-ітрсАіяемч. Хлѣб-
ные запасы, сборъ податей и другихъ государственныхъ доходовъ,
производился компаніями римскихъ всадниковъ. Управленіе своимъ
хозяйствомъ цезарь поручалъ людямъ очень виднымъ, иногда нѳ
зная ихъ лично, по ихъ репутапіи ... Чернь, правда, страдала оть
дороговизны хлѣба, но вина въ этомъ случаѣ лежала не на госу-
дарѣ, который даже, сколько могъ, боролся съ неурожаемъ и мор-
скими бурами. Онъ заботился также о томъ, чтобы провинціи нѳ
обременялись новыми тягостями и чтобы прежнія не увеличивались
корыстолюбіемъ и жестокостью чиновниковъ. Тѣлесныхъ наказаній
и конфискацій не было... Хотя онъ не былъ обходителенъ, а оттал-
кивалъ оть себя я внушалъ обыкновенно опасенія, однако все это
соблюдалось до тѣхъ поръ, пока, со смертью Друза, не произошло
переворота». Трудно говорить болѣе безпристрастнымъ языкомъ о пра-
вителѣ, деспотическія замашки котораго такъ рѣзко противорѣчыг
взгляду Тацита на правильное государственное правленіе.

Одна изъ особенностей Тацита--его языкъ. Языкъ этотъ также
оригиналенъ, какъ и пріемы его мысли, и нѳ заходитъ себѣ подоб-
наго ни у предшествующихъ, ни у послѣдующихъ писателей ри-
ской литературы. Съ одной стороны, онъ поражаетъ насъ энергіей
и си^'ой творчества иглинаго таланта, создавшаго для своеображагк
пріемовъ мысли и новую, соотвѣтствующую имъ, форму, съ другой,
смѣло отступая мтъ привитыхъ за норму и эсвяісѳниыхъ литерату-
рой золотого вѣка правилъ, доходя въ употребленіи словъ и оборо-
товъ до крайнихъ предѣловъ свободы, дозволенныхъ литъ с&мску
могучему таланту, поражая краткостью оборота, необыкновенною
даже для латыни серебрянаго вѣка, ояъ становится иногда труд-
нымъ и для тѣхъ читателей, которые совершенно свободно мо-
гутъ пробѣгать страницы Ливія. Но ігслі>зл не видѣть, нять мастер-
ски владѣетъ і’ацитт. ьтимъ своеобразнымъ, нмъ самимъ еоздагныа,
языкомъ, умѣя придать ему и силу, и разнообразіе, я велкчѳдаея-
кость. Языкъ этотъ, одпако, сложился у Тацита не вдругъ, а пвете-
сенно. Въ первомъ его трудѣ, въ «Разговорѣ объ ораторахъ», вцны
ясные слѣды внимательнаго изученія Цицерона, любовь къкотороху
была возбуждена въ то время усиліями Квинтиліана. Въ «Агрихо-
лѣ> и въ «Германіи» можно замѣтить вліяніе Саллустія и явное
стремленіе къ краткости оборота, въ ущербъ цицероновской потѣ,
къ которой видимо историкъ былъ склоненъ въ свои юные годы И
только въ «Исторіяхъ» и въ «Лѣтописи» является ьъ своемъ под-
номъ выраженіи тотъ могучій, созданный на основѣ серебряной л-
тыня, стиль, которому можно вполнѣ присвоить названіе тацетсе-
свято *).

Самое видное мѣсто послѣ Тацита въ прозаической литературѣ
времени Нервы и Траяна занимаетъ Плиній Младшій, современна*
и другъ великаго историка.

Г. Плиній Цецилій Секундъ родился въ 62 г. по Р- X-
(816), въ Комо, отъ Л. Цецилія и сестры Плинія Старшаго. Рано
лишившись отца, онъ получилъ воспитаніе подъ руководствомъ сво-
его знаменитаго дяди, Плинія Старшаго, и опекуна своего Влргвия

♦) См. о язикѣ Тацита мою книгу „Тацита и его соткцеиіл*', р. 176 
нѣмецкой литературѣ с язымі Тацита ілсано много. Ивъ навяхъ трудовъ обрммп
на себя вниманіе трудъ Дреира: ОгЬег Зупіах ѵпгі. 8Ні бев Тасіііи. Ьеірив. і8&-

Ивъ общихъ изданій сочиненій Тапнта, которыхъ съ конца XV ст было вмявл-
мое множество, укажемъ на новѣйшія изданія: Гаазе (Дейпц. 1865) и Гамма.11Ь’
1874, 8-а ияд.). Между русскими переводами Тацита «вдается переводъ ,Лѣг>№«,
еділаані* А. Лромберммі (Мосвв>, 1858).
Руфа. Учхтчляун его вь краснорѣчіи были Квииі нласть и Никита
Жрецъ. На девятнадцатомъ году отъ роду оиъ выступилъ на форумъ
въ качествѣ адвоката и рано пріобрѣлъ извѣстность замѣчательнаго
оратора. Послѣ кратковременное военной службы въ Сиріи, онъ
вступилъ на поприще гражданской службы и сдѣлался въ 89 году
квесторомъ, въ 91 г. народнымъ трибуномъ, въ 93 г. преторомъ, въ
100 г. консуломъ. Кромѣ этихъ государство иныхъ должностей, онъ
занималъ въ разное время другія почетныя должности, какъ напр.
должность завѣдывающаго военной казней, хранившейся при храмѣ
Сатурна, должность авгура, должность попечителя надъ русломъ
Тибра. Послѣдніе два года своей жизни онъ провелъ, въ качествѣ
легата, въ Виѳиніи, гдѣ, быть можетъ, и умеръ въ концѣ 113 иля
въ началѣ 114 г. по Р. X.

Литературная дѣятельность Плинія Младшаго была весьма раз-
нообразна. Слѣдуя общему обычаю, онъ въ юности своей писалъ
стихи и пробовалъ свои силы, по собственнымъ его словамъ, въ
элегіяхъ, эпической поэзіи, ямбахъ и даже въ і'речѳской трагедіи.
Занятій поэзіей не оставлялъ онъ и впослѣдствіи, развлекаясь ими
между прочимъ во время пути, въ банѣ, за столсмъ и т. п. Нѣко-
торыя изъ его стихотвореній были довольно вольнаго содержанія,
чтб онъ старается извинить примѣромъ многихъ важныхъ людей,
ссылаясь также на заявленіе Катулла, что < самому поэту подо*
баетъ пребывать цѣломудреннымъ, а для стишковъ это совсѣмъ пе
нужно». Изъ всѣхъ этихъ поэтическихъ упражненій Плинія до насъ
не дошло никакихъ остатковъ.

Болѣе важную роль въ ѳго литературныхъ произведеніяхъ играли
его рѣчи, между которыми нѣкоторыя въ свое время производили
большое впечатлѣніе. Такова рѣчь противъ Массы Бѳбія, которую
онъ произнесъ въ 93 г. въ качествѣ одного изъ адвокатовъ, дан
пыхъ сенатомъ провинціи Бетикѣ, и о которой онъ самъ говоритъ въ
письмѣ къ Тадцту, высказывая жомпіт, чтобы ѳго другъ помѣстилъ
свѣдѣніе объ этомъ процессѣ въ своихъ «Исторіяхъ*. Такова его
рѣчь противъ проконсула Африки, Марія Приска, котораго онъ обви-
нялъ вмѣстѣ съ Тацитомъ въ 99—100 г. Рѣчи свои Плиній тща-
тельно отдѣлывалъ и издавалъ, также какъ и свои стихотворенія.
Но отъ всей ораторской дѣятельности ѳго намъ сохранилось только
«Похвальное слово Траяну» (Рапе^угісчва4 Ттціапит), благодарствен-
ная рѣчь давшему ему консульское званіе императору, которая была
имъ произнесена 1-го сентября 100 г. Рѣчь эту онъ впослѣдствіи
распространилъ и издалъ отдѣльно, между прочимъ въ поученіе дру-
гимъ государямъ, какимъ путемъ они могли бы достигать такой
славы, какая досталась въ удѣлъ прославленному имъ императору.
Содержаніе рѣчи составляетъ изображеніе Траппа, какъ правителя,
полководца и частнаго человѣка, изображеніе ого доблестей, благород-
ства, справедливости и другихъ добродѣтелей, которыя тѣмъ благо-
дѣтелъпѣѳ и тѣмъ виднѣе, чѣмъ омерзительнѣе было только-что пе-
режитое римскимъ обществомъ правленіе Домиціана.

Авторъ указываетъ при этомъ на ту особенность, что въ то
время какъ другіе государи отличаются талантами въ чемъ-нибудь
одномъ, какъ-то: въ военномъ дѣлѣ, вь внутреннемъ управленіи, въ
дѣлахъ общественныхъ, семейныхъ и т. п., Траянъ соединяетъ въ
себѣ всѣ достоинства и достигъ славы во всѣхъ отношеніяхъ. Влѳскъ-
иэнсканнѵсть рѣчь, ггрэмленіе къ эффекту, при помощи антитеза г
всякаго риторическаго украшенія, нѣсколько натянутый наеосъ, и
при искусственности содержанія весьма естественное возвращеніе къ
однимъ и тѣмъ же выраженіямъ—таковы литературныя свойства
«Похвальнаго слова Траяну». Въ своей тщательной отдѣлкѣ рѣчь
эта представляетъ дѣйствительно роскошный памятникъ краснорѣчія
своего времени и потому послужила образцомъ для послѣдующихъ
рѣчей такого рода не только у римлянъ въ періодъ имперіи, ко и
у новыхъ народовъ. У насъ этотъ «жирный и цвѣтистый' видъ
краснорѣчія, какъ называетъ краснорѣчіе Плинія Макробій, послу-
жилъ образцомъ для похвальныхъ рѣчей Ломоносова Петру Великому
и Карамзина—Екатеринѣ И.

Плиній получилъ ораторское образованіе въ школѣ Квинтиліана,
гдѣ въ основу развитія хорошаго вкуса и правильнаго направленія
въ краснорѣчіи было положено изученіе классическихъ ораторовъ
Греціи и Рима. Вліяніе этой школы несомнѣнно отразилось на Плм-
ніѣ, который, заявляя неудовольствіе на характеръ краснорѣчія сво-
его времени, и самъ неоднократно свидѣтельствуетъ, что онъ стре-
мится подражать Дэмосѳеку и Цицерону или сорѳвковать съ ними.
Оит- не сдѣлался. конечно, ки гѣмъ, пи другимъ, и желая кодоа
жать своимъ образцамъ, нерѣдко впадаетъ въ напыщенность вмѣсто
возвышенности, въ чрезмѣрную расплывчатость вмѣсто полноты, въ
чемъ его и упрекали современники (Ер. IX, 26); но одно уже то,
что онт. понималъ упадокъ краснорѣчія своего времени и стремился
стать выше другихъ черезъ изученіе произведеній ораторскаго искус-
ства классической эпохи, выдвигаетъ его изъ ряда представителей
декламаторскаго краснорѣчія времени имперіи, равно какъ и уясняетъ
намъ его выдающееся значеніе въ ораторскомъ искуе-стнѣ среди
совреме нниковъ.

До самый важный памятникъ литературной дѣятельности ГГлм
нія представляетъ намъ сборникъ его «Писемъ», въ девяти книгахъ,
изданныхъ самимъ авторомъ, и отдѣльная отъ нихъ книга, зато-
чающая въ себѣ переписку Плинія съ Траяномъ, изданная не извѣ-
стно кѣмъ и даже не существующая въ настоящее время ни въ
одной изъ дошедшихъ до насъ древнихъ рукописей.

Содержаніе писемъ Плиыіи чрезвычайно разнообразно и до крайности инте-
ресно ди знакомства съ внутренней исторіей римскаго общества въ концѣ перваго
и в-ь началѣ второго вѣка нашей эры. Тутънредъ нами, какъ и въ письмахъ Цице-
рона. общественные нравы, взаимныя отношенія людей образованнаго круга,
литературные интересы, литературныя занятія и отношенія, взгляды разныхъ
лядъ на разные предметы и явленія общественной жизни, вся культурная обста-
новка времени. Достаточно сказать, что въ отихъ письмахъ мы становимся ли-
цомъ къ оду съ 113-ю корреспондентами ихъ автора, все людьми избраннаго
общесша. Это цѣлая портретная галлерея представителей вѣка Нервы и Траяна,
и между анми такая возвышенная фигура, какъ Тацитъ, съ которымъ авторъ пи-
семъ былъ связапь тѣсною дружбой, составлявшею предметъ его гордость „Ази-
нія Руфа - пишетъ Плиній къ Фундану—я люблю особенно. Это человѣкъ безпо-
добный и другъ хорошихъ людей. Почему, въ самомъ дѣлѣ и мпѣ но считать себя
вь числѣ хорошихъ людей? Къ тому же онъ связанъ тѣской дружбой съ Корне-
ліемъ Тацитомъ—самъ знаешь, съ какимъ человѣкомъ! Поэтому если нравимся
тебѣ мы оба, то необходимо ты долженъ питать тѣ же чувства и къ Руфу, такъ
какъ для скрѣпленія дружбы служитъ самою крѣпкою связью сходство нравовъ".
,Я предсказываю—пишетъ Плиній къ самому Тациту—и предсказаніе меня не
обманываетъ, что твои „Исторіи" будутъ безсмертны: тѣмъ болѣе (сриэнаюсь
откровенно) мнѣ хочется попасть въ нихъ. И если мы обыкновенно заботимся о
томъ, чтобы лицо наше тл бражглосі. лучшими художниками, то какъ же намъ
не желать, чтобы дѣянія наши были описаны и оцѣнены подобнымъ тебѣ пи-
сателемъ?"

Нѳ подлежитъ сомнѣнію, что Плиній писалъ свои письма прямо
въ видахъ ихъ обнародованія. На это указываетъ и ііиаіедьнал ли-
тературная отдѣлка, и стремленіе о всѣхъ живыхъ лицахъ говорить
со нсевовм-эжнідмя дохлглами, и яакругленпостъ содержанія отдѣль-
ныхъ писемъ, трактующихъ о томъ или другомъ отдѣльномъ пред-
метѣ. Весьма естественно при этомъ, что авторъ старается выста-
вить себя въ хорошемъ свѣтѣ, какъ человѣка мягкаго, добро душнаго,
ігромаднаго друвъамі, дсбрагс къ рабамт, заботящагося о благосо-
стояніе своего родного города, въ которомъ онъ открылъ школу и
библіотеку, человѣка, склоннаго къ защитѣ слабаго противъ силь-
наго, и, сверхъ всѣхъ другихъ хорошихъ качествъ, особенно нерав-
нодушнаго къ литературѣ. Мы съ своей стороны не можемъ не за-
мѣтить въ авторѣ значительной доли тщеславія и усиіеняой заботы
о славѣ своего имени въ потомствѣ: недостатокъ, свойственный мно-
гимъ людямъ и потому извинительный по отношенію къ Плинію
такъ же точно, какъ и но отношенію къ другимъ литераторамъ ста-
раго а новаго времени. Быть можетъ менѣе другихъ извинительно
въ этомъ тщеславіи то обстоятельство, что Плиній, желая скрыть
разечитанность своихъ писемъ на публикацію, старается ввести чи-
тятеля въ заблужденіе заявленіемъ въ первомъ письмѣ I книги, то
онъ издаетъ свои письма безъ хронологическаго порядка, а ші
они попадались ему въ руки. Между тѣмъ, изслѣдованія новыхъ уче-
ныхъ, начиная съ Тилльмона, автора превосходной «Исторіи ри-
скахъ императоровъ» (Нізіоіге бев Етрегеитя Кошаіпз. Рагіз, 1700).
и кончая Моммзеномъ (Нетее, 111, 1868), приводятъ къ выводу, то
письма эти такъ же тщательно хронологически изданы, какъ и лите-
ратурно отдѣланы *). Отдѣльныя книги инеемъ издавались ноете
пенно, какъ это показываютъ и ссылки въ иоздиѣйшихъ книга»
па прежнія. Согласно изслѣдованіямъ Моммзена, изданіе перво!
книги относится къ 97 г. по Р. X., второй—къ 100 г., третьей-
къ 101, четвертой—къ 1СБ, пятой—къ 106, шестой—къ 106—107, седь-
мой—къ 107, восьмой и девятой къ 107—109. Всѣхъ писемъ въ
сборникѣ 242.

Переписка Плинія съ Траяномъ относится ко времени пребыва-
нія Плинія, въ качествѣ легата, въ Виѳиніи. Она состоитъ изъ Ій
писемъ, пзъ которыхъ наибольшая часть принадлежитъ Плиту. Въ
сущности этс оффиціальная переписка управлявшаго ВиѳвчіѳД ле-
гата съ императоромъ, къ которому Плиній нерѣдко обращаемо
просьбами какъ по своимъ частнымъ дѣламъ, такъ и по дѣиип сво-
ихъ друзей и кліентовъ. Особенное вниманіе съ давнихъ поръ й
этой перепискѣ обращали на себя два письма (97 и 98), одно Пи-
нія, другое Траяна. Плиній спрашиваетъ императора, какъ посту-
пать ому съ христіанами, за чтб собственно ихъ слѣдуетъ наказы-
вать и нъ какой мѣ|-ѣ. в сообщаетъ, как-ъ онъ поступалъ ѵ
норъ. А пастушитъ онъ такимъ образомъ: упорно обънеляадшіЯ' <^1
христіанами и не желающихъ отказаться отъ своего исповѣдуй,
онъ предавалъ казни, а тѣхъ изъ нихъ, которые были рвясяви
гражданами, отсылалъ въ Римъ, отрицавшихъ свою принадлеж-
ность къ христіанству и соглашавшихся въ его присутствіи испмш®
обряды языческаго культа, между прочимъ поклоненіе изображенія им-
ператора, онъ отпускалъ на волю. Нѣкоторые изъ отрекшихся говори*
легату, что вся ихъ вила или заблужденіе состояли въ тамъ,
сяи въ услозленн ые де/ собирлли сь до свѣта, цѣли, въ честь Хря-т?
и обязывались взаимно не совершать ни воровства, ни разбол, V
прелюбодѣянія, ни обмана и никакого другого преступленія; что он»
сходились затѣмъ для совмѣстнаго принятія пищи, каковыя сборки^
однако, прекратились послѣ эдикта ГТ.іплія, запрещавшаго гетерія
(товарищества). Въ концѣ кондовъ Плиній свидѣтельствуетъ, чю м-
ражонпыхъ этгмъ «дурнымъ суевѣріемъ очень много всякаго 1}>

♦) Моммзенъ прямо видитъ въ -іаимеиіи Плинія желаніе придать „съ лл’Ял*'
тпдиіемъ идаиному сборниху писемъ шдь граціозно* небрежности1'.
растя, состоянія и пола, какъ въ городахъ, такъ и въ селахъ, я что,
вслѣдствіе того, языческіе храмы почти опустѣли». Въ своемъ отвѣтѣ
Траянъ, одобряя поведете своего легата, зъ тоже время приказы-
ваетъ ему не разыскивать послѣдователей христіанской религіи и нѳ
давать вѣры безъименнымъ доносамъ, а наказывать только завѣдомо
іірипадлежащихъ къ христіанской сектѣ. Подлинность осей этой
переписки многократно оспаривалась, тѣмъ больше, что древняя
рукопись, бъ которой она дошла, потеряна, однако безъ достаточнаго
основанія *). За письма эти есть положительныя указанія у отцовъ
церкви—Тертулліана и Евсевія.

Плиній Младшій принадлежитъ къ важнѣйшимъ и наиболѣе
извѣстнымъ римскимъ прозаикамъ. Въ его сочиненіяхъ, насколько
они дошли до насъ, мы видимъ писателя, прошедшаго хорошую ли-
тературную школу и тщательно заботившагося.о внѣшней отдѣлкѣ
своихъ произведеній. На этихъ произведеніяхъ лежитъ печать утон-
ченнаго образованія, хотя уже и чувствуется недостатокъ самостоя-
тельной творческой силы писателя. Письма его, безспорно, инте-
ресны и служатъ для насъ во многихъ случаяхъ источникомъ драго-
цѣнныхъ свѣдѣній о римской жизни того времени, но въ сущности
они—произведеніе ума поверхностнаго, нѳ привязывающаго къ себѣ
ни глубиною мысли, ыи оригинальностью міросозерцанія. Плиній
является намъ прежде всего изысканнымъ стилистомъ, даже слиш-
комъ изысканнымъ, чтобы заставить насъ понять, что подъ этой
разукрашенной формой скрывается весьма ощутительная пустота
содержанія. Но этотъ искусственный блескъ формы все-таки свидѣ-
тельствуетъ объ усиліяхъ литературы стоять на высотѣ, какая дости-
жима черезъ изученіе великихъ образцовъ лучшей литературной
эпохи. Скоро настанетъ время, когда писатели, бѣдные содержа-
ніемъ, потеряютъ и чувство изящной формы. Тогда будетъ видпѣѳ,
какъ велико было въ своемъ родѣ значеніе литературы серебрянаго
вѣка, которой Плиній Младшій является однимъ изъ блестящихъ
представителей **).

*) Огиослтельно свсьма, Плинія, васагцасося христіанъ, си. Гаетск-л Буассье: ІЗе
1’аиіспіісііб 4е Іа ІеНге 4е Рііг.е аи вц)еі Лея сЬгёііепз въ Кеѵие АгсЬёоІсодне.
Реѵгіег. 1876.

**) Пліеік Младшеху посвящено нѣсколько трудовъ въ русской литературѣ: X Зе-
дерммма, Плиній Младшій („Прооидеи“, V); г. Гвоздева, Образованность и литературные
иравд. и. римскомъ обществѣ временъ Плинія Младшаго („Журн. Мни. Ыар. Прось.“,
октябрь и ноярь 1873); г. Опацкаіс, Плиеій Младшій, литературный дѣятель временъ
Верви и Трлкна. Варшава, 1878. Это послѣднее сочиненіе грѣшит*; между прочимъ,
полисю невнимательностью по отношенію къ русской ученой литературѣ.—Влинію посвя-
щена также 2-я глава моего сочиненія о Тацитѣ. Критическое изданіе Пасеми. и Пане-
гирика Плинія гряяадлехитъ Кеймо (-Тейзцигъ, 1870).

«свовпия исторія литературы.	•	104


Представителемъ поэзіи Траянова вѣка служитъ одинъ изъ сер-
вскласяыхъ сатириковъ Рима, Д. Юній Ювеналъ.

