АЛЛА
МИХАЛЕВИЧ

АЛЛА
МИХАЛЕВИЧ
эхо
стихи

СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ
ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ
1990

ББК 84.Р7
М69

Редакторы А. Л. Мясников, М. В. Гоппе

Художник Татьяна Иванова

M4702010202-309193-91
083(02)—90

ISBN 5-265-01638-4
ISBN 5-265-01896-4
© Алла Михалевич, 1990
© Татьяна Иванова, художественное
оформление, 1990

Коренная ленинградка. Часто быва­
ла на Кавказе, с которым связана родо­
выми корнями и который стал второй ро­
диной. С третьего класса школы увлек­
лась естественными науками. Получила
биологическое образование. Принадлежу
школе А. А. Стрелкова. Семнадцать лет
числилась лаборантом, в том числе два
года после защиты диссертации. Растила
дочь, создать большую семью, как хоте­
лось, не удалось. Сейчас — научный со­
трудник. В профессиональном и челове­
ческом становлении многим обязана
классному руководителю, «бестужевке»,
химику — М. В. Горской, преподавателям
вуза Т. Н. Михиной, П. Г. Биркенгофу,
коллегам-биологам Я. С. Старобогатому,
Л. Н. Серавину. Стихам училась у Г. С. Се­
менова и А. С. Кушнера.
В чем мне больше всего везло в жиз­
ни? В Учителях и Друзьях. В чем самое
большое горе жизни? Терять дорогих и
близких. Что самое страшное в жизни?
Предательство. Что самое прекрасное?
Природа. Искусство. Люди. О чем боль­
ше всего сожалею в жизни? О той огром­
3

ной доле времени, которую приходится
тратить впустую. Чего хочу сейчас наибо­
лее страстно? Чтобы, страна твердо шла
по пути демократии, чтобы жизнь была
человечной, чтобы каждый мог реализо­
вать свои способности полностью на
пользу обществу, жить до старости и
умереть довольным прожитой жизнью.
Алла Михалевич

МЫ СУЩЕСТВУЕМ В ЭТОМ МИРЕ...

МОП ГОРОД

Домов обветренные лица.
Канал темнеет от тоски.
Мне каплей выпало скатиться
с прожилок каменной руки,
лететь и стынуть меж домами,
за каждый миг — вести борьбу,
делить с дождями и ветрами
его холодную судьбу,
понять, что нас на свете — двое,
когда везло и не везло,
и ощущать его скупое,
но задушевное тепло.

5

♦ ♦ ♦
Нет, не между березок и елей,
а среди монолитных колонн
я росла. Лишь листва капителей
мой очерчивала небосклон.
Двух тяжелых соборов порталы
заменяли мне маленький сад.
Я по клеткам гранитным скакала —
уходил в колоннаду раскат.

Между плит я всегда замечала
пробивавшейся травки пучок.
Изо всех насекомых, бывало,
там крутился один паучок.

Паучка ли, мое ли круженье...
Навсегда неподвижны столпы.
Лишь дождя или ветра движенье,
да поодаль теченье толпы,
да ленивые воды канала
колыхались, как прошлого зов.
Только в них как живое дрожало
колыханье гранитных лесов.

* * ♦
Одним — в лучах сверкающих искриться.
Другим — в тени быть проще и скромней.
Мне почему-то бывшие столицы
столицы процветающей милей.
6

Им славы шум давно уже не снится.
Все реже шум наград и новостей,
и ограничен выезд за границу...
Но голос музы внутренней слышней.
В них ощущаешь прелесть запустенья,
сырой калитки в позабытый сад.
В саду полуразрушены строенья
и яблоки созревшие висят.

ИВА НА УГЛУ

менделеевской линии

И клены, и липы — с нагими руками,
но иве — с изогнутой узкой листвой
никак не расстаться. Ветвей плавниками
она поводила над темной травой.
И листья вослед колыхались и плыли,
ветвей уступать не хотели зиме;
от этих заботливых, нежных усилий
они чуть заметно светились во тьме,
и виден был каждый отдельный листочек.
И краешек тучи луну заволок
в бесшумном скольжении. В городе,
ночью,—
восточный, японский, глухой уголок.
ДОМ, В КОТОРОМ Я ЖИВУ

На колоннах подъезда — лепной виноград,
из лещадки ступеней широкие плиты.
Но развалены звенья чугунных оград,
сняты с петель ворота, ступени разбиты.
7

И никто не метет проходного двора.
Старожилы расскажут про дворника Полю:
как росла под присмотром ее детвора
и держались ворота весь день на запоре.
Говорят, разбивала она цветники.
А теперь расцветает лишь дух запустенья,
не растут даже жилистые сорняки —
омертвелую зону не любят растенья.

В центре дворика — звездообразный фонтан.
(Непонятно — зачем он задуман звездою?)
Отражала вода подраставший каштан.
А теперь он заполнен песком — не водою.

Покидают жильцы этот дом по утрам,
вечерами в него возвращаясь как тени.
И теперь он похож на заброшенный храм.
Возвратится ли жизнь, обитавшая там,
возродит ли любовь, и фонтан, и ступени?
БАЛКОН

Вот угол зрения нежданный:
был свежим снегом занесен
балкон, паривший над каштаном.
В голубизне держался он.
И край его на ватной туче
лег плавно выгнутой дугой.
Три цвета в воздухе летучем:
чугунный, белый, голубой.

Но в неподвижности примет
застыло сжатое движенье.
8

И глубину, и напряженье
дарил какой-то скрытый свет.
И глубина казалась шире.
Балкон,— сказать я не берусь,—
чем он держался в этом мире?
И я в пространстве чем держусь?

И все мы — бедные предметы,
проклятье тяжести неся?
Быть может, этим скрытым светом,
пронизывающим всё и вся?
* * ♦

Окно автобуса, забрызганное грязью,
всё в мелких точках и штрихах,
и видишь площади, сады, колонны, вазы
как у пуантилистов на холстах.
Одно отличие — что точки не цветные,
и небо серое, и серая вода,
и охра зданий серая отныне —
как будто краски все исчезли
навсегда.
Завеса зрению, однако, не мешает
увидеть жизнь за нею, в глубине,
как за кулисами. Так ряски сеть густая
скрывает жизнь, кипящую на дне.
ПТИЦЫ В ГОРОДЕ

Как привыкли к серым мелким птичкам,
незаметным, северным. А вот
гость иной — большой и непривычный —
яркий селезень плывет.
9

Не лесной протокой — городскою,
зеркальца лазурные сверкнут —
и душа в объятия покоя
упадет на несколько минут,

уступив неспешному движенью
(отпусти, дневная суета!),—
здесь совсем другое измеренье,
плавный мир, гармонии врата:
лик земной еще не искорежен,
и, вплывая в медленный закат,
на ладьи старинные похожи —
тихо утки парами скользят.
* ♦ •
Мы существуем в этом мире:
я, дочь моя и мать моя,—
совсем одни в большой квартире,
одна неполная семья.

Темнеют Карповки изгибы,
мы словно в крепости над ней,
со стороны реки — спасибо —
защищены на много дней.
Но настигают вести с тыла,
где есть канал для новостей:
та с пылу жжет, а та — остыла.
Там вход открыт и для гостей.
Они приходят и уходят,
порой готовые помочь.
Но если силы на исходе —
всегда со мною мать и дочь.
10

В ночи я вижу издалека:
горит высокое окно!
И мне уже не одиноко —
не спят и ждут меня давно.
Готовит дочь моя уроки.
Гремит посудой мать моя.
И мы совсем не одиноки —
обыкновенная семья.

♦ ♦ ♦
О, мой домашний дребезжащий рай!
На повороте лязгает трамвай.
От каждой многотонки под окном
до основанья вздрагивает дом.
Железа грохот, стройка, детский плач,
и радио — невидимый палач.

Где маленькой душе найти приют?
Ее вот-вот лавиною снесут,
столпотвореньем звуков заглушат.
Не рай домашний — вавилонский ад.
А в Сигулде еще стоит зима.
Краснеют только башня и стена.
Посмотришь вдаль с высокого холма —
и речка под снегами це видна...