Жизнь ого передана намъ весьма неполно, сбивѵиво и проп-
ьорѣчиво. Ни годъ рожденія, ни годъ смерти поэта намъ не извѣ-
стенъ. Соединивъ біографическія указанія, встрѣчающіяся въ са-
тирахъ Ювенала, съ другими данными, передаваемыми частію въ его
семи краткихъ біографіяхъ, можно сказать о жиэпи послѣдняго игъ
главныхъ римскихъ сатириковъ слѣдующее: Ювеналъ родился во
время правленія Клавдія, приблизительно въ 47 г. но Р. X. Родинсі
его былъ Левинъ, городъ въ странѣ вольсковъ, въ которомъ най-
дена и надпись, относящаяся къ военной службѣ поэта. Происхож-
денія онъ былъ не высокаго: древній біографъ называетъ его «сы-
номъ или пріемышемъ богатаго вольноотпущенника». Онъ.толу шъ.
однако, обычное въ то время образованіе, грамматическое и ритори-
ческое. Впослѣдствіи долгое время занимался декламаціей ер&тор
сайтъ рѣчей, не готовясь впрочемъ быть ни адвокатомъ, ни учите-
лемъ риторики. Поздно посвятилъ себя поэзіи. Стихи его противъ
гистріоиа Лариса, любимца императора Домиціана, очень понрави-
лись публикѣ, но впослѣдствіи, внесенные въ 7-ю сатиру, мсіу
жили поводомъ къ его изгнанію изъ Рима, такъ какъ въ нить былъ
усмотрѣнъ намекъ на какую-то близкую ко двору личность. Куда и
какимъ императоромъ онъ былъ сосланъ—неизвѣстно. Одни уши-
ваютъ, какъ мѣсто егс ссылки,Каледонію (нынѣшнюю Шотландію),
большинство же древнихъ біографовъ и новыхъ ученыхъ выем
ляють мѣстомъ ссылки Ювенала Египетъ, личное энакомсп> а
которымъ и подтверждается нѣсколькими, впрочемъ ослариваѳиша.
.стихами 15-й сатиры. Сославшій же императоръ былъ, во одни»
указаніямъ, Домиціанъ, по другимъ Траянъ, а всего вѣрнѣе—Адріанъ-
По однимъ свѣдѣніямъ, Ювеналъ возвратился въ Римъ, а по дру-
гимъ, болѣе правдоподобнымъ, умеръ па мѣстѣ своего изгнанія, но
во всякомъ случаѣ въ глубокой старости, такъ какъ его 15-я сатира
говоритъ о консулѣ Юпкѣ, относящемся къ 127 г. по Р. X- *)•

Отъ Ювенала намъ осталось шестнадцать сатиръ, раздѣлена*»
грамматиками на пять книгъ. Произведенія эти нѳ сдиваковагэ до-
стоинства и интереса, первыя десять обнаруживаютъ въ авторѣ
крупную сиду поэтическаго таланта, дышугъ неподдѣльныхъ него-
дованіемъ и отличаются, несмотря па нѣкоторую примѣсь риториче-
скаго элемента, большою живсстью въ изображеніи частныхъ и обще-
ственныхъ нравовъ современной автору эпохи. Шесть оетатаны»

*) К&литальное, хотя и ноболыгое, изсл+.довапіе о лійзии Ювенала ирхадки1*
Воргсзи: Іпісгао аІГеЙ <іі &іоѵега1е. Воша, 1847. Оно затѣмъ вошло п V то»
неній Горгези.
имѣютъ болѣо общій и моралистическій характеръ, представляя собсю
разсужденія на темы о суетности нашихъ желаній, о вліяніи дур-
ныхъ примѣровъ, о пользѣ трезвости, с чистыхъ радостяхъ дружбы
и т. п. Настоящаго сатирическаго духа, того негодованія, которое
составляетъ нервъ ювеналовскаго таланта, того воинственнаго пыла,
съ которымъ поэтъ раньше выступалъ на борьбу съ людской мер-
зостью, въ этихъ сатирахъ нѣтъ и помня а. Это обстоятельство по-
дало ПОВОДЪ ОДНОМУ ИЗЪ НѢмеЦКИХЪ фИЛОЛОГОВЪ, ОТТО РиббѲКу, 33“
подозрить подлинность этой половины оставленныхъ Ювеналомъ
произведеній *), хотя для такого взгляда и нѣтъ никакихъ положи-
тельныхъ основаній.

Сатиры Ювенала въ общемъ представляютъ намъ живую и до
крайности интересную картину нравовъ перваго вѣка имперіи, пре-
восходно дополняющую политическую исторію этого времени, состав-
ленную Тацитомъ. Это—нравы всемірной столицы, превратившейся
подъ управленіемъ Нероновъ и Домиціаговъ въ притонъ всевозмож-
ныхъ пороковъ, въ очагъ самаю вопіющаго разврата и въ арену,
на которой такъ мало мѣста добродѣтели и столько простора для вся-
кой человѣческой гнусности. Тутъ предъ иами преходятъ типическія
фигуры ненасытной въ развратѣ Мессалины, пе знающаго мѣры въ
безумныхъ причудахъ и чудовищныхъ преступленіяхъ Нерона, жесто-
каго до послѣднихъ границъ и вмѣстѣ съ тѣмъ лицемѣрнаго Доми-
ціана, аристократовъ, бьющихся съ гладіаторами въ амфитеатрѣ, ску-
пыхъ и высокомѣрныхъ патроновъ, унижающихся до забвенія чело-
вѣческаго достоинства кліентовъ; предъ нами цѣлый классъ людей,
живущихъ ремесломъ, для обозначенія низости котораго трудно
пріискать надлежащее слово; мы видимъ развращенныхъ до мозга
костей и все вокругъ себя развращающихъ грековъ, видимъ опеку-
новъ, обирающихъ малолѣтняго, поддѣлывателей завѣщаній; видимъ
разбогатѣвшихъ и вошедшихъ въ звать вольноотпущенниковъ-, ви-
димъ, наконецъ, эту римскую чернь, просящую лишь «хлѣба и зрѣ-
лищъ», привѣтствующую успѣхъ и ненавидящую осужденныхъ.

Ко вотъ вкратцѣ содержаніе каждой сатиры.

Первая сатира представляетъ введеніе ко всѣлъ другемъ, перебирая харакге-
ристическія явленія римской жизни, при видѣ которыхъ сатирикъ не можетъ оста-
ваться спокойнымъ „Если нѣтъ природнаго таланта, то въ подобныхъ случаяхъ
дѣлаетъ поэтомъ негодованіе". Когда такая масса бездарныхъ поэтовъ оглашаетъ
залы публичныхъ чтеній, то почему онъ долженъ оставаться только слушателемъ?
Онъ также можетъ писать стихи и избираетъ сатиру, которой трудно не писать
въ его вреия. Нельзя не возмущаться, когда евнухи женятся, когда бывшіе

*) См. главнымъ образомъ егоВегескІе ипй спесаіе Іитепаі Вегііп, 1885. Ряббелъ
прн’гаетъ подливными лишь первыя девять сатиръ и затѣмъ условно 11-ю и 16-ю. По
черезчуръ скептическая нритиіа нъмецккго ученаго не нашла себѣ послѣдочателе?.

104*
брадобреи затмѣваютъ богатствомъ патрии.іевъ,когда бывшіеаосилыцнкп, ра№ къ
Египта стати носить пурпуръ и дѣваться всадниками, когда видишь важно ю.-
лежащимъ въ носилкахъ адвоката, составившаго состояніе политическими обмве-
віями, и слѣдующаго за ипмъ доносчика, готоваго истребить остатки рихсюі
знати, когда люди дѣлаются богатыми наслѣдниками за ночныя оргін и дѣиьп
въ жизни всякіе успѣхи, благодаря грязной связи съ богатой старухой, ша
видишь опекуна, ограбившаго своего воспитанника и заставляющаго его хп
проституціей, а себя окружившаго толпою кліентовъ, когда взяточникъ а
тель смѣется надъ своимъ осужденіемъ, услаждая свое изгнаніе роскошною жизнію
ва награбленныя деньги. Можно ли, въ виду эіихъ безобразій, спокойно оси»
вать подвиги Геркулеса или Діомеда и вообще развлекаться высокою соэзіей-
Вотъ мужъ, подставляющій свою жену богатому любовнику п яредстаюяс
щійсг спящимъ, когда овъ все видитъ; вотъ шесть рабовъ несутъ въ открншп
паланкинѣ поддѣлывателя завѣщаній, вотъ знатная матрона, отравивши свосгс
мужа и учащая своихъ родственницъ отправлять на тотъ свѣтъ своихъ суиругоп-
Если хочешь что-нибудь значить въ Римѣ, отваживайся на преступленіе. За чест-
ность тебя похвалятъ, но ты за нее ничего не получишь; преступленія же даіуп
тебѣ ном кгУья и виллы, ікхжошпые столы, старинное серебую дпагоаѣк.мя вазк
Тутъ поневолѣ сдѣлаешься сатирикомъ и станешь писать стихи!

Во второй сатирѣ, наполненной описаніемъ самаго гнуснаго развра'Ц іЭве-
налъ въ энергическихъ стихахъ преслѣдуетъ лицемѣріе людей, когорне, провой
жизнь въ возмутительныхъ оргіяхъ, дерзаютъ говорить о нравственности. Г«<гъ
готовъ бѣжать изъ Рима дальше сарматскихъ предѣловъ, за Ледовитый леш.
лишь бы не видѣть этихъ омерзительныхъ лицемѣровъ, между которыми санмг
особенно отмѣчаетъ Домиціана, предававшагося чудовищному разврату и вые-
же время издававшаго строжайшіе законы противъ безнравственность. Тзкх »
цемѣріе такъ же возмутительно, какъ еслибы „Гракхи стала жаловаться на везіущ'-
ніе1*, какъ еслибы «воръ былъ противенъ Верресу, убійца Милону, ссмбн КлсдіИ
сталъ гощрить претивъ прелюбодѣевъ, Католика гтаі ъ обьинят> Цетега. а "р.»
виры, послѣдователи Суллы, стали говорить противъ его проскрипцій*. Тру»г
представитъ себѣ сатиру болѣе ѣдкую и жгучую, чѣмъ эта полная непдомш
обвинительная рѣчь противъ разврата, соединяемаго съ лицемѣріемъ.

Въ третьей сатирѣ Ювеналъ раскрываетъ предъ нами неудобства да'
въ такомъ страшномъ городѣ, какъ Римъ, гдѣ для честнаго человъка пѣть заи-
тій, гдѣ живетъ столько грековъ и всякой сволочи, ко въ особенности грековъ,
которые стеклись сюда со всѣхъ концовъ: кто пзъ Пелокиеса, ктоьзъМайДОиа
кто еъ острововъ Архипелага, кто изъ Лидіи, кто изъ Карій. Этотъ народъ м **
мастеръ: грекъ и грамматикъ, и риторъ, к геометръ, и живописецъ, н баньщигк»м"
туръ, и канатный плясунъ, и лѣкарь, и колдунъ. Голодный грекъ все аваегь;®^
его, онъ пойдетъ и на небо*. Въ изображеніи трековъ, какъ народа порочнаго, спо-
собнаго на всякую низость, какъ прирожденнаго врага чистоты римснигъ ь[*‘
вовь, Ювеналъ неистощимъ: „этотъ искуснѣйшій въ лести людъ превозноситъ рѣчь
неуча, находить красоту у безобразнаго патрона, длинную шею изможденнаго че-
ловѣка сравниваетъ съ шеей Геркулеса, который держитъ далеко отъ Я1Ш
Антея, восхищается пискливымъ голосомъ, хуже потопаго не раздается і гогол
съ какамъ пѣтухъ клюетъ курицу.... Всѣ греки комедіанты. Ты смѣешься, оиъ
заливается смѣхомъ; если онъ видитъ слезы на глазахъ патрона, ялачеть н г^ъ,
хотя и пе чувствуетъ скорби; ты потребуешь въ зимнее время вемномэ огня
опъ надѣваетъ тубу; ты говоришь: жарко, съ него льетъ потъ... Сверхъ вѵвя
этого, для нихъ нѣтъ ничего святого и ничто не застраховано отъ ихъ пехотн, в*
мать семеігства, ни дочь-дѣвица, ни супругъ, обладающій еще моложавой наруж-
ностію, ни сынъ его, до тѣхъ лоръ сохранившій цѣломудріе; если нѣтъ этихъ
лицъ, онъ накинется на бабку своею патрона*. Гдѣ бѣдному римлянину состя-
заться съ такимъ народомъ на жизненной аренѣ? Да и стоитъ ди жить вь Римѣ,
гдѣ все такъ дорого, гдѣ такъ часто бываютъ пожары, обрушиваются дома, гдѣ
люди умираютъ отъ безсонницы. Чтобы к спать въ Римѣ, нужно быть богатымъ
человѣкомъ. А сколько непріятностей можно встрѣтить на удицѣ! Изъ оконъ тебя
ночью сЛливаюп. нечистотами, тебѣ прихсьнтся драться съ пьяными, натыкаться
на ірабителей и убійцъ.

Въ этихъ трехъ сатирахъ выразилась особенная сила сатирическаго таланта
Ювенала.

Въ ч'ялнетопоіі сатинѣ раскрывается живая ка]>тина деспотіиия, Дэмі -
ціана и низкаго пресмыкательства передъ тиранномъ государственныхъ лю-
дей, сенаторовъ. Сатирикъ нарисовалъ эту картину по поводу анекдота о необык-
новенно большой камбалѣ, пойманной вь Адріатическомъ морѣ и принесенной
рыболовомъ въ даръ Домиціану, жившему въ то время на своей атьбаиский ышѣ.
Рыба оказалась столь большихъ размѣровъ, что не нашлось блюда, на которомъ
бы можво было подать ее къ столу. „Правитель морей, сули и народовъ* созы-
ваетъ сенаторовъ на совѣщаніе по столь важному случаю. Собранные сановники
одинъ передъ другимъ истощаются въ усиліяхъ, чтобы сказать угодное „лысому
Нерону“, кань звали въ насмѣшку Домиціана.

Пятая сатира рисуетъ одну изъ самыхъ характеристическихъ стерся ь древне-
римской жилни: отношенія между патронами и кліентами, надменность первыхъ
и готовность послѣднихъ принимать, ради подачки и приглашенія къ столу, вся-
кія оскорбленія. Для желающихъ изучить особенности римскаго стола сатчра эта
представляетъ также много ивтеіюса.

Необыкновенно интересна и полна самыхъ пикантныя ь подробностей шестая
сатира, рисующая нравы римскихъ женщинъ. Поэтъ начинаетъ заявленіемъ, что,
по его мнѣнію, женское цѣломудріе существовало лишь въ золотой вѣкъ Сатурна,
а въ его время гдѣ найти женщину, на вѣрность которой можно бы было поло-
житься? Римскія матроны всегда готовы отдаться актёру, пѣвцу, даже гладіатору
Эппія, жена сенатора, бѣжала же съ гладіаторомъ въ Египетъ.. бросивъ свой
домъ, мужа, сестру, плачущихъ дѣтей и, „чтб особенно удивительно, циркъ и Па-
ркса*. Й для кого? Для безобразнаго и изуродовавшаго существа, которое плѣнило
ее только тѣмъ, что называлось гладіаторомъ. Но чтб Эппія жена сенатора! Нужно
посмотрѣть, до какого чудовищнаго безобразія дошла жена императора Клавдія,
Мессалина, убѣгавшая ночью съ супружескаго ложа въ публичный дохъ, чтобы
тамъ предаваться разврату для каждаго желающаго, получая положенную плату!
Да мужья и не требуютъ вѣрности, лишь бы жены приносили хорошее приданое.
Между разными недостатками современныхъ женщинъ особенно невыносимъ
тотъ, что онѣ корчатъ взъ себя гречанокъ. „У нихъ все по гречески.. На грече-
скомъ языкѣ они выражаютъ страхъ, гнѣвъ, радость, заботы, на немъ онѣ изли-
ваютъ всѣ тайны своего сердца. Да чего онѣ ве дѣлаютъ по-гречоекп? По-гре-
чески спятъ съ мущинами!* Не только молодыя дѣвицы, но даже и восьмидеся-
тплѣтвія старухи, и тѣ въ любовныхъ разговорахъ постоянно обращаются по-гре-
чески: Сен; *аі фоуц (жизнь и душа!). А какъ теперь женщины командуютъ мужья-
ми! Безъ всякой причины приказываетъ взбалмошная распятъ раба, в ей нельзя
протнворѣчитъ. „Положимъ, онъ ничего не сдѣлалъ; во я этого хочу, л такъ при-
казываю, моя валя пусть будетъ вмѣсто причины!* Перемѣнять по капризу мужей -
для теперешнихъ женщинъ ничего не знач:ггъ: онѣ могутъ въ пять лѣтъ выйпс
восемь разъ замужъ. Во всяксй судебней тяжбѣ можно видѣть руку женщины.
Нѣтъ такою постыднаго идя неприличнаго для женщины занятія, за которое онѣ
ве брались бы, нѣгъ такою паденія, до котораго не дошли бы онѣ, „нѣть пи-
чею, чего бы не позволила себѣ, ничего, чтб считала бы постыднымъ и богата*
женщина въ Римѣ.

Седьмая сатира говорить о печальномъ положеніи литературы, все уъовакіе
которсЙ теперь только на покровительство цезаря (Траяна). Поэты теперь уже
не находятъ себѣ поддержки въ богатыхъ людяхъ, должны удалиться изъ Рима
и поддерживать свое существованіе вульгарными занятіями. Мѣсто меценатовъ
прежняго времени заступали теперь покровители изъ вольноотпущенниковъ н акі^
ровъ, отъ которыхъ нѣтъ поддержки истинному таланту. Не лучше положеніе а
историковъ, трудъ которыхъ больше, чѣмъ трудъ поэтовъ, требуетъ временъ и
больше масла для ночника. Выгоднѣе ораторская карьера. Но хорошіе куши по-
лучаютъ только богатые адвокаты, а бѣдные, стараясь казаться богатыми, еще
болѣе разгораются. Къ краснорѣчію бѣдняка люди мало питаютъ довѣрія: какъ бы
хорошо онъ ни говорилъ, его никто не найдетъ краснорѣчивымъ. Жалко ноложе-
женіе и учителей риторики: за свою тяжелую, надрывающую грудь и однообраз-
ную работу они съ трудомъ получаютъ оть своихъ воспитанниковъ заработано»
деньги. Но еще плачевнѣе положеніе учителя грамматической школы Изъ скуд-
наго зознаіраждекія, которое гораздо ниже того, какое получаетъ учитель рито-
рики, дѣлаютъ еще иЫчзты тѣ, черезъ руки которыхъ идетъ уплата.

Восьмая сатира разсматриваетъ вопросъ объ истинномъ благородствѣ і до-
казываетъ, что обладаніе большнъ родословнымъ деревомъ, бюстами лредоні.
наполняющихъ атрій, и тому подобными признаками знатности само по себѣ к
доставляетъ бдагередгтва, если оно не поддерживается личными заслугами і
доблестямъ

Чтб родословныя значутъ? И есть ли чтб пользы, мой ТТонтикъ,
Родъ- свой отъ древнихъ вести и на видъ выставлять лица предковъ—
На колесницахъ торжественныхъ ѣдущихъ ЭмилІановъ,
Курісвъ лишь половинки, безплечаго съ ними Корвина,
Тутъ же и Гальбу. который стоитъ безъ ушей и безъ носа?

Есля чтб пользы тебѣ па пространной своей родословной

Видѣть Корвина, а дальше диктатора н закопченныхъ

Кенвилъ начальниковъ вѣтвью большою сближать межъ собою,
Если ты дурно живешь предъ Лепидами? Чтб тебѣ въ бюстахъ
Столькихъ героевъ, когда ты всю ночь на пролетъ не стыдишься
Въ кости играть, если спать ты ложишься съ восходомъ
Солнца, когда твои предки знамена и станъ поднимали?
Чтб большой жертвенникъ Фабію и Аллобрсгиковъ имя,
Если, рожденный въ семьѣ Геркулесова рода, онъ жаденъ,
Если пустой человѣкъ снъ и сл&бже овцы эвганойской?

Если ояъ, нѣжную кожу шлифуя хатанскою пемзой,

Предковъ своихъ выставляетъ запачказгыхъ и, отравитель,
Родъ свой несчастный безчеститъ своимъ смерзптельиымъ бюстомъ?
Хоть восковыя фигуры и весь разукрасятъ твой атрій,
Но благородство тебѣ дастъ одна только личная доблесть.

 чьлмп С'йхам.і ііаѵн іиетея эта саюрз, въ потеря^ авторъ ьъ параллель по-
зорио носящимъ свои древнія имена аристократамъ, выставляетъ не мало ляпъ пе
латнаго происхожденія, которыя украсили своимп именами римскую исторію, в
въ заключеніе говоритъ:
Лучше хочу, чтобъ отецъ твой Перейть былъ, лишь только бы самъ ты
Былъ на Ахилла похожъ и владѣлъ бы оружьемъ Вулкана,

Чѣмъ чтобы іы быль похожъ па Ѳерепта, родясь отъ Ахилла.

Впрочемъ, иди ты все дальше и дальше искать свое имя

И ты узнаешь, что родъ твой идетъ отъ безславнаго мѣста:

Кто бы онъ ни былъ, первый изь предковъ твспхъ, все же былъ онъ '
Или пастухъ, иль другой кто, чего и сказать не хочу я.

Девятая сатгра. весі ка носкромлаго содержанія, разіъазмъаег- одну изъ
омерзительнѣйшихъ чертъ нравовъ большаго города, гдѣ встрѣчаются люди, жи-
вущіе самими постыдными средствами.

Десятая сатира, равно какъ и послѣдующія, философскаго содержанія. Тутъ
разсуждастся на темы отчетности людскихъ пожеланій, объ умѣренности въ пищѣ
и питіи, о дѣйствіи примѣра, о суевѣріяхъ. Послѣдняя, шестнадцатая, говорить
о зре:іму-ци:твахь военнаго званія.

Изъ представленнаго вкратцѣ содержанія сатиръ видно, какъ
глубоко опѣ захватываютъ общественную и домашнюю жизнь Рима
въ эпоху паденіи. Сатиры эти были писаны въ періодъ возрожденія
римской литературы при Нервѣ и Траянѣ, а послѣднія даже при
Адріанѣ; но историческія липа, выводимыя сатирикомъ на позоръ,
принадлежатъ первому столѣтію имперіи, времени Клавдія, Нерона
и Домиціана. Особеннымъ, жгучимъ негодованіемъ пылаетъ его са-
тира, когда рѣчь заходитъ о Домиціанѣ, при которомъ надобно было
дрожать за жизнь, «говоря правду о дождливой погодѣ, лѣтнихъ жа-
рахъ или о ненастной воспѣ»; низость, пресмыкательство, чудовищ-
ность разврата этого времени, на которое падаетъ зрѣлый возрастъ
поэта, ироведеппый въ молчаніи, и вызвали всю остроту его слова,
всю ѣдкость, всю безпощадность ѳго сатиры. Но, давъ себѣ обѣ-
щаніе касаться только умершихъ, или, какъ онъ выражается, только
«тѣлъ, прахъ которыхъ покоится вдоль Фламиніевой и Латинской до-
рогъ >, онъ нѳ могъ оставаться спокойнымъ къ мрачнымъ сторо-
намъ переживаемаго имъ настоящаго, которое, будучи наслѣдіемъ
прошлаго, представляло въ сущности тоже паденіе нравевъ и тоже
безотрадное зрѣлище разлагающейся общественной и частной жизни,
какъ и ужасное время господства тирановъ въ родѣ Нерона и До-
миціана. Современники появленія его сатиръ, римляне времени
Траяна и Адріана, пѳ могли не видѣть самихъ себя въ предлагае-
мыхъ икъ картинахъ пошлости и гнусныхъ пороковъ и быстро схва-
тывали ианевп ка живыя ; пинаете, прикрытыя именами временъ
минувшихъ. На это имъ указывала и самая живость изображенія, и
та горячность, съ какою поэтъ клеймилъ позоромъ умершихъ, напа-
дая на нихъ такъ, какъ можно относиться лишь къ язвамъ пережи-
ваемой эпохи. Этимъ и объясняется вражда къ сатирику, имя кото-
раго тщательно умалчивается совремептіымп писателями (кромѣ Мар-
ціала)—вражда, имѣвшая своимъ послѣдствіемъ удаленіе ѳго изъ Рима
и, какъ все заста.зляетъ думать, даже смерть въ изгнаніи. Ювена-
ловъ не выноситъ ннпакоо порочное общество.

Ювеналъ представляетъ собой, безспорно, одинъ изъ труднѣй-
шихъ талантовъ въ римской литературѣ и нѳ уступаетъ въ избран-
номъ имъ родѣ поэзіи ни одному изъ предшественниковъ. Начатая
въ бурный періодъ республики Луциліѳкъ, сатира, смѣлая и откро-
венная подъ перомъ своего основателя, мягкая, сдержанная, свѣт-
ская зъ вѣкъ высшаго литературнаго развитія Рима, у Горація, мрач-
ная и скорбная въ періодъ развитія деспотизма при Неронѣ, у Пер-
сія, она является у Ювенала во всей своей неумолимой ѣдкости,
настоящимъ бичомъ порочныхъ нравовъ, дошедшихъ до чудовищ-
наго проявленія подъ столѣтнимъ гнетомъ цезарскаго самовластія.
Источникъ этой сатиры—не борьба со зломъ, еще подлежащимъ ис-
правленію, какъ это было во времена Луцилія, не простое осмѣяніе
уродливыхъ или комическихъ явленій, руководившее перомъ Горація,
не жажда проповѣди высшихъ нравственныхъ истинъ, которая вдох-
новляла Персія, а прямо негодованіе на общество, исказившее въ
себѣ всѣ добрые инстинкты, забывшее всѣ великія проданія преж-
няго славнаго времени, одинаково попирающее какъ законы при-
роды, такъ и требованія гражданскаго и семейнаго долга. Ювеналъ
представляетъ намъ самый полный, наиСолТе отчеканенный типъ
римскаго сатирика. Въ немъ сатира, какъ бичъ общественныхъ по-
роковъ, сказала свое послѣднее слово. Ни одинъ римскій писатель
нѳ доходилъ до такого пламеннаго выраженія возмущеннаго чув-
ства, до такого безпощаднаго обнаженія человѣческой гнусности,
до такой яркости красокъ въ изображеніи нравственнаго паденія,
наконецъ до такого грознаго негодованія, придающаго сатирѣ и силу,
и своего рода величіе. Стиль Ювенала, колоритный и сильный, какъ
нельзя болѣе соотвѣтствовалъ принятой имъ па себя задачѣ и, не
смотря на доходящую въ иныхь случаяхъ до послѣдней крайности
смѣлость выраженія, какъ и на употребленіе, согласно духу времени,
риторическихъ средствъ для усиленія впечатлѣнія, обладаетъ достоин-
ствами, свойственными только великимъ писателямъ. Въ немъ к сила,
и гибкость, и легкость, и яркость, и стремительность, и комическая
насмѣшливость, и высокія ноты истинно трагическаго тона. Мы счи-
таемъ Ювенала писателемъ, вполнѣ достойнымъ стоять рядомъ съ
Тацитомъ, его современникомъ, родственнымъ ему не только по
литературному, но и до гражданскому духу. Съ Тацитомъ раздѣлялъ
Ювеналъ п ненависть къ политическому строю, введенному Августомъ,
и недовольство современнымъ состояніемъ общества, и любовь къ
республиканскому прошлому *).

♦) Ученая литература о Ювеналѣ на Западѣ весьма знічнтедьна. ІИ. Германіи ома
ІИ. ВиаЦиіі (щи»1) періодъ упсыі лирмуры.

Эпоха Нервы и Траяна бьыя временемъ послѣдняго разцвѣта
римский литературы. По смерти Тацита, Плиттія и Ювенала, произ-
водительная сила литературнаго творчества въ римскомъ народѣ на-
чинаетъ быстро изсякать, литературное движеніе останавливается,
безсиліе писателей произвести что-либо новое и жизненное увели-
чивается, вкусъ къ изящному пропадаетъ, все больше и больше по-
лучаетъ преобладаніе наклонность къ техническому знанію, къ су-
хой и педантической учености, къ бездушной версификаціи. Ери та-
комъ положеніи вещей Римъ скоро теряетъ обаяніе литературнаго
центра, провинціи ведутъ литературную жизнь на свой страхъ, уро-
дуя языкъ и все болѣе и бслѣѳ уклоняясь отъ образцовъ литературы
классическаго времени. Такое вполнѣ печальное состояніе представ-
ляетъ римская литература уже въ концѣ второго вѣка нашей эры,
а въ третьемъ вѣкѣ, поддерживаемое внѣшними затрудненіями рим-
скаго государства и видимымъ разложеніемъ римскаго духа, подъ на-
тискомъ восточныхъ идей и подъ управленіемъ императоровъ инород-
ческаго происхожденія, это состояніе становится уже вполнѣ безпомощ-
нымъ. Наиболѣе видными писателями въ РимЬ являются пришлые
греки, которые пишутъ по-гречески, увлекая за собою къ тому же
и римскихъ писателей- Собственно римская литература сосредоточи-
вается въ безвкусныхъ трактатахъ грамматиковъ, риторовъ, коммента-
торовъ, въ трудахъ историковъ-эпитоматорсвъ или въ подражательныхъ
произведеніяхъ поэтовъ, заботящихся лишь о внѣшней правильности
(языка и стихосложенія). Но а тутъ движеніе къ концу третьяго
столѣтія останавливается, обнаруживая крайнее обѣдненіе умствен-
ныхъ силъ и способности управиться съ имѣющимся въ рукахъ ма-
теріаломъ. Только одна юриспруденція, которая, выставивъ во вто-
ромъ вѣкѣ цѣлый рядъ замѣчательныхъ представителей, особенно въ
носить по преимуществу филологическій харавтеръ Литературною, нравственною и по-
литическою стороной сатирика особенно мнего занимались во Фраигіи. Изъ сочиненій
этою характера за послѣднее время, прежде всего, нужно указать на Видаля-. Лиѵеиаі
еі нее ваіігез. Рагіз 1870 (2-е нзд.). Много хорошихъ страницъ сосьящево Ювеналу вь
раньше указанныхъ сочиненіяхъ Марта (Ъез ігогаіізіез зосз і’етріге Котаіп) е Га-
стона Ъ'уасъс (Е’оррозіііоп зоиз Іез Сёзагз). Бъ русской литературѣ аежно указать
сочиненія о Ювеналѣ: Благовѣщенская, Ювеналъ. Двѣ публичныхъ лекціи. Спб. 1860 г., и г.
Нагуевпаго, Римская литература г, Ювеналъ. Мвтаьа, 1879. Сюда вошли результаты н
предыдущихъ, мелкихъ работъ этого автора о Ювеналѣ. Главное критическое изданіе
Ювенала зринадлежагь Отто Яну (Бердикъ 1851); ори немъ и дрехнія схоліи. Изъ изданій
съ комментаріями модно отмѣтить—съ датиисккми: Русерти (Лейпц. 1819 в 1820); съ
вѣгецкимі: Зибольда (ЛеЯпц. 1858) в Вейднера (Лейіц. 1873); съ англібсвикп: Джока
Льюиса (Лондонъ, 1873). Изланід Зибольда и Льюиса съ переводомъ. Изъ французахъ пе-
реьсдсьъ новѣйшій Резроів (Парижъ, 1873, у Гашета).
лиці Юліана, Помпонія и Гая, произвела въ третьемъ вѣкѣ Пали-
ніана, Ульпіана и Павла, напоминаетъ еще о существованіи иззѣст
пой высоты римской образованности, имѣющей силу бороться съ
умственнымъ и государственнымъ разложеніемъ. Собственно въ ли-
тературномъ отношеніи Римъ уступилъ движеніе провинціямъ—сна-
чала сѣверной Африкѣ, а потомъ и Галліи, начавшей изобиловать
риторскими школами и произведшей значительную литературу панеги-
риковъ, образцомъ для которыхъ служило извѣстное произведеніе
Плинія Младшаго. Въ четвертомъ столѣтіи происходитъ вь государ-
ственной и религіозной жизни Рима переломъ, имѣвшій для даль-
нѣйшей судьбы его огромное значеніе. Сначала гонимое и скрываю-
щееся, но не смотря на то, подъ вліяніемъ постояннаго ослабленія
античнаго духа и объединенія древняго міра въ римской имперіи, все
болѣе и болѣе распространявшееся, христіанство получило со вступле-
ніемъ въ управленіе Константина право гражданства, а вскорѣ было
объявлено и господствующею рилитіѳй. Вмѣстѣ съ тѣмъ столица все-
мірной имперіи быка перенесена въ Константинополь. Оффиціальною
побѣдой христіанства нанесенъ былъ ударъ, поколебавшій культуру
греко-римскаго міра въ ея основаніяхъ. Перенесеніемъ столицы на Бос-
форъ была отнята у Рима и Италіи сила государственнаго центра
всемірной имперіи. То и другое обстоятельство не замедлило отра-
зиться сильнѣйшимъ образокъ на литературѣ, какъ Представитель-
ницѣ умственнаго движенія и настроенія. Въ четвертомъ столѣтія
по Р. X. господствующее положеніе между латинскими писателями
заняли лица христіанскаго исповѣданія, и христіанская литература,
имѣвшая въ предыдущемъ вѣкѣ Минуція Феликса, Тертулліана, Ки-
пріана, а въ теченіе трехъ первыхъ десятилѣтій четвертаго вѣкаЛак-
тапп.ія, украшается теперь именами Амвросія, Іеронима и Августина,
которымъ языческая литература не могла противопоставить ничего
равнаго между современниками. Правда) ударъ, нанесенный духу
древней образованности, на первый разъ какъ бы вызвалъ ея по-
слѣднія силы на борьбу за существованіе и тѣмъ произвелъ нѣкоторое
оживленіе въ угасающей литературѣ древняго Рима; но борьба была
далеко неравная. Языческіе писатели, послѣ проявленія усилій за-
щитить духъ и форму старой культуры лъ борьбѣ съ новой религіей
и новымъ литературнымъ направленіемъ, должны были псневагѣ
сокращаться въ числѣ и въ пятомъ столѣтіи едва проявляютъ при-
знаки жизни. Нашествіе варваровъ,' покончившихъ и съ самымъ
существованіемъ римской имперіи на Западѣ, было послѣднимъ уда-
ромъ, нанесеннымъ старому Риму и всей его литературной жизни.
Въ шестомъ столѣтіи замолкаютъ и послѣдніе голоса латинской лите-
ратуры, нами разсматриваемой. Подъ напоромъ завоевмтелѳй-варваровъ
погибла на Засадѣ умственная жизнь древности, а вслѣдъ затѣмъ утра-
тился изъ живого обращенія и латинскій языкъ, связавшій въ одну
родственную семью народы Италіи, Галліи и Испаніи, всѣ стали
говорить на мѣстныхъ діалекталъ, изъ которыхъ развились совре-
менные языки романскаго племени, языкъ римскихъ писателей сдѣ-
лался языкомъ исключительно книжнымъ, языкомъ школы и церкви,
а съ нимъ окончила свое существованіе и римская литература. По-
слѣднимъ писателемъ, относящимся къ древней литературѣ, считается
севильскій епископъ Исидоръ (570—640), оставившій, кромѣ бого-
словскихъ, сочиненія по исторіи и древностямъ. Но зто уже пред-
ставитель нѳ живой, а школьной литературы, которую можно вести
и дальше седьмого столѣтія.

Таковъ былъ, въ краткихъ словахъ, ходъ паденія и смерти рим-
ской литературы. Но э-го паденіе было продолжительно: оно обни-
маетъ періодъ по меныпей мѣрѣ въ четыре столѣтія. Опо началось
при Адріанѣ (117 по Р. X.), пережило послѣдняго римскаго импе-
ратора Ромула Августула (476) и копецъ западной римской имперіи,
расхищенной по частямъ уже давно наступавшими на нее герман-
скими племенами: готами, вандалами, бургупдами, франками и пр.
Римская литература пала быстро съ той высоты, на которой она
стояла еще въ правленіе Траяна, но уцирала долго, нѣсколько сто-
лѣтій находясь въ какой-то агоніи. Слѣдить за состояніемъ згой
агоніи шагъ за тагомъ было бы до крайности утомительно. Поэтому
мы, остановившись подробнѣе на первой стадіи упадка литературы,
не лишен ной еще слѣдовъ умственной жизни 'Граянова вѣка, должны
ограничиться лишь краткими н общими указаніями на литературныя
явленія, слѣдовавшія за вѣкомъ Антониновъ, яе дѣлая въ этомъ от-
ношеніи исключенія и для христіанской литературы, которая, строго
говоря, почти выходитъ изъ границъ обозрѣнія литературной жизни
древняго Рима.

По смерти Тацита, Плинія и Ювенала, главнымъ представите-
лемъ римской литературы остался Светоній, близкій другъ Плинія и
товарищъ его въ литературныхъ занятіяхъ. Полное имя его было Г.
Светоній Транквиллъ. Время его первой юности падаетъ на прав-
леніе Домиціана. При Траянѣ оиъ, по ходатайству Плинія, получилъ
должность трибуна. При Адріанѣ ояъ былъ секретаремъ императора,
во былъ уволенъ ОТЪ ДОЛЖНОСТИ, вмѣгѣ съ многими другими при-
борными, за недостатокъ уваженія къ императрицѣ въ отсутствіе
императора. Но настоящимъ его призраніеиъ были книжныя занятія.
Получивъ тщательное образованіе, о которомъ свидѣтельствуетъ
и его обширная литературная дѣятельность, онъ самъ содержалъ
нѣкоторое время грамматическую школу и, составивъ себѣ кое-какое
состояніе, продолжалъ усиленно предаваться литературнымъ за-
нятіямъ. Дошедшія до насъ его сочиненія но обнаруживаютъ
въ немъ большого литературнаго дарованія, но какъ эти со-
чиненія, такъ и отрывки потерянныхъ свидѣтельствуютъ, что онъ
былъ человѣкъ необыкновенно начитанный и тщательный собира-
тель свѣдѣній стЕссігі-едыто римской исторіи, литературы, древно-
стей и замѣчательныхъ личностей ученаго и литературнаго міра
Рѳзультатомъ его разысканій и изученія минувшихъ временъ было
множество сочиненій, изъ которыхъ 'намъ остались лишь біографія
12 императоровъ (Ѵііаѳ ХП ітрегакогшп), написанныя имъ уже по уда-
леніи отъ двора Адріана, книга о знаменитыхъ грамматикахъ (ІлЪег
бе іІІш&гіЬиз ?гатта*ісі&), остатокъ сочиненія о знаменитыхъ риторахъ
(бе С1&П8 гЬѳіогіЬчз) и нѣсколько біографій римскихъ поэтовъ (Те-
ренція, Горація, Персія, Лукана, Ювенала) и, сверхъ того, крат-
кая біографія Плинія Старшаго. Эти біографическія свѣдѣнія о рим-
скихъ грамматикахъ, риторахъ, поэтахъ принадлежали, пакъ слѣдуетъ
думать, его большому сочиненію О знаменитыхъ людяхъ (ре ѵігб
іііизігіЬиз), которымъ пользовался бл. Іеронимъ въ своихъ прибав-
леніяхъ къ хроникѣ Евсевія и которое въ полномъ своемъ видѣ за-
ключало, по всей вѣроятности, также отдѣлы объ ораторахъ, исто-
рикахъ и философахъ. То, чтб сохранилось и дошло до насъ изъ
этого большаго сочиненія, представляетъ во многихъ случаяхъ оче-
видные отрывки, взятые изъ большого сочиненія Светонія и иска-
женные позднѣйшими вставками: таковы сохранившіяся біографіи
поэтовъ. Изъ отдѣла о риторахъ сохранился одинъ небольшой кло-
чекъ, изъ отдѣла объ историкахъ только коротенькая біографическая
замѣтка о старшемъ Плиніѣ; чтб же было написано объ ораторахъ
и философахъ, погибло до послѣдняго слова.

Изъ всей огромной массы *) историческихъ, нравоописатель-
ныхъ и археологическихъ сочиненій, писанныхъ частію по-гречески,
до насъ дошло капитальное сочиненіе Светонія «Двѣнадцать біографій
римскихъ цезарей» (ѴііаеХПітрегаѣогит), отъ Юлія Цезаря до Доми-
ціана включительно. Біографіи эти представляютъ какъ множество
интереснѣйшихъ, часто интимнѣйшихъ свѣдѣній изъ жизни рим-
скихъ императоровъ перваго вѣка нашей эры, дополняя историковъ
и моралистовъ и вводя насъ въ ближайшее знакомство съ частными
и семейными нравами императорскаго дома. Это—біографіи въ соб-
ственномъ смысла слова, гдѣ рѣчь идетъ о воспитаніи, характерѣ,
привычкахъ, особенныхъ событіяхъ частной и общественной жизни
описываемаго лица, о его достоинствахъ и недостаткахъ, о преступ-

♦) Отрывки и остатки потсрявігихсл сочиненій Светонія собраны въ изданіи 2ті^-
ферѵиШа: С. Внеіопі ТгяіідиіШ ргаеіег С&сзагшп ІіЬгоз геіідаае. Ееірыд/ІЗбО.
лѳеіяхъ, распущенности или воздержности, съ прибавленіемъ ходив-
шихъ въ обществѣ анекдотовъ, литературныхъ пасквилей, наконецъ
о болѣзни, смерти и погребеніи. Данныя, характеризующія изобра-
жаемую личность, Светоній располагаетъ безъ всякой строгой связи,
не заботясь о хронологіи, а соединяя ихъ въ рубрики, относящіяся къ
разнымъ сторонамъ нравовъ, дѣятельности или событій. Разсказъ
сжатъ, отличается простотой и ьсѣмв признаками достовѣрности.
Светоній черпалъ свои свѣдѣнія изъ хорошихъ источниковъ, какъ
литературныхъ, такъ и архивныхъ, пользованіе котовыми было ему
доступнѣе, въ качествѣ секретаря Адріана, чѣмъ кому-либо другому.
. У него были подъ руками документы и записки, нѳ бывшія до
тѣхъ поръ ни въ чьемъ употребленіи, и онъ пользовался ими съ
крайней добросовѣстностію, но выдавая ничего сомнительнаго за
достовѣрное и различая слухъ и анекдотъ отъ положительно уста-
новленнаго факта и извѣстія. Все сочиненіе написано тономъ спо-
койнымъ, безъ всякаго личнаго предубѣжденія иля пристрастія. Ав-
торъ смотрѣлъ на свою задачу лишь съ точки зрѣнія повѣствова-
тель ней, стараясь собрать сколько возможно больше извѣстій, харак-
теризующихъ личность, нѳ гнушаясь самыми мелочными изъ нихъ
и съ одинаковымъ равнодушіемъ повѣствуя, какъ о выдающихся
актахъ государственной дѣятельности того или другого императора,
такъ и объ его скандальныхъ похожденіяхъ, и нѳ стѣснись при этомъ
пикакою откровенностью. Въ этомъ отношеніи выдающееся мѣсто
занимаетъ описаніе жизни Тиберія па островѣ Капреяхъ (Капри),
изобилующее подробностями, грязи которыхъ не превосходятъ и кар-
тины ноавовъ у Потронія.

Въ дошедшемъ до насъ историческомъ сочиненіи Светонія ви-
дѣнъ писатель, не обладающій ни широкимъ историческимъ круго-
зоромъ въ пониманіи событій, ни тонкимъ психологическимъ анали-
зомъ при разсмотрѣніи личныхъ мотивовъ къ дѣйствію въ выводи-
мыхъ имъ на сцену историческихъ дѣьтеляхъ, но тщательный въ
работѣ, добросовѣстный въ изслѣдованіи и трезвый въ изложеніи.
Все показываетъ, что снъ прошелъ хорошую литературную школу и
принадлежитъ, но своему образованію, времени, когда цѣнилось въ
писателѣ изученіе предмета, а нѳ одно его блестящее изложеніе -
Другой историкъ времени Адріана, Юлій Флоръ, нѳ представляетъ
уже въ себѣ достоинствъ предшествующей эпохи и явно свидѣтель-
ствуетъ, что римская литература вступила въ періодъ паденія. Юлій
Флоръ предпринялъ задачу обозрѣть вкратцѣ семьсотъ лѣтъ римской
истеріи, чтобы показать, что не было на землѣ народа, подобнаго
римскому по величію подвиговъ, какъ ве было на свѣтѣ государства,
равняющагося по величинѣ римской имперіи. Но для этой цѣли
авторъ не нашелъ нужнымъ познакомиться съ предметомъ хотя бы
на столько, чтобы пе дѣлать множества непростительныхъ промаховъ
какъ въ самой исторіи, такъ, въ особенности, въ геоірафи и хронологія.
При своемъ обозрѣніи хода римской исторіи, ояъ руководился преи-
мущественно Ливіемъ, но у него не хватаю умѣнья передать вѣрю
даже главные факты, заимствуемые имъ изъ объемистаго труда пазь*
римскихъ истераяоьь. О критикѣ же е самчстоательюк’. изуинія
предмета въ книгѣ его нѣть и помина. Въ сущности сочиненіе Фт
нѳ исторія, а декламація на историческую тему, хотя и носить за-
главіе < Сокращенія* исторіи Тита Ливія (Ерііошае 4е Тііо Ьіѵіо ЬеІ-
Іогиш ошпіпт апгогпт БСС ІіЬгі И).

Флоръ раздѣлилъ свое болѣе риторическое, чѣмъ историческое о
чиненіе на двѣ книги, въ каждой изъ которыхъ онъ разсм&триваеп
ходъ римской исторіи по войнамъ. Разсматривая, по собственныхъ
ею глевамъ, жизнь римскаго народа, какъ живнь отдѣльная чело-
вѣка, онъ отдѣляетъ въ ней четыре возраста или четыре періода-
Первый возрастъ, дѣтство, составляетъ періодъ царей, на коюрыі
онъ полагаетъ круглымъ числомъ двѣсти-пятьдесятъ лѣтъ; кфі
возрастъ, отрочество, или, лучше, первая юность (а^піезсепіи) из-
минается основаніемъ республики и составляетъ также двѣстн-іют-
десять лѣтъ, въ теченіе которыхъ, какъ говоритъ авторъ, ршкй
народъ подчинилъ себѣ Италію; третій возрасть, молодость и
начавшійся временемъ пуническихъ войнъ и доходящій до Августъ,
обнимаетъ двѣсти лѣтъ; четвертый, возрасть старости, простирасти
до времени автора, когда, по ею словамъ, старость зацвѣла сйоы
юностью. Любя круглыя цифры, авторъ и этотъ періодъ также опре-
дѣлаетъ безъ малаго въ двѣсти лѣтъ. Въ первой книгѣ, начиняо-
щейся Ромуломъ, Флоръ почти исключительно обозрѣваетъ внѣшни
войны, какія велъ римскій народъ, какъ въ Италіи, такъ и з» м
предѣлами, заключая войной Красса съ парѳянами и оканчивая ?«
сужденіемъ, какъ подъ вліяніемъ завоеваній заморскихъ странъ рп-
ляиѳ подверглись пэрчѣ нравовъ, которая привела ихъ къ грвждм-
скимъ междоусобіямъ. Во второй китѣ авторъ, начавъ повѣство-
ваніе съ законовъ Гракховъ, занимается уже по преимуществу вкѵт-
ренними войнами, но, перебравъ ихъ, снова переходитъ къ внѣияпб
* и зікхюч-іеть г се сочиненіе миромъ, в,»дворсяньгь ь Августахъ *).

Историческое значеніе Флорова сочиненія ничтожно. Для 581
ксмстьа съ римскою исторіей онс могло служить только въ среди*
вѣка, когда ото дѣйствительно много читали ради его краткости»
риторическаго характера. Въ нашо же время оно можетъ сіуя^п
лишь краснорѣчивымъ доказательствомъ, что еще при Адріанѣ про®

*) Главное критическое изданіе Юліи Флора принадлежитъ Отто Яву (Лейпитп,
всдительпость въ области римской исторіографіи кончилась, что
римскіе историки вступили на путь эпитоматорства, не нуждающа-
гося ни въ какомъ самостоятельномъ изученіи и старающагося при-
крыть скудость образованія риторическимъ разглагольствованіемъ.