11

В ПРЕДДВЕРИИ ПЕРЕЕЗДА

Как люблю этот строй тополей,
наклоненных над гладью канала!
А теперь вот — жалей не жалей —
я из этого строя пропала.

И гранитного русла изгиб,
повторенный изгибом аллеи,—
пусть в тумане не видно ни зги —
я душой повторяю своею.
Эта линия шла за водой
и, накинув мосты и перила,
отражалась, любуясь собой,
и меня за собой уводила.

И целебной своей красотой
все печали мои врачевала,
исцеляла водою святой —
животворной водою канала.
Прерван наш долголетний роман.
Зашумят погрустневшей листвою
без меня тополя и каштан.
Или я их печали не стою?

♦ ♦ *
Маргарите Кожемякиной

Мы за собой не чувствуем вины,
как ни верти, — ihh явной и ни
тайной,—
за что и были приговорены
пожизненно к квартире коммунальной.
12

Где нам сосед, как снайпер на войне,
нацелясь, взглядом прошивает спину.
Где боль дадут почувствовать вдвойне,
а радости — урежут вполовину.
И станешь как «заящичная» мышь,
что в кухне пробежать боится прямо.
Ведь хама, говорят, не победишь,
пока не станешь сам таким же хамом.

Но если хочешь душу уберечь
среди прожженных склочников и выжиг,
не применяя матерную речь,—
то полный срок, наверное, не выжить...

* * *

Соседям дань привычную плачу:
у крана, у плиты, у телефона
они стоят со мной — плечом к плечу,
верней и неотступней, чем влюбленный.
Им наша жизнь — своей беды видней.
На всем следы болезни этой мерзкой.
И мания величия пред ней
покажется болезнью королевской.

Ребенок мой прокатится в гостях
по коридору на велосипеде
на полных трехколесных скоростях
и спросит: «Мам, а где у них — соседи?»

13

* * *

В этом доме со скрипучими полами,
где проходит потихоньку жизнь моя,
где над крышей пролетают дни за
днями,
а в окно влетают пухом тополя,
где любовь переплетается с работой,
жизни смысл лишь проясняется вдали,—
мой балкон — моя единственная льгота,
с мокрым запахом каштана и земли.

КАШТАН ПЕРЕД МОИМ ОКНОМ

Первые листья каштана — как жидкой гуаши
мазки.
Длинные капли. Так уши у таксы свисают.
Ветки еще не прикрыты, и неба меж ними
куски.
Голуби, их не касаясь, в просветы ныряют.
Только к июню всю силу они наберут,
жесткие темные пальцы свои растопырят,
небо закроют. Лишь днем кое-где промелькнут
искорки света. А ночи — застынут слепыми.

И в беспросветной, зеленой и плотной волне,
в темной громаде ее — я могу задохнуться.
Неба и воздуха! Неба и воздуха мне!
Жду не дождусь — пусть скорее на место
вернутся.

14

Целых три месяца —лета разгул и разгар,
и нарушает единство холодного года
потный, короткий и не согревающий жар.
Остановись! Для чего это нужно, природа?!

И для чего тебе хочется в небе блеснуть
смертной листвой, опадающей снова и снова?
На сантиметр нарастить ежегодную суть
прочной, древесной, единственно верной
основы?

* * *

Люблю свою широкую тахту,
высокий угол с книжными шкафами,—•
мой ком земли, в котором я расту,
пронизанный моими корешками.
Теперь уже меня пересадить
в какой-то узкий ящичек цветочный —
что оборвать связующую нить
с родною и питающею почвой,
стать выдернутой тонкою травой
с землей, застрявшей в корневых ворсинках.
Как будто удалось забрать с собой
со старых стен любимые картинки.

15

* * *

Как я рвалась в другие страны:
на юг, на север, на восток!
К горячим бархатным барханам,
к волне, что мчит, сбивая с ног.

Под ленинградским небом серым,
под мелким дождиком дрожа,
вошла в гранитные барьеры,
осела грузная баржа.

В другом краю, к гнезду другому
теперь души не прилепить.
И все дожди стекают к дому,
в котором нам — до смерти жить.

ВОСТОК

О, многоликий вкрадчивый Восток!
Он от жары прильнет к прохладе ночи,
к извивам кос, струящихся в песок.
А взгляд его — как лезвие отточен!
Чеканит соловей монеты звезд
отчетливыми звонкими глотками.
Звенящий глянцевитыми листками,
качнется куст тяжелых темных роз.

Восток — мой древний внутренний напев.
Протяжным звукам мерно вторит время.
Не знает сам — которую из дев
себе сегодня выберет в гареме.
16

Как ферулы засохшей аромат,
дурманит всех целительной отравой.
В кольце пустынь, сверкающих оправой,
граненые оазисы лежат.

О, многоликий вкрадчивый Восток —
слепящий день — глубокий бархат ночи.
Густой жары медлительный поток...
Бросок гюрзы — молниеносно точен!

♦ ♦ ♦

В жизни прошлой и дурацкой
я тебя любила так,
как алеет азиатский
посреди дороги мак.
А теперь на слайдах маки
утеряли яркий цвет.
И любовь моя во мраке,
и тебя — на свете нет.

♦ ♦ ♦
В режим морского быта
ушла я с головой.
Постель моя покрыта
подводною травой.

Глядит иллюминатор
как будто рыбий глаз,
подводным аппаратом
легли на новый галс.
2 А. Михалевич

17

На день и ночь раздвоен
береговой прибой.
А время судовое —
едино под водой...

* * *
Рыбы, стоящие в тростниках,—
что в них таится такое?
В движении рта, в круглых глазах —
медленное. И простое.
Мелькнет — как солнце мелькнет
в волне,
лишь чешуей блистая,
в зеленой масляной глубине
светящаяся стая.

Эту загадку, движенья взмах
как мы понять могли бы,
глядя на согнутое на лотках
мертвое тело рыбы?

♦ * *

Я родилась не в море, а в лесу,
в зеленой, трепетной и шелестящей пене,
он ветви длинные вплетал в мою косу
и осыпал разноголосым пеньем.

И в ярких брызгах птичьих голосов
сверкал на солнце проблеск белоствольный,
мне освещая в темноте лесов
колючий, жесткий путь тяжелохвойный.
18

Тот лес назад к себе меня влечет
таинственной и влажной глубиною.
Когда мой час последний истечет —
он вновь сомкнется за моей спиною.

* ♦ *

В лесу не страшно заблудиться,
костер во тьме разжечь одной.
Рой искр, взлетая, превратится
в рой звезд, застывших надо мной.
О чем поют ночные птицы —
могла прожить и не узнать.
А если рядом — вой волчицы,
то зверя можно отогнать

огнем. Я знаю. Я — спокойна.
Здесь все известно наперед.
Зло чьей-то зависти окольной
сюда дороги — не найдет.
КОРОЛЕК

Он весил пять и три десятых грамма —
колибри наших северных лесов.
Он трепетал — пугливо и упрямо,
и замер в узкой чашечке весов.

Что пережил он в эти три минуты —
пока моя гигантская рука
его окольцевала почему-то
и снова отпустила в облака?
2

19

Я успокоить маленькое тельце
стремилась всею волею своей.
И вдруг — неровно бьющееся сердце
забилось и спокойней, и ровней.
* * *

Эти бабочки привязаны—
так на ветках и сидят,
листьями случайно названы —
никуда не улетят.
Но душа их рвется, движется,
тихо ропщет, шелестит.
Замирает. И колышется.
И дождинками блестит.

От тоски желтеют, бедные.
Все равно — свое возьмут:
только крылышками медными
на прощание мелькнут.

♦ ♦ *
Мелькнуло дерево, в цветенье утопая,
осыпанное светом золотистым.
Оно листвой светилось, как Даная,
дышало счастьем, теплым и лучистым.
Зачем тот день средь будничного гула
был выделен сиянием и светом?
Я из окна автобуса взглянула —
и мне светлее стало в мире этом.
20

Передать это дерево в блеске цветов,
и под деревом — тени и свет
изумрудной травы, и игру лепестков —
ничего невозможнее нет.

Ничего благодарнее нет все равно —
так нетронутым перенести
шевелящихся листьев текучих руно,
на холсте их заставить цвести,
чтобы — больно глазам!
И, зажмурясь, вдохнуть
этот воздух — зеленый настой!
Чтобы памяти свет мог ножом полоснуть
по забвения тени густой.

♦ * ♦
Снова мне лес свою песню поет.
Знаю слова ее все наперед:
«Здесь, только здесь тишина и покой.
Что ж ты не бросишь свой город
больной?»

Мне от него не уйти никуда.
Он и сюда протянул провода.
Для наблюденья за ходом судьбы
выслал вдогонку по следу столбы.
Цепкою думой настиг на пути,—
как от себя — от него не уйти.

21

* * *

Сладким сиропом ягоды заливаю.
Банки закручиваю — как мелкий консервный
заводик,
лес вспоминаю — с малинником пышным по
краю,
заводь речную, ширь травяных угодий.

Круглые кроны осин в ярком небе —
шарами салюта:
солнце на листьях дробится, мерцает.
А можно
слышать в листве шум воды,
нарастающий круто —
словно прибой по камням
пробегает тревожно.
Вижу: как остров, большая лесная поляна,—
воспоминаний и солнца бегущие блики,—
чуть приподнявшись, плывет на меня из
тумана,
на цветоножках качаясь дрожат земляники.
Запах грибных испарений и прелой подстилки,
жизнь первобытную, вечного леса останки
законсервировать в жалкой стеклянной
копилке —
в не пропускающей запахов маленькой банке!
* * *
О комнатных растениях в стихах
лишь изредка услышишь две-три
строчки.
Всё о деревьях, розах, васильках, —
не замечают бледные листочки.
Их зелень не колышет ветерком,
не ослепляет молнии разрядом.
22

Им вкус дождей весенних не знаком,
и птицы не щебечут с ними рядом.

И если даже расцветет цветок
и улыбнется нам глазком веселым —
он будет совершенно одинок:
не прилететь ни бабочкам, ни пчелам.
Шкафы немые пыльные вокруг.
И неживое радио играет.
Но, видимо, вода из наших рук —
живая,— и они не умирают.

* * *

Ползет лиловый жук по листьям золотым.
Мне нравится в лесу вдыхать осенний дым,
и смешивать .его с дыханием своим,
и думать обо всех, кто чем-нибудь томим.
Рисунки вспоминать японских мастеров.
Их точки и штрихи, звучащие без слов.
Обводит тонко тушь все контуры души,
и каждый стебелек по-своему шуршит,
и медленный туман почти неуловим...
Как передать свое дыхание другим?

* * *

Вот бабочки бесплотные. Они —
свет жизни тающий, на грани угасанья.
Материи тончайшие огни,
так не переносящие касанья.
23

Теряет цвет свой радужный пыльца,
когда на чьих-то пальцах остается.
Прозрачен, как скелетик мертвеца,
пергамент с жилками, способными
колоться.
А яркий цвет рассыпался. Исчез.
Легко. Без содрогания и мук.
От маленьких светящихся чудес —
один сухой, почти неслышный звук.

ГДЕ МНЕ ВЗЯТЬ ЗОЛОТИСТЫЙ
ОТТЕНОК...

СТАРИННЫЕ ВАЗЫ РУЧНОЙ РАБОТЫ

Одну из двух мне выбрать надо
неуловимо разных ваз.
Они похожи. Только рядом
заметна разница для глаз.

Одна чуть-чуть светлей и выше.
Кирпичный цвет темней в другой
и тоньше устье. Так же дышит
узор спокойной простотой.

И обе рядом, и отдельно
так беспредельно хороши.
В них мастер, в доброте смертельной,
вложил, наверно, две души.
Мне каждая казалась счастьем
и совершенной красотой...
И вдруг почувствовала: мастер
следит с улыбкою за мной.

25

сны
1

Я наклониться не могла —
поднять янтарь упавший — с пола:
не слушаются тела
во сне — движения глагола.
Проснусь — и тоже не достать,
не возвратиться в сон украдкой...
Так и останется лежать —
молочно-матовый и гладкий.
2

На всем — как будто чья-то метка,
запоминающийся штрих:
шершавая на дынях сетка,
на гладко-желтой коже их.
Снов золотистая подсветка
у черно-белых дней моих.
ШМЕЛЬ

Николаю Эстису

Есть у меня знакомый шмель.
Он прилетает на балкон,
широкую виолончель
при мне настраивает он.

И ходит лапка, как смычок,
по тонкой ткани лепестка.
Не поломает он цветок —
как звук, душа его легка.
26

Она сгущает внешний мир
в густой, гудящий, плотный звук,—
и солнечных штрихов пунктир,
искрясь, вращается вокруг.

В высокой скорости своей
над низкой почвой накренясь,
она вибрирует,— и к ней
не прилипают пыль и грязь.

Все смыслы книг я извлекать устала
или, кружа у газовой плиты,
над чашечкою газа жарить сало.
Совсем не эти я люблю цветы.
Мне предсказали: бабочкою буду.
К живым цветам направлю свой полет.
И я в душе обрадовалась чуду —
она теперь, как сон, во мне живет,

бесшумный и почти что бестелесный.
Узор бесплотный в воздухе парит,
как иероглиф — только бессловесный.
И все-таки о чем-то говорит:
о смысле жизни — первом, самом ярком,
способности почувствовать тепло,
чтоб днем непрекращающимся, жарким
нектаром время сквозь нее текло.
Пока гудит земля, скрывая муку,
с утра до ночи музыкой полна,
движение сменяющихся звуков
всем тонким тельцем слушает она.
27

Когда ее подхватит вихрь осенний,—
не помня кратковременных обид,
под натиском давления, со всеми,
как лист сухой, безвольно улетит.
Проносятся в круженье незнакомом
мой дом и пятна солнечных теней.
И василек с болезненным изломом
все голубее в памяти моей.

♦ ♦ ♦
Все к чему-то прислушивается маленький
Haliotis —
перламутровое морское ушко,
раковина, подаренная мне на работе,
единственно верная моя подружка.
К снам глубоким, водорослями перевитым,
к сердцевине жизни звучащей,
падающей волнами разбитыми
на берег неживой, ненастоящий.

И сама-то всю жизнь вслушиваюсь, как
раковина,
обольщаюсь звуками поющими,
обещаньями голубыми, прозрачными,
ласковыми,
вкрадчивыми, нарастающими, смерть
несущими.

28

Я все теряю: вещи, имена,
старинные и редкие монеты,
хранящие чужие письмена,
полезные и добрые советы.
Не бросив якоря с названием
«иметь>,
гонимой по волнам своей судьбою,
мне ничего не стоит умереть.
Зато легко мне быть самой собою:
любить и петь, смеяться и страдать.
И никому все это не отнять!
♦ * *

Где мне взять золотистый оттенок —
теплый, яркий, прогретый, живой, —
если льется в мой серый застенок
лишь холодный рассвет голубой?
Не в застенке я — в комнате светлой,
жизнь — на север, а окна — на юг,
но откуда такой беспросветный,
безнадежный и серый испуг?

Звуки глушатся хлопьями ваты.
Этот серый, безжизненный тон —
жидкий, северный, белесоватый —
подступает с недобрых сторон.

Тучи сомкнуты пологом плотным.
Если краски в просвет и видны,—
все равно — в этом небе бесплодном
золотые тона холодны.
29

* * 6

Мое смятенье бьется между строк
и не дает душе поставить точку.
Она легко слетала на цветок,
нарядною сверкая оторочкой,
но без тепла застыла — и одна
изнанка крыльев сложенных видна.