Въ Юліѣ Флорѣ мы имѣемъ писателя, но богатаго мыслями я
бѣднаго познаніями, ио всс іаки продолжавшаго въ стилистическомъ
отношеніи преданія перваго вѣка имперіи. Проза его носитъ яркій
риторический лолсрнп, и сильно отзывается декламаторскимъ харак-
теромъ эпическихъ произведеній серебрянаго вѣка. Особенно замѣтны
слѣды изученія Лукана, «Фарсалія» котораго нѳ разъ давала автору
«Сокращенія* исторіи Тита Ливія образцы для удачнаго подражанія.
Проходитъ нѣсколько лѣтъ послѣ обнародованія сочиненій Светонія
и Флора, и во главѣ римской литературы становится писатель, ко-
торый рѣзко возстаетъ противъ утонченной литературной манеры се-
ребрянаго вѣка и вводитъ въ употребленіе педантическій и тяжелый
стиль, основанный на подражаніи языку до-классической эпохи. Этотъ
неудачный преобразователь литературнаго стиля былъ риторъ Фрон-
тонъ.

М. Корнелій Фронтонъ былъ африканецъ, родомъ изъЦирты
(нын. Константина). Время его рожденія въ точности неизвѣстно,
равно лакъ и, то гдѣ онъ получилъ образованіе— на родинѣ ли, въ
Александріи ли или, въ другей г, мѣсті. Мы видимъ егс еще въ
правленіе Адріана дѣйствующимъ съ успѣхомъ въ Римѣ въ каче-
ствѣ учителя краснорѣчія (ритора) и адвоката, и затѣмъ еще въ
большей чести при императорѣ Антонинѣ Піѣ, питавшемъ къ нему
особенную склонность. Въ это время онъ достигъ высшихъ государ-
ственныхъ почестей (въ 143 г. онъ былъ исчтеиъ званіемъ консула) и
занялъ первенствующее положеніе въ римской литературѣ. Между
своими мяо гочнеле иными у•тониками онъ считалъ обоихъ дѣтей (по
усыновленію) императора, М. Аврелія и Л. Вера. Благодаря своему
гуманному направленію и мягкому характеру, онъ умѣлъ всѣмъ вну-
шить къ себѣ любовь и уваженіе. Трогательная дружба, которую со-
храняли къ нему его ученики, и между ними М. Аврелій, не пе-
рестававшій отпсситт ся къ нему почтительно и будучи -пепг пато-
ромъ, служитъ краснорѣчивымъ свидѣтельствомъ обаянія его нрав-
ственной личности, а образованіе цѣлой школы послѣдователей (Кгоп-
іопіаві) безспорно говоритъ съ одной стороны объ ѳго выдающемся
умѣ, съ другой—о хорошихъ свойствахъ его, какъ учителя.

При томъ упадкѣ, въ какомъ находилась римская литература въ
вѣкъ Антониновъ, Фронтонъ представляетъ собой, безспорно, весьма
крупнаго литературнаго дѣятеля, наложившаго свою печать на ли-
тературный вкусъ современниковъ. Бѣда лишь въ томъ, что эта
печать ясно с.вядѣтнльствовала о печальномъ времени. Его стремле-
ніе чротяві і дѣйствовать продолжавшему господіггвѵьать направленію
Сенекъ, было законно, а желаніе возвратить латинской рѣчь преж-
нюю простоту и естественность какъ нельзя болѣе похвально; но
духъ, которымъ онъ хотѣлъ оживить римскую литературу, не имѣлъ
никакой животворной силы. То былъ духъ сѣдой старины, поворотъ
къ которой могъ быть произведенъ на-врекя искусственными сред-
ствами, по удержатъ литературнаго паденія былъ нѳ въ состоянім-
Фрснтону не только нѳ нравилась бойкая, остроумная, смѣлая
въ оборотахъ и блестѣвшая тонкими риторическими красками рѣчь
Сенеки, но ему не была по душѣ и стройная въ расчлененіи сво-
ихъ благозвучныхъ періодовъ рѣчь Цицерона. Онъ любилъ и застав-
лялъ изучать своихъ учениковъ, по преимуществу писателей до-клас-
сическаго періода—Эннія, Плавта, Катона, Г. Гракха и лишь тѣхъ
"Есателей пицероновгкоЛ эпохи, въ ясыкЬ которыхъ сохранило
еще много старинной окраски (Лукреція, Либерія, Саллустія). Въ
результатѣ этого движенія въ сіорепу старинныхъ поэтовъ и просы*
ковъ было нѳ только оживленіе знакомства съ архаическимъ періо-
домъ литературы, но и вообще съ римскою древностью въ обпсш
права, обычаевъ, преданій, въ особенности же языка. Нробудиеа
особенный вкусъ къ антикварной учености и къ грамматическихъ
занятіямъ и преніямъ. Но рядомъ съ зтимъ антикварно-гр&ммаіѴ'
чѳскимъ направленіемъ тогдашнихъ писателей, не возникало ника-
кого пробужденія въ области литературнаго творчества. Изученіе
старины нѳ возбуждало талантовъ, грамматическія студіи нѳ при
дали новой жиэпи литературному языку и нѳ спасла его отъ даль-
нѣйшаго упадка. Время Фронтона выработало стиль, которому еще
въ древности придавали названіе «сухого», такъ какъ онъ лишенъ
былъ и цицероновской полноты, и колоритности серебряной латыни,
стиль тяжелый, педантическій, годный пожалуй для ученой, въ осо-
бенности направленной на антикварныя изслѣдованія, прозы, не
плохо идущій къ краснорѣчію и явно враждебный свободному лите-
ратурному творчеству.

Свое литературное направленіе Фронтонъ проводилъ въ жизнь
и школьными уроками, и своими рѣчами, и грамматическими сочи
аѳіЕяки, и риторическими тпактятаии, л яислмсллт. и разг аіс родя
сочиненіями. Но до насъ дошло отъ него нѳ много. Сохранилась часть
его переписки съ И. Авреліемъ и съ Л. Неронъ, сохранился (не вполнѣ)
его трактатъ <0 краснорѣчіи», посвяшѳнкый И. Аврелію, въ кото-
ромъ онъ разсуждаетъ о краснорѣчіи сравнительно съ нелюбимо*
имъ философіей, отрывокъ трактата «О рѣчахъ», адресованный также
И. Аврелію, отрывокъ о «Началахъ исторіи», рядъ писемъ «къ
друзьямъ», нѣсколько писемъ на греческомъ языкѣ и нѣсколько
отрывковъ другихъ сочиненій ничтожнаго значенія *).

Время Антоняновъ, именно время правленія Антонина Пія
(138—161) и Марка Аврелія (161—180) принадлежитъ къ счастли-
вѣйшимъ временамъ римской исторіи и считается золотымъ вѣкомъ
имперіи. Никогда пе возсѣдали ра престолѣ люди гюлѣе мудрые,
гуманные, справедливые и безупречные въ общественной и въ част
ной жизни, какъ въ эти сорокъ-два года человѣческой исторіи. Это
было время гражданскаго мира и спокойствія, время полной закон-
ности и мудрости въ управленіи, время славы имперіи, успѣшно
отбивавшей нападенія внѣшнихъ враговъ на ея границы, наконецъ
время особеннаго почета для пауки и для философской мысли. Оба
императора подавали собой примѣръ стремленія къ совершенству, и
въ силу того одинъ изъ нихъ получилъ прозвище <Благочестиваго»,
а друтой—«Философа». Казалось, не было въ римской исторіи мо-
мента, болѣе благопріятнаго для процвѣтанія литературы, для пра-
вильнаго развитія творческихъ талантовъ. Но на самокъ дѣлѣ было
пе совсѣмъ такъ. Таланты не появлялись, творчества было мало.
Процвѣтали ученыя занятія, особенно въ области грамматиче-
скаго изученія и въ области права. Для ученой постановки этого
послѣдняго зпоха Антониновъ была даже, можно сказать, класси-
ческимъ вѣкомъ, особенно прославленнымъ трудами Гая, автора
«Институцій», г. е. введенія въ правовѣдѣніе, труда, легшаго въ
основаніе знаменитыхъ «Іпзіаіиііопѳз» Юстиніанова времени. Но ли-
тература въ собственномъ смыслѣ играетъ въ это врется очень пе-
чальную роль. Ни въ исторіи, ни въ краснорѣчіи мы нѳ можемъ
указать сколько-нибудь значительнаго имени. Дѣйствовавшіе въ одно
время съ Фронтономъ риторы Антоній Юліанъ, Фаворинъ, не го-
воря объ Иродѣ Аттическомъ или Мараѳонскомъ, писали по-гречески,
историки Ампелій и открытый въ пятидесятыхъ годахъ 1'рапій Ли-
дипіанъ едва заслуживаютъ упоминовенія, а александрійскій уроже -
нецъ Аппіанъ, писавшій по-гречески, принадлежитъ нѳ латинской
литературѣ. Упадокъ римскаго и латинскаго языка видимо отразился
и въ томъ откошеніи, что римскіе писатели все чаще н чаще при-
бѣгаютъ къ греческому языку, которому ввѣрилъ и свои знаменитыя
«Думы» или «Размышленія» Маркъ Аврелій, одинъ изъ наиболѣе
преданныхъ Фронтону его слушателей.

Какъ вѣрный памятникъ неспособной къ творчеству эпохи, до-
шелъ до насъ игъ времени Антониновъ замѣчательный въ своемъ родѣ

*) Си. М. Сотьеі.'і Ггопіопіі еі М. Аигеііі ітретаіогіз ерівСоі&е еіс. Кесепвоіі
3. А. Н*Ьег. Ьірвіае, 1867.

жловци исторій гитерлтуры.	105
трудъ Алла Геллія,въ двадцати книгахъ, подъ заглавіемъ: «Атта-
носкія тягота» (Ыосбея Айісае). Книга эта, предстаю іющал <<бдгл.пми
матеріалъ для занимающихся римскою древностью и литературой,
представляетъ собою не что иное, какъ рядъ замѣтокъ, сдѣланныхъ
авторомъ при чтеніи разныхъ писателей, римскихъ иди греческихъ.
Замѣтки эти обращены преимущественно на грамматику, на языкъ
старинныхъ писателей, на особенность ихъ выраженія. Собраны онѣ
и распредѣлены въ сочиненіи безъ всякаго порядка. Самъ авторъ
заявляетъ въ предисловіи, что порядокъ распредѣленія ихъ случай-
ный, зависѣвшій отъ того, позже или раньше замѣтка была имъ сдѣ*
лава. Дѣлалъ же онъ эти замѣтки всякій разъ, какъ ему попадала
подъ руку книга, латинская или греческая—все равно. Все это мы
узнаёмъ изъ собственнаго ого заявленія. Количество двадцати книгъ,
на которыя распредѣленъ этотъ сборный матеріалъ, также случайно:
оно могло бы увеличиться па неопредѣленную цифру, еслибы авторъ,
пользуясь добрымъ здоровьемъ, досугомъ и долголѣтіемъ, продолжать
это занятіе съ прежнею старательностью. Названіе своему труду
«Аттическія ночи» Геллій далъ потому, что собранныя въ немъ за-
мѣтки были плодомъ его ночныхъ занятій во время пребыванія ьъ
Аѳинахъ, куда онъ ѣздилъ для довершенія своего грамматическаго к
риторическаго образованія.

До насъ не могло дойти книги, лучше рисующей состояніе умствен-
ной жизни въ эпоху, когда властвовало въ Римѣ направленіе Фрон-
тона. Трудно себѣ представить большую скудость производительной
силы, болѣе щалк'-е погруженіе въ пустяки. бо^ьпую унності. міро-
созерцанія, не умѣвшаго изъ четырехсотъ прочитанныхъ сочиненій
извлечь ничего, кромѣ того, въ чомъ выражалась какая-нибудь особен-
ность выраженія или словоупотребленія. Для насъ эта книга, сохранив-
шая множество мѣстъ ияъ утраченныхъ сочвнезій и *ассу свѣдѣній о
до-классичѳскомъ періодѣ римской литературы, драгоцѣнна. Но какъ па-
мятникъ своего времени, она невольно наводитъ на печальныя думы о
состояніи литературы, находившей главную заслугу въ извлеченіи
для читателей стараго, далекаго, поражающаго своею странностью.
Впечатлѣніе наше, при видѣ этого произведенія, не было бы столь
мрачно, еслибъ мы не встрѣчались въ немъ на каждомъ тагу съ
ограниченностью автора, пе умѣющаго сличить важпее отъ неваж-
наго, интересное отъ пустого, еслибъ его книги не носила па собѣ
печати не зкающ&гс мѣры педантизма и безплодной учености *).

Самымъ виднымъ писателемъ времени Актопиновъ былъ, без-
спорно, Апулей. Онъ былъ также африканецъ, какъ и Фронтонъ,

♦) Новѣйшее критическое изданіе Геиія принадлежитъ М. Герцу (Лейпцзгь, 1863).
но мало напоминаетъ гобой знаменитаго учителя Марка Аврелія.
Образованіе свое онъ получилъ въ Карѳагенѣ, а усовершенствовалъ
его въ Аѳинахъ и во время путешествія по Востоку и Греціи. Въ
Римѣ онъ, прежде всего, является адвокатомъ, достигши нѳ безъ
большихъ усилій полнаго владѣнія латинскою рѣчью, которою затѣмъ
и пользовался съ успѣхомъ какъ въ своихъ путешествіяхъ по Африкѣ,
въ качествѣ странствующаго философа и учителя краснорѣчія, по
примѣру греческихъ софистовъ того времени, такъ и въ своихъ сочи-
неніяхъ. Натура даровитая и разносторонне - образованная, но съ
сильнымъ воображеніемъ, съ африканскою склонностью къ чудесному,
сверхъестественному, фантастическому, Апулей представляетъ собой
очень своеобразное явленіе въ римской литературѣ. Ораторъ, фило-
софъ, риторъ, поэтъ—онъ написалъ множество сочиненій на грече-
скомъ и латинскомъ языкахъ, вездѣ обнаруживая свою личность,
лстгую и оригиьаллную. Жизнь его была полна приключеній, и это
отразилось на его литературной дѣятельности, давая ей и содержаніе,
и извѣстный характеръ.

Важнѣйшее изъ дошедшихъ до насъ егс ораторскихъ произведе-
ній, <Апологія», или <0 магіи», естьнѳчто иное, какъ защитительная
рѣчь автора, опровергающаго взведенное на него обвиненіе въ чаро-
дѣйствѣ но случаю женитьбы его на богатей вдовѣ, до имени Пу-
дѳятиллѣ. Обвинителемъ явился, по наущенію дяди, его пасынокъ,
судьею былъ проконсулъ Африки, Клавдій Максимъ. Апулею ничего
не стоило доказать неосновательность столь грубаго обвиненія, кото-
рое, повидимому, и было снято съ него; но эта рѣчь, едва ли до-
шедшая до насъ въ томъ видѣ, какъ она была сказана, и скорѣе
составляющая позднѣшую передѣлку автора, имѣетъ, главнымъ об-
разомъ, то значеніе, что, съ одиой стороны, сообщаетъ много инте-
ресныхъ данныхъ, относящихся къ религіозной жизни и суевѣрію
древности, съ другой—знакомитъ насъ съ характеромъ образованія
автора, который былъ, во время своихъ путешествій, посвященъ въ
мистеріи мксіихь религіозныхъ культовъ и слылъ поэтому за чаро-
дѣя наравнѣ съ Аполло піонъ Тіанскимъ. Рѣчь написана бойкимъ и
довольно чистымъ языкомъ, свободнымъ отъ той изысканности въ
выраженіяхъ и той манерности, какая свойственна этому писа-
телю въ другихъ сочиненіяхъ, особенно въ отрывкахъ его рѣчей и
декламацій, собранныхъ въ четырехъ книгахъ его «Еіогіба». Этотъ
сборникъ «Цвѣтовъ» краснорѣчія Апулея принадлежитъ, впрочемъ,
не ему самому, а кому-либо ивъ его учениковъ или почитателей.

Нѣкоторыя изъ рѣчей ллп, луѵіме, ^екламавпв Адулея имѣютъ
своимъ предметомъ философію. О своемъ званіи философа авторъ
постоянно говоритъ и въ <Апологіи». Но до насъ дошли и настоящія
'	106*
философскія сочиненія Апулея, изъ которыхъ одно носитъ заглавіе
♦ О Сокрятсьом ь богѣ»и излагаетъ вести» искусгт ігпяымъ и фигурныхъ
языкомъ Платоново ученіе о духахъ (демонахъ) съ своеобразной точки
зрѣнія, другое, въ трехъ книгахъ, <0 Пл «тоновомъ ученіи» и третье—
<0 мірѣ», составленное почти совершенно по Ѳеофраету. Всѣ этт
сочиненія, съ философской точки зрѣнія, заслуживаютъ мало внш>-
нія, а въ литературномъ отношеніи представляютъ нсвыѳ образцы
африканской латыни, не бояшѳйся никакихъ плеопазмовъ, никакого
набора словъ, никакихъ искусственныхъ фразъ и словообразованій,
равно какъ устарѣлыхъ и неупотребительныхъ выраженій, чтобы
щеголять передъ читателемъ своею развязностью.

Но настоящую свою типичность рѣчь Апулея представляетъ въ
главномъ, самомъ большомъ и наиболѣе извѣстномъ егс сочиненіи,
носящемъ названіе «Превращеній*, или <0 золотомъ ослѣ», и напи-
санномъ въ одиннадцати книгахъ. Это своего рода романъ, въ духѣ
милетскихъ любовныхъ разсказовъ, какъ заявляетъ авторъ въ начать
своего труда, но построенный на фантастической канвѣ, съчародѣй-
стзами и превращеніями. Главный герой романа, молодой человѣкъ
Лукій, превращенный ѳессалійскою волшебницей за свою нескром-
ность и распущенность въ осла, но такъ, что въ этомъ состояти
оиъ нѳ потерялъ человѣческаго смысла, и затѣмъ послѣ многихъ
приключеній получившій снова человѣческій образъ, съ большимъ
юморомъ разсказываетъ то, чтб онъ видѣлъ въ жизни людской вс
время своею пребыванія въ ослиномъ образѣ, и рисуетъ иногда
въ очень яркихъ краскахъ развращенность своего времени, все-
возможныя глупости, пороки, равно какъ предразсудки и заблуж-
денія. Но авторъ нѳ былъ изобрѣтателемъ ни идеи, ни содержа*
яія такого фантастически “Сатирическаго романа. Образцомъ ди
него служило сочиненіе Лукіана, носящее заглавіе Ло6хі<к *•
(Лукій, или Оселъ), если нѳ разсказы о превращеніяхъ неизвѣстнаго
намъ Лукія ІІатрейскагс, упоминаемые Фотіемъ. Но многое принад-
лежитъ въ этомъ романѣ и самому латинскому автору, какъ описа-
ніе мистерій Изиды и разные эпизоды, введенные имъ въ повѣст-
вованіе, куда относится и очаровательная сказка объ Амурѣ н Пси-
хеѣ, въ первый разъ имъ разсказанная, хотя и служившая раньше
темой для художественныхъ изображеній въ живописи, рѣзьбѣ и
ваяніи. Для Апулеева таланта не могло быть болѣе подходящаго
предмета, чѣмъ тотъ, который далъ содержаніе его «Превращеніяхъ».
Его склонность къ чудесному, фантастическому, необыкновенному
нигдѣ нс могла гайія ббхыяаго удовлетворенія и нигдѣ поэтому его
талантъ нѳ выступаетъ съ такой живостью и со всѣми своими осо-
бенностями. Авторъ не знаетъ мѣры своимъ капризамъ въ украшешь
рѣчи, и обиліемъ синеомическихъ словъ, и игрою фразъ для достиже-
тая бдльшей гармоніи, и умышленнымъ введеніемъ старинныхъ или
неупотребительныхъ выраженій, и употребленіемъ всякихъ искус-
ственныхъ средствъ,—антитезовъ, аллитерацій, метафоръ,—способ-
ныхъ подѣйствовать на воображеніе читателя, приковать его вниманіе
къ сюжету въ сущности грубому, раздражить ѳго фантазію. Этотъ-то
своеобразный стиль, выходящій изъ границъ традиціоннаго слово-
употребленія, грамматики и риторики, разноцвѣтный и шумящій
наборомъ фразъ и неожиданныхъ словъ и выраженій, и составляетъ
ту африканскую латынь, которой Апулей является самымъ яркимъ
представителемъ*).

Съ вѣкомъ Антониновъ оканчивается цвѣтущій періодъ римской
имперіи. Мѣсто мудраго императора занялъ его недостойный сынъ,
КоммодЪ, деспотическая и распущенная натура, не находившая для
себя болѣе пріятнаго развлеченія, какъ выступать въ роли гладіа-
тора въ амфитеатрѣ. Онъ падаетъ жертвою заговора, во главѣ кото-
раго стала ѳго любовница. За нимъ слѣдуютъ два императора, изъ
которыхъ одинъ убивается черезъ три мѣсяца, другой черезъ два по
вступленіи въ управленіе. Началась печальная исторія возведенія и
сверженія солдатами лицъ, считавшихся повелителями всемірной им-
періи. Паденіе имперіи, которое начинается правленіемъ Коммода
{180 по Р. X.), идетъ быстрыми шагами въ третьемъ столѣтіи на-
шего лѣтосчисленія. Оно ясно характеризуется внутренними смутами
и опасностью отъ напора варварскихъ народовъ съ сѣвера, сѣверо-
востока и юго-востока. Тамъ алемаины, тутъ готы, въ Азіи пар-
ѳяне. Римская имперія принуждена защищаться со всѣхъ сторонъ.
При такихъ условіяхъ трудно было бы ожидать движенія въ лите-
ратурѣ даже въ томъ случаѣ, еслибы римская литература не исто -
щила уже своего запаса жизненной силы и была способна къ даль-
нѣйшему развитію. Но истощеніе было очевидно.

. Особенно очевидно оно было въ поэзіи. Уже вс второмъ столѣ-
тіи нашей эры, даже въ вѣкъ Антониновъ, мы нѳ можемъ указать
ни одного, сколько-нибудь обращающаго на себя вниманіе, имени въ
поэтической литературѣ. Дошедшее до насъ стихотвореніе, вь честь
весенняго праздника Венеры, подъ заглавіемъ Регѵфілиіп Ѵѳпегіе,
написанное въ довольно гладкихъ стихахъ трохѳйнаго размѣра съ
повторяющимся послѣ каждой строфы припѣвомъ: «Завтра пусть лю-
битъ, кто никогда нѳ любилъ, и кто любилъ, завтра пусть любить>,

♦) Подвылъ изданій сочиненій Апулея сдѣлано въ новѣйшее яреия немного. Над-
бодѣе важное взъ лихъ принадлежите Гильдебранду (Лейпцигъ, .842). Переводами его
богаче всего французская іитература У расъ ве разъ переводвдлсь „Метаморфозы11.
Послѣдній переводъ, подъ заглавіемъ „Золотой Осе*ь“, издавъ въ Москвѣ въ 1870 г.
заключаетъ въ себѣ многс искусственнаго какъ въ чувствѣ, такъ и
въ его выраженія, и обличаетъ нѳ-рішскоѳ происхожденіе. Содержаніе
его греческое, а языкъ отзывается африканскою затынью, чт5 и за-
ставляетъ относить его ко времени Антониновъ. Въ третьемъ столѣ-
тіи мы встрѣчаемся съ именами Саммоника Серена, излагающаго
въ стихахъ сельское хозяйство и медицину, Теренціана Мавра,
излагающаго въ стихахъ просодію и метрику, карѳагеняна Не ме-
діана, пишущаго стихами объ охотѣ, и христіанскаго поэта Ком-
м о діана, который полемизируетъ съ язычниками и іудеями гекза-
метромъ, не боящимся нарушенія самыхъ основныхъ правилъ латин-
ской просодіи. Нѳ смотря на талое ужасающее паденіе поэтическаго
вкуса, поэты нѳ переводятся. Въ четвертомъ столѣтіи П. Оптатіанъ
Порфирій пишетъ панегирикъ Константину В.,Авіѳнъ излагаетъ
въ стихахъ географію, испанскій священникъ Ювѳпкъ передаетъ въ
эпической формѣ исторію поваго завѣта, АвзоніЁ описываетъ свое
путешествіе по Рейну и Мозелю, пишетъ эпиграммы, эпитафіи, поминка
по усопшимъ родственникамъ, идилліи, письма и разныя разнося
Павлинъ перелагаетъ псалмы въ латинскіе стихи, ведетъ пожшаъу
съ противниками христіанства, пишетъ оды и эподы христіанскимъ
епископамъ, пишетъ стихи на свадьбы и похороны, Пруденцій
воспѣваетъ христіанскихъ мучениковъ. Въ концѣ четвертаго и въ
началѣ пятаго столѣтія соявляется даже маете ііщійг поэтъ въ липѣ
Клавдіана, обнаруживающаго несомнѣнный талантъ въ эпи-
ческомъ родѣ и способный писать цѣлыя поэмы правильнымъ язы-
комъ и стихами, какъ; «Похищеніе Прозерпины», «Гигантомахія»,
«О гильдонской войнѣ», «О готской войнѣ». Пятое столѣтіе, кото-
рымъ оканчивается существованіе западной римской имперіи, вообще
не скудно людьми, упражнявшимися въ версификаціи. Къ этому вре-
мени относится, между прочимъ, и перелагатель сорока-двухъ Езопо-
выхъ басенъ элегическимъ размѣромъ Авіанъ; этому столѣтію при-
надлежитъ и интересная поэма, въ двухъ кишахъ, Рутилія На-
матіана, живо и талантливо описывающая возвращеніе автора изъ
Рима въ Галлію, къ себѣ на родину; къ нему же относится и клѳр-
монтскій епископъ Аполлинарій Сидоній, жизни и дѣятельности
котораго покойный Ешѳвскій посвятилъ свою магистерскую диссер-
тацію *). Замершее въ Римѣ и другихъ мѣстахъ западнаго міра,
литературное движеніе еще продолжало держаться въ Галліи, въ юж-
ныхъ городахъ которой (Марсели, Ліонѣ, Бордо, Тулузѣ и др.) еще
не пришли въ полный упадокъ школы, долгое время дававшія пре-
восходное риторическое (по нашему, литературное) образованіе.

*) К. С. Аиолливарій СидэніА. Эпизодъ изъ литерьтуриой і шітикіоі истэріь
Галліи V лѣса. Моема, 16Б5.
Поэты, такимъ образомъ, не переводились и въ пятомъ столѣтіи;
они продолжали появляться и въ шестомъ, но поэзія ихъ представ-
ляла собой только слабое воспоминаніѳ о болѣе счастливыхъ періодахъ
римской литературы я большею частью служила лилъ упражненіемъ
въ болѣе или менѣе правильной версификаціи. Для характеристики
ея приведемъ слова русскаго ученаго, память о которомъ стала исче-
зать въ наше время, но с-чажны» трудъ юітораго заслуживаетъ вся-
наго вниманія:

«Побѣжденіе трудностей было глазною цѣлью поэтовъ IV и V
вѣковъ. Это было, если можно такъ выразиться, время гимнастики
и фокусЕЕіѳства поэзіи. Залентаніакъ I вызвалъ однажды Авзонія
на поэтическое состязаніе. Дѣло состояло въ томъ, чтобы составить
изъ подобранныхъ искусно стиховъ Виргилія пьесу на заданную
теку. Такого рода ребяческія упражненія назывались центонами.
Для составленія каждаго стиха складывали два полустишія, подоб-
ранныхъ изъ разныхъ мѣстъ. Позволялось также, для составленія
двустишія, взять полтора стиха изъ одного мѣста и прибавить не-
достающее полустишіе изъ другого- Взять два стиха сряду счита-
лось неловкостью, три — непозволительнымъ промахомъ. Написавъ
брачный центовъ, Авзоній доказалъ въ одно и тоже время и свою
ловкость царедворца, потому что, нѳуклонивпшсь отъ лестнаго и
вмѣстѣ съ тѣнь опасна іо состязанія, онъ сохранила доброе распо-
ложеніе своего вѣнчаннаго соперника, и свою необыкновенную па-
мять, потому что его поэма въ 130 стиховъ вся подобрана изъ Вир-
гинія съ соблюденіемъ всѣхъ правилъ центона, и, наконецъ, отсутствіе
всякаго пониманія настоящихъ -сребованій искусства, отсутствіе
вкуса и эстетическаго чувства. Центомъ Авзонія нельзя читать безъ
глубокаго отвращенія.... Тоже можно сказать и о поэтахъ V вѣка.
Подражали размѣрамъ древнихъ, нѣкоторымъ внѣшнимъ пріемамъ,
употребленію извѣстныхъ оборотовъ тсго и другого, Самая сущность
древней поэзіи была недоступна для версификаторовъ IV и V вѣ-
ковъ, потому что ускользала отъ ихъ пониманія. Звучность ритма и
мычи:пая отдѣлка въ соединеньи съ извѣстными ньмі уже пріемами
риторствавотъ все, чѣмъ должны были довольствоваться непри-
знанные поэты послѣднихъ временъ римской литературы. Поэзія
понималась только какъ версификація, достиженіе ловкости было
главною цѣлью, и то, чтб составляетъ только побочную принадлеж-
ность, заступило нЬстт саісб сущности. Оть того-го толоволэнныя
упражненія играютъ такую важную роль. Дентонъ Авзонія позна-
комилъ насъ съ однимъ изъ родовъ подобныхъ упражненій, У иего
же найдемъ и нѣсколько другихъ. Таковъ, напримѣръ, его ТѳсЬпо-
рае^щіоп, гдѣ каждый стихъ оканчивается односложнымъ словомъ и
притомъ съ соблюденіемъ извѣстныхъ условій. Иногда каждый стихъ
долженъ начинаться тѣмъ односложнымъ словомъ, которымъ окая-
чиваѳтся предыдущій; иногда односложныя находятся только въ
концѣ стиха, но за-то они должны означать извѣстные предметы
У Авзонія есть стихотворенія, въ которыхъ односложныя слова
означаютъ или боговъ, или кушанья, или члены тѣла. Сидоній со-
хранилъ намъ еще образчикъ трудныхъ задачъ версификаціи. это
стихи гесштеиівв или гесіргосі, т. ѳ. такіе, которые читаются и еъ
начала до конца, и съ конца до начала, сохраняя тотъ же смыслъ,
напримѣръ:

Кота і|Ьі вяЬііо тоііЪиь іЫі ашог.

Сидоній самъ писалъ такіе стихи съ тою только разницей, что
у него можно читать двустишія съ конца, но отдѣльныя слова чи-
таются обыкновеннымъ порядкомъ. Были также стихотворенія, изо-
бражавшія кресты, сѣкиры и т. д. Фортунамъ, писатель VI вѣкі.
ломалъ голову, чтобы написать стихотвореніе въ 33 стиха такъ, чтобы
въ каждомъ стихѣ было ровно 33 буквы *).>

Нужно ли представлять болѣе наглядныя доказательства безна-
дежнаго упадка стихотворной латинской литературы въ три послѣд-
нихъ столѣтія ся существованія? Не есть ли это очевидная смерть
изящной литературы, для которой изсякъ всякій источникъ вдохно-
венія и изъ которой отлетѣла душа гораздо раньше расхищенія рим-
ской имперіи варварами?

Не столь рѣшительно и быстро произошло окончательное паде-
ніе прозаической литературы, которая связала существеннѣе съ
потребностями гражданской жизни, чѣмъ поэзія. Наиболѣе печаль-
ную судьбу испытало, при объявшемъ римскую литературную
жизнь въ концѣ П вѣка истощеніи, краснорѣчіе. Послѣ педантиче-
ской гоньбы за старинными словами и выраженіями, процвѣтавшей
въ школѣ Фронтона и обнаружившей едва вѣроятное оскудѣніе та-
лантовъ на столь близкомъ разстояніи отъ времени Плинія и Тацита,
послѣ манерной и до утомленія многословной въ африканскомъ вкусѣ
декламаціи Апулея, римское краснорѣчіе словно замираетъ. Исторія
римской литературы въ продолженіе 'цѣлыхъ ста лѣтъ не можетъ
указать ни одного имени, которое было бы представителемъ лите-
ратурнаго искусства, на которомъ всего болѣе воспиталась римская
проза и которое такъ тѣсно было соединено съ устройствомъ граж-
данской жизни великаго народа. Только въ концѣ ІП столѣтія мы
видимъ оживленіе краснорѣчія въ Галліи, славившейся издавна
своими риторскими Біколами. Но это краснорѣчіе является намъ

*) ЕшевскіБ, Аплл^ииарій Ситовій, стр. 27—29.
лишь въ видѣ панегириковъ, которые галльскіе ораторы произно-
сили императорамъ, превосходя въ дести и восхваленіи все, чтб звало
до тѣхъ поръ римское краснорѣчіе со временъ образца для всѣхъ
похвальныхъ рѣчей, «Панегирика* Плинія Младшаго Траяну.
Рядъ такихъ ораторовъ открывается двумя рѣчами, приписываемыми
Клавдію Мамертину, передъ императоромъ Максиміаномъ; за нимъ
слѣдуетъ отэнскій риторъ Эвмѳній, говорившій рѣчи передъ Кон-
станціемъ Хлоромъ и одну предъ его сыномъ, императоромъ Констан-
тиномъ, бордосскій риторъ Назарій, произносившій похвальное слово
Константину, Мамертинъ Младшій, авторъ панегирика къ Юліану,
Дрепаній, говорившій рѣчь предъ Ѳеодосіемъ въ 391 г., Кв. Аврелій
Симмахъ, сказавшій три панегирика Валентиніану, и многіе другіе.
Это извращеніе краснорѣчія вь не знавшіе предѣловъ лести панеги-
рики много напоминаетъ собой превращеніе поэзіи въ центопы и
вообще въ забаву трудностями версификаціи.

Видимое безсиліе, овладѣвшее римскою литературой во второмъ
столѣтіи, отразилось тогда же и на исторіи. Правда, въ писателяхъ,
писавшихъ историческія сочиненія, не было недостатка ни въ третьемъ,
ни въ четвертомъ столѣтіи, но духъ историческаго повѣствованія,
оживлявшій писателей болѣе счастливыхъ литературныхъ періодовъ,
отлетѣлъ на всегда изъ римской литературы. У Флора, историка
Адріанова времени, ярко обозначившаго своимъ скорѣе риториче-
скимъ, чѣмъ историческимъ сочиненіемъ глубину упадка римской
исторіографіи во второмъ вѣкѣ, была все-таки идея исторически сло-
жившагося величія римскаго народа, было пониманіе постепеннаго
роста государства и желаніе постигнуть причины его одряхлѣнія.
Въ слѣдовавшее за Антонинами время исторія разомъ сводится съ
одной стороны ва панегирическія біографіи императоровъ, съ дру-
гой—на сокращеніе ранѣе написанныхъ сочиненій или на прямыя
изъ нихъ извлеченія, безъ всякой руководящей идеи, кромѣ чисто
практическихъ потребностей. Рядъ этихъ писателей начинается авто-
біографіей императора Септимія Севера (193—211), написанной
между прочимъ въ видахъ извиненія своей жестокости, жертвами
которой падали и тѣ, которые ему льстили, и тѣ, которые молчали,
и тѣ, на счетъ которыхъ онъ хотѣлъ обогатиться, и его соперники,
и дѣти и жены соперниковъ и т. д. Автобіографія эта до насъ нѳ
дошла, какъ и мною другихъ историческихъ сочиненій, появляв-
шихся въ третьемъ вѣкѣ. Наиболѣе важнымъ историкомъ третьяго
вѣка былъ Марій Септимій, который предпринялъ рядъ біографій
римскихъ императоровъ, начиная съ Нервы вплоть до Геліогабала.
Трудомъ его пользовались позднѣйшіе составители жизнеописаній
императоровъ, такъ-называемыѳ Зсгірйігез Ііійогіаѳ Ащрівие, комой-
дяторы и сократители своихъ предшественниковъ. Произведенія
этихъ представителей римской исторіографіи Діоклѳтіаяова и Кон-
стантинова времени, состоящій въ выборкѣ и сводѣ свѣдѣній о жизни
императоровъ изъ предшествовавшихъ имъ историковъ, и служатъ
главными памятниками исторической литературы Рима эпохи паде-
нія. Они принадлежатъ шести авторамъ: Элію Спартіану, Вулкагію
1'алхикану, 'Требеллію Полліону, Флавію Вописку, Злію Лампридію
и Юлію Капитолину. Въ этихъ біографіяхъ разсмотрѣно время им-
ператоровъ отъ Адріана до Кара и его сыновей Карина и Нукѳріана,
т. е. до начала правленія Діоклетіана (284 по Р. X.). Искусство
повѣствованія у этихъ Зсгіріогее Ьізіогіае Ап^изіаѳ стоитъ на такой
низкой степени, что нечего искать у нихъ ни историческаго праг-
матизма, ни критики и выбора источниковъ, ни точности разсказа,
ни даже эго внутренней цѣльности. Авторы этихъ біографій, въ
которыхъ, впрочемъ, мы находимъ въ видѣ сырого матеріала весьма
важные архивные документы, какъ протоколы, письма, рѣчи, не
обладаютъ даже нужнымъ для писателя образованіемъ и потому не
способны возвыситься до политическаго сужденія и пониманія нрав-
ственнаго состоянія эпохи: нхъ интересуетъ особенно анекдотиче-
ская сторона жизни описываемыхъ лицъ, и все, чтб носитъ на себѣ
характеръ пошлости и тривіальности въ ихъ дѣйствіяхъ. Языкъ ихъ
вполнѣ выражаетъ степень ихъ жалкаго образованія. Здѣсь мы мо-
жемъ )же і.ряѵс на'шодать, какъ литературная латинская рѣчь пе-
реходить въ вульгарную латынь и въ такъ-называемую плебейскую
рѣчь (зегто рІѳЬеіпв). которую до того времени историкъ римской
литературы могъ наблюдать, внѣ остатковъ комедіи, только въ над-
писяхъ, принадлежащихъ частнымъ лицамъ и всего болѣе вь над-
гробныхъ, да въ нѣкоторыхъ отрывкахъ ре мана Петронія. Языкъ
историьоьт» враиепи Діоклетіана и Ііонстаіітина но только щеголяетъ
словами изъ плебейской латыни, но и нерѣдко обнаруживаетъ не-
правильность въ конструкціи и даже въ употребленіи грамматиче-
скихъ формъ. &го ужъ настоящее паденіе литературной прозы,
прелюдія къ варварской латыни средневѣковыхъ писателей.

Впрочемъ, эта низкая степень повѣствовательнаго искусства еще
не была въ четвертомъ столѣтіи всеобщею, какъ объ этомъ свидѣ-
тельствуютъ труды Аврелія Виктора и Эвтропія. Имя перваго
изъ этихъ писателей носятъ сочиненія: «Цезари», въ которомъ изло-
жена исторія римскихъ императоровъ отъ Августа до Константина,
«Извлеченіе изъ сочиненія о цезаряхъ», гдѣ эта исторія доводится
до смерти Ѳеодосія (сокращеніе, сдѣланное, очевидно, позднѣйшею
рукой), <0 знаменитыхъ мужахъ города Рима» (Ле ѵігів ШшгіЪоь
игЬіз Ношье), гдѣ представлено въ біографической формѣ обозрѣ-
віе римской исторіи царскаго періода л времени республики, и Еа-
конецъ «Происхожденіе римскаго народа г—сочиненіе, содержащее
бъ себѣ баснословную исторію отъ Сатурна до і’омула, щеголяющее
фальшивою ученостью и принадлежащее или какому нибудь позд-
нѣйшему грамматику, или, какъ нѣкоторые думаютъ, эпохѣ Возрож-
денія. Не смотря на компендіозный, т.-е. сократительный характеръ
трехъ первыхъ сочиненій, лишающій ихъ всякой реальной пѣнности
для занимающагося римской исторіей, они все-таки обнаруживаютъ
въ авторѣ ихъ извѣстный литературный талантъ, написаны довольно
правильнымъ языкомъ и легко читаются. Тоже самое, только еще
въ большей степени, надобно сказать и о «Краткомъ очеркѣ римской
исторіи (Вгѳѵіагіит Конапао Ьізіогіае)», отъ начала до императора
Валѳнта. Четвертое столѣтіе было временемъ, когда любили читать
истерію въ возможно краткомъ видѣ, и это была, конечно, лучшая
книга, какая въ то время могла быть написана. Она написана съ
толкомъ, по хорошимъ источникамъ, простымъ и ясныхъ языкомъ,
хотя и не чуждымъ слѣдовъ упадка, въ которомъ находилась ла-
тынь того времени. Она даже была переведена на греческій языкъ
и до сихъ воръ считается книгой, годной для школьнаго употребле-
нія. Подобный же компѳндіозный трудъ по римской исторіи былъ
написанъ, почти въ тоже время, по порученію императора Валѳнта,
пѣшимъ Секстомъ Руфомъ, но съ меньшимъ талантомъ и языкомъ
менѣе правильныхъ.

Кромѣ малеграматиыхъ составителей исторіи императоровъ и болѣе
ихъ искусныхъ въ повѣствованіи актеровъ краткихъ очерковъ римской
исторіи, четвертое столѣтіе имѣло историка другого порядка, кото-
рый былъ и бслѣе широкаго міросозерцанія, и болѣе солиднаго обра-
зованія, чѣмъ его современники и предшественники въ римской
исторіографіи. Бѣда только въ томъ, что онъ былъ грекъ по проис-
хожденію и не владѣлъ латинскимъ языкомъ въ достаточной сте-
пени. Мы говоримъ объ Амміанѣ Мар^цоллинѣ. Онъ написалъ въ
31 книгѣ римскую исторію отъ времени Нервы (Э6 г. по Р. X.) до
смерти Валѳнта (378 г.), подъ заглавіемъ: Вѳгпп дѳзіагып ИЪпXXXI.
Первыя тринадцать книгъ этого сочиненія, заключавшія въ ссбѣ
исторію отъ 96 до 352 года, потерялись; но то, чтб осталось, состав-
ляетъ лучшую и наиболѣе для насъ интересную часть сочиненія,
такъ какъ историкъ занимается въ сохранившихся книгахъ собы-
тіями своего времени, знакомыми ему лично нѳ только какъ наблю-
дателю, но частью и какъ участнику Важность этого труда для
насъ увеличивается тѣмъ обстоятельствомъ, что Амміанъ Марцеллипъ
наблюдалъ жизнь своихъ современниковъ на большомъ пространствѣ,
какъ человѣкъ, изъѣздившій или исходившій по обязанностямъ воѳи-
ной службы востокъ и ванадъ римской имперіи. Онъ быть лично зна-
комъ и съ Малой Азіей, и съ Египтомъ, и съ Ѳракіей, и съ Германіей,
и съ Галліей, зналъ и Римъ, гдѣ оиъ занялся составленіемъ евоеі
исторіи. Къ тому же это былъ человѣкъ образованный и мысляці
Поэтому онъ не только разсказываетъ событія и описываетъ видѣн-
ныя имъ ,'іралы, но и .топинаетъ свянь событій и положеніе ьедеі
въ римской имперіи. Онъ философствуетъ, какъ Тацитъ, которому
опъ старается подражать, и котораго онъ азилсі зртымъ продто
жателемъ, начавъ свое повѣствованіе тамъ, гдѣ великій историкъ
окончилъ свои «Исторіи». Онъ очень хорошо понимаетъ все зло при-
дворнаго византійскаго управленія государствомъ, но удивляется ве-
личію Рима, прославившагося столькими доблестями, онъ смотритъ
на вещи съ языческой точки зрѣнія, приписывая направленіе хода
человѣческихъ дѣлъ судьбѣ, которая у него носитъ названіе Фор-
туны, онъ не свободенъ при этомъ отъ многихъ языческихъ еуевѣ-
рій, но въ тоже время онъ ничего ни имѣетъ противъ христіанства
и осуждаетъ Юліана за притѣсненіе послѣдователей новой репгіі.
Вездѣ онъ стремится быть безпристрастныхъ и всячески старый»
въ повѣствованіи быть ближе къ истинѣ, добивается узнать м с
и воздерживается отъ сообщеній и сужденій въ тѣхъ случ&пь,
когда есть опасность ошибиться. Словомъ, въ Амміакѣ Мардѳлпй
римская литература имѣетъ историка, который, но развитію и обра-
зованію, стоитъ выше своего вромепи и заслуживалъ бы быть исі-
толемъ болѣе благодарной эпохи. Но его чужестранное происхожу
ніе было причвпою, что литературная сторона его труда оказ&іш
очень слабою. Авторъ, много читавшій по-латыни, и хорошихъ пи-
сателей, всо-таки не освоился съ этою рѣчью и пишетъ языкомъ ве
только тяжелымъ, но и труднымъ для п знамя піа. КедіхгтаткЕ
происходятъ, впрочемъ, не отъ одного отсутствія вѣрнаго звахомяв»
съ сокровищницей чуждаго языка, а еще болѣе отъ манеры гово-
рить напыщенно и витіевато съ заботою объ изысканности выраже-
нія, которая между тѣмъ ему, какъ иноязычному писателю, леп»
нѳ давалась. Отсюда и происходить та темнота языка, на которую
было столько жалобъ въ ученомъ мірѣ *).

Амміанъ Марцеллинъ представляетъ, безъ сомнѣнія, крупное яме-

*) Амиіанъ Марцеллинъ, гакъ важный источникъ историческихъ, географачеслг.
я этнографическимъ свѣдѣній своего времени, балъ съ давкахъ поръ однимъ т ввв-
боіѣо читаемыхъ писателей послѣдней литературной эпохи Рима. Ученая лнтервтурв«
вемъ очень значительна. Персое изданіе его сдѣланное гь Римѣ, относится гь 1474 г-
позднѣйшее, критическое, принадлежитъ Гардтгаузеиу (Ленпцигъ, 1874). О жилвс 1 «н
чиненіяхъ этого писателя главное сочиненіе принадлежатъ Шгффлэ (СЬіГЛеі)  <г»о-
смгѵг къ 1627 (Ьоигаіо). Было не мы о переводовъ па новые языки. Новѣйшій нѣжсвхЯ
переводъ Косте (неполный) вышелъ въ Лейпцигѣ иъ 1379.
кіе въ исторіи послѣднихъ столѣтій римской литературы; но онъ
стоитъ въ этой литературѣ одиноко и нѳ можетъ служитъ предста-
вителемъ ни ея процвѣтанія, ни ея упадка. Достоинства его принад-
лежатъ частію ему лично, а частію какъ человѣку греческаго проис-
хожденія и воспитанія; недостатки же его языка, въ которомъ можно
найти смѣшеніе стариннаго элемента съ классическимъ и новымъ,
принадлежать человѣку, пишущему латинскими словами, но не имѣю-
щему собственнаго стиля и нѳ знающаго, какъ управиться съ чуж-
дою ему рѣчью. Гораздо характеристичнѣе для состоянія латинской
исторіографіи послѣдняго времени является сочиненіе Юлія Обсе-
квѳнта (Лаііиз ОЬзецпѳпя) «О чудесахъ >, въ которомъ собраны въ
хронологическомъ порядкѣ чудесныя явленія и знаменія въ римской
исторіи съ 505 по 742 г. отъ основанія Рима, въ связи съ указаніемъ
современныхъ имъ событій. Авторъ внимательно читалъ Ливія и не
нашелъ въ немъ ничего болѣе заслуживающаго вниманія. Но едва
ли нѳ болѣе объ упадкѣ всякаго историческаго смысла свидѣтель-
ствуютъ явившіеся одинъ въ четвертомъ, а другой въ пятомъ столѣ-
тіи, какъ бы переводы съ греческаго сказочныхъ исторій о троян-
ской войнѣ. Первое изъ этихъ произведеній съ именемъ Диктиса
Критскаго, бывшаго какъ бы участникомъ въ троянской вой-
нѣ, разсказываетъ разный вздоръ о подвигахъ героевъ троянской
войны въ шести книгахъ; другое, излагая такую же истерію о раз-
рушеніи Трои (Нізѣогіа бе ѳхенііо Тго^ае), какъ бы составляющую
переводъ мнимаго сочиненія Дарета Фригійскаго (Эагея РЬгуціив),
также участника троянской войны, замѣчательно тѣмъ, что анторъ
его говоритъ отъ лица Корнелія Непота, посвятившаго будто бы свой
переводъ Саллустію. Эта поддѣльная историческая литература, кото-
рою оканчивается языческая исторіографія древняго міра, вводитъ
насъ въ преддверіе среднихъ вѣковъ, гдѣ подобныя произведенія
получили широкое распространеніе и дали пищу для рыцарскихъ
сказаній и повѣствованій о троянскихъ герояхъ.