* * ♦
Ото всего готова отказаться.
Мне, кажется, не нужно ничего.
Зеленое растительное братство
дороже и привычнее всего.
Не знаю, почему я уступаю
тому, кто просит, голову склоня,
и что за жалость — вечная, тупая,
всегда, ко всем — преследует меня.

* * *

Я в потерях своих виновата сама.
Не дралась. Не лгала. Не сходила с ума.
И в любви, и в делах — затвердила одно,—
что душе сквозь потери пройти суждено.

Это глупо? Не знаю. Но я не одна
эту истину вычерпала до дна.
Вряд ли выгляжу я закаленной на вид,
но внутри у меня — ничего не болит.
30

Ёсли где-то за пряники — драка и крик,
древоточцем просверлены ходы интриг,—
я спокойно сижу на своем этаже:
справедливости нет — и не надо уже.
Только в доме моем — тишина и уют.
Так и тянет к себе неоконченный труд.
Сердце — глупый, спокойный, счастливый
комок
только здесь от привычных предчувствий
далек.
Весь мой свет и тепло излучающий быт,
словно елочный шарик,— на нитке висит!

* * *

Капли солнца, дождя, ярких ягод — случайны.
Их счастливого блеска могло и не быть.
Но, на все отозваться готовая, тайно
в нас дрожит напряженная, тонкая нить.

В серебристо-зеленом и влажном шуршанье,
окружившем певуче-протяжно наш дом,
в темноте, в тишине, в глубине ожиданья
два ростка, два лица совместились в одном.
Все так долго спрягалось в страдательном.
Низко
обвинительной речью кружили стрижи.
Но дождем благодарным, доверчивым,
близким
смыло все наклонения и падежи.
31

Льется запах тяжелых склонившихся лилий.
Как ресницы — намокла и слиплась трава.
Столько шума, дождя и тревожных усилий
поглотили сырою листвою слова.

ЗАМОК

Ты обещал поставить мне замок.
Ведь я сама об этом попросила.
Но проходил — увы! — за сроком срок —
виднелся только старый след надпила.

Я думала: лишь к ручке прикоснусь —
и вспомню о тебе. Твоей заботой
ограждена всегда — клонясь ко сну
и утром,отправляясь на работу.
...Другой хотел поставить мне замок,
хоть я его об этом не просила.
Он поскорей просил назначить срок.
Я назначала. И... переносила.

Но так угодно, видимо, судьбе:
он прикрепил замок как можно лучше.
Так почему же только о тебе
я думаю, притрагиваясь к ручке?
* * *

Заранее перебирала
все варианты встречи той,
все мелочи предугадала.
Не угадала лишь одной:
32

о, как я стулья занимала —
за мною, рядом, впереди,
и тайный взгляд на двери зала —
приди, приди, приди, приди...

Я всех отодвигала взглядом
и сумку ставила: нельзя!
И все же оказались рядом
со мной не кто-нибудь — друзья.

Душа еще к тебе летела.
Но, локтем чувствуя тепло,
чуть-чуть отогревалось тело,
замедленно и тяжело.

Теперь, когда спокойны нервы,
я рассмотрела хорошо:
один из них был рад наверно,
что ты в тот вечер не пришел.

♦ ♦ *

Я без боли смотрю на друзей повзрослевших
моих,
что тянулись ко мне, а теперь полюбили
других.
Я спокойными взглядами их провожаю,
цепких рук я в кольцо не свожу, не сжимаю,
чтобы их удержать. Развожу, опустив.
Отпускаю.
Оперившихся, но неокрепших подлетков
кричащая стая несется.
Как им больно! Как больно за них!
...Обойдется...
3

А. Михалевич

33

* ♦ *
Когда друзей исчезнет стая,
то с одиночеством своим
я через месяц начинаю
скучать отчаянно по ним.
И, одиночество нарушив,
они появятся гурьбой.
Но через день я обнаружу:
как хочется побыть одной!
И только вечером, за чаем,
так хорошо бывает мне:
тебя почти не замечаю —
вдвоем с тобой наедине.

* * *

Слова, искрящие сквозь дым,
кремнём упреков высекаешь.
Меня не любишь. И другим
меня любить не позволяешь.

Так в детстве брат драчливый мой
моих обидчиков — с откоса
спускал, когда мы шли домой.
И сам — таскал меня за косы.

34

Сказал — одно. А чувствуешь — другое.
Я поняла — обмана в этом нет.
Твоя душа — подземною рекою
под сводами обыденных примет.
Ты только гость в моем высоком доме.
На всех речах — сомнения печать.
Вся жизнь твоя — искусство экономить.
Вся жизнь моя — искусство расточать.

* * *

Не покидай меня. Мне страшно.
Обступит мрак со всех сторон.
Еще так близок день вчерашний
и первых слов прозрачный звон.
Поверив светлому веселью,
я за тобой пошла вослед.
Но ты в глубоком подземелье
передо мною гасишь свет.
* * *

Поговори со мной — мне тяжко.
Позволь стихи мне прочитать.
Иль выгладить тебе рубашку.
Или письмо тебе послать.
Не отлучай меня от Бога,
от радостей по мелочам,
от расставаний у порога.
От жизни всей — не отлучай!
з*

35

В безоблачной апрельской сини
вот-вот деревья зацветут.
Но от земли — дыханье стьинет,
и шкурки снега там и тут.
Не знаю — как у бедной птицы
не стынут лапки на снегу?
Не уговаривай — смириться.
Смириться с этим — не смогу.

ЧЕТВЕРОСТИШИЯ
1

Сердце давно ни на что не ропщет:
можно ль надеяться быть счастливой
среди безответственности всеобщей,
картин и судеб, висящих криво.
2

В том мире, где живет большая ложь,—
случайно выжил маленький мечтатель:
он верит обещанью — ты придешь,
починишь в изголовье выключатель.
3

Глубинной боли темный свет —
источник горя и блаженства.
Но лишь художник и поэт
доводят боль до совершенства.

36

♦ ♦ ♦

Поздравляю себя с тем,
что я о тебе больше не думаю,
и ловлю себя на том,
что это тоже — мысль о тебе.
* * *

Подруга подойдет, потом расскажет,
как выглядел, смотрел, в раздумье постоял.
А мне — никак нельзя. Нельзя увидеть даже.
Ни подойти нельзя — ни броситься в канал.
Все пусто и темно вокруг и на работе.
Хотя внутри горит еще последний свет.
Когда и он умрет — тогда на повороте —
невидимый во тьме — собьют велосипед.

♦ ♦ ♦
Пусть борзая, что в стойке застыла,
поведет настороженным ухом —
эволюция нас наделила
социальным и нравственным нюхом.

Как на всхожесть ведется при севе —
на добро и на правду проверка.
Моментально — на юг и на север
развернется магнитная стрелка.
Ты же след свой присыпал и вымел
поразительно страшно и ловко,
так — что я в этой жизни впервые
потеряла ориентировку.
37

♦ * *
И всюду клевета сопутствовала мне...
А. Ахматова

Я видела сплетни ликующий вид,
зажженный злорадством зрачок,
как по проводам коридоров бежит,
мелькая,
ее язычок,
во встречных глазах загораясь огнем,
сжирает добычу свою
с шипеньем и треском. Я ночью и днем
в кольце стоязыком стою.
Я знала, что он — провода подожжет.
Но я эту участь приму:
«Огонь на себя!» — чтобы скрытый расчет
стал виден, как пламя в дыму.
* * *

Когда меня твой варварский набег
разрушил, словно Рим, до основанья,—
остались только русла слезных рек,
окраины заглохшего сознанья.

Когда-то процветавшая страна,
лежащая в руинах униженья.
Но, логике истории верна,—
вступаю я в эпоху возрожденья
Италией, поверженной во прах,
что на периферии сохраняла
остатки книг в своих монастырях,
всей новой жизни давшие начало.
38

* * *
Мороз. Прощанье на вокзале.
Ты беспокоился: «Держись!»
К ушам сережки примерзали.
Твердил: «Плотнее запахнись».
Но пуговица так повисла —
не получается плотней.
Все теребишь ее без смысла —
все повторяешь мне: «Пришей!»