Послѣдній періодъ римской литературы, особенно въ первой своей
половинѣ, былъ счастливѣе по отношенію къ ученой и технической
прозѣ, чѣмъ по отношенію къ прозѣ литературной. Во второмъ вѣкѣ
занятія римскою древностью и въ особенности грамматическія сту-
діи, соединенныя съ изученіемъ старинной литературы, сдѣлались
настоящей, модой. Наиболѣе яркимъ представителемъ грамматической
учености былъ Г. Сульпицій Аполлинарій, карѳагенскій уроже-
нецъ, учитель Геллія. Въ это же время процвѣтало искусство толко-
ванія первоклассныхъ писателей прежняго времени. Еще при Адріанѣ,
Теренцій Скавръ занимался составленіемъ комментарія къ Вирги-
нію. Нѣкэторыѳ относятъ къ концу втораго и началу третьяго сто-
лѣтія извѣстныхъ комментаторовъ Горація—Акрона и Порфиріона.
Въ первой половинѣ третьяго столѣтія дѣйствовали ва грамматиче-
скомъ потрищѣ Юлій Римлянинъ, сочиненія котораго доставмхи
обильную жатву для позднѣйшаго грамматика Харгзія, и Цеизо-
ринъ, отъ котораго до насъ, впрочемъ, дошло только ученое разсуж-
деніе <0 днѣ рожденія» (Ве піе паг&іі). но который считается однимъ
изъ самыхъ ученыхъ представителей грамматической науки у своихъ
собратовъ позднѣйшей эпохи, какъ, напримѣръ, у Присціана. Ко
второй половинѣ того же столѣтія относятся грамматики Соливъ,
извѣстный намъ собственно своимъ сочиненіемъ о достопримѣчатель-
костяхъ (Соііосіапва гѳгпт тешогаЫІіот) природы, особенно царства
растеній и животныхъ, составленнымъ главнымъ образомъ на осно-
ваніи «Естественной Исторіи» Плинія, и Ноній Марцеллъ, энци-
клопедическій словарь котораго (Сошрешііо&а йосѣгіпа рег Ійіегав),
не смотря на дурное состояніе, въ какомъ онъ дошелъ до насъ, и иа
ксдіетлтокь іідатѵлівгсти автора въ обработкѣ предмета, одна ки
драгоцѣнныхъ книгъ для всякаго, занимающагося древностью. Ко
времени Діоклетіана, т.-е. кь концу Ш столѣтія, относятся гр&ив-
тики, занимавшіеся метрикой, Плотій Сацердотъ и Терентіевъ
Мавръ. Къ третьему столѣтію принадлежитъ, повидимому, и грам-
матикъ Фестъ, сократитель знаменитаго словаря Веррія Флакка:
«Ое ѵѳгЪогвв віртійсаііопе», словаря, который и былъ вытѣсненъ
изъ употребленія этой передѣлкой, какъ впослѣдствіи и Фестово со-
кращеніе испытало туже участь въ силу сокращенія, сдѣланнаго
уже изъ него въ 8-мъ столѣтіи Павломъ, носящимъ обыкновенно проз-
вище Дьякона. Въ четвертомъ столѣтіи грамматическія студіи пред-
ставляются всего болѣе сочиненіями Элія Доната, знаменитаго ком-
ментатора Теренція, а также и Виргилія, а затѣмъ трудами Ха ризія
и Діомеда, изъ которыхъ первый написалъ грамматику въ пяти, а
послѣдній въ трехъ книгахъ. Въ самомъ концѣ этого столѣтія дѣй-
ствовалъ въ Римѣ, въ званіи учителя грамматики и риторики, извѣст-
нѣйшій комментаторъ Виргилія, Сервій Гоноратъ, комментаріи
котораго необыкновенно интересны, какъ со стороны исторической
и миѳологической, такъ и по множеству отрывковъ изъпотерянныхъ
писателей. Грамматическая ученость продолжала существовать и въ
ПОСЛѢДНІЙ ВѢКЪ РИМСКОЙ ЛМІіарІИ ОТЪ ВЯТаГО СТОЛѢТІЯ ДО'ПеЛЪ до
насъ цѣлый рядъ грамматиковъ, какъ Кледоній, бывшій учителемъ
въ Константинополѣ, Помпей изъ Мавританіи, оба писавшіе коммен-
таріи на грамматику Доната, Консентій, Фока, Руфинъ. Къ ше-
стому столѣтію относится самый полный изъ всѣхъ грамматическихъ
трудовъ латинской древности—«Іпзіііпііопѳзбгаштаіісас», въ 18 кни-
гахъ, Присціана, константинопольскаго учителя. Онъ иэобидуотъ
ссылками ва древнюю литературу и представляетъ. Зовъ сомнѣнія,
драгоцѣннѣйшій памятникъ грамматической учености, оставленный
намъ древностью. ІІрисціанъ оставилъ учениковъ, которые продол-
жали дѣло учителя. Таковъ былъ Эвтнхъ, изъ сочиненій котораго
до насъ дошли двѣ книги «О глаголѣ». Грамматическіе вопросы вхо-
дили далѣе зъ занятія историка Кассіодора, дожившаго до по-
слѣдней четверти шестого столѣтія, и имѣютъ представителя даже
въ седьмомъ столѣтіи, въ лицѣ севильскаго епископа Исидора, по-
слѣдняго представителя древне-римской литературы *).

Нѣкоторые изъ указанныхъ грамматиковъ были и учителями
риторики. Но риторическая литература, въ которой римляне были
въ полной зависимости отъ грековъ, представляется въ періодъ, на-
чавшійся временемъ Адріана, весьма незначительною. Уже при Адрі-
анѣ дѣйствовавшіе въ Римѣ важнѣйшіе риторы, какъ Пол емокъ,
Діонисій Милетскій, Лолліанъ, Фаворинъ, писали по-гречески. Ла-
тинскія же сочиненія по части риторики уже со временъ Фронтона
нѳ представляютъ ничего замѣчательнаго. Геллій хвалитъ учителя ри-
торики Антонія Юліана, но отъ него ничего не дошло, какъ и отъ
Кастриція, также содержавшаго ритор»жую школу въ ,'имѣ. Изъ
третьяго столѣтія до насъ дошла книжка Аквилы Римлянина «Бе
і^ьгіз бепЬепііагиш еѣ еіоспііоаів», дополненная впослѣдствіи Руфи-
ніаномъ. Въ четвертомъ смлѣтіи выдается въ Римѣ имя ритора,
прославляемаго Іеронимомъ и Августиномъ, Марія Викторина,
ксторый, пѳрешѳдши въ христіанство, полемизировалъ, хотя и не-
удачно, съ аріанами. Отъ него дошелъ комментарій на книги Цице-
рона «Объ изобрѣтеніи». Съ половины четвертаго столѣтія первое
мѣсто между риторскими школами на Западѣ занимаютъ школы въ
Галліи, въ особенности въ Марсели, Бордо, Ліонѣ и Отвнѣ. Намъ
извѣстны имена бордосскихъ риторовъ, Минѳрвія и Алкима, тулуз-
скаго Арбсрія и многихъ другихъ создателей галльскаго краснорѣчія,
бойко изливавшагося въ панегирикахъ,о которыхъ было говорено выше.
Сочиненій же по риторикѣ мы оть нихъ не имѣемъ. Къ четвертому
столѣтію относится дошедшая до насъ риторика Г. Юлія Виктора,
составленная по Гермагорѣ, Цицерону, Квинтиліану, Аквилѣ, Мар-
ксманну и Татіану, какъ гласитъ заглавіе. Оть того же времени
до насъ дошелъ толково капиеянпый, главнымъ образомъ по ТСвин-
тиліану, риторическій учебникъ Фортунатіана въ трехъ книгахъ.
Дошладо насъ также книга Сулыдиція Виктора съ квивтиліанов-
скимъ заглавіемъ: «ІпвІіШіопез огаіегіае». Философъ конца пятаго и

♦) Сочиненій лативекяхъ грамматинояъ вздалаеѵы были ві отдѣльныхъ сборникахъ
ніегольво разъ. Новѣйшее изданіе, начатое въ 1867 и продол**ва-ееса еще въ семиде-
сятыхъ годахъ, ьринадіежитъ Дейдч) (Лейпцигъ).
начала шестого столѣтія Боэтій оставилъ намъ, между прочимъ,
комментаріи къ «Торіса» Цицерона. Въ шестомъ столѣтіи писалъ
<0 риторикѣ» въ своей энциклопедіи Кассюдоръ *).

Мы указываемъ на рядъ сочиненій, до грамматикѣ и риторикѣ
въ послѣднія столѣтія имперіи потому, что, при слабости изящной
литературы, сочиненія ѵта служатъ не мчлс-жмеяыми указателей!
характера умственной жизни медленно умиравшаго народа. Творче-
ская сила народа изсякла еще во второмъ столѣтіи нашей эры, но
стремленіе къ образованію продолжало существовать. Граммаппескія
и риторскія школы распространены были по всему государству, и
въ нѣкоторыхъ мѣстахъ, кнкъ въ Африкѣ и особенно Галлія, оні
даже пріобрѣли перевѣсъ надъ римскими. Вездѣ въ нихъ пересма-
тривались тексты классическихъ писателей, исправлялись отъ оши-
бокъ переписчиковъ и тщательно комментировались; вездѣ требова-
лись учебники и пособія: отсюда это множество объясненій, въ особен-
ности къ Ниртслію, большое количество грамматическихъ руководствъ,
риторическіе учебники, фразеологическіе сборники, христоматіи, энци-
клопедическія книги. Начавшееся еще въ третьемъ вѣкѣ государ-
ственное разстройство, не только подъ вліяніемъ внутреннихъ, во ж
внѣшнихъ причинъ, конечно, должно было отражаться и на состоя-
ніи школъ, на уменьшеніи ихъ числа, на упадкѣ занятій и повлечь
за собою, наконецъ, полное оскудѣніе умственной жизни. Но пере-
жившее конецъ Западной римской имперіи появленіе новыхъ грам-
матическихъ и риторическихъ сочиненій показываетъ, что римское
образованіе, античный духъ котораго былъ такъ сильно поколебленъ
признаніемъ христіанской религіи госудьрета энною, которому нане-
сенъ былъ жестокій ударъ перенесеніемъ столицы въ Константино-
поль и затѣмъ предстояло выдержать продолжительную борьбу съ
напоромъ варваровъ, не угасало вполнѣ даже и тогда, когда имя рим-
скаго государства на Западѣ отошло въ область преданія.

Всего сильнѣе, всего крѣпче духъ римской образованности дер-
жался въ средѣ юристовъ, въ разработкѣ законовѣдѣнія. Во второмъ
вѣкѣ, когда паденіе творческаго духа въ литературѣ такъ сильно
дало себя чувствовать водвореніемъ въ ней мертвящаго духа Фров-
тоновой школы, римская юриспруденція выставляетъ въ числѣ дру-
гихъ имена Сальвія Юліана, Помпонія и Гая, практическіе,
историческіе и теоретическіе труды которыхъ имѣютъ образцовый
характеръ и дали толчокъ новому движенію въ изученіи и разра-
боткѣ права. Въ то время, какъ въ концѣ второго и въ третьемъ
вѣкѣ римская литература во всѣхъ областяхъ говоритъ объ истоще-

*) Сочяиеніл дошедкиіъ до я»:ъ рвторевг времени л адов и издали Гаммолк
Ноеіогев Ьагіті тлюгея, Іііраі&е 1863.
зіи жизненной силы, въ юриспруденціи является Папиніанъ, а за
нимъ Ульпіанъ и Павелъ, которые пишутъ яснымъ и вполнѣ рим-
скимъ языкомъ, поставивъ вмѣстѣ съ своими ближайшими предше-
ственниками науку рлмсЕаіх) праяи., эасщиютрапив.іпп'оея на всѣ на-
роды имперіи (щз ^епііпш), на ту высоту, которая, до сихъ поръ, слу-
житъ предметомъ удивленія образованнаго міра.

Всего менѣе римская литература времени паденія можетъ ука-
зать на какіе-нибудь новые успѣхи въ точныхъ наукахъ, равно какъ
и въ философіи.

Въ этой послѣдней области послѣ вѣка Антониновъ, когда была
въ чести стоическая философія, представителемъ которой былъ самъ
Маркъ* Аврелій, писавшій, впрочемъ, свои размышленія по-гречески,
мы не можемъ указать, за исключеніемъ Боэгія, сколько-нибудь зна-
чительнаго имени. Въ послѣдніе вѣна римской имперіи, подъ влія-
ніемъ Плотина, распространявшаго въ Римѣ въ третьемъ столѣтіи
неоплатоническую философію, явились послѣдователи этой новой
школы, старавшейся бороться съ наступавшимъ все болѣе и болѣе
на языческій міръ христіанствомъ. Сюда относятся, прежде всего,
жившій при Константинѣ Фирмикъ Матернъ, излагавшій астро-
логію въ неоплатоническомъ духѣ, и авторъ сохранившагося перевода
Платонова діалога «Тимей» съ комментаріемъ, Халкидій (СЬаІсійіпз),
также четвертаго столѣтія. Изъ болѣе поздняго времени (конца IV
и начала V столѣтія) представителемъ неоплатонической философіи
является Масробій, извѣстный авторъ «Сатурналій»—сочиненія, бо-
гатаго данными, стиоіяідимисй къ римской мпюлогіа, древностямъ
и исторіи литературы. Въ своемъ другомъ сочиненіи, носящемъ за-
главіе «Комментаріи на Сонъ Сципіона» (отрывокъ сочиненія Цице-
рона <0 государствѣ»), онъ, з&трогивая астрономическіе, космогра-
фическіе и тому подобные вопросы, входившіе въ область древней
философіи, разсматриваетъ многое, касающееся какъ видимаго міра,
такъ и души человѣческой, съ точки зрѣнія неоплатонизма. На са-
момъ рубежѣ древняго міра мы встрѣчаемъ римскаго философа въ
лицѣ Боэтія, знаменитаго государственнаго человѣка сри Теодорихѣ
и образованнѣйшаго человѣка своего времени. Его философскія сту-
діи были направлены, главнымъ образомъ, на изученіе Аристотеля
и Порфирія, къ которымъ снъ писалъ коммзптаріи. Особенною же
извѣстностью пользовалось въ древнихъ и среднихъ вѣкахъ его сочи-
неніе «Объ утѣшеніи философіи» (Бе сопзоіаѵіопѳ рЫІозорЬіае), напи-
санное имъ въ тюрьмѣ, въ платоническомъ и частію эклектическомъ
духѣ.

Изъ точныхъ наукъ въ математикѣ римляне вообще не сдѣлали
ровно никакихъ успѣховъ; тѣмъ менѣе ихъ можно было ожидать въ
ВСЕОВКАЛ ИСТОРІЯ ЛИТЕРАТУРЫ.	106
періодъ ихъ государственнаго и литературнаго угадка. Вь этотъ пе-
ріодъ ихъ математическія занятія двигались, съ одной стороны, въ
области астрологіи, представителемъ которой въ половинѣ четвертаго
столѣтія былъ вышеупомянутый Фирмикъ Матѳрнъ (ІіЬгі ѴШ
Маіѣезѳоз), и хронологіи, которою занимался Цензоринъ (Ш вѣка)
зъ своемъ сочиненіи <0 днѣ рожденія», съ другой—въ области строи-
тельной и землемѣрія. Но изъ сочиненій по архитектурѣ и инже-
нерному искусству мы ничего вообще нѳ можемъ указать въ рим-
ской литературѣ, кромѣ извѣстнаго сочлиенія объ этомъ предметѣ
Витрувія, котсрый жилъ еще при Августѣ, представителемъ же зем-
лемѣрной науки былъ Фрзнтинъ, жившій еще въ первомъ столѣтіи
имперіи. Нѣсколько относящихся сюда сочиненій принадлежатъ писа-
телямъ времени Траяпа—Ги гни у, Бальбу и Сикулу Фланку. Време-
ни же послѣдняго періода римской литературы, которымъ мы теперь
Занимаемся, лрняадд зжать лить комментаріи къ сочиненіямъ болѣе ран-
нихъ писателей. Авторы этихъ дошедшихъ до насъ комментаріевъ
—Урбикъ, Нипсъ и Иннокентій—имена, черезчуръ мало собсй
говорящія. Впрочемъ, изъ самаго послѣдняго времени римской уче-
ности и литературы до насъ дошло, въ числѣ другихъ сочиненій
Боэтія, сочиненіе <0 геометріи», въ двухъ книгахъ, которое въ
сущности есть переводъ труда Эвклида, но которое во второй своей
книгѣ заключаетъ и практическую геометрію, т.-ѳ. приложеніе ея
къ землемѣрію. Ранѣе Боэтія, именно въ пятомъ столѣтіи, толковалъ
объ ариѳметикѣ и геометріи, равно какъ и объ астрономіи, Марці-
алъ Капелла въ своемъ плохомъ энциклопедическомъ сочиненіи
<0 свадьбѣ филологіи и Меркурія», зъ девяти книгахъ.

Между предметами, занятію которыхъ римляне посвящали себя
во всѣ періоды своей литературы, были также, военное дѣло, сель-
ское хозяйство, медицина и географія.

Представителемъ литературы со военнымъ вопросамъ, начатой
еще Катономъ Старшимъ сочиненіемъ <6 военномъ дѣлѣ», въ по-
слѣдній литературный періодъ былъ Бѳгѳтій (Флавій Веготій Ре-
натъ), авторъ ѵКраткаго очерка военнаго дѣла» (Ерігота гсі тШЬагіз),
зъ четырехъ книгахъ, въ которыхъ оиъ, опираясь на предшество-
вавшихъ писателей—Катона, Цѳльза, Патерна, Фронтияа—и на рас-
поряженія прежнихъ императоровъ, разсматриваетъ вопросы, касаю-
щіеся набора войскъ, обученія ихъ, раздѣленія на части, военной
дисциплины, веденія войны и стратегіи, осады и защиты укрѣплен-
ныхъ мѣстъ. Сочиненіе написано въ концѣ четвертаго столѣтія и
посвящено императору Ѳеодосію I. Къ одной изъ многочисленныхъ
рукописей Вегетія приложено дополненіе какого-то Эюшка философа,
касающееся морскаго военнаго дѣла.
Сельское хозяйство долгое время было любимѣйшимъ занятіемъ
римлянъ, которые видѣли въ немъ залогъ благосостоянія и доброй
нравственности. Литературу по этому предмету, какъ и по многимъ
другимъ, открылъ также Катонъ своимъ сочиненіемъ «О сельскомъ
хозяйствѣ» (Бе ге гичііса). За нимъ слѣдовалъ цѣлый рядъ другихъ
писателей, между которыми встрѣчаются всѣмъ извѣстныя имена
Варрона, Виргилія, Гитна, современниковъ Августа, а за ними Цель-
са, Юлія Гредина, Колумеллы, жившихъ при трехъ первыхъ импе-
раторахъ, слѣдовавшихъ за Августомъ. Этимъ рядомъ писателей пред-
метъ былъ исчерпанъ во всей его полнотѣ, гакъ что послѣ Колу-
меллы. наиболѣе основательнаго изъ нихъ, трудно было представить
что-либо новое и интересное въ этомъ родѣ. Поэтому писатели по-
слѣднихъ столѣтій римской имперіи являются въ этомъ отношеніи,
какъ и въ другихъ, лишь компиляторами предшественниковъ. Глав-
нѣйшимъ изъ этихъ представителей позднѣйшей экономической и агро-
номической учености былъ Палладій, написавшій сочиненіе въ четыр-
надцати книгахъ <Пе ге'гизИса» и принадлежащій къ первой половинѣ
IV столѣтія Главнымъ источникомъ для него служилъ Колумелла.
Столѣтіемъ раньше него жилъ и писалъ о сельскомъ хозяйствѣ, съ
присоединеніемъ къ нему и ветеринарнаго искусства, Гаргилій
Марціалъ; но отъ его сочиненія до пасъ дошли только отрывки.

Медицина входила у римлянъ въ составъ науки о сельскомъ и
домашнемъ хозяйствѣ и потому литература о ней не получила въ
Римѣ большаго развитія. Въ научномъ отношеніи она вполнѣ стояла
въ зависимости отъ грековъ, такъ что и сочиненія объ этомъ пред-
метѣ большею частію писались по-гречески. Главнымъ представите-
лемъ медицинской литературы на латинскомъ языкѣ является Цельсъ,
писатель времени Тиберія, издавшій восемь книгъ «О медицинѣ»,
въ изложеніи которой онъ слѣдовалъ, главнымъ образомъ, Гиппо-
крату и Асклепіаду. Въ Траяново и Адріапово время пользовался
большою славой, какъ медикъ, Соранъ ивъ Эфеса, отъ котораго
дошли по-гречески писанные трактаты о хирургіи и о женскихъ бо-
лѣзняхъ; но существующее съ его именемъ на латинскомъ языкѣ
сочиненіе, подъ заглавіемъ: «Введеніе въ науку врачеванія» (Іва#о$е
іп атіеш теіеыіі), представляется скорѣе средневѣковымъ издѣліемъ,
чѣмъ произведеніемъ древности. Въ послѣдній періодъ римской лите-
ратуры представителемъ медицинской литературы является нумидій-
скій уроженецъ ЦѳліЙ Авреліанъ. Время жизни его неизвѣстно.
Одни считаютъ его время недалекимъ отъ времени Галена, знамени-
таго врача, жившаго въ Римѣ и писавшаго по-грѳчѳекя при Маркѣ
Авреліѣ; другіе же относятъ его къ пятсму столѣтію нашей эры,
чтб, по филологическимъ основаніямъ, вѣроятнѣе. Дошедшіе до насъ
два его трактата, одинъ объ острыхъ болѣзняхъ а другой о ирони-
ческихъ, въ сущности представляютъ переводъ греческихъ сочиненій
Сорана, о которомъ только-что было сказано. Но, кромѣ того, нахъ
извѣстно, по отрывкамъ, его большое сочиненіе, разсматривающее
всю медицинскую науку въ вопросахъ и отвѣтахъ (ЬіЬгі іп^егго^а-
йовши еі гезропыопшп). Въ немъ дано было много мѣста хирургиче-
скимъ и женскимъ болѣзнямъ. Въ правленіе Ѳеодосія II составилъ
книгу по фармакологіи (Ве шеШсашепіів ІіЬег) уроженецъ города
Бордо, служившій при дворѣ императора, Гн. Марцеллъ. Медицин-
ское сочиненіе Ѳесдора Присціана, говорящее о средствахъ про-
тивъ внѣшнихъ и внутреннихъ болѣзней, разсматривающее женскія
болѣзни и въ послѣдней изъ своихъ книгъ (четвертой) занимающееся
даже физіологіей, представляетъ уже очень низкую степень медицин-
скихъ воззрѣній и изобилуетъ суевѣрными средствами. Представителемъ
ветеринарной медицины послѣднихъ столѣтій былъ Публій Вегетій,
сочиненіе котораго носить заглавіе: «МиІоте&сшазЛеаііѳ ѵоЬегіпагіь».

Въ географіи, какъ и въ другихъ предметахъ званія, время трехъ
послѣднихъ столѣтій имперіи было временемъ сокращенія и компи-
ляціи трудовъ, изданныхъ прежде. На первомъ планѣ въ этомъ отно-
шеніи служилъ предметомъ эксплуатаціи трудъ Плинія Огаршме
(Каіпгаііз Ьізѣогіа), который отъ 3-й до 6-й книги занимался списанью»
земного шара. Этимъ трудомъ и воспользовался Солинъ въ своей упо-
мянутой энциклопедіи и, прежде всего, въ ея географической части-
Но нѣтъ сомнѣнія, что въ послѣднія столѣтія имперіи накопилась
достаточная масса и самостоятельныхъ свѣдѣній о разныхъ частяхъ
всемірнаго государства. Съ начала четвертаго столѣтія открывается
предъ нами рядъ такъ-называемыхъ дорожниковъ (іііпегагіа) съ подроб-
нымъ обозначеніемъ станцій и ихъ разстоянія одной отъ другой на раз-
ныхъ дорогахъ имперіи, таксвы: Ііілегагіит Апіопіяі, заключающій
въ себѣ указанія по разнымъ дорогамъ, Иіпегагішг. Ніѳгоэоіушііапшп,
обозначающій станціи путешествія изъ Бордо въ Св. Землю, съ ука-
заніемъ достогсримѣчатольностей по пути, и Г.іпѳгагішп Аіеіяшігі.
Въ основаніи этихъ дорожниковъ лежали географическія карты рим-
скаго государства (іііпегагіа ріеіа), начало которымъ было положено
изданною при Августѣ географическою картой Агриппы. Въ послѣ-
дующее время копіи этой карты, съ добавленіями и измѣненіями,
распространились по всей имперіи и служили, какъ для школьныхъ
потребностей, такъ и для путешествующей публики, въ особенности
же для военныхъ передвиженій. До нашего времест- дошла одна изъ
такихъ картъ, ТаЪиІа Реиііпеегіапа, такъ названная по имени
лица, во владѣніи котораго она прежде находилась (Соггаі Реиііп^ег),
пока не поступила въ вѣнскую императорскую библіотеку. Карта эта
есть собственно средневѣковая копія съ древняго подлинника, нагъ
неизвѣстнаго, и обнимаетъ весь извѣстный римлянамъ древній міръ
съ гораздо большей) пространностью отъ востока къ западу, чѣмъ
отъ сѣвера къ югу *). Изъ позднѣйшей римской географической лите-
ратуры до насъ дошли, кромѣ стихотворныхъ описаній разныхъ мѣстно-
стей, сдѣланныхъ поэтами Авіеномъ, Наматіаномъ, Авзоніемъ, отры-
вокъ изъ космографіи оратора Юлія Гонорія и «Космографія* Этика
Истра (ѴІ-го столѣтія), къ которымъ можно причислить и аноним-
наго равенскаго географа (ѴП столѣтія), вводящаго насъ своимъ со-
чиненіемъ уже прямо въ тьму средневѣковаго невѣжества.

ІП1. Ккшиі сі№ • дміі-йі іріегіаіемі литературѣ времи рпж4 шеріі.

Періодъ паденія римской литературы былъ свидѣтелемъ возник-
новенія среди ея новаго, до конца второго столѣтія неизвѣстнаго ей
направленія. Въ это время появляется особая отрасль литературы,
литература христіанская. Ни по своему происхожденію, ни но духу
и стремленіямъ, литература эта не имѣетъ, можно сказать, ничего
общаго съ литературой классическаго міра и представляетъ собой
явленіе, не только чуждое духу классической древности, но и прямо
ему противоположное и даже враждебное. Выступивъ горячими про-
повѣдниками новой религіи, христіанскіе писатели съ первыхъ же
шаговъ явились полными отрицателями и сложившихся вѣками на-
ціональныхъ культовъ, и языческой нравственности, и устройства обще-
ственной жизни, связаннаго съ народными религіозными вѣрованіями.
За немногими исключеніями, ничѣмъ нѳ связанные съ предыдущимъ
развитіемъ римской литературы, заимствуя свои идеалы изъ міросозер-
цанія, въ которомъ было такъ мало родственнаго воззрѣніямъ человѣка
греко-римской культуры, они долгое время не могли найти для себя
вниманія, а тѣмъ болѣе признанія въ средѣ образованнаго общества,
гордаго своей многовѣковой образованностью, равнодушнаго къ ре-
лигіознымъ вопросамъ, скептическаго во взглядахъ на высшія за-
дачи жизни, преданнаго мірской суетѣ, изнѣженнаго и расположен-
наго къ чувственнымъ удовольствіямъ. Даже въ то время, когда
христіанство было объявлено государственною религіей, общество это
оставалось внѣ интересовъ, какіе преслѣдовались христіанскими пи-
сателями. и продолжало жить своею традиціонною умственною жизнью,
предоставляя новыя вѣрованія непросвѣщеннымъ массамъ и полу-
образованнымъ провинціаламъ и упорно отстаивая свою вѣрность
преданіямъ стараго Рима, защищаемымъ несравненнымъ величіемъ
вѣковѣчныхъ памятниковъ. Только по мѣрѣ того, какъ падало

*) Она была издана нѣнольгс разъ. НовЬЗхее изданіе принадлежитъ парвжевом)
ученому Э. Делардечу (Рагіі 1868, 2-е над. 1876). .
образованіе, какъ гибли памятники древней культуры подъ ударами
все болѣе и болѣе надвигавшихся на Западъ варваровъ, римское
языческое общество уступало почву торжествующему христіанству,
полная побѣда котораго наступила на Западѣ лишь тогда, когда
погибла нѳ только римская имперія, но и древнее образованіе.

Не будучи отраженіемъ жизни древняго общества, не имѣя ни-
какой національной школы, преслѣдуя лишь свои апологическія,
полемическія, догматическія и вообще религіозныя цѣли, христіан-
ская литература, строго говоря, нѳ входитъ въ литературную исто-
рію древняго Рима и не подлежитъ нашему разсмотрѣнію. Общаго
съ произведеніями римской литературы у христіанскихъ писателей
нѣтъ ничего, кромѣ языка и литературной формы. Лучшіе изъ хри-
стіанскихъ писателей воспитывались въ тѣхъ же школахъ граммати-
ковъ и риторовъ, читали и слушали толкованіе тѣхъ же образцо-
выхъ писателей, учились тѣмъ же наукамъ и искусствамъ, какъ и
писатели языческіе: естественно, поэтому, что они и въ прозѣ, и въ
поэзіи слѣдуютъ формамъ, установившимся въ языческой литера-
турѣ. Нѣкоторые изъ нихъ пишутъ даже прекраснымъ языкомъ,
обнаруживаютъ литературные таланты, какихъ не было въ совре-
менной языческой литературѣ, имѣютъ философское и литературное
образованіе, нѳ меньшее того, какимъ обладали наиболѣе выдающіеся
ихъ современники. Но все это, доставляя имъ неоспоримое преиму-
щество передъ ихъ собратами, которые были сильны не столько
образованіемъ, сколько живымъ чувствомъ вѣры въ Христа и нена-
вистью къ идеямъ и формамъ жизни древняго міра, не ставитъ ихъ
еще въ рядъ писателей, которыми занимается исторія римской ли-
тературы. Область латинскихъ христіанскихъ писателей до того исклю-
чительная, ихъ литературные интересы до того малы, ихъ идеи до
того противорѣчатъ культурному развитію греко-римскаго міра, что
изученіе ихъ можетъ быть всецѣло возложено на патристику и изъ-
ято изъ вѣдѣнія литературнаго обозрѣвателя. Обязанность этого
послѣдняго — отмѣтить фактъ появленія, рядомъ съ умирающей древ-
ней литературой, новаго, чуждаго ей направленія, и указать на глав-
нѣйшихъ его представителей.

Старѣйшимъ изъ христіанскихъ писателей является намъ за-
щитникъ (апологетъ) новой религіи среди римскаго образованнаго
общества, Минуцій Феликсъ. О личности его мы не знаемъ
почти ничего, кромѣ того, что онъ сообщаетъ самъ въ дошедшемъ
до насъ его сочиненіи. Но все заставляетъ думать, что время ею
жизни относится къ второй половинѣ П столѣтія нашей эры. Іеро-
нимъ называетъ его «знаменитымъ римскимъ адвокатомъ». Сохра-
нившійся отъ него діалогъ, подъ заглавіемъ «Октавій», въ которомъ
идетъ споръ христіанина съ язычникомъ, содержитъ бъ себѣ живо
написанную апологію христіанства, какъ религіи единобожія и чи-
стой нравственности. Авторъ обладаетъ философскимъ образованіемъ
своего времени и обнаруживаете близкое знакомство съ классиче-
скими писателями. Болѣе всего для его цѣли служитъ здѣсь Цицеронъ
съ своимъ сочиненіемъ «О природѣ боговъ», котсрому авторъ слѣдуетъ
въ постройкѣ своего сочиненія и ивъ котораго заимствуетъ зна-
чительную часть своей аргументаціи. Языкъ діалога чистъ и совер-
шенно свободенъ отъ вліянія архаизмовъ фронтоновсьой школы, равно
какъ 2 вычурностей африканской латыни. Сочиненіе читается легко;
оно и очень интересно, какъ древнѣйшій памятникъ христіанскаго
міросозерцанія среди приверженцевъ новой религіи въ римскомъ обра-
зованномъ обществѣ. Это еще христіанство философское, стоящее
ва идею единобожія и за чистоту нравственной жизни, это еще хри-
стіанство, не знающее догматической сухости, то христіанство, пе-
редъ которымъ всего скорѣе могла бы смириться гордость римля-
нина, какъ это и покалываетъ самъ авторъ на примѣрѣ Цецилія,
признавшаго себя побѣжденнымъ послѣ горячей реплики ему со сто-
роны Октавія, имя котораго и дало названіе первому апологическому
сочиненію въ западно-христіанской литературѣ.

Но эта философско-нравственная точка зрѣнія, вполнѣ доступ-
ная и родственная міросозерцанію античнаго греко-римскаго міра
того времени, эта гуманность и птирста воззрѣній перваго ла-
тинскаго апологета тотчасъ уступили мѣсто религіозному фанатизму,
отвергающему все языческое, но только религію и государственное
устройство, по и литературу, и искусство, и философію. Такой ха-
рактеръ носятъ полемическія и апологическія сочиненія Тертул-
ліана, слѣдующаго непосредственно за Минуціемъ Феликсомъ въ
ряду христіанскихъ апологетовъ западной церкви.

Тертулліанъ былъ африканецъ, родомъ изъ Карѳагена, сынъ
центуріона римскаго проконсула. Разцвѣтъ его литературной дѣя-
тельности падаетъ па время Септимія Севера и Караяаллы, т. е. на
конецъ второго и первыя два десятилѣтія третьяго столѣтія. Рано
обратившись въ христіанство л сдѣлавшись пресвитеромъ, онъ вы-
ступилъ энергическимъ борцомъ въ защиту новой религіи и напи
салъ множество сочиненій, свидѣтельствующихъ столько же о силь-
номъ и оригинальномъ литературномъ талантѣ, сколько и о горячей
африканской натурѣ, страстной въ борьбѣ и изобилующей фантазіей.
Въ первый періодъ своей литературной дѣятельности снъ является
защитникомъ христіанства противъ язычниковъ и іудеевъ, и вообще
проповѣдникомъ христіанскаго ученія, во второй онъ выступаетъ
среди христіанской церкви, какъ приверженецъ монтаниэма, а именно
суровымъ защитникомъ аскетизма и религіознаго якстаза. Важнѣй-
шія изъ егс сочиненій принадлежать первому періоду и между ними
наибольшее значеніе имѣетъ «Ароіо^ѳоісшп»—сочиненіе, обращенное
къ властямъ и содержащее защиту христіанъ отъ обвиненій во взво-
димыхъ на нихъ тайныхъ и явныхъ преступленіяхъ. Къ этой за-
щитъ пламенный приверженецъ чистоты христіанскаго ученія при-
совокупляетъ опроверженіе существовавшаго въ средѣ язычниковъ
мнѣнія, что христіанство есть ве что иное, какъ нѣкоторый нить
философія. Сочиненіе носитъ юридичѳско-политическій характеръ,
обнаруживая въ Тертулліанѣ хорошаго юриста и ловкаго адвоката.
Написанное въ защиту христіанъ передъ властями, передъ судомъ,
оно естественно должно было держаться оборонительной точки зрѣ-
нія. Пе таково служащее ему дополненіемъ сочиненіе «Къ язычни-
камъ* (Аі пагіогез или Ай ^ѳпіез), котсрсе во второй своей книгѣ
принимаетъ рѣзко наступательный тонъ, стараясь доказать вздор-
ность языческаго богоночиташя и подвергая разбору Варроново изслѣ-
дованіе о римской религіи (см. выше, стран. 1469) въ ѳго <Древн>
стахъ человѣческихъ и божественныхъ». Въ небольшомъ сочиненіи
«О свидѣтельствѣ души» неутомимый апологетъ и полемистъ призы-
ваетъ человѣческую душу заявить свой голосъ въ дѣлѣ религіи и
заставляетъ ее высказаться въ пользу христіанства и противъ языче-
ства. Въ сочиненіи «Къ мученикамъ», написанномъ въ воодушевлен-
номъ тонѣ и весьма образнымъ языкомъ, Терту ліанъ оставляетъ языч-
никовъ и обращается къ сидящимъ въ тюрьмѣ к ждущнмч осужде-
нія исповѣдникамъ Христова ученія съ утѣшеніемъ и увѣщаніемъ
не терять мужества.

Въ своемъ стремленіи отвратить христіанъ отъ прелестей языче-
ской культуры, Тертулліанъ пишетъ сочиненіе «О зрѣлищахъ», въ
которомъ запрещаетъ, христіанамъ и даже оглашеннымъ посѣщать
театральныя зрѣлища, какъ несовмѣстныя съ духомъ христіанства,
при чемъ не задумывается возставать не только противъ трагедій и
комедій, но и противъ всей свѣтской литературы, которую считаетъ
«глупостью передъ Богомъ». Еще рѣзче онъ высказывается противъ
искусства въ сочиненіи «Объ идолопоклонствѣ» (Т)ѳ ійоіаітіа), въ ко-
торомъ признается несовмѣстною съ христіанствомъ и должность
учителя литературы, какъ обязаннаго учит» микологіи и соблюдать
языческіе праздники. Туже религіозную нетерпимость обнаружи-
ваетъ ѳго сочиненіе «О вѣнкѣ», надѣвать который на голову воину,
по его мнѣнію, тоже значитъ быть причастнымъ къ идолослуженію.

Сочиненія «О зрѣлищахъ», «Объ идолопоклонствѣ» и «О вѣькѣ»
вводятъ насъ въ разрядъ тѣхъ сочиненій Тертулліана, которыя онъ
писалъ, какъ сектантъ, какъ приверженецъ мэнтанизма. Сюда отво-
сятся также сочиненія: «О бѣгствѣ въ гоненіи», «Объ увѣщаніи къ
цѣломудріи», «Объ единобрачіи», <0 стыдливости», «О Христовой
плоти», <0 воскресеніи плоти» и т. п. Сюда же нужно причислить
и такія сочиненія, какъ «Объ убранствѣ женщинъ», «О плащѣ», въ
которыхъ нетерпимость къ культурнымъ обычаямъ времени выска-
зывается сйкшп. рельефныхъ образомъ.

Представляя собою одну изъ крупнѣйшихъ и оригинальныхъ
личностей въ первоначальной исторіи христіанства, Тертулліанъ
является весьма своеобразнымъ писателемъ. Въ стилѣ его отрази-
лась какъ нельзя болѣе типическая фигура неугомоннаго борца за
идею, не оставляющаго въ покоѣ своихъ противниковъ и стремя-
щагося на все, чего онъ ни касается, наложить печать своей инди-
видуальности. Тертулліанъ пишетъ горячо, стремительно, стараясь
придать своей мысли возможно рѣзкое выраженіе, но гоняясь при
этомъ ни за стройностью періода, ни за изяществомъ оборота, и всего
менѣе думая о темъ, чтобъ писать языкомъ классически ира’шм.пымъ.
Его африканская латынь, которой онъ является выдающимся предста-
вителемъ, преисполнена произвола въ выборѣ словъ и выраженій,
частью взятыхъ изъ разговорнаго или народнаго языка, частью нмъ
самимъ образованныхъ или приспособоляныхъ для новыхъ потребно-
стей, страдаетъ плѳоназмами и гиперболами, звучитъ грубо, не
бонтся томисты и заботится бслѣэ объ энср си’шостп выраженія, чѣмъ
объ его понятливости.

Тертулліанъ нашелъ себѣ ревностнаго ученика въ лицѣ своего
земляка, карѳагенскаго уроженца и ритора, поздно перешедшаго въ
христіанство и сдѣлавшагося впослѣдствіи карѳагенскимъ пресви-
теромъ, а затѣмъ и епископомъ, Кипріана (умеръ мученическою
смертью въ 268 году). Въ своей литературной дѣятельности онъ дви-
гался въ тѣхъ же вопросахъ и въ томъ же направленіи, какъ и его
предшественникъ, только форма его полемическихъ сочиненій мягче,
изложеніе проще, языкъ вообще яснѣе и правильнѣе. Сочиненія
его большею частью догматическаго или церковнаго свойства. Между
прочимъ, его особенно занималъ вопросъ о воспринятіи церковью
отпавшихъ отъ нея вслѣдствіе гоненія или другихъ причинъ. Отвѣ-
томъ на него и было его сочиненіе «Объ отпавшихъ» (Бе Іарзій).
Дня исторіи его внутренней жизни имѣетъ большое значеніе его
первое сочиненіе, озаглавленное: «Къ Донату» (или <О благодати Бо-
жіей»), въ которомъ онъ разсказываетъ о побужденіяхъ къ своему
обращенію въ христіанство, при чемъ рисуетъ мрачную картину со-
стоянія языческаго міра въ его время. Для исторіи церкви имѣютъ
большую важность его письма къ разнымъ лицамъ и цѣлымъ об-
ІЦИН&МЪ»
Въ концѣ третьяго и въ началѣ четвертаго столѣтія является
новый апологетъ христіанства въ лицѣ Арнобія, ксторый былъ
также африканецъ по происхожденію и риторъ но профессіи, какъ
и Кипріанъ. Онъ извѣстенъ свсимъ сочиненіемъ въ семи книгахъ.
«Противъ язычниковъ* (Асіѵепиз паііопез), которыкъ онъ имѣлъ въ
виду оправдать свой переходъ въ христіанство. Впрочемъ, сочи-
неніе это столько же апологическаго, сколько и полемическаго ха-
рактера. Не авторъ мало знакомъ и съ самимъ христіанствомъ,
и съ вѣрованіями язычества. Онъ пишетъ языкомъ напыщеннымъ,
декламаторскимъ, полнымъ плѳонаэмозъ, запутаннымъ и непріят-
нымъ.

Другого характера былъ слѣдовавшій за нимъ христіанскій пи-
сатель Лактанцій (Ьасіапііиз Кігпианив), бывшій учителемъ рито-
рики въ Никомидіи, а въ старости обучавшій сыча Константинова,
Криспа. Іеронимъ называетъ его ученикомъ Арнобія, но этого не
видно изъ сочиненій Лактанція. Эти сочиненія говорятъ о немъ,
какъ о человѣкѣ гораздо болѣе широкаго философскаго и историче-
скаго образованія, чѣмъ какимъ обладалъ его мнимый учитель, до-
статочно (хотя и невполнѣ) знакомомъ съ христіанскимъ вѣроуче-
емъ и обладавшемъ рѣдкимъ въ то время литературнымъ талантомъ,
не говоря о чистотѣ языка, давшей поводъ назвать его христіан-
скимъ Цицерономъ.

Первое изъ его христіанскихъ сочиненій «О произведеніи Бо-
жіемъ», писанное вс время Діоклегіанова гоненія на христіанъ въ
304 г., для одного изъ своихъ прежнихъ учениковъ, носитъ гораздо
болѣе философскій, чѣмъ христіанскій характеръ, и свидѣтельствуетъ
объ его классическомъ образованіи и любви къ изящному, въ противо-
положность Тертулліану и другимъ представителямъ африканскаго
христіанства. Но главное ето сочиненіе, писанное также во время
Діоклеп’анова гоненія, составляютъ семь книгъ «Божественныхъ на-
ставленій», въ которыхъ авторъ хотѣлъ изложить сущность хри-
стіапскаго ученія, чтобы привести ученыхъ къ истинной мудрости,
а неученыхъ къ истинной религіи. Первые двѣ книги направлены
противъ многобожія. Одна изъ нихъ носитъ названіе-. «О ложной ре-
лигіи», а другая—«О происхожденіи заблужденія». Въ третьей кни-
гѣ, озаглавленной «О ложной мудрости», Лактанцій доказываетъ
несостоятельность языческой философіи, нѳ опирающейся па позианіе
истиннаго Бога. Четвертая, посящая заглавіе «Объ истинной мудро-
сти», говоритъ объ истинномъ богопознакіи, о Христѣ, Словѣ и Учи-
телѣ человѣчества, который долженъ былъ возстановить справедли-
вость. «О справедливости» зтой и говорится къ пятой книгѣ. Ше-
стая озаглавливается «Объ истинномъ богопочитаніи», а седьмая «О
блаженной жизни», которая служитъ наградой за истинное богопо-
читаніе. Сочиненіе написано съ изяществомъ вкуса, воспитаннаго
на классическихъ писателяхъ. Образцомъ для автора служилъ Цице-
ронъ, къ которому его привлекало нѣкоторое сходство натуры и
котораго онъ изучалъ самымъ тщательнымъ образенъ. Это послѣд-
нее обстоятельство и сдѣлало Лактанцш изящнымъ писателемъ сво-
его времени.

Къ сочиненію о 'Божественныхъ наставленіяхъ» Лактанцій при-
совокупилъ впослѣдствіи дополненіе, озаглавливающееся <0 гнѣвѣ
Божіемъ», гдѣ онъ опровергаетъ мнѣніе нѣкоторыхъ философовъ о
томъ, будто Богъ не гнѣвается, а самое сочиненіе это онъ издалъ
въ сокращеніи, которое также сохранилось, подъ заглавіемъ: «Ері-
ьоше Біѵіпагпп ІпзШиііопит а<і Репйиііит.