Снежинки радужные с краю
ресниц — платочком погашу.
Теперь на нитке и сама я
одной-единственной вишу,

вот-вот готова оборваться...
Но все еще держусь пока,
чтоб на прощанье задыхаться
от горьковатого дымка.

* * *
Оконное давно
без трещины стекло.
Но прошлое войны
с тобой ко мне пришло.
Я думала: меня
минует этот след,
не тронет, не найдет.
...Не миновало. Нет.

39

* * ♦
Прими меня такой, какая есть:
несмелой, нерешительной и робкой.
Решительной и дерзкой! И Бог весть
какой еще задирой и плутовкой.

Я в роль, тобою данную, войду.
Лишь иногда, из роли выпадая,
я разозлюсь. Все брошу. Я уйду!..
Я возвращусь — и снова доиграю.
Ты все наметил: сцены и финал,—
ведущий режиссер в моем спектакле.
Ввел в текст любовь. Потом ее убрал.
Но пьеса без любви скучна, не так ли?

Несносно жало ревности кольнет,
тебе и мне подскажет поневоле,
что, обойдя продуманный расчет,
она в сюжет пробралась в новой роли.
Когда и кем ниспослана? Бог весть.
Непрошенно свою явила милость.
Прими ее такой, какая есть.
В тот день и час, когда она явилась.
♦ ♦ ♦
Давиду Раскину

Снега пересыпаны солью
и тают — соленые сплошь.
В коротком и сладком застолье
минутную радость найдешь.
40

И снова — с полночным уходом —
на влажном ветру разговор.
На мокром ботинке разводом
проступит белесый узор.

* * ♦

Я ощущаю падающий звук,
я чувствую, что давит чья-то тень,
и фотоаппарат — из чьих-то рук
нацеленный в лицо мне. Я — мишень.
Чужая воля — крепкая игла
насильно сквозь меня протянет нить.
И я по телефону не смогла
вчера при всех — с тобою говорить.
Мне рассказал знакомый режиссер,
снимавший скрытой камерою птиц:
пока смотрели на гнездо в упор —
птенцы не вылуплялись из яиц.

ИЗ БОЛЬНИЦЫ

Отраженный двойною мембраной,
слышен в трубке твой голос родной —
глуховатый, далекий, чуть странный,
но особенный, именно твой.

Модуляции, тембр, всю гамму —
бархатистый и сочный цветок,
слепок звука, его голограмму
передаст пробегающий ток.
41

Но исчезнут тепло и дыханьё.
Потеряет цветок аромат.
Им помочь одолеть расстоянье
не сумеет простой аппарат.

Лишь из тьмы — отдаленной и
хрупкой —
он меня призывает: «Алло!»
Но пластмасса нагревшейся трубки
возвратит мне — мое же тепло.

* ♦ ♦
Осенней паутинки волосок
нас связывал легко — дрожаще-тонок,
в травинках проходил наискосок,
как бы припоминание спросонок,
почти неосязаемый, почти
невидимый. Неуловимой фразой.
Его предначертания прочти —
и совершенно-мудрым станешь сразу.
Но все его оттенки уловить,
наверное, смогли бы только дети.
И солнца луч, ласкавший эту нить,
был толще, чем светящиеся сети.

НА ДЕРЕВЕ ДОБРА И ЗЛА

ПРОГНОЗ погоды

Сколько градусов сегодня обещали?
Сколько градусов упорства, как вначале,
нам потребуется снова, чтобы выжить?
Сколько мудрости прибавится из книжек?
Что нам почта приготовила в конверте?
Сколько баллов ко всему прибавит ветер?
И давление поднимется на сколько? —
Может, к ночи разлетимся на осколки?
Как наладим отношения с вещами?
Сколько выпадет осадков? И печали?
Что с утра нам на сегодня обещали?

43

* ♦ ♦

Жить, в одиночестве сердцем своим
обольщаясь
и многолюдие улиц минуя в гордыне.
Словно астматик, от дыма и лжи задыхаясь
и не желая дышать этой гарью с другими.
Чувствуешь, тянет знакомо: парами бензина,
запахом газа и примесью легкой угара...
Жизнь городская — и душные сизые зимы,
и неизбежные выхлопы дыма и пара.
Руку неверную помощи — как подаянье
не принимая. Надежна лишь почва нагая.
Воздух сверкающий, горный, проходит
гортанью,
как кислородом без примесей ткани сжигая.
СУМАСШЕДШИЙ

Опять больной подросток за стеной
кричит на долгой, невозможной ноте.
Вы спросите: «Что это? Боже мой!» —
когда ко мне в свободный день зайдете.

«А-а-а, — непрерывно, — а-а-а». —
«Так можно испугаться не на шутку.
Нет, мне бы не привыкнуть никогда.
Скажи, тебе от этого не жутко?»
«Да. Он однажды чуть не проломил
к нам стену. Вот — и трещина осталась.
Но мать с ним бьется из последних сил
и волю напрягает сквозь усталость.
44

Бывает, я сама о стену бьюсь.
Нам всем порой какой-то выход нужен.
Не очень сумасшедших я боюсь.
Нормальные — от них беда похуже.

Крик за стеной — к нему привыкла я,
как привыкают к сдержанному стону.
А за другой — здоровая семья,—
с той стороны и держим оборону».

* * *

Три месяца в больнице. Мне грозила
тогда опасность ногу потерять.
Я смуглой и худой, теряя силы,
лежала неподвижней, чем кровать.
А сестры белые вокруг меня летали.
Когда они склонялись над больным,
мне были комбинашек их детали
и ямки под коленками видны.
Все были без чулок. Кончалось лето.
Как бабочки, могли они мелькать!
И мне тогда казалось: счастье — это
ногами так легко перебирать.

Я стала вновь подвижною и гибкой.
Смотрю: вон те — смеются на бегу.
Теперь я замечаю лишь улыбку —
сама я улыбнуться не могу.

45

СОВРЕМЕННОМУ ОТЦУ ГРУДНОГО РЕБЕНКА,
ЖИВУЩЕМУ С ЖЕНОЙ И РОДИТЕЛЯМИ
в отдельной квартире

Я дочь легко, без боли родила —
меж двух дежурств в квартире
коммунальной,
и возвратилась в лабиринты зла,
где жили двадцать съемщиков — без ванной,

где сто квадратных метров коридор, —
я драила некрашеные доски,
и мчалась все купить — как метеор
(а были дефицитом — даже соски).

Был кран с водой на двадцать человек —
один, и на семью — одна конфорка.
И как бы незаметно, из-под век,
но друг за другом все следили зорко.
Над детской кашей кашляла до слез
соседка — месть, продуманная тонко:
был у нее — увы — туберкулез,
и не было — увы — семьи, ребенка.

И в комнате давила теснота:
на пятерых пятнадцать метров. С печкой.
Какая роскошь — спальные места,
у нас присесть-то — не было местечка.

И мы все вместе за одним столом
обедали, читали и писали,
чертили, гладили, кроили и потом
ребенка пеленали и купали.

Какой тут, к черту, выдержит роман!
Петлею быт затягивает туже.
46

Да что там стол — когда один диван
я разделяла с матерью и мужем.
Когда ночами путалась коса,
и мать моя — ночами задыхалась,
я к форточке вставала в три часа
и стерегла — чтоб дочь не раскрывалась.

А днем, бывало, в мареве обид
мать, валидол на улицу бросая:
<Не надо мне! Не буду! — говорит. —
Уж лучше бы в блокаду умерла я».

Был материнства первого урок —
три месяца декретные. И точка.
Два месяца тогда давали срок
(мне из-за сердца выпала отсрочка).
И, пусть меня не гнали батогом,—
мне шестидневки показалось мало:
с работы я — на лекции бегом,—
весною философию сдавала.

Наверное, тогда во мне жила
какая-то неведомая сила,
я к цели шла, не замечая зла,
я молоком своим — троих кормила.
...И у тебя — горит — своя беда.
И хочется помочь тебе по дружбе.
Ты говоришь мне, сравнивая: «Да,
но я ведь тоже — целый день на службе».

* * *

Ах, какое счастье, что за счастье — разговор,
разговор по телефону, тихий,
продолжительный.
Сразу позабудешь этот черный коридор —
попадешь в обитель небожителей.

Камышовою протокою беседа повела,
в трубку — припекло тепло весеннее.
Это на земле у вас расспросят: «Как дела?» —
спросят там: «Какое настроение?»
Заискрятся, запестреют, запорхают все слова,
рифмы заскользят на лодке парусной,
древняя традиция — по-новому жива:
стих растет беседкой многоярусной.

Ах, какое счастье, что за счастье,— но сосед
стал в дверях распахнутых — пузатый.
Мой родимый коммунальный бред —
в шлепанцах домашних соглядатай.
Впрочем, я — такие разговоры? Никогда!
Чтоб по телефону — да про флейты.
«Где достать горошек? Где — цигейку?» —
Это — да.
И меня за это пожалей ты.

48

* * *
Возьму автобусный билет.
Какое выпадет число —
мне все равно. В тот кабинет
войду, где мне не повезло,
где все серьезней во сто крат,
где я работаю, служу.
Раскрою книги. Препарат
на круглый столик положу.
И если шеф не отвлечет
и кто-нибудь не накричит,
то значит, сильно повезет,
и я сумею заключить
объект в четыреста микрон
в приятно пахнущий бальзам,
и, рассмотрев со всех сторон,
его разрезать пополам,
и, взяв покровное стекло,
считать: сегодня повезло!

* * ♦

Выслушать упрек несправедливый.
Сдать отчет. Статью бы не забыть
допечатать. Вставить — о проливах.
Резюме засесть переводить.
Пробы экспедиции последней...
Не успеть... Проспекты. И журнал...
Отмахнуться на ходу от сплетни
и лицом не выдать, что устал.
4 А. Михалевич

49

Снова в переполненном трамвае
с сумкой книг, продуктов и с зонтом,—
старый друг приветливо кивает...
«Некогда. Поговорим потом».

Вот и дом. Раздеться. Запереться.
Наконец-то можно разреветься.

ЗООЛОГИЧЕСКИЙ МУЗЕЙ

Здесь бродят толпы ротозеев.
У входа — очередь хвостом.
Ведь я работаю в музее
совсем, признаться, не простом.

Ну где еще, скажи, такое
ты вдруг услышишь на лету:
«Сегодня кости перемою...
слонам. И синему киту».
Здесь звери разного калибра
навек застыли под стеклом.
Вот беззащитная колибри
над экзотическим цветком.

Но беззащитных здесь немного.
Увы, закон везде таков:
гораздо больше осьминогов,
змей ядовитых и волков.
Набор присосок, жал и крючьев
великолепен и богат,
и оснащен как можно лучше
и каждый червь, и каждый гад.
50

Законы жизни и наживы,
как знаки азбуки, просты:
чем ты питаешься, скажи мне,—
и я скажу тебе, кто ты.
* * *

В пейзаже зимы черно-белом
до боли морозами сжат
мой вздох. И пронизано тело
иголками льдистых утрат.
К тому, кто мой труд уничтожил,
вредил мне на каждом шагу,—
я буду безжалостна тоже!
Но чувствую — нет, не могу:

как будто сияние света
с заснеженно-белых страниц.
На нотных линеечках веток
застывшие шарики птиц.

* * *

Вот человека беззащитный лик.
Живые ткани не прочней, чем шелк.
Какая-нибудь петелька болит.
Какая-нибудь точка. Корешок
какого-нибудь нерва. По ночам.
Он днем еще — «практически здоров».
Узор последний пробует начать,
найти его в тумане зыбких снов,
на зыбкой почве северных болот.
4*

51

И различает кочек островки,
чуть видных над заросшею водой.
Опасны остановки. И рывки.
И каждый шаг грозит ему бедой.

* * ♦

Со мной ничего не случится.
Снотворного я не приму.
Не брошусь с балкона, как птица,
навстречу концу своему.
Но буду мучительно долго —
до боли — стоять на ветру,
сгибаясь под бременем долга...
И так — никогда не умру.

* * ♦

Я туфельки ношу семнадцать лет.
Подруга с завистью сказала:
«Непохоже».
Вещам из нутрии износу нет
(теперь они во столько раз дороже!).
Сережки темные сойдут за старину.
Кажусь себе практичней и умнее.
Так, приотстав,— я время обману.
И жизнь — не проведет. Я справлюсь
с нею.

52

* * *
Стихи не пишутся. Но сердце не болит.
Опять нормальной жизнью наслаждаюсь.
С нагроможденьем дел едва справляюсь,
в нем растворились контуры обид.
И кажется, с такой же остротой,
с какою приняла несправедливость,
я ощущаю дней неторопливость,
их прочно устоявшийся покой.
Проснуться. Встать. И завтрак разогреть.
И дочь собрать и проводить до школы.
Работа, заседанья, протоколы.
И даже на ночь почитать успеть.
Как в поле — борозду за бороздой...
В науке труд — такой же, как крестьянский.
И круглый хлеб, обдирный, ленинградский,
мы заслужили, кажется, с тобой.

ПРОЧИТАВ БЕРГМАНА

Небольшой, европейский — с театром и
Домским собором,
и с кожевенной фабричкой. И Ботанический
сад
дополняет сонливый, но полный достоинства
город,
где, к началу сезона вернувшись, студенты
галдят

в керосиновых спальнях. Мерцающим ветром
вселенной
чуть колышется пламя студенческих вольных
идей...
53

Но газеты спокойны. Солидны. Надежны.
Степенны.
И ничем не волнуют шесть тысяч счастливых
людей.
Не спеша запираются на ночь резные ворота,
охраняя колодец, конюшню, каретный сарай.
Если даже успел, обзавелся машиною кто-то —
не разрушен пока этой новостью медленный
рай.

Запах тлеющих углей и дверцы горячей
железной.
И кухарки обед каждый день вдохновенно
творят,
словно высший союз с белизной скатертей
бесполезной —
свежих щей аппетитный, горячий, густой
аромат.
Поневоле сравнишь однотипный уют
новостроек:
за пузатым буфетом ход к комнате
полупустой
потайной не отыщешь, где мир наших бабушек
стоек,
как стареющей мебели бархатно-пыльный
настой.
Я в шесть лет на окне за цветочным горшком
находила
небольшой уголочек для фантиков, кукол
и бус.
Экономии власть подоконник — и тот
упразднила.
А вчерашний обед,— подогретый,— теряет
свой запах и вкус.
54

* * *

Моя душа — в горячем теле.
А тело — мается в постели,
с температурою в крови,
и простынь белые листочки
закручены, как листья в почке.
Но докторов мне не зови:
и мать, и дочь, и друг врачуют.
И поправляться не хочу я —
так хорошо мне и тепло.
И тишина. И свет неясный.
И смысл всей жизни — не напрасный
струится мягко сквозь стекло.
А где-то — люди без простуды,
не зная, что такое чудо
любви, струящейся в тиши,
здоровым крепким организмом
бегут по улицам, по жизням,
ничьей не чувствуя души.
* * *

В регистратуру в очередь встаю
за медицинской карточкой своею.
От духоты и шума устаю
и на чужие записи глазею.

Пока ворчит старушка на больных,
из ящика большую пачку вынув,
я вижу в уголке одной из них
подчеркнутое жирно красным — ИОВ.
1 Инвалид Отечественной войны.
55

Что потерял он в нынешней войне?
Как перенес смертельные потери?
И в справедливость высшую — вдвойне —
как в бескорыстной укреплялся вере?
Он, может быть, среди других имен
был обвинен в измене и насилье.
«Да сгинет день, в который я рожден!» —
опять его уста произносили.

Он тоже не попался в западню,
душою искусителю не внемля.
Вернул ли Бог погибшую родню,
как Иову — стада его и земли?