Со времени Константина, когда христіанская церковь получаетъ
право законнаго существованія и затѣмъ дѣлается государствен-
ною, для христіанскихъ писателей становится главною заботой не
столько полемика съ языческой философіей и религіей, сколько
твердое установленіе догматовъ, борьба съ сектантами и еретиками и
внутреннее церковное устройство. Но такъ какъ язычество съ присоеди -
неніемъ Константина къ христіанству еще не считало себя побѣжден-
нымъ и продолжало оставаться нѣкоторое время оффиціальпымъ госу-
дарственнымъ культомъ, а послѣдующіе императоры четвертаго столѣтія
продолжали большею частью сохранять благосклонное отношеніе къ
старой государственной религіи, то полемика съ язычествомъ нѳ могла
прекратиться разомъ и даже нѣкоторое время продолжала сохранять
острый характеръ. Таково относящееся къ половинѣ IV столѣтія со-
чиненіе Юлія Фирмика Матерна- «О заблужденіи языческихъ ре-
лигій», которымъ онъ имѣлъ въ виду содѣйствовать насильственному по-
давленію язычества. Но, вообще говоря, христіанскую церковь и ея учи-
телей въ это время болѣе занимали внутреннія распри, чѣмъ внѣш-
нія, борьба противныхъ ученій въ нѣдрахъ самой церкви. Погому-то
это время и создало такихъ богослововъ и учителей христіанства,
какъ Амвросій, Іеронимъ и Августинъ, настоящіе столбы церкви IV
столѣтія и безспорно самые крупные литературные таланты своего
времени.

Переходъ къ этимъ главнымъ величинамъ латинской патристики
дѣлаетъ Гиларій, уроженецъ Пуатье, впослѣдствіи бывшій еписко-
помъ этого города. Онъ былъ неутомимымъ борцомъ противъ аріанства
и, какъ рѣшительный защитникъ постановленій никейскаго собора, про-
тивъ которыхъ былъ императоръ Констанцій, былъ сосланъ послѣд-
нимъ въ Малую Азію. Познакомившись здѣсь ближе съ греческою
богословскою литературой, онъ записалъ противъ аріанъ сочиненіе
о троичности лицъ въ Богѣ, подъ заглавіемъ <0 вѣрѣ», и рядъ дру-
гихъ въ защиту никейзкаго исповѣданія вѣры. Мы имѣемъ отъ
него еще сочиненіе «Противъ Констанція» (СонГга Соп&іапбішп
ітрегаіогет). Кремѣ того, опъ ламъ оставилъ «Толкованіе на Еван-
геліе Матѳея» и «Разсужденіе о псалмахъ», написанное имъ по воз-
вращеніи изъ ссылки. Писалъ онъ въ стилѣ галльской латыни, на-
пыщенно, но несовсѣмъ ясно.

Амвросій, лервсѳ лицо въ тріумвиратѣ важнѣйшихъ святителей
западной церкви IV столѣтія, былъ также, какъ и Гиларій, родомъ
изъ Галліи и происходилъ изъ знатной фамиліи христіанскаго вѣро-
исповѣданіи. Образованіе оиъ получилъ въ Римѣ, былъ адвокатомъ,
затѣмъ поступилъ на государственную службу, но, будучи избранъ
миланскимъ епископомъ, оставилъ ее г предался всецѣло на слу-
женіе церкви. Ояъ дѣйствовалъ въ ея пользу какъ проповѣдникъ,
какъ богословъ, какъ защитникъ православія и какъ епископъ. Его
высокое образованіе и твердый нравственный характеръ, силу ко-
тораго испытали иа себѣ и высшіе представители свѣтской власти,
необыкновенно выдвинули его среди современниковъ и сообщили
всѳй его дѣятельности высокое значеніе. Какъ церковный писатель,
онъ прежде всего—проповѣдникъ, и назывался за свое краснорѣчіе
христіанскимъ Цицерономъ. Его проповѣдническая дѣятельность
дала происхожденіе большей части ого сочиненій, особенно направ-
ленныхъ на объясненіе Ветхаго Завѣта. Сюда относится и его зна-
менитый «Шестодневъ» въ шести книгахъ, изъ которыхъ каждая
объясняетъ одинъ изъ шести дней творенія. Какъ въ другихъ сво-
ихъ толкованіяхъ на Библію, такъ и здѣсь, Амвросій стоитъ въ зави-
симости отъ отцовъ греческой церкви, а зъ данномъ случаѣ почти
совершенно отъ Василія Великаго, хотя въ своихъ заимствованіяхъ
миланскій епископъ никогда не терялъ самостоятельности сужденія
и своей индилпдуальпости. Важнѣйшими памятниками его ораторскаго
дарованія въ историческомъ отношеніи остались надгробныя рѣчи,
сказанныя при погребеніи императоровъ Валентиніана (399 г.) и
Ѳеодосія (395 г.). Изъ его догматическихъ сочиненій выдаются; «О
вѣрѣ», въ пяти книгахъ, и «О святомъ духѣ», въ трехъ книгахъ. По
христіанской этикѣ замѣчательно его сочиненіе «Объ обязанностяхъ
служителей церкви» (Ве оіУісіій тіпізігогот), образцомъ для котораго
служило извѣстное сочиненіе Цицерона «Объ обязанностяхъ». Отъ
ного осталось, кромѣ того, большое собраніе пвеемъ, изъ которыхъ
въ историческомъ отношеніи замѣчательны два письма къ Ѳеодосію
Великому и два къ Валентіаиу. Наконецъ, онъ имѣетъ въ западной
церкви большое значеніе, какъ авторъ многихъ церковныхъ пѣсно-
пѣній (гимновъ). Время смерти Амвросія относится къ 397 году на-
шего лѣтосчисленіи.

Другая величественная фигура западнаго христіанства въ IV сто-
лѣтіи является намъ въ лицѣ Іеронима. Это былъ ученнѣйьіій ивъ
отцовъ западной церкви и оставившій ей наиболѣе цѣнные памятники
литературной дѣятельности. Іеронимъ былъ родомъ изъ Стридона,
пограничнаго города между Далмаціей и Панноніей. Родители его
были христіане и обладали значительнымъ состояніемъ, которое по-
могло сыну ихъ получитъ хорошее образованіе. По достиженіи юно-
шескаго возраста, онъ отправился въ Римъ, гдѣ слушалъ грамма-
тика Доната, изучалъ риторику и греческую философію. Въ IV сто-
лѣтіи особенно славились галльскія школы. Іеронимъ отправился въ
Триръ, гдѣ предался богословскимъ занятіямъ и, между прочимъ,
изученію сочиненій Гиларія. Позже онъ поселился-было въ Акви-
леѣ, гдѣ въ первый разъ почувствовалъ склонность къ монашеской
жизни. Этой склонности онъ и удовлетворилъ, отправившись на Во-
стокъ, гдѣ онъ окончательно оставилъ своихъ любимыхъ классиче-
скихъ авторовъ и, продавшись всецѣло аскетической жизни, углу-
бился въ изученіе богословія. Онъ первый между западными отцами
церкви принялся за изученіе еврейскаго языка, которое ввело его
ближе въ смыслъ св. писанія и дало ему впослѣдствіи возможность
приступить къ переводу священныхъ книгъ Ветхаго Завѣта съ подлин-
ника. Почувствовавъ, однако, тяжесть иноческой жизни въ сирійской
пустынѣ, онъ переѣхалъ въ Антіохію, которую посѣтилъ еще раньше
своего добровольнаго уединенія, и принялъ тамъ должность свя-
щенника. Около 380 года онъ переѣхалъ въ Константинополь, гдѣ
онъ пользовался наставленіями Григорія Богослова въ изученіи св.
писанія. Въ это время онъ перевелъ на латинскій языкъ хронику
Евсевія, которую ,у іоніи п» своими замѣ’^кчлк этпоехтельно латид-
евдхъ писателей, Послѣ двухлѣтняго пребыванія иь Константино-
полѣ онъ поселился въ Римѣ, гдѣ принялъ участіе на соборѣ 382 го-
да и пользовался особеннымъ расположеніемъ папы Дамаза, цѣнив-
шаго его ученость и нуждавшагося въ его поддержкѣ. Въ Римѣ ояъ,
по порученію папы, занялся исправленіемъ латинскаго перевода
Библіи, успѣлъ сдѣлать новое изданіе Евангелія и здѣсь же окончилъ
переводъ Псалтири. Но страсть къ иночеству заговорила въ немъ
снова, и онъ, по смерти папы Дамаза, своего покровителя, въ 386 г.,
въ сопровожденіи брата и одной благочестивой вдовы, Павлы, снова
отправился на Востокъ и поселился въ монастырскомъ уединеніи въ
Виѳлеемѣ, гдѣ среди усиленной ученой дѣятельности, соединенной
съ полемикой противъ своихъ недоброжелаіелей, объ и умеръ 30-го
сентября 420 года въ преклонномъ возрастѣ.
Учено-литературная дѣятельность Іеронима была необыкновенно
плодовита. Достаточно упомянуть тслькс о такихъ трудахъ, какъ ла-
тинскій переводъ Библіи, до сихъ поръ находящійся въ употребленіи
въ римской церкви подъ именемъ Ѵиі^аіа, толкованія на Ветхій
Завѣтъ, Евангеліе и посланія апостола Павла, сочиненіе <0 знаме-
нитыхъ нужахы, т.-е. христіанскихъ писателяхъ, начиная съ апо-
стола Петра до самого Іеронима включительно, написанное по образцу
извѣстнаго сочиненія Светопія, наконецъ, переводъ всемірной хро-
ники Евсевія съ дополненіями, очень важными для занимающихся
исторіей римской литературы,—достаточно указать только за эти
труды, чтобы понятъ всю важность Іеронима, какъ писателя вообще
и христіанскаго въ особенности. Но къ этому присоединяется еще
рядъ полемическихъ сочиненій, три житія святыхъ и особенно мно-
жество писемъ самаго разнообразнаго содержанія, начиная съ про-
стыхъ писемъ къ друзьямъ до заключающихъ въ себѣ толкованія на
Библію. Въ заключеніе слѣдуетъ сказать, что въ Іеронимѣ латин-
ская христіанская литература обладаетъ превосходнымъ стилистомъ,
который пе имѣлъ себѣ соперниковъ въ IV столѣтіи.

Третьимъ и самымъ большимъ свѣтиломъ христіанской литера-
туры этого времени на Западѣ былъ Аврелій А вгустипъ (354—430).
Онъ быть родомъ изъ нумидійгкаго города Тагасты Родители его
были люди, занимавпіе въ своемъ городѣ почетное положеніе: отецъ
язычникъ, а мать, по имени Моника, христіанка. Получивъ пер-
воначальное образованіе въ своемъ родзомъ городѣ, Августинъ былъ
отправленъ отцомъ для риторическаго образованія сначала въ Ма-
давру, а затѣмъ въ Карѳагенъ. Любимыми ого писателями изъ
свѣтской литературы были Виргилій и Цицеронъ. Обратившись къ
изученію св. писанія, онъ нѳ могъ разстаться и съ любовью къ
классической литературѣ, что и было причиною увлеченія его
на нѣкоторое время ученіемъ секты манихеевъ, въ которомъ язы-
чество и христіанство умѣли соединиться, не вытѣсняя одно
другое. Между тѣмъ, окончивъ образованіе, онъ сдѣлался учи-
телемъ риторики сначала въ Тагастѣ, затѣмъ въ Карѳагенѣ,
гдѣ между прочимъ предался изученію модной тогда астроло-
гіи; но приведенный этимъ путемъ къ изученію математики и
астрономіи, онъ понялъ научную несостоятельность ученія мьни-
хѳйской религіозной системы, въ которой луна и солнце играли
роль существенную. Изъ Карѳагена въ 383 г. онъ отправился въ
Римъ, откуда вскорѣ былъ приглашенъ на мѣсто учителя риторики
въ Миланъ префектомъ города, Симмахомъ. Жизнь въ Миланѣ имѣла
на его дальнѣйшее развитіе большое вліяніе. Здѣсь онъ съ одной
стороны предался изученію греческой философіи—сначала академичѳ-
слой шкопы, а затѣмъ новоплатонической, съ другой—сблизился съ
свѣтиломъ тогдашней церкви, Амвросіемъ. Знакомство съ Амвросіомъ
расположило его къ христіанской церкви, а философскія запятія по-
могли ему глубже и духовнѣе понять христіанство, какъ религію
сердца и истины. Принявъ крещеніе, по внутреннему убѣжденію
въ превосходствѣ христіанскаго ученія надъ всѣми другими, онъ
рѣпшчся отарачиться на родину, чтобы посвятивъ себя иноческой
жизни, но задержанный въ Остіи смертью путешествовавшей съ нимъ
матери, остановился въ Римѣ, гдѣ принялся за сочиненіе о свободѣ
воли, и написалъ цѣлый рядъ полемическихъ статей противъ мани-
хеевъ. Прибывъ затѣмъ на родину, онъ провелъ три года въ удаленіи
отъ свѣта, имѣя общеніе лишь съ своими близкими друзьями и преда-
ваясь созерцательной жиани и наукѣ. Но эта отшѳльэичѳская жизнь
была прервана до волѣ вѣрующихъ, которые избрали его пресвите-
ромъ, & черезъ четыре года онъ былъ нареченъ гиппонскимъ еписко-
помъ сначала въ качествѣ викарнаго, а вскорѣ и самостоятельнаго епи-
скопа. Въ этомъ эваніи началась его дѣятельная христіанская жизнь,
въ которой онъ является покровителемъ бѣдныхъ и гонимыхъ, иску-
пителемъ плѣнныхъ и неутомимымъ проповѣдникомъ нравственнаго
усовершенствованія своихъ пасомыхъ. Въ тоже время онъ съ боль-
шимъ успѣхомъ боролся съ многочисленными сектантами, особенно
съ мснихоямя, полагіапами и донатисіами. При этомъ онъ нахо-
дилъ возможность посвящать себя и уединенію, построивъ мона-
стырь въ самомъ Гиппонѣ. Въ этомъ уединеніи и были написаны
лучшія произведенія Августина. Умеръ онъ на 76 году отъ рожденія,
во время осады Гиппона вандалами, въ 430 году.

Литературная дѣятельность Августина была также чрезвычайно
плодовита. Пересматривая за четыре года до смерти свои сочиненія,
вышедшія въ свѣтъ послѣ присоединенія его къ христіанской церкви,
онъ самъ насчиталъ ихъ, за исключеніемъ писемъ и проповѣдей, де-
вяносто-три сочиненія въ 232 книгахъ. Ео изъ всей этой массы
разныхъ сочиненій философскихъ, догматическихъ, полемическихъ,
нравственно-аскетическихъ и проч., особенно выдаются два про-
изведенія, пріобрѣвшія, такъ сказать, классическое значеніе въ
христіанской церкви и находившія постоянно множество читателей
въ образованномъ мірѣ' «Исповѣдь» (Сопіевзюпез) и <0 государствѣ
Божіемъ» (Ие сіѵііаѣе 1)еі), первое въ тринадцати, послѣднее въ
двадцати-двухъ книгахъ. Сочиненія эти, имѣя важное историко-ли-
тературное значеніе, въ тоже время лучше всего знакомятъ пасъ съ
нравственною и умственною личностью Августина, такъ какъ пер-
вое открываетъ передъ нами жизнь его сердца, а второе показываетъ-
наь'Ъ его, какъ мыслителя, во влей широтѣ и глубинѣ его умстнеЕ-
наго образованія.

<Исповѣдь» написана въ тринадпати книгахъ, но собственно
только первыя десять оправдываютъ это заглавіе. Девять книгъ Ав-
густинъ посвящаетъ исторіи своей внутренней жизни до смерти своей
матери. Разсказывая ее, онъ обращается къ Богу, передъ которыхъ
нельзя ничего утаить, ни дѣлъ, ни мыслей, еи чувствованій. По-
этому онъ нѳ только говоритъ со всею искренностью, но и старается
доходить до самыхъ сокровенныхъ мотивовъ своихъ дѣйствій, до са-
мыхъ глубокихъ своихъ чувствованій и помышленій. Окончивъ
исторію своей внутренней жизни до тридцатитрехлѣтняго возраста,
когда онъ дошелъ до познанія божественной истины, авторъ въ 10-Й
книгѣ хочетъ сказать, чтб опъ такое теперь, когда пишетъ эти
признанія, когда опъ уже десять лѣтъ находится въ обладанія
обрѣтенною истиною, пользуется плодами истиннаго богопозпанія.
Въ трехъ послѣднихъ двигалъ содержатся размышленія на книгу
Бытія, именно на ея повѣствованіе о сотвореніи міра, причемъ
онъ затрогиваетъ нѣкоторые важные богословскіе вопросы, какъ во-
просъ о Троицѣ. «Исповѣдь» содержитъ въ себѣ много психолога-
ческихъ картинъ глубокаго интереса и написана, до мѣстахъ, съ
поразительною живостью, которая лежитъ нѳ столько въ стилѣ, имѣю-
щемъ (значительные недостатки, сколько въ искренности чувства и
живости фантазіи автора.

Сочиненіе <0 государствѣ Божіемъ» представляетъ древнѣйшій
памятникъ философіи исторіи съ христіанской точки зрѣнія. Авторъ
писалъ его медленно, отъ 413 до 427 года, и издавалъ по частямъ.
Поводомъ къ нему послужили взятіе Рима Аларихомъ и слѣдовавшіе
за атимъ упреки се стороны язычниковъ христіанству, которое въ
ихъ глазахъ было виною такогс несчастія, такъ какъ люди пере-
стали служить тѣхъ богамъ, помощію которыхъ возросло величіе
Рима. Сообразно съ такимъ поводомъ, Августинъ раздѣлилъ свое го-
чиненіе на двѣ части, изъ которыхъ первая имѣетъ богословско-
полемическій характеръ и доказываетъ какъ несправедливость обви-
ненія, такъ и полную несостоятельность язычества не только въ
религіозномъ, но и въ философскомъ отношеніи. Эта первая часть
обнимаетъ десять книгъ. Во второй части Августинъ уже прямо ри-
суетъ значеніе христіанства, какъ государства небеснаго, въ его про-
тивоположности къ язычеству, государству земному. Начало этого
небеснаго государства онъ ведетъ со временъ творенія и, прослѣ-
дивъ исторію человѣчества, по Библіи, до вавилонскаго плѣненія,
съ указаніемъ на постоянное существованіе рядомъ двухъ го-
сударствъ — божественнаго и земнаго, занимается съ этого мо-
мента преимущественно исторіей государства Божія, доводить ее до
рожденія Христа, и затѣмъ вкратцѣ касается распространенія хри-
стіанства и укрѣпленія его гоненіями. Наконецъ, переходитъ къ концу
обоихъ государствъ, говоритъ, какъ зло, представителемъ котораго
служитъ земное государство, будетъ наказано въ лицѣ дьявола и
всѣхъ служащихъ ему, и какъ будетъ наслаждаться вѣчнымъ бла-
женствомъ все, чтб принадлежитъ къ государству Божію. Таковъ
общій ходъ сочиненія, полнаго самаго разнообразнаго содержати и
переплетеннаго отступленіями, то нравственнаго, то философскаго,
то историческаго характера.

Въ этихъ двухъ сочиненіяхъ вся сущность литературной дѣя-
тельности Августина; въ нихъ и вѣнецъ христіанской литературы
самаго цвѣтущаго ея періода въ древности.

Послѣ Августина, и даже при немъ еще, началось время столь
стѣснительныхъ обстоятельствъ для западной римской имперіи, что
паденіе умственной жизни, о которой явно свидѣтельствуетъ языче-
ская литература послѣдняго столѣтія имперіи, отразилось, хотя и въ
гораздо меньшей степени, и на христіанской литературѣ. Нѣтъ бо-
лѣе выдающихся явленій ни въ полемикѣ съ еретиками я язычни-
ками, ни въ догматическихъ сочиненіяхъ, ни въ толкованіи се. пи-
санія, ни въ искусствѣ проповѣдничества; но довольно оживленная
литературная жизнь въ западномъ христіанскомъ мірѣ продолжается
еще цѣлое столѣтіе, какъ въ прозѣ, такъ и въ поэзіи. Запасъ идей,
внесенный въ латинскую христіанскую литературу великими оя
представителями четвертаго столѣтія, былъ гакъ великъ, что могъ
доставить на продолжительное время матеріалъ для разработки и
дальнѣйшаго ихъ распространенія; съ другой стороны продолжающаяся
борьба еретическихъ элементовъ противъ вселенской церкви есте-
ственно вызывала къ дѣятельности ея представителей и также под-
держивала не мало литературное движеніе. Но это движеніе должно
было неизбѣжно сокращаться, по мѣрѣ того, какъ подъ вліяніемъ
новаго и новаго нашествія варваровъ, изъ которыхъ одни, болѣе
грубые, изгоняли другихъ, уже освоившихся съ началами культуры,
общественная безопасность въ шестомъ столѣтіи исчезала, а древняя
культура, съ которою христіанство IV и V столѣтій значительно
сблизилось, разрушалась и погибала. Церковь католическая, правда,
пе была поколеблена варварскимъ нашествіемъ, а, напротивъ, нашла
въ вемъ новые пути къ утвержденію и къ распространенію своего
ваянія. Она осталась даже единственнымъ убѣжищемъ образованія,
какое уцѣлѣло отъ древности: въ ея школахъ продолжали, хотя въ
другомъ видѣ, учить отчасти тому, чему прежде учили въ государствен-
ныхъ и общинныхъ училищахъ; въ ея монастыряхъ сохранялись и
жловпил исторія івткр*турц,	107
переписывались древнія рукописи; въ ней продолжалась въ извѣстной
степени умственная жизнь и своего рода литературная дѣятельность,
выражавшаяся^ между прочимъ, въ составленіи хроникъ, житій свя-
тыхъ, даже стиховъ. Но гта литературная дѣятельность принадле-
житъ уже совершенно другой культурной эпохѣ, выступающей да-
леко за предѣлы исторіи римской литературы *).

ОПЕЧАТКИ.

Стран	Напечатано:	С.ігьЗуетл читать.
1330 (Примѣч.)	изслѣдованіе автора	въ изслѣдованіи автора
1338	нѣкоторымъ обратомъ	нѣкоторымъ образцомъ
—	ВагЬаіир	ВагЬаг.из
1427	славы н величіи, которой	славы и величія, которыг»
1428	на Палитивѣ	на Палатинѣ
1447	Геркулесу	Геркулесу
1451	не только, были окончены.	не только не были окончены ,
1453	и раскрашивать обо всемъ	и разспрашиваютъ обо всемь
1486 (въ стихахъ)	мимъ писать	мимы писалъ
1487	предпочла имъ ателлавы	предпочла ихъ ател данамъ
1490	на гостовъ пржняго времени,	поэтовъ прежняю времени, въ
—	въ особенности на Луцилія	особенности Луцилія
—	періода литературной слава	періодъ литературной славы
1494	„Будолкки**	„Буколики**
1525	въ переводѣ намъ Фета	въ переводѣ Фета
1535	Квинтильша	Квинтиліана
1540	зависмла	зависала
1554	Помпей Пробъ	Помпей Трогъ
1554 (въ примѣч.)	изданіе любовныхъ стихотворе-	изданіе „Любовныхъ ствхотвопе-
1574 (въ примѣч.)	ній— Фаепичп, Метирмофозъ ТіЬегіиз апЛ Тасііпв	иій“, „Фастсвъ**, „Метармофшъ*  ТіЬегіиз	Тасігиз
1581	РИоеЛгі	РЬасдгі
1598	полицейскихъ розысковъ	для полицейскихъ розысковъ
ІЬОО	„Восемь писемъ его къ апо- столу Павлу1*  Виргилій Флавь	восемь писемъ и т. д.  Виргимій Флавъ

*) Исторія латинской христіавской литературы, какъ вь древности, танъ я въ сред-
ніе вѣка до смерти К&ріа Лысаго, жлво извожена въ двухъ томахъ сочиненія ААынб*
Эберта: Л Плетете ОевеЪісЫе тіег Ьііегаіиг дез Міиеіаііегз »ш АЬепіІаіісів. ЬырьД.

1874—1880. Первый тамъ носить а частное заглавіе: ОевспісЫс Зет скгйіІісЬ-ииіи-
всіігд Ьнегаіис ѵои іЬгей АіИад^еп Ъц хшп Хе.іаііег Кагів деь Огоьвяо.



Ой <  «Соодіе
□'4 7' " '» С .IС

ЛИ 10 -тр