* * ♦

В безжалостном дыхании зимы
мы беззащитней комнатных бегоний.
И даже за оградою тюрьмы
не оградит закон от беззаконий.
Обречены притягивать вину,
и в горькой сердцевине обстоятельств
изведать отчужденья глубину,
попасть в петлю продуманных предательств.

Выдерживать душою и плечом
тупую массу тяжести инертной.
Ведь если быть не хочешь палачом —
сознательно решаешься быть жертвой.

Зачем лечить тюремному врачу
приговоренных к смерти? Для могилы?
Ни палачом, ни жертвой — не хочу!
Защитником — пока хватает силы.
56

Не знаю, сколько времени природа
отводит на созданье видов новых,
но человека новая порода
за два-три поколения готова.
Посмотришь на хватательные лапки,
защитной костной ткани разрастанье,
бульдожьей хватки — намертво! —
повадки,—
не осуждай: борьба за выживанье.

Огромные прозрачные стрекозы
с размахом легких крыльев больше метра
не представляли никому угрозы.
Но были слишком хрупки..Слишком
смертны.
Заметны — вот внимания причина
к ним выше их и ниже их летящих.
Завистливая смертная тревога.
Их, вымерших, отрыли для витрины —
прямых, большеголовых и блестящих,
похожих на распятие немного.
А маленькие тонкие стрекозки
и в наше время всё еще летают.
На тельце их — такие же полоски,—
других, ушедших видов отголоски,—
увы! — природа вспять пути не знает.
То был расцвет. Эпоха меловая.
Была — всегда! — прекрасная погода,
растительность богаче луговая
и выше — содержанье кислорода.

57

sfc £ sfc
Печаль еще стоит вполоборота,
и тянет резко сыростью с реки.
Внезапно испугаются чего-то
и задрожат неясно огоньки.
И осени слабеет голос медный,
и скована предчувствием вода,—
ее душа прощается... И медлит...
И медлят зимние явиться холода.

* * *
Марине Вороновой

Все затоплено лунным сияньем,
синевато-холо<дным, стальным:
старый тополь, и серое зданье,
и по комнате — вещи мои,
и в широком оконном проеме —
край стола, и постели, и стул.
Навсегда в этом призрачном доме
•всякий звук беспробудно уснул.
И под света стальной оболочкой,
остывая — как в форме литья,
все живое сжимается в точку,
отделяясь от форм бытия.

58

Снежинок краткий путь слежу в окне,
вернее, часть пути — на фоне дома,
а верх и низ окно срезает мне —
я вижу только кадр кино немого,
где каждой дан один и тот же вес,
одна и та же скорость в данной точке:
отвесное падение с небес —
одновременно, но — поодиночке.
Нам кажется, что люди так спешат,
кричат, руками машут в поединке.
Но и они в веках — за рядом ряд
ложатся наземь тихо, как снежинки.
А Тот, кто видит нас поверх зимы,—
не слышит нас. Лишь скрип своих
ботинок.
Наверно так же, как не слышим мы
отвесного падения снежинок.

* * ♦

Выходили из тьмы поколенья.
Размещались за круглым столом.
Долго пили из чаши терпенья,
чаепитьем, домашним теплом
согревались. Отчаянно спорили.
Не ценили прижизненный рай.
И проваливались в крематории,
оставляя недопитым чай...

59

ПЕРЕПЕЧАТЫВАЯ СТИХИ НИКОЛАЯ КОНОНОВА

Мыслями о смерти жизнь переслоена:
листики копирки между бумагой белою.
Уголки слипаются — разнимаю спокойно
и опять — новую закладку делаю.

Разбираю почерк, мелкий, невнятный:
тонкие-тонкие линии — кольцами
перевитыми — ограда,
и вдруг за нею — флоксовый, мятный
запах, влажная, живительная прохлада.
Вот и ласточка пролетает, печальница,
посланница длиннокрылая, ласковая
наместница Бога...
Кажется, бумага уже кончается.
Нет, каждый раз найдется еще немного.

ГЕЛЬДЕРЛИН

Познав до конца и любовь и высокие песни,
из светлой долины по темным ступеням
поднялся
в высокую башню. В воспетое им поднебесье.
Почти сорок лет в этой башне один оставался.

Полжизни — в слезах и на солнце, полжизни —
во мраке,
быть может, счастливом,— контрастные две
половины.
Во всех временах узнавал элизийские знаки.
Всю жизнь никогда и ни в чем не любил
середины.
60

Нам страшно взглянуть на высокую башню
в тумане,
смотреть, запрокинув простые печальные лица,
как темные тучи летят и клубятся над нами
и тихо качают его в одинокой темнице.
Но солнце сквозь тучи лучи золотые бросает,
оно нам сияет и нас вырывает из мрака.
Кто знает — но, может быть, сверху картина
иная:
то нам на земле — беспросветно томиться и
плакать.

А тот, кто любовь и поэзию вынес бесстрашно,
сознательно выплатил цену безмерную эту.
Он сам прорывался в высокую старую башню:
сквозь клочья безумия — к самому яркому
свету!

ХУДОЖНИКУ, РИСУЮЩЕМУ птиц
1

Картина — чуть больше полметра —
с пронзительной силой влекла.
В ней краски неполного спектра,
пространство — в четыре угла.
Из правого верхнего птица
всей тяжестью сердца летит,
готова вот-вот опуститься
на черную землю обид.

61

Все линии плавно разлиты—
крыла и земли под крылом.
Лишь клюв ее, криком раскрытый,—
врезается острым углом.

Душа — словно слепок объемный —
жива, тяжела и больна.
Но серое небо спокойно,
а движется — только она,—
движенье на грани паденья,
в навстречу летящую ночь,
стремительной жизни сниженье...
Что может его превозмочь?
2

Кадмий средний, лимонный и желтый!
Кадмий темный, пурпурный, оранж,—
жесткой кисточкой в банках растерты,—
жадно запах вдыхаю ваш.
То — мазки, как удары, кладущий,
то — тончайшую, как волосок,
только линию жизни ведущий
и ее прерывающий... Бог.
* * *

Я вижу, как подруга терпеливо
почти из праха — мужа своего
упорно лепит: душу, перспективы,
костюм и галстук, ум и мастерство.
И, словно скульптор опытный, с годами
прибавит глины или уберет.
И мне не верится, что при Адаме
происходило все наоборот.
62

СТИХИ, НАПИСАННЫЕ В ПОЛНОЛУНИЕ

Связаны с лунными циклами и у простейших
привычки:
каждое полнолуние — новый сезон цветения.
И, распустив, как волосы, жгутики и реснички,
танцуют с морской волною, купаясь в ее
свечении.

Не так ли толпы поэтов — западных и
восточных —
притягивались луною, как волны в часы
прилива,
и рубаи, и сонеты, и хайку рождались ночью,
пронизаны этим светом, как ветка цветущей
сливы.
Мы на Луну ступили — и все же не стала
ближе нам.
Неодолимой силой влекущая все земное,
плывет над украинской мазанкой, и над
японской хижиной,
над городскою крышею — зорко следит за
мною.

* * *
1

Гадают все о будущем. А мне
о прошлой жизни хочется проведать:
увидеть, угадать, поймать во сне,
чтобы понять сегодняшние беды.
63

Не знаю, кем была я в жизни той:
Богатой? Нищей? Падшею? Счастливой?
Цветком? Животным? Вещью неживой?
Рекой? Звездою? Женщиной? Мужчиной?

Но в каждой ситуации земной
(а вариантов выпало немало),
где выбор был — сознательно — за
мной,—

я так же, как сегодня, поступала.
И знаю, что, отмыта добела,
в какой бы матерьял ни воплотилась,—
сырая иль сгоревшая дотла —
моя душа ничуть не изменилась.
2

Всего полнее в ткани голубой
я оживала, в древней нереиде.
Посмотрят вслед: кто знает, цвет какой
их зренье искаженное увидит,

когда в других сознаньях поплыву,
опавши лепестками, по теченью,
уже не существуя наяву,
опадшп лепестками-, по теченью,
Давно переливаются цвета
различных душ в живой палитре Бога,
меняются их время и места —
но основных цветов не так уж много.

64

£ £ ★

Словно кто-то пишет и стирает
нашу жизнь на световом табло.
Но бесследно надпись исчезает,
слабый свет и слабое тепло.
Расписанье станций назначенья
и боязнь куда-то не успеть.
В каждой клетке — предопределенье,
строк запрограммированных сеть.

Кто же он, создатель комбинаций?
Кто у пульта? Лампочки мигнут:
сочетанье новых перфораций
высветят на несколько минут.
Но застрянет в гаснущем сознанье,
перейдет в невидимый язык,
улетит с табло воспоминанье
обо всех, кто рядом в этот миг.
Из его рассеянного света,
растворенных в воздухе частиц
соберутся новые планеты —
световые пятна новых лиц.

5 А. Михалевич

65

♦ + *

Вся красота растений и зверей
есть проявление постоянной и
тихой любви и страсти.
р.-М. Рильке

И серебряный голосок может охранять
территорию,
а не только воронье карканье или волчий
оскал.
Так вот и маленькая синичка-московка,
которая
ввинчивает в воздух серебряные винтики,
охраняя свое жизненное пространство,
жизненный идеал.
С верхушек деревьев, прозрачных,
безлиственных,
падают серебряные капли в пространстве
березовом,
и чистота линий — не скрытых, ясных,
единственных —
прочерчена в душе и в небе голубовато­
розовом.

Стройные трехгранные стебельки лесной осоки
с тонкими коричневыми колосками
от подножий светлых стволов тянутся
к вышине беззаветной:
обнаженное обновление жизни — тонкой,
светло-зеленой, ласковой,
прочной, несдающейся, уязвимой,
незащищенной, безответной.

СОДЕРЖАНИЕ

1
МЫ СУЩЕСТВУЕМ В ЭТОМ МИРЕ...

Мой город
«Нет, не между березок и елей...»
«Одним — в лучах сверкающих искриться...»
Ива на углу Менделеевской линии
Дом, в котором я живу
Балкон
«Окно автобуса, забрызганное грязью...»
Птицы в городе
«Мы существуем в этом мире...»
«О, мой домашний дребезжащий рай!..»
В преддверии переезда
«Мы за собой не чувствуем вины...»
«Соседям дань привычную плачу...»
«В этом доме со скрипучими полами...»
Каштан перед моим окном
«Люблю свою широкую тахту...»
«Как я рвалась в другие страны...»
Восток
«В жизни прошлой и дурацкой...»
«В режим морского быта...»
«Рыбы, стоящие в тростниках...»
«Я родилась не в море, а в лесу...»
«В лесу не страшно заблудиться...»
Королек

5*

67

1
6
6
7
7
8
9
9
10
11
12
12
13
14
14
15
16
16
17
17
18
18
19
19

«Эти бабочки привязаны...»
«Мелькнуло дерево, в цветенье утопая...»
«Передать это дерево в блеске цветов...»
«Снова мне лес свою песню поет...»
«Сладким сиропом ягоды заливаю...»
«О комнатных растениях в стихах...»
«Ползет лиловый жук по листьям золотым...»
«Вот бабочки бесплотные. Они...»

20
20
21
21
22
22
23
23

2
ГДЕ МНЕ ВЗЯТЬ ЗОЛОТИСТЫЙ ОТТЕНОК...

Старинные вазы ручной работы
Сны
1. «Я наклониться не могла...»
2. «На всем — как-будто чья-то метка...»
Шмель
«Все смыслы книг я извлекать устала...»
«Все к чему-то прислушивается маленький Наliotis...» ......
«Я все теряю: вещи, имена...»
«Где мне взять золотистый оттенок...»
«Мое смятенье бьется между строк...»
«Ото всего готова отказаться...» . .
«Я в потерях своих виновата сама...»
«Капли солнца, дождя, ярких ягод — случайны...»
Замок
«Заранее перебирала...»
«Я без боли смотрю на друзей повзрослевших
моих...» ...
.
«Когда друзей исчезнет стая...»
«Слова, искрящие сквозь дым...»
«Сказал — одно. А чувствуешь — другое...»
«Не покидай меня. Мне страшно...»
«Поговори со мной —мне тяжко...»

68

25
26
26
26
27

28
29
29
30
30
30
31
32
32
33
34
34
35
35
35

Четверостишия
1. «Сердце давно ни на что не ропщет...»
2. «В том мире, где живет большая ложь...»
3. «Глубинной боли темный свет...»
«Поздравляю себя с тем...»
«Подруга подойдет, потом расскажет...»
«Пусть борзая, что в стойке застыла...»
«Я видела сплетни ликующий вид...»
«Когда меня твой варварский набег...»
«Мороз. Прощанье на вокзале...»
«Оконное давно...»
«Прими меня такой, какая есть...»
«Снега пересыпаны солью...»
«Я ощущаю падающий звук...»
Из больницы
«Осенней паутинки волосок...»

36
36
36
37
37
37
38
38
39
39
40
40
41
41
42

3
НА ДЕРЕВЕ ДОБРА И ЗЛА

Прогноз погоды
«Жить, в одиночестве сердцем своим оболь­
щаясь....»
Сумасшедший
«Три месяца в больнице. Мне грозила...»
Современному отцу грудного ребенка, живущему
с женой и родителями в отдельной квартире
«Ах, какое счастье, что за счастье — разговор...»
«Возьму автобусный билет...»
«Выслушать упрек несправедливый...»
Зоологический музей
«В пейзаже зимы черно-белом...»
«Вот человека беззащитный лик...»
«Со мной ничего не случится...»
«Я туфельки ношу семнадцать лет...»

69

43
44
44
45
46
48
49
49
50
51
51
52
52

«Стихи не пишутся. Но сердце не болит...>
Прочитав Бергмана
«Моя душа — в горячем теле...>
«В регистратуру в очередь встаю...»
«В безжалостном дыхании зимы...»
«Не знаю, сколько времени природа...»
«Печаль еще стоит вполоборота...»
«Все затоплено лунным сияньем...»
«Снежинок краткий путь слежу в окне...»
«Выходили из тьмы поколенья...»
Перепечатывая стихи Николая Кононова
Гельдерлин
Художнику, рисующему птиц
1. «Картина — чуть больше полметра...» .
2. «Кадмий средний, лимонный ижелтый...»
«Я вижу как подруга терпеливо...»
Стихи, написанные в полнолуние
«Гадают все о будущем. А мне...»
«Словно кто-то пишет и стирает...»
«И серебряный голосок может охранять террито­
рию...»

53
53
55
55
56
57
58
58
59
59
60
60

61
62
62
63
63
65
66

Михалевич А.
М69

Эхо: Стихи. — Л.: Сов. писатель,
1990. — 72 с. (Первая книга автора.)
ISBN 5-265-01638-4
По профессии Алла Михалевич — биолог.
Экспедиционные поездки позволяют поэтессе рас­
ширить рамки своего жизненного опыта, обога­
тить творческий багаж. Стихи А. Михалевич —
искренние, с доверительной интонацией, без вы­
спренности, высокопарности и декларативности.

м 4702010202—309
083(02)—90

193__91

ББК 84.Р7

Алла Осиповна Михалевич

ЭХО
Худож. редактор М. Е. Новиков
Техн, редактор Г. В. М и с ю л ь
Корректоры Е. Д. Шнитникова
и Е. А. О м е л ь я н е н к о

ИБ № 8055

Сдано в набор 23.06.90. Подписано к печати 02.11.90. Формат
70Х90!/з2. Бумага офсетная № 1. Литературная гарнитура. Высо­
кая печать. Усл. печ. л. 2,63. Уч.-изд. л. 2,30. Тираж 4500 экз.
Заказ 1071. Цена 25 к. Ордена Дружбы народов издатель­
ство «Советский писатель». Ленинградское отделение. 191104,
Ленинград, Литейный пр., 36.
ПО-3 Ленуприздата. 191104, Ленинград. Литейный пр., 55.